СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 3 часть.»

"Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 3 часть."

- Конечно, и тотчас же по возвращении из "Мирандо" я приеду к тебе туда.

- Тотчас по возвращении? - сердито крикнула Беатриче. - Тортони по обыкновению употребит все старания, чтобы удержать тебя там подольше, а поскольку ты едешь вместе с братом, то само собой разумеется, что твое отсутствие еще более продлится.

Рейнгольд вдруг остановился и окинул ее мрачным взглядом.

- Не будешь ли ты так добра раз и навсегда оставить в покое эту избитую тему? - резко спросил он. - Я уже отлично знаю, что между тобой и Гуго не существует симпатии, но он по крайней мере щадит меня, не распространяясь об этом, и не требует, чтобы я разделял с ним его антипатию. Впрочем, ты ведь не станешь отрицать, что он всегда безукоризненно вежлив по отношению к тебе.

Беатриче швырнула букет на пол и вскочила с дивана.

- О, да, с этим я согласна, но вот эта-то безукоризненная вежливость и возмущает меня... Любезный разговор с язвительной усмешкой на губах, учтивое внимание с затаенной ненавистью во взоре... истинно немецкая манера, от которой я страдала на вашем севере, которая сжимает нас кольцом так называемых общественных приличий и подчиняет себе, как бы мы ни сопротивлялись! Твой брат мастерски владеет этим искусством, ничто не касается и не задевает его, все разбивается о его вечную усмешку. Я... я ненавижу его, и он не менее того - меня!

- Ну, едва ли, - с горечью воскликнул Рейнгольд, - в искусстве ненавидеть трудно поспорить с тобой, в чем я неоднократно имел случай убедиться, когда ты считала себя кем-нибудь оскорбленной. Твоя ненависть переходит всякие границы. Однако на сей раз ты должна помнить, что она направлена против моего брата и что я не позволю ей отравить наше кратковременное свидание после долгих лет разлуки. Я не потерплю ни оскорблений, ни нападок на Гуго.

- Потому что ты любишь его больше меня! - в бешенстве крикнула Беатриче. - Потому что в сравнении с ним я для тебя - ничто! И в самом деле, что я для тебя?!

Плотина прорвалась, и хлынули упреки, жалобы, угрозы, закончившиеся целыми потоками слез. В этом порыве сказалась вся страстная натура итальянки, но ничто не могло склонить Рейнгольда к уступчивости. Он несколько раз пробовал остановить потерявшую самообладание даму, и когда это ему не удалось, в гневе топнул ногой.

- Еще раз повторяю тебе, Беатриче, прекрати эту сцену! Ты знаешь, что этим ничего не добьешься от меня, и, кажется, уже давно должна была убедиться, что я не безвольный раб, для которого твое слово, твой каприз - закон. Я не выдержу вечных сцен, которые ты устраиваешь по всякому поводу!

Он выбежал на балкон и, повернувшись спиной к гостиной, стал смотреть на Корсо, где жизнь била ключом. Из гостиной еще несколько минут доносились всхлипывания Беатриче, затем она умолкла, и тут же Рейнгольд почувствовал ее руку на своем плече.

- Ринальдо!

Он нехотя обернулся и встретил пылкий взор темных глаз Беатриче; в них еще стояли слезы, но уже не слезы гнева. Ее все еще взволнованный голос звучал теперь мягко и ласково.

- Ты говоришь, что я - мастерица ненавидеть. Неужели только ненавидеть, Ринальдо? Разве ты не испытал на себе совершенно противоположное?..

Рейнгольд вернулся в гостиную.

- Я знаю, ты умеешь и любить, - несколько теплее заговорил он, - горячо и безгранично любить. Но способна и мучить своей любовью, мне приходится чуть ли не ежедневно испытывать это.

- И от этой муки ты и хочешь сбежать, по крайней мере, на время?

Вопрос прозвучал резким упреком.

Альмбах сделал нетерпеливое движение.

- Я ищу покоя, Беатриче, и вблизи тебя никогда не нахожу его. Ты не можешь дышать без постоянных волнений, для тебя они - необходимость, жизненная потребность, и ты увлекаешь в их огненный круговорот всех тех; кто близок к тебе. Я... устал.

- От общества или от меня? - спросила Бьянкона, снова начиная горячиться.

- Неужели ты не можешь не отыскивать в каждом слове шпильки? -

вскрикнул Рейнгольд. - Я вижу, сегодня мы опять не понимаем друг друга... Прощай!

- Ты уходишь? - не то испуганно, не то с угрозой воскликнула итальянка. - И прощаешься таким образом, расставаясь со мной на месяц или больше?

Рейнгольд был уже у дверей, но тут он одумался и медленным шагом вернулся.

- Да, да, я и забыл о том, что уезжаю. Прощай, Беатриче!

Но, не так скоро удалось ему уйти. Бьянкона уже давно разучилась упорно стоять на своем перед этим человеком, сумевшим покорить себе ее капризную волю, и теперь, когда он снова подошел к ней, о дальнейшем противоречии не было и помина.

- Неужели ты и впрямь хочешь уехать один, без меня? - спросила она дрогнувшим голосом.

- Беатриче...

- Один, без меня? - страстно повторила она.

Рейнгольд попытался было отнять у нее свои руки, но ему это не удалось.

- Чезарио непременно ожидает меня, - уклонился он от прямого ответа, - а я уже объяснил тебе, что ты не можешь сопровождать меня туда.

- В "Мирандо" не могу, - перебила его Беатриче, - я знаю. Но что мешает мне изменить наш первоначальный план и вместо гор провести начало лета в С, куда съезжается на летний отдых так много иностранцев? От "Мирандо" это довольно близко, и ты можешь за полчаса приехать ко мне на лодке. Можно мне поселиться там... вслед за тобой, Ринальдо?

Трудно, почти невозможно было устоять перед ласково-просительным тоном, перед покорным взором. Рейнгольд молча смотрел на эту красавицу, любовь которой когда-то казалась ему высшим счастьем. Ее чары еще не потеряли своего могущества над ним и сильнее всего действовали именно тогда, когда он пытался развеять их. Вслух, правда, он не выразил своего согласия, но, когда наклонился к ней, Беатриче сразу увидела, что на этот раз она победила. Когда полчаса спустя он уже действительно уходил от нее, перемена ее планов относительно дачи была делом решенным, и они расставались уже не на месяц, а на несколько дней.

Наступили сумерки, и луна медленно всходила над горизонтом, когда Рейнгольд вернулся к себе домой. Он жил довольно далеко от Бьянконы, в менее населенной части города. В гостиной он нашел капитана, видимо, только что прочитавшего строгую нотацию своему слуге, так как Иона стоял перед ним с весьма сокрушенным видом, к которому примешивалось выражение досады, но из уважения к своему господину он не смел выразить ее вслух.

- Что случилось? - спросил Рейнгольд.

- Заседание инквизиции, - сердито ответил Гуго. - Уже целые годы я тщетно тружусь над воспитанием этого закоренелого грешника и неисправимого женоненавистника, но на него не действуют ни назидания, ни примеры... Иона, ты сейчас же отправишься наверх к хозяйке, попросишь у нее прощения и дашь мне слово впредь быть любезнее с ней. Кругом... марш! Ничего не поделаешь, придется отправить его на "Эллиду", - продолжал он, обращаясь к брату, после того как Иона вышел из комнаты. - Там ведь судовая кошка - единственное существо женского пола, и с нею Иона, надеюсь, поладит.

Рейнгольд бросился в кресло.

- Ах, если бы я обладал твоим неистощимым юмором и твоей счастливой способностью легко смотреть на все в жизни. Я никогда не был способен на это.

- Нет, характерной для тебя всегда была элегия, - согласился капитан, - и ты, мне кажется, никогда не считал меня равным себе, потому что я не мог романтически уноситься в заоблачные выси и постигать всю глубину идеалов, как свойственно твоей артистической натуре. Мы, моряки, всегда скользим по поверхности, а если буря иногда и взбаламутит пучину, нам это нипочем, мы все равно останемся наверху.

- Совершенно справедливо, - мрачно отозвался Рейнгольд. - И оставайся на своей ясной, озаренной солнечным светом поверхности. Верь мне, Гуго, что на глубине, где ищут сокровища, - лишь ил и грязь, а на заоблачных высях, куда стремятся в грезах о золотом солнце, дует холодный, леденящий ветер. Поверь мне, я испытал и то, и другое.

Гуго пытливо посмотрел на брата, который полулежал в кресле с устало откинутой головой, между тем как его мрачный взор скользил по окрестности и наконец остановился на слабо освещенной линии горизонта, где угасал последний солнечный луч.

- Послушай, Рейнгольд, ты мне очень не нравишься. После многих лет разлуки я приезжаю повидать своего брата, имя которого прогремело повсюду, которого судьба наградила всем, что только может она дать человеку. Найдя тебя на вершине славы и счастья, я полагал увидеть тебя совсем другим.

- Каким же именно? - спросил Рейнгольд, не поднимая головы от спинки кресла и не отрывая взора от вечернего неба.

- Не знаю, - серьезно ответил капитан, - но уверен, что я не мог бы выдержать и две недели той жизни, которую ты ведешь уже в течение нескольких лет. Этот вихрь удовольствий и ни минуты душевного покоя, эти постоянные переходы от дикого возбуждения к смертельной усталости слишком чужды моей натуре. Тебе же следует обуздать свою.

Рейнгольд сделал нетерпеливое движение.

- Глупости! Я давно привык к этому, да и... ты ничего не понимаешь, Гуго!

- Возможно! По крайней мере я еще не нуждаюсь в забвении.

Рейнгольд вскочил и устремил гневный взор на брата, попытавшегося заглянуть в тайники его души. Но тот, нисколько не смутившись, продолжал:

- Разве изо дня в день ты не гоняешься за забвением, не ищешь его повсюду... и не находишь? Оставь эту жизнь... прошу тебя! Ты губишь себя и нравственно, и физически; ты не выдержишь в конце концов и занеможешь.

- С каких это пор жизнерадостный капитан "Эллиды" превратился в проповедника? - насмешливо произнес Рейнгольд. - Кто бы мог предположить, что ты будешь читать мне наставления? Но не трудись над моим обращением, Гуго, я раз и навсегда отрекся от благочестивых идей юношеских лет.

Капитан молчал. В последних словах Рейнгольда звучала обидная насмешка, с помощью которой он умел, когда хотел, становиться неприступным. При этом всякая попытка повлиять на него делалась невозможной, всякие юношеские воспоминания звучали диссонансом, и теплые отношения братьев становились натянутыми и отчужденными. Гуго и теперь не пытался ничего изменить, зная, что это будет напрасно. Схватив со стола книгу, он отвернулся и стал ее перелистывать.

- Ведь я еще не слышал от тебя ни слова о моих произведениях, - снова начал Рейнгольд после минутной паузы. - Ты был здесь на моих операх, как ты находишь их?

- Я не знаток в музыке, - уклончиво ответил Гуго.

- Я знаю и тем более дорожу твоим мнением, что это мнение беспристрастной и проницательной публики. Как ты находишь мою музыку?

Капитан бросил книгу на стол.

- Она гениальна и...

Он запнулся.

- И?

- И необузданна, как ты сам. Ни в тебе, ни в твоей музыке нет чувства меры.

- Убийственная критика! - не то насмешливо, не то изумленно заметил Рейнгольд. - Хорошо, что я слышу ее с глазу на глаз, в кругу моих поклонников ты заслужил бы порицание. Следовательно, ты все же не отказываешь мне в гениальности?

- Да, там, где слышен ты сам, - с величайшей убежденностью ответил Гуго, - а значит - довольно редко. Чаще преобладает тот чуждый элемент, который дал направление твоему таланту и до сих пор еще господствует над ним. Ничего не поделаешь, Рейнгольд, это влияние, которому ты подчинился с первых же шагов и которым восторгаются повсюду, не было благотворно для тебя как для артиста. Без него ты, может быть, был бы не так знаменит, но безусловно более велик.

- Конечно, Беатриче совершенно права, считая тебя своим непримиримым врагом, - с непритворной горечью заметил Рейнгольд. - Правда, она предполагает в тебе только личную неприязнь. Для нее будет неожиданностью, что ты придаешь такое отрицательное значение ее артистическому влиянию.

Гуго пожал плечами.

- Она заставила тебя совершенно проникнуться итальянщиной. Правда, ты бушуешь там, где другие забавляются, но тем не менее... Почему ты не творишь, как немец? Впрочем, что я говорю? Ты навсегда отвернулся от родины и от всего, что связано с нею.

Рейнгольд оперся головой на руку.

- Ну что ж... навсегда!

- В твоих словах слышится тоска, - возразил капитан, устремив пристальный взгляд на брата.

Рейнгольд мрачно взглянул на него.

- С чего ты взял? Не думаешь ли ты, что я тоскую по старым цепям, потому что не нашел грезившегося мне счастья на свободе? Если я и сделал попытку сблизиться, то...

- Ах, так! Ты пытался сблизиться? Со своей женой?

- С Эллой? - переспросил Рейнгольд с выражением презрительного сострадания, которое всегда появлялось на его лице, как только он заговаривал о своей жене. - К чему это могло привести? Тебе известно, как я ушел оттуда, произошел совершенный разрыв с ее родителями, и такое ограниченное и зависимое существо, как Элла, разумеется, присоединилось к их обвинительному приговору. Если между нами и без того лежала широкая пропасть, то теперь, после всего случившегося, она неизмерима. Нет, об этом не могло быть и речи! Но я хотел лишь узнать о своем ребенке: невыносимо знать, что мальчик далеко, что я не могу его видеть. У меня нет даже его портрета... Я жаждал вести о нем и потому избрал кратчайший путь - написал его матери.

- Ну и что же? - нетерпеливо спросил Гуго.

Рейнгольд горько усмехнулся.

- Ну, я мог бы избавить себя от этого унижения. Ответа не было... что, впрочем, было достаточно красноречивом ответом. Но я непременно хотел знать, что с ребенком; я предположил возможность какого-нибудь недоразумения - письмо могло затеряться, не дойти по адресу, словом, все то, во что верят в подобных случаях; написал второе и... получил обратно нераспечатанным. - Он в бешенстве сжал кулаки. - Нераспечатанным!.. И это мне, мне! Это дело дядюшкиных рук, нет никакого сомнения! Элла не посмела бы так поступить со мной.

- Ты думаешь? - иронически спросил Гуго. - Так ты совершенно не знаешь своей жены. Значит, она "посмела", потому что никто, кроме нее, не осмелился бы сделать это - ведь ее родители умерли уже несколько лет тому назад.

Рейнгольд быстро обернулся к нему.

- Откуда ты знаешь? Разве ты не прервал своих отношений с Г.?

- Нет, - спокойно ответил капитан, - тебе нетрудно понять, что настроенность всей семьи против тебя отчасти отразилась и на мне. Покинув Г. через несколько дней после тебя, я уже не приезжал туда более, но до сих пор состою в переписке с бывшим бухгалтером фирмы "Альмбах и Компания", к которому перешли все торговые дела дяди. От него-то я и узнал обо всем.

- И ты говоришь мне это только теперь, почти через месяц после своего приезда! - вспылил Рейнгольд.

- Само собой понятно, что я не хотел касаться предмета, которого ты, по-видимому, намеренно избегал, - холодно возразил Гуго.

Рейнгольд взволнованно зашагал по комнате и наконец спросил:

- Так родители умерли? А Элла и ребенок?

- Относительно них тебе нечего беспокоиться: дядя оставил далеко не маленькое состояние - много больше, чем могли предполагать.

- Я знал, что он был гораздо богаче, чем считалось, - быстро сказал Рейнгольд, - и эта уверенность развязала мне руки при моем отъезде. Жена и ребенок не нуждались во мне, они были обеспечены и ограждены от случайностей судьбы и в мое отсутствие. Но где они теперь? Все еще в Г.?

- Консул Эрлау стал опекуном мальчика, - коротко и сухо ответил Гуго. - По-видимому, он принял самое живое участие в молодой и совершенно одинокой женщине, потому что тотчас по окончании траура она переселилась с ребенком в его дом. Полгода назад они оба жили там, более поздних известий у меня нет.

- Так! - задумчиво протянул Рейнгольд. - Но не понимаю, как может Элла с ее воспитанием и необщительностью жить в аристократическом доме Эрлау? Правда, для нее могли отделать две-три дальние комнаты, откуда она никогда не выходит, занимая, несмотря на свое богатство, положение приживалки. Она не может подняться выше такого уровня. Если бы не это обстоятельство, я многое, все вынес бы... ради ребенка.

Он подошел к окну, распахнул его и высунулся далеко наружу. В душную комнату повеяло вечерней прохладой. Теперь там наступило долгое молчание, так как у капитана, по-видимому, тоже не было ни малейшего желания продолжать разговор; через некоторое время он встал и произнес:

- Наш отъезд назначен на завтра утром, нам нужно пораньше встать. Покойной ночи, Рейнгольд!

- Покойной ночи! - ответил тот, не оборачиваясь.

Гуго вышел.

- Хотелось бы мне, чтобы эта Цирцея Беатриче видела его в такие минуты! - пробормотал он, захлопнув за собой дверь. - Вы победили, синьора, и завладели им, как своей неотъемлемой собственностью... но счастья вы ему не дали.

В продолжение нескольких минут Рейнгольд неподвижно стоял у окна, затем выпрямился и направился в свой кабинет. Для этого ему нужно было пройти целый ряд комнат. Его квартира, занимавшая весь нижний этаж большой виллы, отличалась менее шикарным, чем у синьоры Бьянконы, но зато более ценным убранством: произведения искусства, украшавшие комнаты Альмбаха, намного превосходили своей стоимостью всю ту роскошь, которая царила в квартире примадонны. На стенах висели картины, в оконных нишах стояли статуи, ценность которых определялась тысячами; здесь были также великолепные копии с лучших художественных произведений Италии. Повсюду взор ласкали вазы, гравюры, художественные безделушки, которые сами по себе могли составить полное украшение гостиной, а здесь, в изобилии рассеянные повсюду, служили только дополнением убранства. Такое богатое собрание прекрасных произведений искусства было возможно лишь для такого человека, как Рейнгольд, который обладал изысканным вкусом и к которому вместе со славой обильным потоком лилось золото.

Посреди кабинета стоял роскошный рояль - подарок восторженных почитателей, пожелавших преподнести ему вещественный знак своей благодарности за доставленное им наслаждение. На письменном столе лежала груда визитных карточек и писем, авторы которых были аристократами по уму и происхождению, тем не менее они были небрежно сдвинуты в сторону, как будто тот, кому они адресовались, не придавал им ни малейшего значения. Против балконной двери на стене висел большой портрет синьоры Бьянконы во весь рост кисти знаменитого художника и поразительно похожий. Примадонна была изображена в костюме одной из своих коронных ролей в опере Рейнгольда, исполнением которой она не только прославила ее, но и сама стяжала славу первоклассной артистки. Художник воплотил в портрете все очарование, всю прелесть оригинала. Красавица стояла, с неподражаемой грацией полуобернувшись к роялю, и ее темные глаза, как живые, смотрели на человека, которого давно бесповоротно приковали к себе; она как бы не желала даже здесь, в святилище его творчества, оставить его одного.

Рейнгольд сел за рояль и начал импровизировать. Кабинет не был освещен, и только свет луны широким потоком лился через окно и стеклянные двери балкона. Из-под пальцев пианиста неслось море звуков, бушевавших, словно в бурю грозные валы, то вздымающиеся, как горы, то низвергающиеся в бездну. Страстная, пламенная, упоительная мелодия лилась и вдруг разом оборвалась резким диссонансом. Это была музыка, благодаря которой Рейнгольд стал настоящим властителем умов. Она увлекала за собой, потому, может быть, что пробуждала тот демонический элемент, который таится в душе каждого смертного и присутствие которого всякий ощущает в себе со страхом и сладким трепетом. В этих мелодиях звучали бешеная погоня за наслаждением, резкие переходы от лихорадочного возбуждения к смертельной усталости, стремление к забвению, которого вечно ищут и не находят, и в то же время что-то еще, могучее, вечное, что не имеет ничего общего с демоническими страстями, постоянно борется с ними, побеждает и все же в конце концов покоряется им...

В саду благоухали цветы апельсиновых деревьев, и их аромат лился в кабинет через открытые двери балкона. Вечный город, озаренный лунным светом, был полон бесконечной красоты и покоя. Даль исчезала в голубоватом тумане. Внизу, среди цветущих деревьев, мечтательно журчал фонтан. Лунный свет отражался в падающих каплях воды и ярко озарял комнату; в его лучах красавица-примадонна на портрете в широкой золотой раме казалась живой и не спускала глаз с человека, нахмуренное лицо которого и здесь, среди всей этой красоты, оставалось по-прежнему мрачным.

Долгие годы отделяли ту длинную северную зимнюю ночь, когда композитор создавал свое первое произведение, от этой благоухающей южной ночи. "Знаменитый Ринальдо" бесконечно варьировал главную тему своей новой оперы. Прошедшие годы отразились на нем, как и многое другое, что казалось более тяжким бременем. Но в эти минуты все было забыто. Медленно оживали в памяти давно минувшие дни, давно поблекшие образы: маленький павильон в саду со старомодной мебелью и жалкими виноградными побегами над окном; унылый клочок земли с несколькими деревьями и кустами, окруженный высокими тюремными стенами; тесный, мрачный дом и ненавистная контора... Тусклые, бесцветные образы, но они стояли перед глазами Рейнгольда, а из-за них смотрели на него голубые глаза ребенка, которые улыбались отцу только там и взгляда которых он тщетно жаждал здесь, под лазурным небом чужбины.

Рейнгольд так часто видел их на лице сына и один только раз еще, где же еще? Воспоминание об этом почти исчезло; всего только раз, и то лишь на мгновение, они взглянули на него и тотчас опустились, всего раз в течение многих лет. Но эти глаза, только эти грезились ему, и им навстречу лилась из хаоса звуков чарующая мелодия. Она говорила о невыразимой тоске и боли, о том, чего не могли высказать уста, и словно перебрасывала мост к далекому прошлому. Гений разбил оковы, давившие и угнетавшие его, Рейнгольд был на высоте, о которой мечтал. Все, что может дать жизнь, - счастье, слава, любовь - досталось ему в удел, и вот... Снова неслась буря звуков, страстных, вакхических, и снова сквозь них пробивалась все та же мелодия со своей трогательной скорбью, с неутолимой тоской.

Глава 12

- Боюсь, что вы, капитан, не выдержите продолжительного пребывания в "Мирандо". Здесь у вас постоянно море перед глазами, а это, видимо, опасно, вы с такой тоской смотрите на него, как будто только и думаете, как бы поскорее уплыть отсюда.

С этими словами маркиз Тортони обратился к своему гостю, в последнюю четверть часа не принимавшему никакого участия в разговоре: молодой хозяин только что поймал его на подавленном зевке.

- Вовсе нет! - защищался Гуго. - Но при всех этих разговорах об искусстве я чувствую себя столь беспредельно несведущим и ничтожным, так глубоко проникаюсь сознанием своего невежества, что сейчас только повторил про себя все команды, отдаваемые во время бури, чтобы утешиться хоть какими-нибудь познаниями.

- Пустая отговорка! - воскликнул маркиз. - Вам попросту недостает здесь прекрасного пола, перед которым вы преклоняетесь и без которого, по-видимому, не можете обойтись. К сожалению, "Мирандо" не может вам его предложить. Ведь вы знаете - я не женат и до сих пор никак не могу решиться пожертвовать своей свободой.

- Не можете решиться пожертвовать свободой? - повторил Гуго. - Боже мой, как это ужасно звучит! Если вы еще не достигли высшей ступени земного счастья, как говорится в романах...

- Не верьте ему, Чезарио! - перебил его Рейнгольд. - Несмотря на всю рыцарскую обходительность моего брата, у него ледяная натура, растопить которую вовсе нелегко. Ухаживает он за всеми, но истинного чувства не испытывает ни к кому, каждый из его очередных романов, которые он иногда называет любовью, а иногда и страстью, продолжается ровно столько времени, сколько он находится на суше, и первый же бриз, угоняющий "Эллиду" в море, стирает всякие его следы. Сердце Гуго еще ни разу усиленно не билось.

- Ужасная характеристика! - воскликнул Гуго, бросая сигару. - Торжественно протестую против нее!

- Неужели ты станешь утверждать, что она несправедлива?

Капитан рассмеялся и обернулся к Тортони.

- Уверяю вас, маркиз, что я способен хранить нерушимую верность своей голубоглазой невесте, - он указал рукой на море, - которой я раз и навсегда обещал сердце и руку. Она одна умеет все снова и снова приковывать меня к себе, и если время от времени позволяет мне заглянуть в пару прекрасных глаз, то серьезной измены не потерпит.

- Пока ты не заглянешь в такие глаза, которые покажут тебе, что и тебя не минет жребий всех смертных, - сказал Рейнгольд не то шутя, не то с горечью, понятной только его брату. - А бывают такие глаза.

- О, да, бывают такие глаза! - повторил Гуго, с почти мечтательным выражением устремив свой взор на море.

- Ваш тон, капитан, наводит на размышления, - поддразнил его маркиз. - Может быть, на вашем пути уже повстречались такие глаза?

- На моем? - воскликнул капитан, стряхнув с себя мимолетную серьезность, и продолжал прежним веселым тоном: - Глупости! Надеюсь еще довольно долго не сдаваться "жребию всех смертных". Обещаю вам это.

- Жаль, что здесь нам не представится случая оправдать такую геройскую решимость, - заметил Чезарио. - Наши единственные соседи ведут настолько замкнутый образ жизни, что не приходится делать и попытки к знакомству. Молодая синьора...

- Молодая синьора? Где?

Гуго разом вскочил на ноги. Маркиз указал на оливковую рощу, среди которой была расположена соседняя дача; от нее до "Мирандо" было всего минут десять-пятнадцать ходьбы.

- Вот там. На вилле "Фиорина" уже несколько месяцев живут, кажется, даже ваши соотечественники, немцы, поселившиеся там на все лето. Но они, по-видимому, обрекли себя на полное одиночество и нигде не показываются, никого не принимают у себя, а прогулки ограничивают парком и террасой, так что с ними совершенно невозможно познакомиться.

- А дама красива? - с оживленным любопытством спросил Гуго.

Чезарио пожал плечами.

- При всем желании не могу ответить на этот вопрос. Я видел ее всего лишь раз, и то мельком и издали. У нее стройная фигура молодой женщины и красивые густые волосы с золотистым отливом. Лица ее я, к сожалению, не видел, так как она отвернулась, а я в тот момент довольно быстро ехал верхом.

- Проехали, не увидев ее лица? Маркиз, я удивляюсь вашему стоицизму, но торжественно отказываюсь подражать ему. Не позже чем сегодня вечером я сообщу вам и Рейнгольду, хороша ли собой дама или нет.

- Это будет довольно трудно, - улыбнулся маркиз. - Ведь вы слышали - они никого не принимают.

- Ба! Как будто мне это помешает! - весело воскликнул Гуго. - Это именно и интересно! Недоступная вилла, невидимка-дама, к тому же блондинка и немка... я все расследую, основательно расследую. Долг земляка обязывает меня!

- Слава Богу, что вы направили его на этот след, Чезарио, - сказал Рейнгольд. - Надеюсь, мы будем избавлены теперь от его еле сдерживаемой зевоты во время наших разговоров о музыке. Я хочу сказать еще кое-что относительно партитуры.

Молодой маркиз встал и с видом просителя опустил руку на плечо Рейнгольда.

- А как же опера? Неужели вы неумолимо будете стоять на своем? Уверяю вас, Ринальдо, требуемые вами изменения, как я сам убедился, невозможно произвести до осени. Придется снова откладывать представление оперы, а общество ждет ее уже несколько месяцев.

- Так подождут еще, - высокомерно проронил Рейнгольд.

- Диктаторский приговор! - заметил Гуго. - Неужели ты всегда так повелеваешь публикой? Портрет, набросанный маэстро Джанелли, оказывается, имеет сходство. Неужели необходимо приводить в отчаяние весь оперный персонал, не исключая и директора, как ты делаешь это теперь?

Рейнгольд откинул голову с гордостью и беспечностью избалованного прославленного артиста, привыкшего считать свою волю законом для всех и принимающего любое противоречие как личное оскорбление.

- Своими произведениями и их исполнением распоряжаюсь я. Либо слушают мою оперу в той постановке, которой желаю я, либо ее вовсе не слушают. Я предоставил им выбор.

- Как будто тут еще есть выбор! - воскликнул Чезарио, пожимая плечами.

Он подошел к лакею и стал отдавать ему распоряжения, оставив братьев одних.

- К сожалению, кажется, здесь действительно нет выбора, - сказал Гуго, глядя вслед хозяину. - Когда всеобщее бессмысленное обожание в конце концов погубит тебя, - обратился он к брату, - это будет на совести маркиза Тортони, потому что он прилагает к тому все свои усилия, впрочем, как и весь круг твоих поклонников. Они посадили тебя, словно далай-ламу, на некий трон и с благоговейным трепетом ожидают проявлений твоего гения, хотя бы этому самому гению взбрело на ум выругать своих восторженных почитателей. Мне жаль тебя, Рейнгольд! Увлекая к самообожанию, тебя толкают в ту пропасть, в которой погибло немало крупных дарований.

- Что ж, зато ты заботишься, чтобы такого не случилось, - саркастически возразил Рейнгольд. - Ты отлично владеешь ролью верного Экгарда и разыгрываешь ее при каждом удобном случае. Но эта роль одна из самых неблагодарных, оставь ее, Гуго. Она вовсе не в твоем характере.

Капитан нахмурился, но остался совершенно спокоен, хотя тон, которым были произнесены слова брата, взорвал бы всякого. Он взял ружье, вскинул его на спину и вышел.

Через несколько минут Гуго уже был на берегу. Свежий морской ветер подул ему в лицо, и мгновенно серьезности его опять как не бывало. Он направился прямо к вилле "Фиорина".

Правду говоря, капитан уже начал скучать в "Мирандо", в его исключительно артистической атмосфере, созданной наклонностями маркиза и присутствием Рейнгольда. Прелестное местоположение имения не представляло ничего нового для капитана, хорошо знакомого с красотами тропической природы; уединение, к которому с болезненной жаждой стремился Рейнгольд, тоже было не по душе жизнерадостному моряку. Правда, недалеко был курорт С, куда уже съехалось много иностранцев, но слишком частые поездки туда могли обидеть молодого хозяина, показав, что его обществом пренебрегают. Таинственное и интересное знакомство было очень кстати, и Гуго тотчас же решил воспользоваться случаем.

"Пусть возится себе на здоровье кто-нибудь другой с этими артистами и их поклонниками! - сердито думал он, шагая вдоль морского берега. - Полдня они проводят за роялем, а другую половину - за разговорами о музыке. У Рейнгольда вечно крайности. Из вихря бурной жизни и развлечений он бросается, очертя голову, в это идеальное уединение и не хочет ничего слышать и знать, кроме своей музыки; посмотрим, долго ли он выдержит искус. А маркиз Тортони? Молод, красив, богат, аристократ по происхождению, а не может предпринять ничего лучшего, чем продолжительное затворничество в этом "Мирандо" и разыгрывание из себя дилетанта высшей пробы. Своим чрезмерным обожанием он кружит голову Рейнгольду. Ну, я сумею лучше распорядиться своим временем".

И с этой мыслью и полным сознанием собственного достоинства капитан остановился, потому что уже достиг цели: перед ним была вилла "Фиорина", окруженная высокими пиниями, кипарисами и цветущим кустарником. Дом был, по-видимому, красив и поместителен, но его фасад и обращенная к морю терраса были так густо обсажены розовыми кустами и олеандрами, что даже орлиный взор Гуго не мог проникнуть за душистую живую изгородь. Высокая стена, поросшая ползучими растениями, окружала парк и переходила в оливковую рощу, среди которой располагалась вилла. Судя по ее величественному виду, можно было думать, что она когда-то принадлежала какому-нибудь знатному роду, но затем, подобно многим другим, переменила владельцев и теперь служила временным прибежищем для богатых иностранцев. Во всяком случае красотой своего местоположения вилла нисколько не уступала прославленному "Мирандо" маркиза Тортони.

Капитан уже разработал свой стратегический план; он беглым взором окинул окрестность, сделал тщетную попытку заглянуть на террасу со стороны моря, на всякий случай смерил взглядом высоту парковой стены и затем, направившись прямо к воротам, позвонил и заявил привратнику, что желает поговорить с господами. Однако старый итальянец, видимо, уже получил инструкцию на такой случай, потому что, даже не спросив имени незнакомца, коротко объяснил, что его господа никого не принимают и он очень сожалеет, что синьору пришлось напрасно побеспокоиться.

- Для меня сделают исключение, - сказал Гуго, хладнокровно протянув свою визитную карточку. - Важные обстоятельства требуют личного объяснения. Я подожду здесь, так как меня, безусловно, примут.

С этими словами он опустился на каменную скамейку у ворот. Непоколебимая уверенность капитана так подействовала на привратника, что он и в самом деле уверовал в важность его мнимой миссии. Он исчез с его визитной карточкой в руках, а Гуго, нисколько не беспокоясь о последствиях, стал ждать результата своего дерзкого маневра.

Результат, сверх всякого ожидания, был благоприятный. Спустя некоторое время появился лакей и на немецком языке (так как на визитной карточке была немецкая фамилия) пригласил Гуго следовать за ним. Он проводил его в зимний сад виллы и оставил там одного, заявив, что господин сейчас выйдет.

- Везет же человеку! - сказал Гуго, сам удивляясь неожиданному успеху. - Хотел бы я, чтобы Рейнгольд и маркиз видели меня теперь здесь, в стенах "недоступной" виллы, в ожидании ее хозяина и всего за несколько дверей от белокурой синьоры. Для первых пяти минут вполне достаточно, и достигнуть этого, пожалуй, не удалось бы даже моему знаменитому гениальному брату, перед которым все двери раскрываются настежь. Но теперь необходимо и самому стать гениальным, хотя бы во лжи. Помилуй Бог, что мне сказать хозяину, которому я приказал доложить о каком-то важном деле и которого я не только никогда не видел, но и не слышал о нем, равно как и он обо мне? А, вот что! Некто дал мне когда-то, в одно из моих путешествий, некоторое поручение. Из-за печальной случайности я мог ошибиться фамилией, между тем знакомство завязано, и все остальное устроится само собой. Свою импровизацию я могу дополнить сообразно впечатлению, которое произведет на меня личность хозяина; во всяком случае я не двинусь с места, не повидав синьоры.

Гуго сел и с самым беззаботным видом стал, размышляя, осматриваться кругом.

"Мои почтенные земляки, наверно, принадлежат к тем немногим счастливцам, которые могут тратить десятки тысяч в год. Все это - и вилла с парком, и комфорт, которого не встретишь здесь на юге, и собственные слуги, привезенные с собой (я уже заметил не менее трех немецких физиономий), - все стоит больших денег. Теперь остается лишь решить вопрос: придется ли мне иметь дело с природным аристократом или с богатым биржевиком? Последнее было бы приятнее, потому что я могу по крайней мере пустить в ход некоторые связи в этом мире, тогда как перед человеком высокого происхождения я предстану во всем своем мещанском ничтожестве... Но что это? Консул Эрлау?!".

С возгласом безграничного удивления Гуго вскочил при виде хорошо знакомой ему фигуры коммерсанта, появившегося на пороге. Консул, правда, очень состарился: его густые темные волосы поседели и поредели, на лице запечатлелось болезненное выражение, даже приветливая улыбка, всегда оживлявшая его, исчезла и, во всяком случае, в данный момент сменилась холодной сдержанностью.

- Вы желаете поговорить со мной, господин Альмбах? - сказал он, подходя к гостю.

Гуго уже овладел собой и мгновенно решил по мере сил использовать неожиданный благоприятный случай. Он призвал на помощь всю свою любезность и ответил:

- Я вам очень признателен, господин консул: откровенно говоря, я вовсе не надеялся, что вы лично примете меня.

Эрлау опустился на стул и жестом пригласил Гуго сесть.

- По предписанию врача я избегаю общества, но, услышав ваше имя, счел нужным сделать исключение, поскольку ваше посещение, вероятно, связано с моим опекунством над вашим племянником. Вы, конечно, по поручению своего брата?

- По поручению Рейнгольда? - нерешительно повторил капитан. - Почему вы так думаете?

- Я очень рад, что господин Альмбах не сделал попытки к личному сближению, как он уже пытался сделать это письменно, - продолжал консул все еще холодным, сдержанным тоном. - Несмотря на наш намеренно замкнутый образ жизни, он, очевидно, узнал о настоящем местоприбывании своего сына. Очень жаль, но должен сообщить вам, что Элеонора ни в коем случае...

- Элла? Она здесь? У вас? - перебил его капитан с таким оживлением, что Эрлау с удивлением посмотрел на него.

- Разве вы не знали этого? Но позвольте спросить, капитан, чему тогда я обязан чести видеть вас?

Гуго не сразу ответил; он видел, что имя Альмбах, открывшее ему двери, было в то же время наихудшей рекомендацией в этом доме. Однако после минутного размышления он все же нашел выход и откровенно сказал:

- Прежде всего я считаю необходимым выяснить небольшое недоразумение. Я явился сюда вовсе не в качестве доверенного своего брата, как вы предположили, да и вообще не ради его интересов и даже без его ведома. Даю вам слово, что он и не подозревает, что его жена и сын так близко от него. Что они вообще находятся в Италии. Что касается меня, - капитан нашел уместным приукрасить истину ложью, - то я случайно напал на след и хотел убедиться в его справедливости. Я пришел повидаться со своей невесткой.

- Лучше было бы не делать этого, - с заметной холодностью произнес консул. - Вы сами понимаете, что подобная встреча заставит Элеонору страдать.

- Элла отлично знает мое отношение ко всему, что произошло, - перебил его капитан, - и я уверен, что она не откажется поговорить со мной.

- Тогда это сделаю я от имени моей приемной дочери, - решительно заявил Эрлау.

Гуго встал.

- Господин консул, я знаю, что вы приобрели отцовские права над моим племянником, а также и над его матерью, и глубоко чту эти права. Потому я и прошу у вас разрешения на свидание. Ни словом, ни воспоминанием я не оскорблю своей невестки, чего вы, очевидно, опасаетесь, но мне очень хотелось бы видеть ее.

В его словах звучала такая сердечность, и тон просьбы был так серьезен, что консул поколебался. Быть может, он вспомнил о том времени, когда мужество молодого капитана Альмбаха спасло один из его лучших кораблей, и о том, что его щедрую благодарность вежливо, но решительно отвергли. Было бы в высшей степени неблагородно ответить этому человеку отказом, и он уступил.

- Я спрошу, желает ли Элеонора этой встречи, - сказал он, поднимаясь. - О том, что вы здесь, она уже осведомлена, так как вашу визитную карточку мне принесли в ее присутствии. Прошу лишь минуты терпения.

Эрлау вышел. Прошло минут десять нетерпеливого ожидания. Наконец, дверь снова отворилась, и на пороге зашуршало женское платье. Гуго быстро встал навстречу вошедшей.

- Элла, я узнал, что вы...

Капитан вдруг запнулся, его поднятая для приветствия рука медленно опустилась, и он остановился как вкопанный.

- Вы, кажется, не узнаете меня? - тихо спросила молодая женщина, тщетно ожидая окончания приветствия. - Неужели я так сильно изменилась?

- Да... очень, - подтвердил Гуго, не отрывая изумленного взора от стоявшей перед ним дамы.

Самонадеянный, веселый моряк, не признающий никаких жизненных затруднений и ничем не смущающийся, словно онемел, обескураженный. Но кто мог бы подумать, мог считать возможным такую метаморфозу?..

Так вот что сталось с бывшей супругой его брата, робкой, боязливой Эллой с бледным личиком и неловкими манерами! Только теперь можно было видеть, как безобразили ее платье, в котором она походила скорее на служанку, чем на дочь хозяина дома, и огромный чепец, предназначенный для шестидесятилетней старухи, и прикрывающий изо дня в день голову юной женщины.

Все это бесследно исчезло. Светлое воздушное платье обрисовывало красивую, стройную, девически хрупкую фигуру; роскошные белокурые косы, ничем не прикрытые, тяжелыми золотистыми локонами обвивали голову. Весьма вероятно, что маркиз Тортони и не заметил лица "белокурой синьоры", но Гуго теперь видел его и тщетно ломал голову над вопросом, какая, собственно, перемена произошла в этом лице, некогда настолько неподвижном и маловыразительном, что его обладательницу упрекали даже в тупости, а теперь таком одухотворенном, как будто с него сняли какое-то заклятие и что-то, неведомое раньше, пробудило его к жизни. Правда, в уголках ее губ обозначились скорбные черточки, а на лоб легла грустная тень, которой не было прежде, но зато глаза, теперь не потупленные, а широко раскрытые, ни на йоту не утратили своей былой красоты.

Элла как будто наконец осознала, что не следует скрывать от взоров то, чем наградила ее природа. Когда ей было семнадцать лет, каждый, увидев ее рядом с мужем, мог спросить, пожимая плечами: " Как могла очутиться эта женщина рядом с этим мужчиной?" Теперь, когда ей минуло двадцать восемь, она могла смело идти рука об руку с кем угодно. Какой же тяжелый гнет давил молодую женщину в родительском доме, если всего нескольких лет, проведенных на свободе, среди более чутких людей, достаточно было для того, чтобы бабочка сбросила невзрачную оболочку и распустила роскошные крылья. Эта почти невероятная перемена красноречиво доказывала всю пагубность ее воспитания.

- Вы хотели поговорить со мной, господин капитан? - начала Элла, опускаясь на оттоманку. - Садитесь, пожалуйста!

Ее слова и манеры, уверенные и непринужденные, как у светской женщины, принимающей гостя, оставались однако сдержанными и отчужденными, как будто у нее не было ничего общего с ним. Гуго поклонился и сел рядом.

- Я просил, - сказал он все с той же смущенной улыбкой, - и господин консул счел нужным от вашего имени отказать мне в этом свидании. Но я настоял, чтобы он спросил у вас... я был уверен в вашей доброте, сударыня...

Элла широко раскрыла глаза и вопросительно взглянула на него:

- Неужели мы стали настолько чужды друг другу? Почему вы так называете меня?

- Потому что вижу, что на мое посещение смотрят здесь, как на вторжение, и что мне не указали на дверь только ради имени, которое я ношу, - с некоторой горечью ответил Гуго. - Консул Эрлау уже дал мне почувствовать это, и теперь мне вторично приходится испытывать то же. И все-таки, повторяю вам, мое присутствие здесь не связано с поручением и произошло даже без ведома... кого-либо другого, кто до сих пор и не подозревает о вашей близости.

- В таком случае, прошу вас, чтобы эта близость и в дальнейшем оставалась тайной, - серьезно сказала молодая женщина. - Вы поймете, почему я не хочу выдавать свое пребывание здесь: С, как бы то ни было, достаточно далеко, и это вполне возможно.

- Кто же вам сказал, что мы живем в С.? - спросил Гуго, несколько смущенный уверенностью ее предположения.

Элла указала на лежащие на столе газеты.

- Сегодня утром я прочла, что там ожидают двух музыкальных знаменитостей. Я вижу, что сообщение немного запоздало, а вы, конечно, гостите у брата.

Гуго молчал, у него не хватило мужества сказать ей, насколько ближе к ней находится ее бывший супруг. Газетная заметка легко объяснялась: он знал о предстоящем приезде Беатриче и о том, что уже вошло в привычку постоянно ставить рядом имена ее и Рейнгольда, а если последний и пребывал теперь в "Мирандо", то все считали его прибытие в С. делом решенным, как только там появится Бьянкона. Да они и уговорились встретиться там, и отрицать это было невозможно.

- Однако к чему такая таинственность? - спросил он, оставляя в стороне опасный предмет. - Ведь не вам же, Элла, бояться или избегать встречи?

- Нет! Но я хочу во что бы то ни стало оградить своего мальчика от возможности подобной встречи.

- С его отцом?

В словах Гуго послышался упрек.

- С вашим братом... да!

Капитан с новым изумлением взглянул на Эллу. Эти слова были произнесены ледяным тоном, и ледяная неподвижность сковала ее лицо, выражавшее такую непреклонную волю, какой никто не заподозрил бы в прелестной женщине.

- Это жестоко, Элла, - тихо сказал Гуго. - Я вполне понимаю, что вы становитесь недоступной после всего, что случилось, но при чем же мальчик? Рейнгольд уже делал попытку сближения со своим ребенком... вы оттолкнули его...

- Вы, Гуго, сказали мне, что явились сюда без всякого поручения, - перебила его Элеонора, - и я верю вам. Но в таком случае нам не следует касаться этого пункта. Оставим его в покое!.. Я очень удивлена, что вижу вас в Италии. Вы рассчитываете долго здесь оставаться?

Капитан последовал данному указанию, но удивление его росло. Молодая женщина, которую он знал лишь в качестве молчаливой и робкой слушательницы, полностью овладела нитью разговора. И с какой уверенностью и непринужденностью она перевела его на другой предмет, когда предшествовавший стал тяготить ее!

- Много дольше, чем я думал вначале, - сказал он, отвечая на вопрос - Мое пребывание здесь было рассчитано на очень короткое время, но буря, захватившая нас в открытом море, так потрепала "Эллиду", что мы с трудом добрались до ближайшей итальянской гавани, и пока нечего и думать о продолжении рейса. Исправление судна потребует нескольких месяцев, и мой отпуск, таким образом, продлится неопределенное время. Я, конечно, не подозревал, что встречу вас здесь.

По лицу молодой женщины промелькнула тень.

- Мы здесь по предписанию врачей, - серьезно ответила она. - Легочная болезнь заставила моего опекуна поехать на юг; его жена уже несколько лет тому назад умерла, а он, как вы, наверно, знаете, бездетен. Я давно пользуюсь правами его дочери, разумеется, тем самым я приняла на себя и ее обязанности. Врачи настаивали на этой местности, которая и в самом деле благотворно действует на его здоровье. Как я ни избегала Италии, но все же не могла отпустить его одного, зная, что он нуждается в моем присутствии. Мы надеялись избавить себя от тяжелой встречи, миновав город, в котором живет... синьор Ринальдо, и с той же целью выбрали самую уединенную виллу. Я вижу, однако, что наши предосторожности были напрасны: едва вы приехали сюда, как уже открыли наше местопребывание.

- Я? Конечно! - с невольным замешательством сказал Гуго. - И вы ставите мне это в упрек?

- Нет! Но меня удивило, что капитан Альмбах еще так интересуется своей маленькой кузиной и бывшей подругой детских игр, что настаивает на свидании, в котором ему сразу было отказано. Мы надеялись полностью оградить себя от всяких посещений, а вы тем не менее сумели добиться того, что вас приняли; это доказывает мне, что у меня и прежде были друзья. До сих пор я сомневалась, но теперь твердо уверена в этом, и это доставляет мне огромное удовольствие, за что я очень благодарна вам, Гуго!

Элла взглянула на него своими ясными, широко открытыми голубыми глазами и с очаровательной улыбкой, придававшей ее лицу невыразимую прелесть, доверчиво протянула ему руку. Но дружеский жест не нашел ответа. Лицо капитана вспыхнуло, он вдруг вскочил и, отведя ее руку, воскликнул:

- Нет, так нельзя... я... я должен во всем сознаться перед вами, Элла, даже если вы укажете мне после того на дверь.

- В чем еще вам нужно сознаваться? - удивленно спросила молодая женщина.

- В том, что я - все еще "искатель приключений", которому вы некогда дали столь поучительную отповедь. Конечно, это не исправило меня, но с тех пор я не пытался тревожить вас своими глупостями и не рискнул бы на это и в настоящий момент. Короче говоря, я вовсе не знал, кто обитатели этой виллы, когда направился сюда, и приказал доложить о себе совершенно незнакомому господину просто потому, что маркиз Тортони сообщил мне о некой молодой даме, ведущей здесь крайне замкнутый образ жизни... Ну да, я знал, что вы так посмотрите на это!

Действительно, взгляд Эллы выразил упрек, затем она молча отвернулась и стала смотреть в окно. Наступило тягостное молчание. Наконец Гуго произнес:

- Случай привел меня сюда... Элла, я жду вашего приговора.

- Ведь вы свободны и не нарушили долга, - холодно сказала она. - К тому же мое мнение едва ли будет иметь веское значение для вас, капитан!

- То есть, иначе говоря, господину капитану пора удалиться и на будущее время двери для него закрыты, не правда ли? - взволнованно спросил он. - Вы несправедливы ко мне, Элла! Мое присутствие здесь, где я предполагал встретить совершенно не знакомых мне людей, на самом деле объясняется моей любовью к приключениям. Это не ново. Но то, что я допустил безграничную глупость, сказав правду, хотя у меня был отличный предлог для обмана, - уже очень ново, и к тому я был принужден вами, вот этими глазами, взглянувшими на меня таким открытым взором, что я покраснел, как школьник, и не мог продолжать свою ложь. И вот воздаяние! Я снова слышу слова "господин капитан", которые, слава Богу, на четверть часа были исключены из нашего разговора.

Элла покачала головой.

- Вы испортили мне всю радость свидания...

- Неужели вы были обрадованы им? В самом деле? - перебил ее Гуго с загоревшимся взором.

- Конечно, - спокойно подтвердила она. - Воспоминания о родине всегда так отрадны на чужбине.

- Ах, вот что! - медленно произнес Гуго. - Я ведь совершенно забыл о том, что мы с вами земляки. Следовательно, вы видите во мне только немца? В таком случае откровенно признаюсь, мое волнение при нашем свидании было вызвано далеко не патриотическими чувствами.

- Несмотря на неизбежное разочарование, которое принесло вам это открытие? - довольно резко спросила Элеонора.

Капитан несколько секунд пристально смотрел на нее.

- Элла, вы заставляете меня раскаиваться в своем неосторожном признании. Пусть будет так! Я должен искупить свою вину, но прежде чем я уйду, разрешите еще один вопрос, вернее, просьбу. Позволите ли вы мне вернуться сюда?

Она медлила с ответом. Гуго подошел к ней ближе.

- Позволите ли вы мне вернуться, Элла? Что, собственно, я сделал такого, за что вы указываете мне на дверь?

Упрек, прозвучавший в словах капитана, подействовал на молодую женщину, и она тихо возразила:

- Но ведь я не делаю этого. Если вы захотите еще навестить меня... наши двери будут открыты для вас.

Гуго быстрым движением схватил ее руку и, поднеся ее к своим губам, долго не отрывал их, слишком долго для обычного поцелуя. Элла, по-видимому, почувствовала это и порывисто отняла руку. Так же порывисто выпрямился капитан. Яркий румянец снова залил его лицо, и он, всегда такой находчивый в выражении любезной учтивости, сейчас лишь коротко сказал:

- Благодарю вас! Итак, до свидания!

- До свидания! - ответила Элла с заметным смущением, странно противоречащим той спокойной уверенности, которая не покидала ее в продолжение всего разговора.

Можно было предположить, что она раскаивается в только что данном разрешении, которое нельзя уже было взять обратно.

Несколько минут спустя капитан Альмбах медленно шел обратно в "Мирандо". Он еще раз доказал силу своей воли и исполнил легкомысленно данное утром обещание. Но было ясно, что он не собирался использовать свой триумф. Время от времени оглядываясь на виллу, он нервно проводил рукой по лбу, как будто пробудившись от сна.

" Черт возьми! Элегическая атмосфера "Мирандо" захватила и меня, - сердито думал он. - Теперь и я начинаю смотреть на самые простые вещи с романтической точки зрения. Что, собственно, произошло? Почему я никак не могу отделаться от впечатления? Гостиные консула послужили хорошей школой, и ученица сверх ожидания легко и быстро усвоила курс. Я уже давно подозревал что-то в таком роде, и все же... Глупости! Какое мне дело до того, что Рейнгольду придется раскаиваться в его слепоте? А Элла к тому же не знает, как он близко... Так близко, что встреча не заставит себя ждать. Боюсь, что попытка к сближению на этот раз обойдется Рейнгольду еще дороже, чем тогда.

Какое странно-холодное выражение появилось на ее лице, когда я сказал о возможности примирения! Оно, - Гуго вздохнул, быть может, с бессознательным, но глубоким удовлетворением, - оно говорило "нет"... навсегда, навеки, и если теперь случай или судьба сведут их снова, будет поздно... Рейнгольд безвозвратно потерял ее!

Глава 13

По голубому зеркалу вод скользила лодка, направлявшаяся из С. в "Мирандо". Ее нарядный вид указывал на то, что она принадлежала богатым владельцам, а на обоих гребцах были цвета дома маркиза Тортони. Но пассажира лодки, видимо, нисколько не интересовали ни она, ни ее быстрый ход, ни великолепная панорама окрестностей. Он словно дремал с закрытыми глазами, откинувшись на сидении, и поднял веки только тогда, когда лодка причалила к мраморным ступеням, которые поднимались от моря до самой террасы виллы. Он выпрыгнул из лодки, жестом прощаясь с гребцами, которые, как, впрочем, и все слуги маркиза, привыкли оказывать знаменитому гостю еще больше почтения, чем самому хозяину. Несколькими сильными взмахами весел они отвели лодку от мраморной лестницы и загнали ее в небольшую гавань, устроенную здесь же поблизости, в парке.

Рейнгольд стал медленно подниматься по ступеням. Он возвратился из С, где уже поселилась Беатриче Бьянкона. В С. съезжались на летний отдых не только иностранцы, но и сливки итальянского общества, и примадонна по обыкновению была окружена знакомыми и поклонниками. Не успел Рейнгольд появиться возле нее, как и его постигла та же участь, пожалуй, даже в еще большей степени. Около Беатриче для него не было ни покоя, ни отдыха; она снова увлекла его в водоворот развлечений. Часы, которые он намеревался провести с ней, превратились в дни праздников, не менее утомительных, чем в городе, и после того как вчера Рейнгольд сопровождал певицу на большой банкет, затянувшийся на всю ночь до самого рассвета, он, наконец, при первых лучах солнца почти насильно вырвался, бросился в лодку и вернулся в "Мирандо".

Рейнгольд облегченно вздохнул при виде мирной картины уединения. Он знал, что его не нарушит ничье присутствие, так как Чезарио сообщил через гребцов, что он и капитан с самого утра отправятся на близлежащий остров и не вернутся до вечера, а для посторонних теперь нет доступа на виллу. Маркиз не любил, когда нарушали тишину и покой виллы, его дворецкий раз и навсегда получил приказ во время пребывания Рейнгольда никого не допускать в ее пределы, и, к великому неудовольствию иностранцев, избравших "Мирандо" излюбленной целью для своих прогулок, этот приказ строго исполнялся. Имение с его обширным парком и великолепным домом, который на севере, безусловно, назывался бы замком, а здесь получил скромное звание виллы, пользовалось всеобщей известностью. Оно прославилось не только своим роскошным местоположением и чудным видом на море, но и сокровищницей искусства, скрытой от посторонних и ласкавшей взор избранных, которые имели счастье быть гостями маркиза.

Невыспавшийся и усталый Рейнгольд все-таки не мог сейчас отдаться сну и бросился на мраморную скамью в тени колоннады. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Эти знойные лунные итальянские ночи с опьяняющим ароматом цветов, среди тишины или шумного ликования, эти яркие солнечные дни с вечно лазоревым небом и блеском пестрых красок на земле дали ему все, о чем он мечтал на суровом севере, но зато отняли его лучшие жизненные силы. Уже давно миновало время, когда в смене страстного опьянения и сладостных грез заключался весь смысл жизни молодого артиста. Это продолжалось месяцы, годы, но мало-помалу наступила усталость, а затем и пробуждение, когда великолепный, богатый красками мир предстал его глазам совсем в другом свете, идеалы рухнули и горячо желанная свобода обернулась пустыней, не имеющей пределов ни в виде долга, ни в виде желаний. Вместе с цепями, так энергично и безжалостно порванными им, он потерял и сдерживающее начало; он не знал границ своим желаниям, и это стало его проклятием. Божественный огонь артистизма охранил его от участи многих других - гибели вследствие разочарования и апатии ко всему в жизни, но та же самая сила, которая вырывала его из этого омута, не давала ему покоя, гнала к чему-то недостижимому, чего он сам не мог определить и чего, как он чувствовал, ему недоставало и будет вечно недоставать. Ни Италия со всеми своими красотами, ни страстная любовь Беатриче, ни искусство, увенчавшее его лаврами, не могли дать ему этого. Призрак исчезал, едва лишь Рейнгольд протягивал к нему руки. Роскошная южная природа развернула перед ним все свое чарующее великолепие, но он не нашел среди экзотических растений алого цветочка...

Рейнгольд вдруг вздрогнул и оторвался от своих мыслей. Что-то встревожило его: послышался шорох, какое-то движение вблизи... Он поднялся со скамьи и, к своему изумлению, увидел в нескольких шагах от себя, на террасе, даму, устремившую задумчивый взгляд на море. Что бы это значило? Как попала незнакомка в недоступное для посторонних "Мирандо"? Она могла пройти лишь через открытые двери зала, служившего хранилищем знаменитой коллекции картин, собранных маркизом, и, по-видимому, так же не заметила уединившегося мечтателя, как и он ее.

Рейнгольд уже давно стал равнодушен к женской красоте, но эта женщина невольно приковала к себе его взор. Она стояла в тени одной из огромных ваз, украшающих террасу; слегка склоненная голова была освещена солнцем, и тяжелые белокурые косы под его лучами казались расплавленным золотом. Рейнгольду были видны лишь нежные, чистые и благородные линии профиля обращенного к морю лица. Стройная фигура в легком белом платье в необычайно грациозной позе слегка прислонилась к мраморной балюстраде; левой рукой дама опиралась о нее, а в правой держала соломенную шляпу, украшенную цветами. Она стояла неподвижно, вся уйдя в созерцание моря, совершенно не подозревая, что за ней наблюдают.

Было еще довольно рано. Утреннее солнце поднималось над морским простором, посылая свою светлую улыбку росистым окрестным полям. Голубоватая дымка тумана еще окутывала мыс и далекий берег, очертания которого словно повисли на горизонте и плавали в воздухе, отливавшем серебристым блеском. Было что-то сказочное в этом утре, во всем окружающем, и прежде всего в белой фигуре женщины с золотистыми волосами; волшебным замком, выросшим из морской глубины, казалось "Мирандо" со своими террасами и мраморной колоннадой. Голубой небосвод раскинулся над ним, и, такое же голубое, плескалось у его подножия море. Душистые ароматы плыли из его садов, и над всем царило таинственное безмолвие, как будто все живое было изгнано отсюда или погрузилось в глубокий сон. Тихие всплески моря, мерный, призрачный шум волн, лобзающих мраморные ступени, только подчеркивали это безмолвие, а перед глазами расстилалась спокойная, беспредельная водная гладь. Рейнгольд замер на месте. Он боялся движением нарушить очарование момента, на него словно повеяло сказочной поэзией родной старины, забытой и в эту минуту снова воскресшей во всей своей грустной и сладостной прелести. Но царившую тишину вдруг прорезал звонкий голос ребенка. Мальчик лет десяти стремглав взбежал по ступеням террасы с блестящей раковиной в руках, найденной им, по-видимому, где-то на берегу. Ребенок был в восторге от своей находки, его маленькое личико сияло, когда он с разгоревшимися щечками и развевающимися локонами спешил к даме, повернувшейся на его крик. Рейнгольд вскочил с подавленным возгласом и словно прирос к земле. Как только незнакомка обернулась, он узнал в ее лице черты Эллы, и все-таки то не могла быть она! Ошеломленный, бледный как смерть; Рейнгольд впился глазами в эту женщину, поэтической внешностью которой только что любовался и которая как две капли воды походила на ненавистную и в конце концов покинутую жену. Она тоже узнала его, побледнела как полотно и отшатнулась. Словно ища опоры, она схватилась за мраморную балюстраду, но мальчик уже подбежал к ней и, протягивая обеими руками свою раковину, торжествующе восклицал:

- Мама, милая мама! Смотри, что я нашел!

Этот возглас вывел Рейнгольда из оцепенения. Растерянность, испуг, удивление - все разом исчезло, когда он услышал голос ребенка. Следуя внезапному порыву, он бросился вперед и протянул руки, как бы намереваясь бурно прижать мальчика к своей груди.

- Рейнгольд!

Альмбах смущенно остановился. Но оклик относился не к нему, а к мальчику, и он, послушный призыву матери, тотчас прижался к ней. Быстрым движением она обняла его обеими руками, как будто стремясь защитить его или спрятать, и гордо выпрямилась. Бледность еще не исчезла с ее лица, губы дрожали, но голос звучал энергично и твердо, когда она сказала:

- Не следует мешать посторонним, Рейнгольд! Пойдем, дитя мое!

Альмбах вздрогнул и отступил; этот тон был так же нов для него, как и все существо той женщины, которую он когда-то называл своей женой. Если бы он не узнал ее голоса, то решил бы, что его ввело в заблуждение случайное сходство. Мальчик, напротив, был удивлен незаслуженным упреком - ведь он даже близко не подошел к этому "постороннему", но при виде бледности и волнения матери он понял, что произошло что-то необычное, и его большие голубые глаза враждебно воззрились на незнакомца, в котором он инстинктивно угадал виновника испуга своей матери. Элла уже вполне овладела собой. Отвернувшись, она двинулась вперед, все еще обнимая ребенка за плечи, но Рейнгольд порывисто заступил дорогу, и ей пришлось остановиться.

- Будьте добры пропустить нас, - холодно и надменно сказала она. - Прошу вас!

- Что это значит, Элла? - взволнованно крикнул Рейнгольд. - Ты, конечно, узнала меня, так же как и я тебя. К чему же этот тон?

Она взглянула на него, и в ее взоре он увидел ясный ответ - убийственное презрение. Он никогда и представить себе не мог, что глаза Эллы способны подарить его таким взглядом, и невольно опустил глаза.

- Не будете ли вы так добры дать нам дорогу, синьор? - повторила она по-итальянски, как будто сочла, что он не понял ее немецкой фразы.

В ее словах звучал решительный приказ, и Рейнгольд повиновался, беспомощно отступив в сторону и пропуская их мимо себя. Он видел, как Элла с ребенком сошла по ступеням, как внизу к ним присоединился слуга в чужой ливрее, очевидно, поджидавший их, и как все трое торопливо направились вдоль парка. А он все еще стоял наверху, на террасе, размышляя о том, не было ли все это плодом его воображения.

Шум закрываемых дверей, ведущих в картинный зал, вывел его из оцепенения. В несколько шагов он очутился у двери, нетерпеливо распахнул ее и вошел в зал, где дворецкий маркиза опускал занавеси, видимо, поднятые перед тем для лучшего освещения.

- Кто эта дама с ребенком, только что бывшая здесь, на террасе? - обрушился Рейнгольд на бедного дворецкого.

Последний был явно обескуражен внезапным появлением гостя, который, по его предположению, должен был находиться в С; он смутился и медлил с ответом.

- Извините, синьор, - наконец произнес он, - я не знал, что вы уже вернулись, а его сиятельства и синьора капитана никак нельзя ждать ранее вечера, поэтому я позволил себе...

- Кто эта дама? - с лихорадочным нетерпением наступал на него Рейнгольд, не обращая внимания на его извинения. - Откуда она? Да скорей же! Мне нужно знать!

- Из виллы "Фиорина", - ответил дворецкий, удивленный и испуганный нетерпением Рейнгольда. - Приезжая синьора пожелала осмотреть "Мирандо" и через своего лакея попросила разрешить ей это. Правда, его сиятельство приказал не допускать посторонних во время вашего пребывания здесь, но ведь сегодня утром не было никого из господ, и я счел возможным сделать исключение... - Он запнулся и продолжал уже просительным тоном: - Конечно, если вы, синьор Ринальдо, сообщите об этом их сиятельству, у меня будут большие неприятности.

- Я? Нет, - возразил Рейнгольд. - А как назвала себя дама?

- Эрлау, если я не ослышался.

- Эрлау... так? - Рейнгольд провел рукой по лбу. - Отлично, Мариано, благодарю вас, - сказал он и оставил зал.

Глава 14

Знойный день прошел, но вечер тоже не принес прохлады. Воздух и море оставались неподвижными, и солнце закатилось в облаках горячего пара. Обитатели виллы "Фиорина", видимо, страдали от жары. Казалось, они искали убежища в прохладе комнат, так как в продолжение целого дня не поднимали жалюзи в доме, и стеклянные двери, ведущие на террасу, оставались закрытыми. Эрлау снимал огромную виллу, но использовал для себя едва ли ее половину. Несколько комнат у зимнего сада занимал сам консул; комнаты, расположенные по другую сторону, были отведены для его приемной дочери с сыном; слуги помещались в задней части дома, а большая его часть оставалась необитаемой.

Было уже довольно поздно, когда Элла вошла в освещенный лампой зимний сад. Консул лег спать, а молодая женщина пришла из детской, оставив сына, после того как он уснул, на попечение няньки. Ее лицо, возможно, от матового света лампы, казалось бледным, однако румянец не возвращался на него сегодня с самого утра.

Элла открыла стеклянную дверь и вышла на террасу. Уже совершенно стемнело; лунный свет не мог пробиться сквозь тучи, заволакивавшие небо, цветущие кусты не шевелились под дыханием морского ветерка. Зной стоял в воздухе, тяжело нависая над землей, а море неподвижно лежало в ленивом покое. Что-то жуткое таилось в этой знойной тишине и мраке, тем не менее Элла предпочла быть здесь, а не в зимнем саду. Как и сегодня утром, она прислонилась к каменной балюстраде и стояла, освещенная светом лампы, лившимся из открытых дверей.

Прошло несколько минут, и вдруг внезапный шорох вблизи заставил ее вздрогнуть. С испуганным возгласом она кинулась к двери, но выросшая возле нее высокая темная мужская фигура остановила ее, кто-то взял ее за руку и шепотом сказал:

- Успокойся, Элла! Перед тобой не вор и не разбойник, и ты сама принудила меня избрать такой путь.

Молодая женщина сразу узнала голос Рейнгольда, но, вырвав руку, отступила к самому порогу стеклянной двери и холодно спросила по-итальянски:

- Что вам угодно, синьор? И что значит это вторжение в столь поздний час?

Рейнгольд последовал за ней, но не пытался более взять ее за руку или приблизиться к ней.

- Прежде всего мне угодно, чтобы ты дала себе труд говорить со мной по-немецки, - ответил он, едва сдерживая волнение. - Я не разучился говорить на нашем родном языке, как ты, кажется, предполагаешь, обращаясь ко мне по-итальянски. Откуда я? Из той лодки! - Он указал на море. - Терраса по крайней мере оказалась не столь недоступной, как двери твоего дома, которые закрылись передо мной.

Нужна была большая смелость, чтобы взобраться с утлой лодчонки на каменную террасу, но Рейнгольд, по-видимому, был не в том настроении, когда останавливаются перед возможной опасностью. Очевидно, он уже находился здесь, когда Элла вышла на террасу.

- Тебе, наверно, небезызвестно, что я приходил сегодня после обеда, - продолжал он взволнованным голосом. - Ты приказала отказать мне, вернее, это сделал Эрлау, так как, само собой разумеется, я не столь бестактен, чтобы приказать доложить прямо тебе. Он не только не принял меня, но даже не прочел записки, в которой была изложена моя просьба, а между тем необходимо, чтобы вы знали, что привело меня сюда. Осталось прибегнуть к собственной помощи, и, как видишь, я все-таки нашел доступ к тебе.

В его словах звучало негодование. Гордый артист, дважды отвергнутый сегодня, считал это смертельной обидой для себя. Слышно было, какой борьбы стоило ему каждое слово, но, должно быть, могучая сила влекла его сюда, если он, несмотря ни на что, явился таким путем. Видимо, не жена, перед которой он стоял теперь с угрюмым, почти враждебным видом. Еще в детстве Рейнгольд Альмбах не умел покоряться, даже в тех случаях, когда сознавал себя неправым, а в последние годы он на опасном опыте познал, что всякая совершенная им несправедливость искупается преимуществами его гения, ибо последнему все дозволено.

Между тем они перешли в зимний сад. Здесь Элла остановилась и продолжала тем же тоном, хотя уже по-немецки:

- Синьор Ринальдо, вы, кажется, заблудились. В С. расположена вилла, где живет синьора Бьянкона, и, вероятно, только по ошибке ваша лодка причалила у нашей террасы.

Упрек попал в цель. Альмбах опустил свой гневный взор и несколько секунд собирался с мыслями, прежде чем ответил:

- На сей раз я не искал синьоры Бьянконы, но не имею права искать и Элеонору Альмбах: она сама сегодня утром слишком определенно указала мне на это. У меня не было намерения еще раз оскорбить тебя своим присутствием, исполнив мою письменную просьбу, ты избавила бы себя от него. Я пришел с единственной целью - повидать своего ребенка.

Молодая женщина быстро подошла к двери, ведущей в спальню, и стала перед ней. Она не произнесла ни слова, но ее движение выражало решительный протест, и Рейнгольд тотчас понял это.

- Ты не позволяешь мне обнять моего сына? - порывисто спросил он.

- Нет! - раздался твердый ответ.

Рейнгольд, готовый вспылить, сжал кулаки, но усилием воли вернул себе спокойствие и с горечью сказал:

- Я вижу, что был несправедлив к твоему отцу, предполагая, что только из-за него был лишен всяких вестей о мальчике... Неужели же ты сама прочла мое первое письмо и оставила его без ответа?

- Да.

- И второе отослала обратно нераспечатанным?

- Да.

Рейнгольд то краснел, то бледнел; он молча смотрел на эту женщину, из уст которой прежде никогда не слышал ни выражения собственной воли, ни тем более протеста, которую привык видеть смиренной, молчаливо покорной и которая теперь осмеливалась решительным отказом ответить на его безусловно справедливые притязания.

- Берегись, Элла! - глухо пробормотал он. - Что бы ни произошло между нами и чем бы ты ни вольна была упрекнуть меня, я не потерплю такого презрительного тона, а тем более отказа в свидании с мальчиком. Я хочу видеть своего ребенка.

В этом требовании звучала угроза; бледное лицо женщины слегка порозовело, тем не менее она не тронулась с места.

- Твоего ребенка? - медленно повторила она. - Мальчик принадлежит мне, только мне! Покинув и предоставив его мне, ты тем самым потерял все права на него.

- Ну, это еще вопрос! - вспылил Альмбах. - Разве мы юридически в разводе? Разве судебное постановление отдало тебе Рейнгольда? Что бы ни произошло между нами, он остается моим сыном, и, если ты отказываешь мне в отцовских правах, я сумею добиться их.

Угроза подействовала, но совсем не так, как ожидал Рейнгольд. Элла выпрямилась, губы ее дрогнули, но энергичная решительность нисколько не поколебалась.

- Ты не сделаешь этого! Ты не посмеешь, а если посмеешь, то, слава Богу, есть еще сила, к которой я могу прибегнуть, и, может быть, она не столь безразлична тебе, как семейные узы и долг, так легко нарушенные тобой. Пусть все узнают, что синьор Ринальдо, покинувший жену и ребенка и нисколько не интересовавшийся их участью в течение долгих лет, теперь имеет дерзость угрожать своей жене теми самыми законами, которые сам презрел и попрал ногами, за то, что она не желает, чтобы ее мальчик называл его отцом... Знай, ни слава, ни обожание не защитят тебя от всеобщего, вполне заслуженного презрения.

- Элеонора!

Крик ярости сорвался с уст Альмбаха, в его взоре, устремленном на стоявшее перед ним нежное создание, вспыхнуло бешенство. В раздраженном состоянии Рейнгольд не знал удержу, и тогда все трепетали перед ним. Даже Беатриче, не уступавшая ему в раздражительности, не смела противоречить ему в такие минуты, она не заходила за известные пределы и, достигнув их, неизменно уступала. Здесь дело обстояло совершенно иначе: впервые после многих лет он столкнулся с чужой волей, и его упорство разом рухнуло перед ясным, открытым взором молодой женщины. Он умолк.

- Ты и сам видишь, что смешно было бы с твоей стороны прибегать к законам, - уже более спокойным тоном сказала она.

Рейнгольд тяжело оперся о стул, возле которого стоял; рука, положенная на его спинку, дрожала не то от стыда, не то от гнева.

- Я вижу, что впал в роковую ошибку, предположив, что знаю женщину, в течение двух лет носившую имя моей жены, - каким-то странным, глухим голосом проговорил он. - Если бы ты, Элеонора, хоть раз показала себя такой, какой я встретил тебя сегодня, все, вероятно, пошло бы по-иному. Кто научил тебя так говорить?

- Тот день, когда ты покинул меня, - с убийственной холодностью ответила она и отвернулась.

- Этот день, кажется, дал тебе и многое другое, что было чуждо тебе... например, жажду мщения...

- И гордость, которой я не знала по отношению к тебе, - докончила Элла. - Она пробудилась во мне лишь после того, как я была повергнута в прах, и показала, чем я обязана самой себе и ребенку, единственному, что ты оставил мне и что могло поддержать меня в жизни. Ради него я стала учиться и работать, хотя время учения для меня тогда давно миновало; ради него я вырвалась из уз, отбросила предрассудки своего воспитания и вступила на новый жизненный путь, став свободной после смерти родителей. Я должна быть всем для ребенка, как и он все для меня; я поклялась, что не дам ему повода стыдиться меня, как стыдился его отец, потому что, судя по внешности, его жена далеко отстала от других женщин.

При последних словах Альмбах густо покраснел.

- Я не собирался отнять у тебя Рейнгольда, - торопливо возразил он. - Я хотел только видеть его, и если иначе нельзя, то хотя бы в твоем присутствии. Ты отлично знаешь, какое у тебя оружие в руках против меня в лице этого ребенка, и беспощадно пользуешься им. Элла, - он подошел к ней, и впервые в его голосе зазвучал просительный тон, - Элла, ведь это наш ребенок. Он единственная связь между нашим прошлым и настоящим, единственное неразрывное звено. Неужели ты хочешь разорвать его теперь? Неужели случай, который свел нас здесь, останется только случаем? От тебя зависит обратить его в веление судьбы, и это может стать благом для нас обоих.

Его слова были достаточно ясны, но молодая женщина отступила, и на ее лице снова появилось выражение, равносильное непреклонному "нет!".

- Для нас обоих? - повторила она. - Что же, по-твоему, после всего, что ты причинил мне, я могла бы еще быть счастлива с тобой? Право, Рейнгольд, ты слишком проникся сознанием собственного величия и моего ничтожества, если смеешь предлагать мне это. Впрочем, где ты мог научиться уважать меня? В доме родителей - невозможно. Я была воспитана в послушании и повиновении, и то, и другое в полной мере проявила по отношению к своему мужу. И какую же получила награду? Я была последняя не только в его доме, но и в сердце. Он не потрудился даже задать себе вопрос, действительно ли женщина, с которой связала его судьба, так ограниченна и недоступна для всего высокого в жизни, или это следствие воспитания, под гнетом которого и он, и она - оба - так страдали? Он с презрением отверг мои слабые попытки сблизиться с ним и каждый день, каждый час, каждый миг давал почувствовать, что терпит меня лишь как мать своего ребенка. А когда искусство и жизнь захватили его, он бросил меня, словно бремя, тяготившее его, отдал в жертву пересудам, осмеянию и унизительному состраданию, покинул ради другой и, наслаждаясь ее любовью, не тревожил себя мыслью, не истекает ли кровью мое сердце от смертельного удара, нанесенного им. И теперь, по-твоему, достаточно одного твоего слова, чтобы все кануло в Лету? Ты считаешь, достаточно тебе протянуть руку, чтобы взять то, что некогда оттолкнул от себя? Нет, так не шутят самым святым на земле, и если ты полагаешь, что презренная, забитая Элла покорится твоему милостивому жесту, то знай - нет, она скорее умрет вместе с ребенком, чем последует за тобой! Ты отрекся от долга мужа и отца, и мы привыкли к мысли, что у нас нет ни того, ни другого. Ты ведь достаточно ясно высказал это тогда, когда мы были "цепями", стеснявшими полет твоего гения... Ну, что же, они разорваны, разорваны самим тобой, и я даю тебе слово, что они никогда больше не будут тяготить тебя. Ведь у тебя есть твои лавры и твоя... муза. На что же тебе еще жена и ребенок?

Она умолкла и сжала руки, пытаясь усмирить взволнованное дыхание, высоко поднимавшее ее грудь.

Рейнгольд побледнел как полотно и все же не отрывал от нее взора. Свет лампы падал на ее лицо и белокурые косы, как и в тот вечер, когда он безжалостно объявил ей о предстоящей разлуке. Но где была та Элла... Элла, робко следившая за каждым изменением в его лице, покорная каждому его жесту, каждому капризу? Не сохранилось и следа от нее в этой женщине, гордо стоящей перед ним и платившей ему теперь унижением за унижение. Он впервые увидел, что эти сказочные голубые глаза могут вспыхивать гневом, но впервые видел и то, как дивно хороши они были, какой очаровательной была молодая женщина в своем волнении, и вместе с гневом, злобой и раздражением в душе его мелькнуло что-то похожее на восторг.

- И это твое последнее слово? - спросил он наконец после короткого молчания.

- Последнее!

Рейнгольд выпрямился. При этом ответе упрямство и гордость с новой силой вспыхнули в нем. Он направился к двери на террасу. Элла не шелохнулась. На пороге он остановился, обернулся к ней и проговорил глухим голосом:

- Я не тревожил себя вопросом, не истекает ли кровью сердце моей жены от смертельного удара, нанесенного мною... Но ты, Элла, разве почувствовала его?

Она молчала.

- Тогда я действительно не думал этого, - с глубокой горечью продолжал Рейнгольд. - Но теперешняя встреча более, чем когда бы то ни было, заставляет меня сомневаться в том, что разлука ранила твое сердце. Она ранила только твою гордость, и даже больше, чем я мог предположить. Тебе ни к чему так охранять дверь; я вижу, что необходимо устранить тебя, прежде чем добраться до ребенка, а у меня на то не хватит духа. На этот раз ты победила. Я больше не приду. Прощай!

Рейнгольд ушел. Элла слышала его шаги на террасе, затем треск кустарника, через который он прокладывал себе дорогу, наконец, шум весел, под ударами которых лодка отплыла от берега. Она перевела дух, медленно оставила свою позицию перед дверью и подошла к стеклянной двери. Быть может, у нее мелькнуло опасение, был ли смелый прыжок ее мужа с террасы в лодку столь же удачен, как и подъем из нее. Но в окружающей тьме ничего нельзя было рассмотреть. По-прежнему спокойно дремало море, безмятежно раскинулся покров тихой, душной ночи, и цветы струили свои ароматы.

Рейнгольд бесследно исчез.

Глава 15

За ясной, полной благоухания весной наступило жаркое лето. Залив, изо дня в день ярко освещенный солнцем, манил к себе красотой своих окрестностей, но зной был невыносим, и только морской ветер нес с собой некоторую прохладу, поэтому море стало излюбленным местом для прогулок. Долгое затишье в природе наконец было нарушено: разбушевалась буря, взметавшая вихрь в воздухе и огромные валы на море. Она разразилась так внезапно, что никто не предвидел ее, и уже более часа свирепствовала с неослабевающей силой.

Среди пенистых волн нырял баркас, очевидно, застигнутый бурей врасплох и теперь боровшийся с нею. Некоторое время ему грозила опасность быть унесенным в открытое море, но теперь он на всех парусах несся к берегу, и после двух-трех попыток ему удалось наконец пристать.

- Вот это называется настоящей бурей! - воскликнул Гуго Альмбах, насквозь промокший от дождя и брызг, первым выскакивая на берег. - На этот раз мы счастливо ускользнули из объятий морской богини. А право, были недалеки от того, чтобы в них остаться.

- К счастью, с нами был такой опытный моряк, - заметил маркиз Тортони, в столь же мокром виде последовавший за ним. - Требовалось большое искусство, капитан, чтобы в такую непогоду добраться до берега. Без вас мы бы погибли!

Рейнгольд вынес из баркаса полубесчувственную синьору Бьянкону: она была бледна как смерть и вся дрожала, прильнув к нему.

- Ради Бога, успокойся, Беатриче, опасность миновала, - нетерпеливо сказал Рейнгольд, в то время как последний пассажир, тот самый англичанин, который присутствовал при пресловутом разговоре Гуго с маэстро Джанелли, равнодушно ступил на твердую почву.

Между тем Иона осыпал самыми презрительными эпитетами двух матросов, которым вначале было вверено управление баркасом, но они, к счастью, не знали немецкого языка, а потому не могли понять его ласковых словечек.

- Захотели тоже быть моряками, управлять судном, а поднимается жалкое волнение - сразу теряют голову и призывают всех святых! - ворчал он. - Не вырви мой капитан из ваших рук руля и не возьмись за паруса, нырнули бы мы к акулам. Хотелось бы мне, чтобы вас потрепала такая буря, как нашу "Эллиду" перед тем, как мы попали сюда! Поняли бы вы, что значит какой-то ветерок в вашем заливе.

Всякий другой, кроме матроса, счел бы этот "ветерок" порядочной бурей. И она действительно грозила нешуточной опасностью пассажирам баркаса, которые спаслись только благодаря энергичным действиям капитана Гуго. Последний теперь по обыкновению уклонялся от выражений благодарности со стороны маркиза и англичанина.

- Оставьте, синьоры! - восклицал он. - Ведь для меня в такой поездке нет ничего нового и непривычного. Я сожалею лишь о том, что из-за каприза красивой женщины вы попали в такое неприятное положение.

- Да, да, эта женщина во всем виновата, - сердито проворчал Иона, между тем как Гуго вполголоса продолжал:

- Я уже за два часа заранее знал, что предвещает нам небо, несмотря на свой спокойный и ясный вид. Вы слышали, как я отговаривал от этой поездки. Однако синьора Бьянкона решительно настаивала на ней, смеясь над трусливым моряком, "не дерзающим отдаться своей стихии". Во всяком случае, надеюсь, мое мужество менее пострадало в ее глазах... - Он вдруг оборвал свою речь и, сделав несколько шагов в сторону примадонны, сказал: - Осмеливаюсь спросить, синьора, как вы себя чувствуете?

Беатриче все еще дрожала, но вид противника, стоявшего перед ней с выражением учтивости на устах и лукавством во взоре, до некоторой степени привел ее в себя. Для нее было достаточно его возражения против этой поездки, чтобы упрямо настаивать на ней и своими насмешками сделать остальных мужчин глухими ко всяким предостережениям. Смертельный страх, пережитый в последний час, стал для нее хорошим уроком, тем более жестоким, что она была обязана своим спасением именно капитану, показавшему себя сегодня героем, тогда как она в минуту опасности оказалась далеко не на высоте.

- Благодарю вас... мне лучше, - ответила она полусердито, полусконфуженно.

- Счастлив слышать это, - заявил Гуго, отвесив, несмотря на дождь, самый безукоризненный салонный поклон. - А теперь я становлюсь во главе экспедиции, отправляющейся на разведку в глубь страны. Вперед, Иона! Произведи рекогносцировку местности. Рейнгольд, ведь ты не чужой здесь: неужели ты не знаешь, где мы, собственно, находимся?

- Нет, - ответил Рейнгольд, окинув местность быстрым взглядом.

- А вы, маркиз Тортони?

Чезарио пожал плечами.

- К сожалению, и я не могу дать ровно никаких сведений относительно этого. Я редко бываю за пределами "Мирандо", а при такой непогоде вообще невозможно ориентироваться.

Последнее замечание маркиза имело основание. Земля, небо и море, казалось, слились в колыхающемся тумане. В сотне шагов уже ничего нельзя было разглядеть ни в разбушевавшемся море, ни на суше. Нигде не виднелся хоть какой-нибудь дом, густой серый туман окутал все кругом. Однако капитан не сдавался.

- Как непрактичны господа артисты! - сердито пробормотал он. - Сидят по целым дням в "Мирандо" и рассуждают о несравненной красоте своего залива, а берегов его не знают и, очутившись в двух-трех верстах от большой дороги, уже не могут ориентироваться... Милорд, не будете ли вы добры помочь мне? По-моему, мы с вами лучше сумеем отыскать дорогу.

Лорд Эльтон, которому уже при первой встрече пришелся по душе веселый капитан, был теперь окончательно очарован им и тотчас последовал приглашению. С тем же невозмутимым спокойствием, которое не изменило ему в минуту опасности, он подошел к моряку, и оба двинулись вперед; маркиз Тортони и Рейнгольд с Бьянконой последовали за ними.

- Кажется, случай забросил нас на довольно негостеприимный берег, - шутил Гуго, на веселое настроение которого нисколько не подействовала непогода. - По моему расчету, мы в трех или четырех часах пути от С, и там, налево, сквозь туман проглядывают горы с весьма подозрительными ущельями. Ведь где-то здесь в горах разбойничает шайка Дженнаро. Как вы отнесетесь к тому, милорд, что нам сегодня придется пережить настоящее приключение в духе итальянских романистов - встречу с бандитами?

Лорд Эльтон с неожиданной живостью обернулся в сторону указанных ущелий, неприветливо смотревших сквозь колышащийся туман, и стал внимательно разглядывать их.

- В самом деле, это было бы очень интересно! - наконец произнес он.

- С одним условием, чтобы среди них была хоть одна прекрасная бандитка, не иначе, - докончил Гуго.

- Шайка Дженнаро не возит с собой женщин, это мне доподлинно известно, - веско заявил англичанин.

- Жаль! Очевидно, шайка совершенно нецивилизованна, так как нисколько не считается с возможными желаниями своих жертв. Впрочем, это как раз на руку моему Ионе. Жизнь без женщин! Если он услышит об этом, то непременно окажется перебежчиком и присягнет знамени Дженнаро! Придется мне смотреть за ним в оба.

- Не шутите так легкомысленно! - вмешался в их разговор маркиз Тортони. - Подумайте, синьор, ведь с нами дама, и все мы безоружны.

- Исключая милорда, который всегда носит с собой шестиствольный револьвер в качестве карманного огнива, - смеясь, сказал Гуго. - Все же прочие не посчитали необходимым запасаться оружием для такой невинной прогулки. Однако у нас есть защита, действеннее которой не могли бы оказаться два десятка карабинеров: ни один бандит не высунет носа в такой ливень.

- Вы думаете? - с откровенным разочарованием произнес лорд Эльтон.

- Конечно, милорд, и я, со своей стороны, нахожу лучшим на этот раз отложить увеселительную прогулку в горы. Кстати, разве не странно, что только мы двое, не имеющие в себе ничего артистического, прониклись романтизмом своего положения? Мой брат, - Гуго слегка понизил голос, - Шествует, как раъяренный лев, возле синьоры Бьянконы... он вообще теперь все время в львином настроении, и лучше быть от него подальше... Синьора Бьянкона и на сцене никогда не воспроизводила с таким совершенством трагического отчаяния, как в эти минуты, а маркиз Чезарио уставился элегическим взором в туман, вместо того чтобы любоваться нашим в высшей степени эффектным шествием под дождем... Ага, смотрите, вдали как будто виднеется какое-то здание. А вот и Иона возвращается из своей рекогносцировки. Ну, что там?

- Гостиница! - сообщил Иона, вернувшийся из разведки. - Там мы можем укрыться от непогоды, - торжественно добавил он.

- Бог сжалился над нами! - патетически воскликнул Гуго, делясь со своими спутниками приятной вестью.

Надежда на близкий отдых оживила упавшее духом общество; все ускорили шаг и вскоре уже были под гостеприимной кровлей.

- Грубому морскому плащу выпала завидная доля, - сказал капитан, с любезной улыбкой снимая свой дождевик с плеч синьоры Бьянконы. - Я знал, что сегодня он пригодится нам, а потому и взял его с собой. Хорошо ли он защитил вас, синьора?

Беатриче с вынужденной благодарностью возвратила плащ и сердито поджала губы. Ей нелегко было брать его из рук капитана, а между тем только он один захватил с собой дождевик, и у нее не было выбора, если она не хотела промокнуть насквозь. Но, как и все страстные натуры, она не понимала шуток, а ненавистная рыцарская вежливость противника не позволила ей открыто выражать свою неприязнь и сдерживала в рамках светской обходительности.

Гостиница, расположенная на уединенном берегу залива, в стороне от большой дороги, никогда не видела в своих стенах таких знатных гостей и оставляла желать многого в смысле чистоты и удобства. Но непогода и намокшее платье вынуждали путников забыть о какой-либо разборчивости. Во всяком случае, здесь было несколько комнат, называвшихся "номерами для приезжих" и действительно иногда служивших для ночлега художникам и кочующим туристам.

Войдя в них, Беатриче пришла в ужас, а маркиз Тортони с немым самоотречением смотрел на "номера", столь не похожие на его покои в "Мирандо"; лорд Эльтон, напротив, чувствовал себя как нельзя лучше в неожиданном пристанище. Что же касается братьев Альмбах, то Рейнгольд, по-видимому, был совершенно равнодушен ко всему, а Гуго очень забавляло создавшееся положение.

Они узнали, что и в самом деле находятся в трех часах пути от С. и что здесь уже нашла приют от непогоды компания путешественников. Те приехали сюда в экипаже до того, как началась гроза, так что не пострадали от дождя, подобно синьоре Бьянконе и ее спутникам, которых хозяева гостиницы охотно выручили чем могли из одежды.

Четверть часа спустя Гуго вошел в общий зал гостиницы и мягким движением ноги отодвинул в сторону черную свинью, с изумительной бесцеремонностью расположившуюся перед самой дверью и теперь с негодующим хрюканьем освободившую дорогу.

- Очевидно, здесь смотрят на этих милых животных, как на комнатных, у нас же они попадают в комнаты разве только в виде жаркого, - спокойно сказал капитан. - Я искал тебя, Рейнгольд... Но, Боже мой, ты все еще в мокром платье? Почему ты не переоделся?

Рейнгольд, стоявший у окна и смотревший на море, обернулся и бросил рассеянный взгляд на своего брата, который, как и маркиз с англичанином, уже воспользовался праздничным платьем хозяина гостиницы и его сыновей.

- Переодеться? Ах да, я и забыл.

- Так сделай это сейчас же! Неужели ты хочешь окончательно погубить свое здоровье?

- Оставь! - нетерпеливо отозвался Рейнгольд. - Сколько шума из-за дождя и ветра!..

- Однако из-за этого дождя и ветра мы были на волосок от гибели, - заметил Гуго. - Впрочем, в качестве кормчего могу засвидетельствовать, что мой экипаж, за исключением синьоры Беатриче, держался храбро. На правах женщины она вовлекла нас в опасность и затем еще мешала нашим общим усилиям.

- Зато ты можешь торжествовать, потому что она, как и мы все, обязана тебе жизнью.

Гуго пристально посмотрел на брата и спокойно произнес:

- Что для тебя, по-видимому, в высшей степени безразлично.

- Для меня... почему?

Не ожидая ответа, Рейнгольд снова отвернулся к окну, но брат уже был возле него и, обняв, спросил:

- Что с тобой, Рейнгольд?

В его голосе прозвучала былая нежность, с которой он когда-то обнимал своего младшего брата, страдающего от гнета родственников, и которая уже давно не возникала между ними.

- Я надеялся, что здесь ты наконец найдешь покой, которого так страстно искал, - продолжал капитан, - а вместо этого ты в последние дни безумствуешь больше прежнего. Мы теперь едва ли не по названию только гости маркиза. Ты втянул его и всех нас в этот вечный водоворот развлечений и прогулок. С судна мы бросаемся в экипажи, из экипажей на мулов, как будто каждая минута покоя или одиночества - мука для тебя, а в вихре удовольствий ты довольно часто походишь на каменного гостя среди нас. Что с тобой?

Рейнгольд неторопливо, но решительно освободился из объятий брата и тихо ответил:

- Это... я не могу тебе сказать.

- Рейнгольд!

- Оставь меня, пожалуйста!

Капитан отступил. Он видел, что брат не хочет отвечать не из каприза; усталый, сдавленный голос слишком явно выдавал сдерживаемые рыдания, а он уже знал, что, когда Рейнгольд в таком настроении, от него ничего нельзя добиться.

- Погода уже, по-видимому, прояснилась, - сказал он после короткого молчания, - но о возвращении пока нечего и думать. Сегодня нам ни под каким видом не следует пускаться в обратное плавание по волнующемуся морю; проселок тоже, должно быть, сильно размыло. Я уже обещал нашим спутникам разузнать, возможно ли сегодня возвращение домой, и постараться определить, не угрожает ли нам ливень вторично. С верхней веранды, кажется, довольно хороший кругозор; пойду, посмотрю.

Гуго вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице. Веранда располагалась по другую сторону дома. Это была большая каменная пристройка, напоминавшая о блестящем прошлом дома, в котором помещалась гостиница. Теперь она была заброшена, полуразрушена, но бесконечно живописна благодаря своим руинам и побегам дикого винограда, обвивавшего ее колонны и перила. К веранде вела длинная открытая галерея, и Гуго уже направился вдоль нее, как вдруг остановился. Навстречу ему взлетел голубь, а за ним гнался мальчик, одетый по-городскому. Ручная, привыкшая к людям птица вовсе и не пыталась скрыться, она, словно поддразнивая, приникла к земле, но, когда ручонки мальчика протянулись, чтобы схватить ее, легко взлетела под самую крышу; зато ее маленький преследователь с разбега налетел на капитана.

- Осторожнее, синьорино, могло произойти столкновение, - сказал Гуго, поймав мальчика в свои объятия.

Но последний в своем охотничьем рвении протянул обе руки вверх и оживленно воскликнул по-немецки:

- Ах, мне так хочется иметь эту птичку! Не можешь ли ты поймать ее мне?

- Нет, мой маленький охотник, никак не могу, разве привязать для этого крылья, - пошутил Гуго и, удивленный немецкой фразой мальчика, пристально взглянул на него.

При виде глаз мальчика он как бы застыл на месте и вдруг поднял его и нежно заключил в объятия. Мальчик удивился этой ласке, но спокойно принял ее.

Элизабет Вернер - Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 4 часть.
- Ты говоришь, совсем как мама и как дядя Эрлау, - доверчиво сказал он...

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 5 часть.
Бьянкона верно рассчитала удар - возможность подобного предположения с...