СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 5 часть.»

"Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 5 часть."

Бьянкона верно рассчитала удар - возможность подобного предположения сломила упорство Эллы.

- Я выслушаю вас, - быстро сказала она. - Но где же?

- На маленькой веранде направо от галереи. Там нам никто не помешает, я выйду первая, вам останется только следовать за мной.

Элла ответила едва заметным кивком. Короткий разговор произошел так быстро, что никто из окружающих ничего не заметил; поэтому никто не обратил внимания, что Бьянкона исчезла из зала, а через несколько минут Элла последовала ее примеру.

Примыкавшая к приемному залу галерея, украшенная картинами и статуями, была пуста. Стеклянная дверь в конце ее вела на веранду, с которой днем открывался чудный вид на окружающие сады; теперь она была украшена высокими цветущими растениями и довольно ярко освещена. О существовании соседней уединенной комнаты знали лишь немногие, и разговору никто не мог помешать.

Беатриче уже находилась на веранде, когда на пороге послышался легкий шелест кружевного платья. Однако Элла остановилась в дверях, не делая дальше ни шага. С тем же гордым, неприступным видом, как при первой их встрече в деревенской гостинице, ждала она начала разговора, к которому ее принудили. Глаза итальянки, не отрываясь, с ненавистью смотрели на стоявшую напротив ярко освещенную белую фигуру, красота которой просто убивала ее.

- Синьора Элеонора Альмбах! - наконец начала она. - К сожалению, мне приходится сообщить вам, что ваше инкогнито уже почти раскрыто; пока оно известно только мне, но я сомневаюсь, чтобы вам удалось долго сохранить его.

- А на ком это отразится? - спокойно спросила Элла. - Принимая его, я не себя щадила.

- Так кого же? Может быть, Ринальдо?

- Я не знаю синьора Ринальдо.

Эти слова прозвучали так холодно и решительно, что в их значении невозможно было сомневаться. Беатриче на минуту потеряла дар речи, она совершенно не могла понять гордость, которая даже знаменитому Ринальдо не простила раз нарушенную верность.

- Я действительно не подготовлена к подобному отречению, - проговорила она. - Если Ринальдо...

- Вы желали говорить со мной, и я согласилась вас выслушать, - перебила ее Элла. - Бесполезно уверять, что мне нелегко было решиться на это, но я по крайней мере не ожидала услышать от вас это имя, да и не желаю его слышать. Прошу насколько возможно сократить этот разговор! Что вы хотите мне сказать?

- Прежде всего я должна просить вас выбрать другой тон для нашего разговора, - с раздражением продолжала Беатриче. - Помните, что вы говорите с Беатриче Бьянконой, имя которой известно вам не только по личным отношениям и которая может перенести вражду соперницы, но не презрение, какое вам угодно выказывать.

Элла совершенно холодно выслушала предъявленное требование. Отойдя немного в сторону, под защиту высокого растения, чтобы ее не было видно из галереи, она снова обратилась к собеседнице:

- Я не искала этого разговора. Вы принудили меня к нему, и потому должны переносить такой тон, какой я нахожу для себя удобным. По отношению к вам в моем распоряжении другого нет.

В глазах Беатриче сверкнула смертельная ненависть, но, чувствуя, что, дав волю своей страстной натуре, она утратит над собой всякую власть, а сопернице доставит новое торжество, она скрестила на груди руки и произнесла с уничтожающей насмешкой:

- Вы заставляете меня дорого платить за то, что я оказалась победительницей в борьбе, за которую наградой была любовь вашего супруга.

- Вы ошибаетесь, - холодно возразила Элла. - Я вообще никогда не борюсь за любовь мужчины, предоставляя это женщинам, которые сперва с трудом добиваются такой награды, а потом вечно дрожат от боязни утратить ее.

Последние слова, казалось, затронули больное место Беатриче; она побледнела, но сказала прежним насмешливым тоном:

- Конечно, вы имели право требовать ее на основании венчального обряда. К сожалению, этот талисман не от всякого несчастья может предохранить, например от измены в любви.

Теперь настала ее очередь попасть в незакрытую рану, нанесенную ее собственной рукой, но стрела отскочила, не произведя желаемого эффекта. Элла гордо выпрямилась и холодно промолвила:

- Если не спасет от такого горя, то по крайней мере защитит от стыда. На долю покинутой жены остаются участие и симпатии всего света, на долю покинутой возлюбленной - только презрение.

- Только это? - глухо произнесла Беатриче. - Вы ошибаетесь, ей остается еще мщение!

- Это угроза? - спросила Элла. - Кто вызвал ваше мщение, тому и надо защищаться от него, меня же это не касается.

- Разумеется! Ведь вы родились на севере, где не знают страсти, как мы понимаем ее. У вас на первом плане стоят предрассудки, обязанности, мнение света и только на втором плане - любовь.

- Конечно, на втором. - В голосе Эллы теперь звучало нескрываемое презрение. - На первом месте - женская честь, мы привыкли всегда и безусловно ставить ее выше всего; конечно, это только предрассудок, от которого синьора Бьянкона свободна.

Молодая женщина не знала соперницы, которую раздражала, в противном случае она сдержала бы свою оскорбленную гордость и, может быть, не решилась бы говорить таким тоном. Действие, произведенное ее словами, испугало ее самое. В итальянку точно вселился демон; казалось, от всего ее существа распространились смерть и погибель. Темные глаза грозно сверкали, с губ сорвалось гневное восклицание, и, забыв все на свете, она быстро сделала несколько шагов вперед. Перед этим угрожающим движением Элла невольно отступила.

- Что это значит? - с твердостью спросила она. - Покушение на убийство? Вы забыли, где мы находимся. Я вижу, что была неправа, согласившись на разговор. Теперь как раз пора его закончить!

Беатриче опомнилась; по крайней мере, она остановилась, хотя глаза ее все еще выражали угрозу. Она судорожно сжимала в руке соскользнувший с головы черный кружевной шарф, не замечая, что один красный цветок выскользнул из волос и упал на пол.

- Вы раскаетесь в своих словах, - прошипела она сквозь стиснутые зубы. - Вы не знаете, что такое мщение? Ну, а я знаю и покажу вам обоим - вам и ему!

Она исчезла, оставив молодую женщину одну. Элла чувствовала себя не в силах сразу после происшедшей сцены вернуться в зал и отвечать на встревоженные вопросы Эрлау. С трудом переведя дыхание, она опустилась на стул и оперлась головой на руку. Она была потрясена такой дикой ненавистью и угрозами, но в то же время у нее на многое открылись глаза. Ненавидят только победоносную соперницу, а мстят - за утраченное или за то, что отчаялись удержать. Значит, очарованию пришел конец... Но к кому же относились угрозы? К Рейнгольду? Элла побледнела; сама она спокойно выслушала слова о мщении, но при мысли о том, что они относились не к ней, ее охватил ужас, и, прижав к груди руки, она в безотчетной тревоге тихо прошептала:

- Боже мой, но это невозможно! Ведь она любит его!

- Элеонора! - произнес кто-то возле нее.

Элла вздрогнула, сразу узнав голос, хотя еще не видела человека, назвавшего ее по имени: Рейнгольд стоял по ту сторону двери, как будто не решаясь войти, но затем, не слыша возражения, призвал на помощь свое мужество и ступил на веранду.

- Что случилось? - тревожно спросил он. - Ты одна в уединенной комнате, из которой только что вышла другая женщина. Ты говорила...

- С синьорой Бьянконой, - закончила за него Элла, когда он приостановился.

- Она оскорбила тебя? - воскликнул Рейнгольд, весь вспыхнув. - Мне знаком этот ее взгляд, не предвещающий ничего хорошего. Я уже подозревал нечто подобное, когда она внезапно исчезла из зала и тебя нигде не было видно. Кажется, я опоздал. Она оскорбила тебя, Элла?

Молодая женщина встала, намереваясь уйти, и холодно произнесла:

- Ты, конечно, понимаешь, что если бы это и случилось, я обратилась бы за помощью к тебе последнему.

Она хотела пройти мимо Рейнгольда, однако, хотя он не сделал ни малейшей попытки удержать ее, его глаза выразили такой горький упрек, что она невольно остановилась.

- Еще один вопрос, Элеонора, - тихо сказал он, - прежде чем ты уйдешь, только один. Ты была в театре, когда давали мою оперу, к чему отрицать это? Ведь я видел тебя, так же как и ты меня. Что привлекло тебя туда?

Элла потупилась, как будто ее в чем-то обвиняли, лицо ее покрылось предательским румянцем.

- Я хотела познакомиться с композитором Ринальдо по его произведениям, - медленно ответила она.

- И что же ты узнала?

- Ты хочешь слышать мое мнение о твоем новом творении? Все говорят, что оно - образцовое произведение.

- Это была покаянная исповедь! - с ударением произнес он. - Правда, я не подозревал, что ты услышишь ее, но раз это случилось, прошу тебя ответить: ты поняла ее?

Молодая женщина молчала.

- Я лишь одно мгновение видел твои глаза, - продолжал Рейнгольд с возрастающим волнением, - но видел, что в них стояли слезы. Ты поняла меня, Элла?

- Я поняла, что творец такой музыки не мог долее оставаться в тесном кругу моих родных, - твердо сказала Элла, - и что он, может быть, избрал для себя лучший путь, вырвавшись из этого круга и бросившись в жизнь, полную не знающей границ страсти. Ты всем пожертвовал своему гению, и я признаю, что твой гений был достоин такой жертвы.

Глубокой горечью звучали последние слова, нашедшие, по-видимому, отклик в душе Рейнгольда.

- Ты сама не знаешь, как ты жестока, - ответил он таким же тоном, - или, скорее, слишком хорошо знаешь это и заставляешь вдесятеро искупать причиненное тебе зло. Ты не задашься вопросом, возвышает ли меня или ведет к гибели та жизнь, которую все считают несравненным счастьем и от которой я так часто готов отказаться ради одного часа мира и покоя! Тебя не может тревожить, что твой муж, отец твоего ребенка, погибает от безумной жажды примирения с прошлым, которое он никогда не мог вырвать из сердца, что он дошел до отчаяния, разочаровавшись во всем и в самом себе! Ведь он заслужил такую участь: над ним произнесен обвинительный приговор, и высокая добродетель отказывает ему в слове примирения...

- Ради Бога, успокойся, Рейнгольд! - с испугом перебила его Элла. - Мы не одни здесь, нас могут услышать посторонние!

Он горько рассмеялся.

- Ну, тогда пусть они узнают о тяжком преступлении, состоящем в том, что муж наконец решился поговорить со своей женой. Но помни: пусть хоть весь свет сделает это открытие, мне все равно, кому оно повредит и кто будет осужден. Ты останешься здесь, Элла! - вне себя воскликнул он, видя, что она хочет уйти. - Я должен когда-нибудь высказать то, что гнетет мою душу; для меня ты всюду недоступна, так теперь ты выслушаешь меня здесь... Ты выслушаешь!

Он схватил Эллу за руку, чтобы удержать ее, но в ту же минуту в дверях показался маркиз Тортони и стремительно бросился между ними. Рейнгольд выпустил руку жены и отступил; по лицу Чезарио он понял, что тот был свидетелем предыдущей сцены.

Нахмурив лоб, маркиз с суровым видом стал возле молодой женщины и решительным тоном сказал ей:

- Позвольте предложить вам руку! Ваше отсутствие встревожило господина Эрлау. Разрешите проводить вас к нему.

Рейнгольд уже пришел в себя от неожиданного вмешательства, но еще не мог справиться с собственным волнением. Помеха в такую серьезную минуту вывела его из себя, а вид Чезарио, продолжавшего стоять рядом с его женой, лишил последнего самообладания.

- Прошу вас удалиться, Чезарио, - повелительно сказал он, и в его тоне слышалось то превосходство, какое он всегда проявлял по отношению к своему молодому другу и почитателю. Но он забыл, что на сей раз не он стоял у Чезарио на первом плане. Глаза маркиза гневно сверкнули, и он взволнованно произнес:

- Мне кажется странным тон вашей просьбы, Ринальдо, так же как изумляет меня и сама просьба; поэтому вы согласитесь, что я не исполню ее. Я не понял смысла слов, которыми вы и синьора Эрлау обменялись по-немецки, но видел, что вы хотели принудить ее остаться, когда она желала уйти. Мне кажется, она нуждается в защите... Прошу вас располагать мною, синьора!

- Вы хотите защитить ее от меня? - вспыхнув, воскликнул Рейнгольд. - Я запрещаю вам приближаться к этой даме!

- Вы, кажется, забыли, что здесь дело касается не синьоры Бьянконы, - резко сказал маркиз. - Там вы, может быть, имеете право запрещать и разрешать, но здесь...

- Здесь я имею больше прав, чем кто-либо!

- Вы лжете!

- Вы заплатите мне за эти слова, Чезарио! - крикнул Рейнгольд.

- К вашим услугам, - последовал немедленный ответ.

До сих пор Элла тщетно старалась остановить быстрый обмен угрозами между двумя яростно возбужденными мужчинами, не обращавшими на нее внимания; но последние слова, смысл которых нельзя было не понять, показали ей всю опасность этой злополучной встречи. Быстро решившись, она встала между спорящими и заговорила с твердостью, заставившей их прислушаться:

- Остановитесь, маркиз Тортони! Тут кроется недоразумение.

Чезарио тотчас повернулся к ней.

- Простите, синьора! Мы совершенно забыли о вашем присутствии, - сказал он уже спокойнее. - В словах синьора Ринальдо было оскорбление, которого я не могу допустить. Свои слова я не могу взять обратно и не возьму, если только вы сами не подтвердите, что он имеет на вас права.

В душе Эллы происходила мучительная борьба. Рейнгольд молчал, мрачно нахмурившись. Элла видела, что он не намерен говорить и своим молчанием хочет заставить ее или отречься от него, или признать своим мужем; первое повлекло бы к еще худшим последствиям. Оскорбление нанесено, а характер обоих мужчин делал кровавое столкновение неизбежным, если оскорбительные слова не будут взяты обратно. Выбора не оставалось.

- Синьор Ринальдо заходит слишком далеко, опираясь на права, которыми он когда-то пользовался, - выговорила она наконец. - Но оскорбления в его словах не было: он говорил... о своей жене.

Рейнгольд перевел дыхание: она признала его мужем и сделала это перед Чезарио.

Маркиз стоял, как пораженный громом. Он часто искал объяснения загадки, но такого исхода не ожидал.

- О своей жене? - растерянно повторил он.

- Но мы уже давно разошлись, - беззвучно добавила Элла.

Это разъяснение вернуло маркизу самообладание. Зная Беатриче, он сразу угадал причину разрыва, не сомневаясь в том, на чьей стороне была вина. Гуго был прав: открытие не только не заставило Чезарио испуганно отступить, но еще усилило в нем страстное сочувствие к любимой и оскорбленной женщине.

- В таком случае, - быстро заговорил он, обращаясь к Элеоноре, - только от вас зависит признать или не признать требования синьора Ринальдо, опирающегося на прошедшее, от которого он сам отрекся. Вы одна должны решить, могу ли я в будущем посвятить вам чувство, в котором я открыто признаюсь и которое вам предстоит со временем принять или отвергнуть.

Он говорил со всем пылом долго сдерживаемого чувства и с благородным, непоколебимым доверием мужчины, для которого любимое существо стоит выше всяких сомнений. Вопрос был высказан с достаточной определенностью и требовал решительного ответа. Молодая женщина содрогнулась от сознания этой необходимости.

- Ты должна решать, Элеонора, - сказал Рейнгольд.

Его голос звучал неестественно спокойно, но в глазах, которые он не отрывал от жены, было такое выражение, как будто он ждал смертельного приговора или помилования. На один момент их взгляды встретились, и Элла не была бы женщиной, если бы не поняла, что сейчас в ее руках - самая полная, самая ужасная месть. Одно лишь "да" отомстило бы за все, что ей пришлось выстрадать.

- Маркиз Тортони, - сказала она, медленно повернувшись к Чезарио, - прошу вас не настаивать, я еще не считаю себя свободной.

За этими словами последовала короткая, но тяжелая пауза.

По красивому лицу молодого итальянца Элла могла видеть, какая борьба происходила в нем между глубоким горем и гордостью мужчины, не желающего показать, насколько тяжел был для него полученный удар. Она видела, как маркиз молча поклонился ей и направился к двери, посмотреть в другую сторону у нее недоставало мужества.

- Чезарио! - с порывом раскаяния бросился к маркизу Рейнгольд. - Ведь мы друзья!

- Мы были друзьями, - холодно возразил тот. - Вы, конечно, понимаете, Ринальдо, что эта минута навсегда разлучила нас. Но во всяком случае я беру назад свое обвинение, объяснение вашей супруги снимает с вас вину. Прощайте, синьора!

Муж и жена остались одни. Несколько минут оба молчали. Элла низко наклонила голову над душистыми цветами, и крупные слезы упали на блестящие лепестки. Подобно трепетному дыханию ее слуха коснулось ее имя, но она не откликнулась.

- Элеонора! - повторил Рейнгольд.

Она взглянула на мужа. С ее лица еще не сошло выражение глубокой печали, но она уже вполне овладела своим голосом.

- Что же я сказала? Что я никогда не воспользуюсь свободой, которую мне дал сделанный тобой шаг? Но в этом нет ничего нового. Из своего брака я вынесла опыт, который предохранит меня от повторения ошибки. У меня есть ребенок, в котором цель и счастье моей жизни. Другой любви мне не нужно.

- Тебе не нужно, - дрожащим голосом произнес Рейнгольд, - а моя судьба для тебя безразлична. Ты всегда любила только ребенка, а меня - никогда! Ради него ты смогла порвать со всеми предрассудками своего воспитания и стала совсем другой; для твоего мужа ты это сделать не захотела.

- А разве он дал мне ту любовь, какую я вижу в своем ребенке? - глухо спросила Элла. - Оставь это, Рейнгольд! Ты знаешь, кто стоит и всегда будет стоять между нами.

- Беатриче? Я не хочу обвинять ее, хотя она в моем тогдашнем отдалении от тебя виновата больше, чем ты думаешь. Конечно, я всегда был господином своих желаний, я не должен был поддаваться этим чарам. Но если для меня теперь очевидна вся их лживость, если я хочу от них освободиться...

- Неужели ты хочешь и ее бросить, как когда-то бросил меня? - с упреком прервала его молодая женщина. - Неужели ты думаешь, что нас это может примирить? Я утратила веру в тебя, Рейнгольд, и ты не возвратишь ее мне, пожертвовав теперь другой женщиной. У меня нет причины уважать или щадить синьору Бьянкону, но она любит тебя, она все тебе отдала, и ты сам много лет давал ей неоспоримое право на обладание тобой. Если бы ты теперь захотел разорвать и те цепи, которые сам сковал, помни, что нас они все равно никогда не соединят. Теперь поздно... я не могу больше верить тебе.

Вместе с безграничной печалью в последних словах слышалась и твердая решимость. В следующую минуту Эллы уже не было в комнате. Рейнгольд остался один.

Глава 20

На другой вечер капитан Альмбах вошел в приемную Рейнгольда и спросил у встретившего его слуги:

- Моего брата все еще нельзя видеть?

Тот пожал плечами, указывая на запертую дверь кабинета.

- Вы знаете, мы не смеем тревожить синьора Ринальдо, когда он запирается.

- Сегодня уже с самого утра! Это начинает меня тревожить. Я непременно должен узнать, что там случилось! - проворчал капитан и, подойдя к двери кабинета, принялся так громко стучать, что его не могли не услышать. - Отвори, Рейнгольд! Это я!

Из комнаты не послышалось никакого ответа.

- Рейнгольд, сегодня я уже два раза тщетно пытался проникнуть к тебе. Если ты сейчас не отворишь, я подумаю, что случилось какое-нибудь несчастье, и выломаю дверь.

Угроза, по-видимому, оказала свое действие: за дверью послышались шаги, щелкнула задвижка, и на пороге показался Рейнгольд.

- К чему меня преследовать? - воскликнул он. - Неужели я никогда не могу быть один?

- Никогда? - с упреком сказал Гуго. - С сегодняшнего утра к тебе никому нет доступа, даже мне, а по твоему лицу видно, что в настоящую минуту ты меньше всего можешь переносить одиночество. Ох, уж этот мне злополучный вчерашний вечер! Одному небу известно, что там со всеми вами случилось. Элла вдруг скрылась из зала, и я уверен, что между вами был разговор. Маркиз Тортони, который тоже где-то пропадал, возвратился с таким выражением, как будто ему только что прочли смертный приговор, и вслед за тем немедленно исчез с вечера. Тебя я нашел на галерее в невообразимом волнении; синьора Беатриче села в карету с лицом, напоминающим Страшный суд. Бьюсь об заклад - она одна все это наделала. Что у вас вышло?

Скрестив на груди руки, Рейнгольд мрачно уставился в пол и глухо произнес:

- Между нами все кончено.

Капитан в изумлении отступил:

- Что это значит? Ведь ты уехал с ней вместе!

- Ну да! По ее настоянию, а затем дело дошло до окончательного решения.

- Ты порвал с ней? - спросил Гуго.

- Я? Нет! - с горечью возразил Рейнгольд. - Беатриче сама настойчиво довела дело до разрыва. Зачем понадобилось ей принуждать меня к разговору сразу после того, как мне стало ясно, чего я из-за нее лишился? Она потребовала от меня отчета в мыслях и чувствах, и я сказал ей правду, которую она хотела знать. Может быть, я говорил безжалостно, но если даже я был жесток, то она сто раз вынудила меня к этому.

- Могу себе представить, насколько я знаю синьору Бьянкону! - вполголоса заметил Гуго.

- Насколько ты ее знаешь? - повторил Рейнгольд. - Напрасно ты так думаешь! Я сам лишь вчера вечером вполне узнал ее. Что это была за сцена!.. Уверяю тебя, Гуго, даже ты, при всей своей энергии, не справился бы с нею. В человеке должен сидеть демон, чтобы противостоять такой женщине. Эта сцена довершила наш разрыв.

В его словах не слышалось облегчения: в них звучала лишь глухая ненависть. Капитан покачал головой.

- Боюсь, что тем дело не кончится. Беатриче не такая женщина, которая станет томиться в бессильных слезах... Берегись, Рейнгольд!

- Она грозила мне мщением, - мрачно сказал Рейнгольд, - и, насколько я ее знаю, исполнит угрозу. Но пусть только попробует! Я не боюсь того, что сам вызвал, со счастьем у меня и без того покончено.

- А если разрыв между вами бесповоротно решен, ты не считаешь возможным примирение с Эллой? - серьезно спросил капитан.

- Нет, Гуго, об этом не может быть и речи. Я знаю, она не в состоянии забыть. В ее сердце ничто не говорит обо мне, если когда-нибудь и говорило. Между нами слишком глубокая пропасть, и через нее нет моста. Я потерял последнюю надежду.

В эту минуту разговор братьев был прерван Ионой, который буквально ворвался в комнату. Рейнгольд рассердился, что слуга его брата позволил себе без спросу явиться в его кабинет, с языка Гуго уже готов был сорваться строгий выговор, но выражение лица матроса заставило его остановиться.

- Что случилось, Иона? - с тревогой спросил он. - Ты принес какие-то особенные новости?

- Господин капитан! - В голосе матроса не было обычного спокойствия, он заметно дрожал. - Я сейчас из дома Эрлау... вы знаете, я часто там бываю... Старый господин вне себя, вся прислуга на ногах, Аннунциата от слез чуть не ослепла, хоть ни в чем, по правде сказать, не виновата, а молодая госпожа...

- Но что случилось? - крикнул Рейнгольд, вскакивая с места со страшным предчувствием в душе. - Какое-нибудь несчастье?

- Ребенок пропал еще с утра! - с отчаянием воскликнул Иона. - Если он не найдется, мать, наверно, умрет.

- Кто пропал? Маленький Рейнгольд? - допытывался Гуго, между тем как его брат застыл, не сводя взора с вестника несчастья и не в силах вымолвить ни слова. - Как могло это случиться? Разве за ним никто не смотрел?

- Он, как всегда, играл в саду, - стал объяснять Иона, - и с ним была Аннунциата. Она ушла на несколько минут в дом, так часто бывало. Вернулась в сад, а калитка открыта, и мальчик пропал без следа. Уж они у всех соседей спрашивали, все кругом обыскали; только нигде поблизости нет ни прудов, ни рвов, где с мальчиком могло бы приключиться что-нибудь худое, а если бы он сам убежал, так ведь он уже не такой маленький, сумел бы найти дорогу домой. Никто ничего не может понять.

Взоры братьев встретились, и глаза обоих выразили одну и ту же мысль. В следующее мгновение Рейнгольд, бледный как смерть и весь дрожа от волнения, уже схватил со стола шляпу.

- Я добуду объяснение, - крикнул он. - Я знаю, где искать мальчика! А ты ступай поскорей к Элле, Гуго! Я приду вслед за тобой, может быть, с ребенком!

Капитан, сохранивший больше хладнокровия, быстро схватил его за руку.

- Прошу тебя, Рейнгольд, не поступай опрометчиво! Мы даже еще не знаем всех обстоятельств. Мальчик в самом деле мог заблудиться и до сих пор не вернуться домой, так как не умеет говорить по-итальянски. Может быть, теперь его уже привели к матери. Что ты хочешь делать?

- Требовать, чтобы мне возвратили сына! - с яростью крикнул Рейнгольд. - Так вот какую месть придумала эта фурия! Она захотела одним смертельным ударом поразить нас обоих - Эллу и меня!.. Но я сумею найти ее. Пусти меня, Гуго! Мне надо к Беатриче.

- Это ничему не поможет, - воскликнул капитан, испуганный выражением лица брата и тщетно пытаясь его удержать. - Если твое подозрение справедливо, она выдержит свою роль. Ты только еще больше раздражишь ее. Надо принять другие меры.

Рейнгольд с силой вырвался от него.

- Пусти меня! Только я один могу принудить ее вернуть ребенка, но если и я ничего не добьюсь, тогда несчастье неизбежно!

И он бросился вон из комнаты.

Хотя до дома, в котором жила Беатриче, было довольно далеко, Рейнгольду понадобилось не больше четверти часа, чтобы туда добраться. Обычно он не нуждался в докладах - перед ним распахивались все двери, поскольку на него смотрели как на полновластного повелителя. Но теперь слуга, отворивший ему, стал настойчиво уверять его, что синьора не может никого видеть, даже синьора Ринальдо, так как она серьезно заболела и строго запретила...

Рейнгольд не дослушал. Оттолкнув слугу, он пробежал в переднюю и распахнул дверь в гостиную; она оказалась пустой, так же как и соседний будуар, в остальных комнатах все двери были отворены настежь. Нигде не было и следа артистки, по-видимому, покинувшей дом, Рейнгольд понял, что опоздал, но, несмотря на поразившее его ужасом открытие, в глубине души смутно чувствовал, что бегство Беатриче помешало ему совершить преступление. В его теперешнем настроении он был способен на все. Страшным усилием воли принудив себя успокоиться, он вернулся к слуге, не решившемуся следовать за ним и стоявшему в передней.

- Итак, синьора уехала. Когда? - спросил Рейнгольд.

Слуга колебался с ответом, лицо господина не сулило ему ничего хорошего.

- Марк, ты должен ответить! Ты видел, что меня не удержала выдумка, которой ты по приказанию синьоры пытался обмануть меня. Еще раз спрашиваю: когда и куда она уехала?

Марк, по-видимому, не был посвящен в тайну, так как не смог ответить а эти вопросы. Подслушав вчера часть разговора между своей госпожой и синьором Ринальдо, он по-своему объяснил сегодняшние события. Совершенно в характере Беатриче было уехать на несколько дней из города, хотя бы только для того, чтобы сделать невозможной постановку оперы Ринальдо, и вполне понятно, что последний был вне себя от гнева. Это был уже не первый разлад между ними, но до сих пор ссоры оканчивались примирением. Предвидя и на сей раз такой исход, слуга сообразил, что ему выгоднее поддержать хорошие отношения с той стороной, которая всегда оказывалась победительницей. Потому он сообщил, что синьора уехала рано утром, приказав всем говорить, что она больна; уехала она в собственном экипаже. Больше он ничего не знал.

- А куда она поехала? - задыхаясь, спросил Рейнгольд. - Ты не слышал, какой адрес она дала кучеру?

- Кажется, адрес маэстро Джанелли.

- Джанелли! Значит, и он в заговоре? Ну, может быть, я что-нибудь и знаю. Марк, как только синьора вернется или ты получишь о ней какое-нибудь известие, сейчас же дай мне знать! Слышишь? Сейчас же! Каждое слово будет оплачено золотом, помни это.

И, уже на ходу бросив эти слова, Рейнгольд умчался.

Марк в полном смущении смотрел ему вслед. Никогда еще подобные сцены не разыгрывались так бурно, как сейчас, а волнение синьора Ринальдо превзошло все, что происходило до сих пор. Что же такое случилось? Неужели маэстро увез синьору Бьянкону? Похоже на то.

В доме консула Эрлау царила страшная суматоха. Капитан Альмбах, немедленно поспешивший сюда, с величайшей энергией и осторожностью принялся за поиски своего племянника, но они ни к чему не привели. Неоспорим был только один факт: ребенок бесследно исчез, и невозможно установить, ушел ли он из сада по собственному побуждению или его куда-нибудь заманили. Никто не заметил ничего подозрительного, никто не хватился мальчика, пока за ним не пришла Аннунциата. Бедная маленькая итальянка заливалась слезами, хотя на ней не лежало никакой вины, так как госпожа сама позвала ее в дом. Ребенок был достаточно большой, чтобы не нуждаться в безотлучном надзоре, и часто играл один в саду, если все выходы были закрыты. Гуго все еще не решался высказать подозрение, которое он вполне разделял с братом и которое с каждой минутой крепло в его душе. Намек на возможность похищения был встречен общим недоверием. Разбойники в центре города, да еще в лучшей его части! Нет, это невозможно! Скорее верилось в несчастный случай. И в наступающей темноте еще раз принялись за поиски в соседних садах и во всей близлежащей округе.

Тщетно старался Эрлау успокоить свою приемную дочь, представляя ей всевозможные случаи, допускавшие благополучный исход, - Элла ничего не хотела слушать. Не произнося ни слова, бледная как смерть, с совершенно сухими глазами, сидела она возле него после долгих бесплодных розысков, которыми частью сама руководила. Хотя Гуго ни единым словом не обмолвился о своем подозрении, мысли молодой женщины приняли то же самое направление, и чем необъяснимее казалось исчезновение мальчика, тем более неотвязным становилось воспоминание о вчерашней встрече, о дикой ненависти Беатриче, о ее страстной угрозе. В душе Эллы все сильнее становилось предчувствие, что здесь было настоящее преступление, а не простой случай или несчастье.

К дому примчался экипаж и остановился у подъезда. Элла, вздрагивавшая при малейшем шуме, бросилась к окну, ожидая получить известие о сыне, и увидела, как из экипажа выскочил ее муж и бросился к дому. Через минуту он уже стоял перед ней.

- Рейнгольд, где наше дитя?

Это был крик отчаяния, смертельного страха, но в нем звучал и упрек, от которого он почувствовал себя совершенно уничтоженным. От него требовали ребенка, как будто он был виноват в том, что мать лишилась его.

- Где наше дитя? - повторила Элеонора, тщетно стараясь прочесть ответ на лице мужа.

- В руках Беатриче, - твердо сказал Рейнгольд. - Я опоздал, не успел отнять его, она уже бежала со своей добычей, но по крайней мере я напал на след. Джанелли выдал мне ее, негодяй все знал, если не был сообщником, но он видел, что я убил бы его, если бы он не указал мне дороги, по которой она уехала с ребенком. Она бежала в горы, по направлению к А. Нельзя терять ни минуты. Я только хотел сказать тебе это, Элла! Прощай!

Эрлау, с ужасом слушавший рассказ Рейнгольда, приступил было к нему с вопросами и советами, но Элла не дала ему выговорить ни слова. Как ни ужасны были сообщенные ей сведения, они придали ей мужества.

- Рейнгольд, возьми меня с собой! - решительно сказала она.

Он сделал отрицательный жест.

- Невозможно, Элеонора! Ведь это будет погоня на жизнь или смерть, и если я достигну цели, то, может быть, и борьба не на жизнь, а на смерть. Тебе там не место, я один должен бороться. Или я возвращу тебе сына, или ты меня больше никогда не увидишь. Будь спокойна! Ведь возможность спасения в руках отца.

- А мать тем временем должна в отчаянии томиться здесь? - страстно воскликнула молодая женщина. - Возьми меня с собой! Ты не знаешь, как я сильна, когда надо действовать, тебе нечего бояться слез и обмороков; я все могу перенести, кроме неизвестности и бездействия, все лучше тревожного ожидания известий, которые могут долго не приходить. Я еду с тобой!

- Ради Бога, Элеонора! - с ужасом воскликнул Эрлау. - Что за идея! Это может кончиться гибелью!

Рейнгольд несколько мгновений молча смотрел на жену, как будто желая убедиться, насколько достанет у нее сил, затем быстро спросил:

- Можешь ты быть готова через десять минут? Карета ждет внизу.

- Даже гораздо раньше!

И Элеонора исчезла в соседней комнате. Консул еще раз прибегнул к просьбам, увещаниям, уговорам, но Рейнгольд резко остановил его.

- Предоставьте ей свободу действий, как делаю я, - энергично заговорил он. - Теперь не время для хладнокровных рассуждений. Я не вижу здесь моего брата, а разыскивать его мне некогда. Расскажите ему, что случилось, что я открыл. Пусть он немедленно примет необходимые меры для обеспечения нам помощи в случае нужды, а затем следует за нами. Мы едем прямо в А. Там Гуго может получить о нас дальнейшие известия.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к двери, на пороге которой уже стояла Элла в шляпе и дорожном плаще. С коротким, горячим прощальным поцелуем она порывисто бросилась на грудь своему приемному отцу, протест которого был оставлен без внимания, потом последовала за Рейнгольдом. Из окна Эрлау видел, как он помог ей сесть в экипаж и сам поместился рядом с ней; дверца захлопнулась, карета помчалась.

Всего этого не могли вынести еще не окрепшие нервы старика, особенно после тревог и волнений последних часов: он почти без чувств упал в кресло.

Минут через десять вернулся Гуго, от слуг он услышал о неожиданном появлении брата и о таком же неожиданном его отъезде с Эллой. Торопливые расспросы капитана заставили Эрлау прийти в себя. Старик не мог опомниться от решения Эллы, а тем более от своеволия Рейнгольда, взявшего ее с собой без дальнейших разговоров. Его приезд, объяснения, отъезд - все пронеслось с быстротой вихря и походило на настоящее похищение. Что будет с молодой женщиной во время путешествия? Консул приходил в отчаяние при мысли о всевозможных случайностях, ожидавших его любимицу.

Гуго молча выслушал Эрлау и не высказывал ни особенного удивления, ни страха. Казалось, он предвидел что-то в этом роде, и когда старик окончил свой рассказ, мягко взял его за руку.

- Успокойтесь, господин консул! - сказал он спокойно, хотя голос его слегка дрожал. - Родители напали теперь на след своего ребенка и найдут, вероятно, и его, и... самих себя.

Глава 21

По крутым изгибам горной дороги, ведущей в А., ехала карета. Несмотря на то, что ее тянула четверка сильных лошадей, и на энергичные понукания кучера, она довольно медленно продвигалась вперед, так как это была самая тяжелая часть пути. Ехавшие в карете мужчина и дама, выйдя из экипажа и пройдя пешком по тропинке, сокращавшей путь почти наполовину, успели уже достигнуть перевала, пока карета добралась только до половины подъема.

- Отдохни, Элла! - проговорил мужчина, усаживая даму в тени утеса. - Подъем был тебе не под силу. И для чего ты настояла на том, чтобы выйти из экипажа?

Молодая женщина пристальным, безутешным взглядом смотрела на дорогу, спускавшуюся в долину по ту сторону перевала.

- Мы все-таки хоть на четверть часа раньше добрались до вершины, - устало произнесла она. - Мне хотелось поскорей увидеть всю дорогу и посмотреть, не видно ли на ней той кареты.

Взглянув в ту же сторону, Рейнгольд увидел только двух мужчин, по виду горцев, бодро шагавших в гору и то исчезавших за поворотами дороги, то снова появлявшихся.

- Мы еще не могли догнать их, - успокоительно проговорил он, - хотя со вчерашнего дня буквально летим стрелой. Но мы, во всяком случае, можем быть уверены, что едем по верному следу: везде по нашему пути все видели Беатриче и с ней ребенка. Мы непременно скоро нагоним ее.

- Но что будет дальше? - беззвучно произнесла Элла. - Ведь беззащитный мальчик всецело в ее руках, и одному Богу известно, какие у нее планы.

Рейнгольд покачал головой.

- Какие планы? Беатриче никогда не поступает по заранее обдуманному плану или по расчету и решается на что-нибудь всегда под впечатлением минуты. Ее осенила мысль о мщении, и она с быстротой молнии привела ее в исполнение и с быстротой молнии скрылась со своей добычей. Куда? Зачем? Вероятно, она и сама не отдает себе отчета, да и не задает себе подобных вопросов. Она хотела поразить в самое сердце и тебя, и меня, это ей удалось, а больше ей ничего и не надо.

Он говорил с глубокой горечью, но твердо и решительно.

Они стояли совершенно одни на вершине горного перевала. Экипаж оставался еще далеко внизу и в эту минуту как раз скрылся за последним поворотом дороги. Горы здесь были дикими, суровыми: повсюду отвесно поднимались голые скалы, то образуя массивные группы, то зияя мрачными ущельями. В расщелинах, среди бурых камней, росли только кусты алоэ, да кое-где чахлая смоковница бросала свою жидкую тень. По другую сторону долины, на головокружительной высоте, к горе прилепилось какое-то строение, не то замок, не то монастырь, такое же серое, как окружающие его скалы, так что издали трудно было их различить. Несколько ниже, у самого края пропасти, приютился маленький горный городок, как будто составляющий часть скалы, на которой он располагался; заброшенный и запустелый вид городка вполне гармонировал с окружающим его пейзажем. Далеко внизу извивалась широкая и быстрая речка, занимавшая почти всю ширину долины и оставлявшая для проезда только узкую полоску каменистой земли. По всей окрестности был разлит яркий свет южного осеннего дня, не уступающего самому жаркому дню северного лета. Хотя солнце уже начало склоняться к закату, было еще ослепительно светло. Каждый предмет выделялся с поразительной отчетливостью, а раскалившиеся камни точно горели под палящими лучами.

- Было бы глупо идти дальше, - сказал Рейнгольд. - На спуске карета догонит нас в несколько минут, а отсюда нам видна вся дорога.

Элла не возражала, весь ее облик выражал сильнейшее физическое и нравственное утомление. Двадцатичасовая безостановочная езда, непрестанный, ни на минуту не отпускающий страх, мучительная тревога, охватывающая ее каждый раз, когда след исчезал или снова появлялся, - всего этого было слишком много для сердца матери, для сил женщины. Опустившись на выступ скалы, она молча прислонилась головой к ее откосу и закрыла глаза. Стоя рядом с ней, Рейнгольд смотрел на прекрасное бледное лицо, почти пугающее выражением смертельной усталости. Острый выступ скалы врезался в висок, оставив на нем красный рубец. Рейнгольд осторожно просунул руку между скалой и белокурой головкой женщины, но она, казалось, даже не почувствовала прикосновения. Ободренный этим, он попробовал поудобнее положить ее голову к себе на плечо.

Элла вздрогнула и открыла глаза; она сделала движение, как будто хотела отодвинуться от мужа, но его взгляд обезоружил ее - так много было в нем грустной нежности; она поняла, что в эту минуту он боялся столько же за нее, сколько и за своего ребенка. Снова опустив голову, она осталась лежать в объятиях мужа.

- Я боюсь, Элеонора, - тихо проговорил он, наклонившись к ней, - что ты совсем изнемогаешь.

Элла отрицательно покачала головой.

- Когда мой мальчик опять будет со мной, только тогда, может быть, я почувствую усталость, не раньше.

- Он будет возвращен тебе, - энергично сказал Рейнгольд. - Как, какой ценой, я, конечно, и сам еще не знаю, но я умею справляться с Беатриче, когда в нее вселяется демон. Сколько раз заставлял я ее подчиняться моей воле даже в такие минуты, когда всякий другой спасовал бы. Попробую сделать это еще раз - в последний раз, хотя бы мы с нею оба сделались жертвами этого.

- Ты думаешь, что и тебе грозит опасность? - с тревогой спросила молодая женщина.

- Нет, если я встречусь с нею один, если тебя со мной не будет. Обещай мне, что ты останешься на последнем отрезке пути, не покажешься, когда мы догоним ее! Вспомни, что наш ребенок служит ей щитом против всякого нападения, всякого насилия с нашей стороны, а допустить, чтобы она увидела нас вместе, значит все поставить на карту.

- Неужели она в самом деле так ненавидит меня? - с удивлением спросила Элла. - Я рассердила ее, это правда, но ведь оскорбил ее ты!

- Я? - повторил Рейнгольд. - Ты не знаешь Беатриче! Стоит мне явиться к ней с видом раскаявшегося грешника, чтобы от ее ненависти и жажды мщения не осталось и следа. Стоит мне поклясться ей, что я совершенно разошелся с женой и даже не допускаю мысли о сближении с нею, - и она отдаст мне ребенка без всякой борьбы, без малейшего сопротивления. Если б я мог это сделать, ни о какой опасности не было бы и речи.

Элла опустила голову, не решаясь взглянуть на мужа.

- А ты не можешь этого сделать? - едва слышно спросила она.

- Нет, Элеонора, не могу и никогда не сделаю, потому что это было бы клятвопреступлением. Как верно то, что никогда не вернусь к этой связи, которая, и я понял это раньше, чем встретился с тобой, только позорила меня, так верно и то, что я никогда теперь не расстанусь с надеждой, ставшей мне дороже жизни. О, не отстраняйся от меня с таким испугом! Я отлично знаю, что не смею приблизиться к тебе с тем чувством, на которое пока не имею ни малейшего права, но ты можешь распоряжаться моим сердцем, и если ты до сих пор ничего не видела, вернее, не хотела видеть, то страстная ненависть Беатриче, направленная исключительно против тебя, должна доказать тебе, до какой степени ты отмщена.

Элла сделала быстрое движение, как будто хотела остановить его.

- Боже мой! Как можешь ты в такую минуту...

- Это, может быть, единственная минута, когда у тебя недостанет мужества оттолкнуть меня, - прервал ее Рейнгольд. - Неужели в этот час, когда мы оба дрожим за жизнь своего ребенка, я не смею сказать его матери, чем она стала для меня? Едва вступив на почву Италии, я уже начал сознавать, что потерял. Я не мог вполне наслаждаться ни завоеванной свободой, ни своей удачной артистической карьерой, и чем с большим внешним блеском складывалась моя жизнь, тем сильнее охватывала меня тоска по родине, которой, в сущности, у меня никогда не было. Ты не сможешь и представить себе немую скорбь, не стихающую даже в минуты гордого наслаждения творчеством и упоения успехом, а в одиночестве превращающуюся в нестерпимую муку, от которой необходимо бежать во что бы то ни стало, забыться в шумном разгуле. Сначала я думал, что всему причиной - тоска по ребенку; но когда я увидел тебя, я понял, что означала эта тоска. И с той минуты для меня началось искупление за все, чем я погрешил против тебя.

Рейнгольд говорил спокойно, без тени горечи или упрека, но тем сильнее, казалось, его слова действовали на Эллу. Она встала, точно хотела бежать от этих слов, но не могла двинуться с места.

- Оставь, Рейнгольд! - умоляюще прошептала она. - Сейчас я ни о чем не могу думать, кроме опасности, угрожающей моему ребенку. Когда я буду держать его, спасенного, в своих объятиях, тогда...

- Что тогда? - спросил Рейнгольд, задыхаясь от волнения.

- Тогда у меня, может быть, не хватит мужества причинить горе его отцу, - докончила молодая женщина, и слезы хлынули у нее из глаз.

Рейнгольд не прибавил ни слова, но крепко сжал руку жены, как будто собирался никогда не выпускать ее.

В эту минуту их нагнал экипаж, и кучер остановил измученных лошадей, чтобы дать им немного отдохнуть, и в то же время к путешественникам подошли два горца, которых они раньше заметили на дороге. Оба с любопытством рассматривали красивую бледную даму и знатного по виду мужчину. Последний немедленно подошел к ним, спрашивая, откуда они пришли. Горцы назвали местечко, лежавшее в конце долины, в нескольких часах пути.

- Не видели ли вы кареты? - допытывался Рейнгольд.

- Да, синьор, видели дорожную карету, похожую на вашу, но только запряженную парой, а не четверкой.

- А не заметили, кто сидел в карете? - дрожащим голосом спросила Элла. - Мы ищем даму с ребенком.

- С маленьким мальчиком? Так и есть, синьора, но та карета значительно опередила вас. Вам надо опять спешить, чтобы догнать их, - сказал старший из горцев, с испугом отступая назад, так как при его словах дама пошатнулась и упала бы, если бы ее спутник тотчас не поддержал ее.

- Не теряй мужества, Элеонора! Наступает решительная минута! - сказал Рейнгольд и, подсадив жену в карету, сам вскочил вслед за нею.

В словах, которые он на лету бросил кучеру, заключалось, наверно, нечто необыкновенное, потому что кучер порывисто взмахнул бичом, и карета вихрем помчалась вперед.

Тем временем беглецы неслись во весь опор и действительно далеко обогнали своих преследователей. Маленький Рейнгольд, сидевший рядом с Беатриче, измученный слезами и безостановочной ездой, наконец заснул. Его белокурая головка глубоко ушла в подушки, а ручки инстинктивно уцепились за боковые поручни, как будто ища защиты от беспрерывных толчков и тряски. Мальчик спал глубоким, крепким сном, а Беатриче, казалось, совершенно забыла о нем. Она находилась в том состоянии крайнего умственного возбуждения, которое заставляет умолкнуть самую безумную страсть. В ее душе с поразительной ясностью выступало лишь воспоминание о той ужасной минуте, когда Рейнгольд отказался от нее, назвав проклятием и несчастьем своей жизни, и объявил, что его любовь принадлежит только жене. Эти слова до сих пор острым жалом впивались в сердце итальянки. Что бы она раньше ни делала, как бы ни грешила, но этого человека она любила со всем пылом своего сердца и ему одному оставалась неизменно верна. На его любовь она смотрела как на свое неотъемлемое право, которое никто не смел у нее оспаривать. И вдруг она теряет его из-за женщины, которой она менее всего боялась, из-за его жены!

Его жена и его ребенок! Они всегда были темным призраком, грозившим ее счастью, и теперь этот призрак выступил из мрака, ожил и принял определенный образ, чтобы уничтожить ее.

Беатриче ненавидела и мать, и особенно сына еще раньше, чем увидела их, прекрасно зная, какое место они занимали в памяти Рейнгольда. Сколько раз она бесполезно старалась отогнать от него воспоминания о ребенке! Значит, есть какая-то необычайная сила в осмеянном ею таинстве брака, и эта сила восторжествовала над прекрасной Бьянконой, над гениальной артисткой, заставив ее познать всю муку покинутой женщины, ее, до сих пор смеявшуюся над покинутыми и никогда не интересовавшуюся, не разбивалось ли навсегда сердце женщины под незаслуженными ударами судьбы. Разорвав свои цепи, ее возлюбленный, как видно, не освободился от них, теперь он снова в старых оковах, и Беатриче с уверенностью отчаяния сознавала, что никогда не занимала в сердце Рейнгольда того места, которое заняла теперь его жена.

Страстная итальянка на самом деле действовала не по заранее обдуманному плану, прибегнув для удовлетворения своего мстительного чувства к последнему, крайнему средству. В сад Эрлау она пришла только для того, чтобы увидеть ненавистную соперницу. Эллы она там не нашла, но увидела мальчика, игравшего без присмотра, и мысль о его похищении, а затем и само похищение было делом одной минуты. Ребенок сначала охотно пошел за красивой дамой, которая ласково привлекла его к себе; когда же он начал тревожиться и спрашивать о матери, было уже поздно. С торжеством увозя его, Беатриче вовсе не думала о последствиях своего поступка. Одно лишь сознавала она вполне отчетливо: никакой удар не мог так глубоко поразить Эллу в самое сердце, как похищение ребенка, эта утрата должна стать вечной преградой между супругами, что и было заветной целью мстительной итальянки. Теперь следовало только спрятать добычу в безопасное место, и Джанелли должен был помочь ей в наскоро организованном бегстве.

По расчету Беатриче, ребенка отделял от родителей уже целый день пути. Необходимо было на время остановиться, чтобы обдумать дальнейшие действия. Месть удалась сверх всякого ожидания... Что же делать дальше?

Маленький Рейнгольд все еще спал. Если бы он хоть немного напоминал лицом отца, это послужило бы его спасению; но золотистые волосы, розовое личико и темно-голубые, сейчас закрытые глаза - все было унаследовано им от матери, женщины, которую Беатриче ненавидела, как еще никого и никогда; в этом сходстве заключалась величайшая опасность для спящего ребенка. Жгучие глаза его спутницы на минуту остановились на бледном личике с тонкими чертами. Беатриче вздрогнула, как будто испугавшись собственных мыслей, и поспешно отвернулась от мальчика.

Взглянув в окно, она увидела на верху горы дорожный экипаж, быстро кативший в одном направлении с ее каретой. Такой экипаж был редким явлением на этой дороге, и Беатриче сразу сообразила, в чем дело. Значит, сообщник выдал ее, и преследователи мчались по ее следам. Пусть мчатся! Пока ребенок был в ее руках, она чувствовала себя всесильной. Быстро приподнявшись, она отдала кучеру приказ не жалеть лошадей. Он повиновался, и началась бешеная скачка.

Не раз сильным лошадям с трудом удавалось сдержать тяжелые экипажи; не раз тормоз грозил лопнуть, подвергая седоков смертельной опасности, никто не обращал на это внимания, а обещанная награда заставила кучеров обеих карет презреть грозившую им катастрофу. Бешеная, безумная скачка! Скалы и ущелья проносились мимо с быстротой молнии, и чем ниже спускалась дорога, тем круче поднимались громады утесов. Все ближе слышался шум реки, и четверка лошадей заметно догоняла несущуюся впереди пару. Теперь оба экипажа мчались уже по долине, и разделявшее их расстояние с каждой минутой уменьшалось, еще несколько сот метров - и беглецы будут настигнуты.

Передний экипаж прогремел по мосту, перекинутому в этом месте через реку, и вдруг сразу остановился на противоположном берегу. Беатриче сама велела кучеру остановиться, когда убедилась, что дальнейшее бегство бесполезно и она должна решиться на крайние меры. Карета остановилась у самого берега. Беатриче медленно открыла дверцу экипажа, обняв левой рукой маленького Рейнгольда, который проснулся от бешеной скачки и со страхом смотрел на пенистые, бурные волны, с шумом катившиеся почти у самых его ног.

В это время и второй экипаж примчался к мосту, и Элла, увидев своего ребенка, забыла всякую осторожность, всякую осмотрительность. Она забыла предостережения Рейнгольда, его просьбу не показываться Беатриче, предоставив ему одному последний решительный шаг, и далеко высунулась из окна кареты.

- Рейнгольд! - отчаянно прозвучал ее голос.

Это был крик мучительного страха.

Мальчик тоже вскрикнул, узнав мать, и, громко рыдая, стал рваться к ней. И это решило участь ребенка. Увидев обоих супругов вместе, Беатриче побледнела как полотно. Итак, они все-таки соединились! То, что должно было разлучить, наоборот, сблизило их, и если в следующую минуту Рейнгольд вырвет у нее своего сына, то навеки окажется соединенным с женой, а на долю покинутой останется только презрение... или смерть!

Бьянкона недолго колебалась и, стремительно бросившись к реке, не выпуская из рук ребенка, исчезла с ним в волнах.

Наступило неописуемое смятение. Оба кучера соскочили на землю и беспомощно бегали взад и вперед по берегу, не делая ни малейшей попытки помочь; да, впрочем, всякая помощь была бы здесь равносильна самоубийству. Элла остановилась на мосту и, не надеясь спасти сына, уже намеревалась броситься вслед за ним, но вдруг увидела, как волны, за минуту перед тем поглотившие ее сокровище, снова расступились и сомкнулись над головой мужа.. Не медля ни минуты, Рейнгольд бросился вслед за сыном, который при падении выскользнул из рук Беатриче и теперь всплыл на некотором расстоянии от берега. За этим мгновением наступили минуты такой пытки, в сравнении с которой казалось ничтожным все до сих пор перенесенное. Жизнь и смерть сосредоточились для Эллы в этих пенящихся волнах, в которых боролись два человеческих существа: беспомощный ребенок, почти не способный к сопротивлению, и его отец, отчаянно боровшийся с волнами, чтобы добраться до мальчика. Рейнгольд наконец достиг цели. Он схватил ребенка и, крепко прижимая к себе, направился к берегу. С трудом преодолевая бурное течение, он добрался до берега и, ступив ногой на каменистое дно, уцепился за нависшие выступы скал. Тогда к матери вернулись силы и способность к движению, и она бросилась ему навстречу.

Медленно поднимался Рейнгольд по береговому откосу, он тяжело переводил дыхание, из его порезанных об острые камни рук сочилась кровь, но в этих руках он держал своего мальчика, которого в первый раз после стольких лет прижимал к груди. Передав ребенка матери, он почти без чувств упал к ее ногам.

Глава 22

- Итак, это посещение надо решительно и бесповоротно считать вашим прощальным визитом? - спросил консул Эрлау сидевшего рядом с ним капитана Альмбаха. - Ваш отъезд совершенная неожиданность для меня. Что скажут на это ваш брат и Элеонора? Они оба очень рассчитывали на то, что вы еще погостите.

На лице Гуго сегодня лежала какая-то тень, и оно приняло не свойственное ему жесткое выражение, когда он заговорил:

- Они легко примирятся с нашей разлукой. Находясь постоянно в обществе жены и ребенка, Рейнгольд и не заметит моего отсутствия, а Элла... - Он круто оборвал свою речь. - Оставим это! Они оба слишком заняты друг другом и своим вновь обретенным счастьем, чтобы думать обо мне.

- Пожалуй, что и так, - согласился Эрлау, - но кто больше всех теряет от их примирения, так это я. В продолжение нескольких лет я смотрел на Элеонору как на родную дочь, она и ребенок были как бы моей неотъемлемой собственностью, и вот господин супруг неожиданно предъявляет свои права и отнимает у меня их обоих, причем я даже не имею права протестовать. Но я не понимаю, как могла Элеонора так быстро простить ему!

- Положим, не так-то быстро, - серьезно проговорил Гуго. - Рейнгольд встретил сильное сопротивление, и я уверен, что ему не удалось бы сломить его, не случись та катастрофа, которая пришла обоим на помощь. Он купил прощение жены ценой спасения их ребенка. Элла не была бы настоящей женой и матерью, если бы отвернулась от него в ту минуту, когда он положил ей на руки мальчика - живого и невредимого. Эта минута искупила все, и вы знаете так же хорошо, как и я, что спасение ребенка едва не стоило жизни отцу.

- Ну да, он не мог придумать ничего умнее, как заболеть после той истории, - проворчал Эрлау, пребывавший, видимо, в далеко не миролюбивом настроении. - Это заставило Элеонору немедленно начать ухаживать за ним, а теперь ее уже не оторвать от него; да и он настолько благоразумен, что больше не отпустит ее от себя. Дело известное: сперва опасность и страх, потом заботы и нежности. Но нельзя же требовать от меня, чтобы я радовался этому примирению. Лучше было бы, если бы мы вовсе не ездили в Италию, тогда моя Элеонора осталась бы со мной, а господин Рейнгольд мог бы продолжать свой прежний образ жизни гениального артиста. Я не желал бы ничего лучшего!

- Вы несправедливы, - с упреком сказал Гуго.

- А вы чем-то расстроены, - подхватил Эрлау. - Я вообще не понимаю, что с вами делается, капитан! Ваш брат теперь вне опасности, невестка - воплощенная любезность, мальчик нежно привязан к вам, а между тем ваш обычный юмор, кажется, покинул вас с тех пор, как в этом доме воцарились мир и любовь. Вы ни над кем не смеетесь и никого не дразните, шутки от вас теперь не дождешься. Боюсь, что-то засело в вашей голове... или в сердце.

Гуго громко, хотя и несколько принужденно, рассмеялся.

- Вовсе нет! Просто я не выношу долгого пребывания на берегу и стосковался по морю. Это многомесячное ничегонеделание измучило меня. Завтра рано утром я уезжаю и через несколько дней буду опять на своих любимых волнах.

- Значит, мы все разлетимся в разные стороны, - сказал Эрлау, который никак не мог справиться с охватившим его раздражением. - Вы уходите к берегам Вест-Индии, ваш брат и Элеонора также собираются уезжать, я возвращаюсь в Г. Представляю, какое приятное одиночество ожидает меня там! Правда, господин Рейнгольд был так милостив, что обещал время от времени отпускать ко мне жену и ребенка. Время от времени! Как будто мне этого достаточно после того, как я целые годы ежеминутно видел их около себя! Конечно, теперь все зависит исключительно от супруга и отца, но я убежден, что он не расстанется с ними и на неделю. Сейчас он так же щедр на нежности, как в течение многих лет был щедр на пренебрежение к жене.

По-видимому, предмет разговора был не особенно приятен капитану, потому что он круто оборвал его и коротко и торопливо, хотя и сердечно, попрощался с консулом. Эрлау неохотно расставался с капитаном. Насколько велико было его предубеждение против Рейнгольда, настолько он был расположен к Гуго, и, будь этот последний на месте раскаявшегося супруга, консул, вероятно, весьма благосклонно отнесся бы к повороту в судьбе Эллы; теперь же всякое чувство справедливости исчезло перед горем предстоящей разлуки с ней. Старика не утешало даже сознание того, что он возвращается домой, совершенно выздоровев; его собственный дом казался ему теперь бесконечно унылым и пустым, и он глубоко вздохнул, когда дверь за его гостем захлопнулась.

Гуго вернулся в квартиру брата, которую до сих пор занимал. Из-за приготовлений к отъезду в его комнате царил величайший беспорядок. Он приказал Ионе начать укладку вещей и приготовить все к следующему утру, и матрос уже принялся за дело: на полу стояли открытые сундуки, на столах и стульях были разложены дорожные вещи. Но об укладке пока не было и речи, так как Иона преспокойно расположился на крышке большого дорожного сундука, а рядом с ним сидела маленькая Аннунциата, которую он, вероятно, пригласил помочь ему в его трудном деле. Их оживленному разговору, видимо, вовсе не мешали крайне скудные познания молодой итальянки в немецком языке. При этом Иона без всякой церемонии обнял девушку и уже собирался похитить поцелуй, очевидно, далеко не первый и не обещавший быть последним, как вдруг появление Гуго положило конец дальнейшим нежностям.

При неожиданном стуке открывшейся двери, сидевшие рядом молодые люди испуганно вскочили с сундука. Аннунциата нашлась первая и с легким криком пробежала мимо капитана в переднюю, где и исчезла, предоставив своему возлюбленному самому выпутываться из положения. А Иона, окаменев от страха и стоя неподвижно как статуя, смотрел на своего господина, так не вовремя вошедшего в комнату.

- Это называется укладкой? - спросил Гуго. - Вот до чего ты дошел со своим состраданием!

Иона глубоко вздохнул.

- Да, господин капитан, вот до чего! - покорно согласился он.

Это прозвучало с таким комическим самоуничижением, что Гуго с трудом подавил улыбку.

- Иона, - заговорил он, придав лицу серьезное выражение, - я никогда не поверил бы, что ты дойдешь до этого. Счастье еще, что ты человек с твердыми принципами, которые не позволят тебе сделать из подобных глупостей серьезные выводы. Принципы должны быть на первом плане. Наша "Эллида" готова к отплытию, завтра мы снимаемся с якоря, и к тому времени как вернемся из Вест-Индии, вся любовная дурь выскочит у тебя из головы, а Аннунциата найдет себе другого.

- Пусть только попробует! - свирепо проговорил Иона. - Я убью и ее, и себя, если она вздумает сделать что-нибудь подобное.

- Не собираешься ли ты убить и меня в придачу? - хладнокровно спросил Гуго. - Ты, кажется, как раз в таком настроении. До поцелуев ты уже дошел - это неоспоримо. Я видел собственными глазами, как матрос Иона с "Эллиды" целовал женщину, и думаю, что этим возмутительным поступком следует покончить со всеми глупостями.

- Упаси, Господи, - упрямо проговорил Иона, - этим только началось, а затем последует женитьба.

- Ты хочешь жениться? - спросил капитан, и в его тоне слышалось самое искреннее негодование. - Ты собираешься жениться на женщине? Разве ты забыл, Иона, что женщины - причина всех зол, что все беды на свете происходят исключительно от них, что мужчина может быть спокоен и доволен только тогда, когда держится подальше от женщин, что...

- Господин капитан, - возразил матрос, решившийся, несмотря на все свое уважение к капитану, прервать его речь, когда услышал в ней повторение своих собственных слов, - господин капитан, я был дураком.

- Вот как? Твоя Аннунциата, кажется, заставила тебя познать самого себя, и это тем удивительнее, что разговоры в ваших отношениях играют менее чем второстепенную роль. Твоя избранница говорит по-немецки довольно скверно, а ты из всех итальянских слов знаешь только ее имя. Впрочем, я уже давно заметил, что это нисколько не мешает вам понимать друг друга. Ваше спряжение глагола "любить", может быть, не совсем правильно с грамматической точки зрения, но оттого не менее понятно.

- Да, мы вполне поняли друг друга, - самодовольно ответил Иона. - Мы вообще прекрасно понимаем друг друга, а в самом главном сразу сошлись. Я люблю Аннунциату и нравлюсь ей, а потому мы поженимся.

- Аминь! - заключил Гуго. - А что же будет с нашим путешествием при таких изменившихся обстоятельствах?

- Ну, в Вест-Индии-то я еще побываю, господин капитан, - с жаром воскликнул Иона. - Я вовсе не хочу жениться так, очертя голову. Моя невеста останется пока у молодой госпожи Альмбах, которая обещала мне позаботиться о ней. А когда я вернусь из этого плавания, Аннунциата думает, что всяким путешествиям наступит конец. Она говорит, что если выйдет замуж, муж должен быть около нее, а не скитаться целые годы из одного моря в другое. Мы можем открыть небольшой трактирчик недалеко от моря, где я смогу общаться со своими товарищами, так говорит Аннунциата.

- Твоя Аннунциата что-то уж слишком много говорит, - возразил капитан, - а ты, как вновь обращенный враг женщин и покорный жених, разумеется, безусловно подчинился всему, что решила твоя будущая супруга. Значит, пока "Эллида" еще имеет честь видеть тебя в числе своего экипажа; ну, а потом ей придется искать другого матроса, а мне - другого слугу.

- Да, потом, разумеется, - тихо ответил Иона, - если только, господин капитан, если только... Вы бы тоже лучше женились!

- Убирайся к черту со своими советами! - сердито закричал Гуго. - Я думаю, вполне достаточно того, что ты сам попал под башмак. А теперь укладывай сундуки и прощайся со своей Аннунциатой, так как завтра рано утром мы тронемся в путь. Мне тоже еще необходимо попрощаться.

Последние слова прозвучали так уныло, что Иона с удивлением взглянул на своего господина. Он знал, что не в его характере было грустить, расставаясь с кем-нибудь или с чем-нибудь, а между тем, судя по последним словам капитана, на этот раз прощание будет нелегким. К счастью, матрос и сам находился в таком же настроении, поэтому он не стал больше размышлять, а принялся за укладку.

Гуго направился в ту половину дома, которую теперь занимала его невестка. Несколько секунд простоял он неподвижно перед закрытой дверью, точно не решаясь войти, затем, постучав, энергично нажал ручку двери.

Элла сидела за письменным столом. Она была одна в комнате и собиралась запечатать только что написанное письмо, когда пришел капитан. Он быстро приблизился к ней со словами:

- Вы писали на родину? Консул Эрлау приведет весь город в смятение своим отчаянием - ему очень трудно возвращаться туда без вас и ребенка.

Молодая женщина отложила в сторону перо и встала.

- Мне грустно, что разлука с нами так тяжела для него, - сказала она. - Я старалась найти себе заместительницу и уже написала одной родственнице, прося ее занять мое место в доме. У меня ведь теперь другие обязанности, из-за Рейнгольда я не могу выполнить желание дяди сейчас, вернуться с ним в Г. Мы уже однажды дали тамошнему обществу повод для разговоров о себе, и если теперь вернемся туда, всеобщему любопытству и "участию" не будет конца, а Рейнгольд еще нуждается в полном покое. Малейший намек на прошлое вызывает в нем опасное возбуждение; нам необходимо поселиться на первое время в каком-нибудь тихом уголке.

- Во всяком случае для Рейнгольда большое счастье, что вы убедили его вернуться в Германию, - сказал Гуго. - Он слишком долго жил на чужбине, и это отразилось на его жизни и на его творчестве. Пора ему наконец пустить корни в отечестве.

Элла улыбнулась.

- Вы это постоянно проповедуете и ему, и мне, а сами всегда стремитесь в неведомую даль. Сознайтесь, Гуго, что вы ждете, не дождетесь дня своего отъезда, и вам не так-то легко провести с нами еще несколько недель.

- Это неудобство уже устранено, - с притворной непринужденностью ответил Гуго, - я уезжаю завтра.

- Завтра? - воскликнула Элла с удивлением, почти с испугом. - Но ведь вы обещали пробыть здесь до нашего отъезда!

Капитан низко наклонился над столом, как будто отыскивая что-то между лежавшими на нем бумагами и письмами.

- Обстоятельства изменились. Я получил неожиданное известие с "Эллиды", заставляющее меня немедленно явиться на судно. Вы знаете, у нас, моряков, некоторые дела устраиваются чрезвычайно быстро и неожиданно. Я собирался сообщить об этом вам и Рейнгольду и заодно попрощаться с вами, так как завтра рано утром должен быть на судне.

Слова Гуго прозвучали скороговоркой, и он произнес их, не поднимая глаз. Молодая женщина устремила на него проницательный взор и решительно сказала:

- Гуго, это только предлог, вы не получили никаких известий, по крайней мере не терпящих отлагательства. Что же случилось? Почему вы уезжаете?

- Вы допрашиваете меня, как судебный следователь, - Гуго старался принять свой прежний насмешливый тон. - Будьте осторожны, Элла, вы имеете дело с закоренелым грешником, который ни за что не сознается в своем грехе.

- Но я вижу, что случилось нечто, заставляющее вас уехать, - тревожно проговорила Элла. - Вообще я уже давно заметила - что-то происходит и вы с каждым днем все более отдаляетесь от меня и Рейнгольда. Будьте откровенны, Гуго! Что вы имеете против нас? Почему вы хотите нас покинуть?

Она подошла к нему совсем близко и ласково положила руку ему на плечо.

Смертельная бледность разлилась по лицу капитана. Он продолжал стоять, потупившись, потом вдруг поднял голову и решительно взглянул в глаза невестки.

- Потому что я не в силах выносить более эту пытку, - горячо заговорил он. - Я сам способствовал вашему примирению с Рейнгольдом, а теперь, ежеминутно наслаждаясь лицезрением вашего счастья, понял, насколько не пригоден ни к роли святого, ни к роли платонического воздыхателя. Мне необходимо немедленно уехать, чтобы окончательно не погибнуть. Господи! Элла! Да не смотрите же на меня так, как будто перед вами разверзлась пропасть! Неужели вы не догадывались ни о том, что происходило во мне, ни о том, чего мне стоили последние недели, проведенные с вами?

При последних словах Элла отшатнулась от капитана, а бледность и выражение испуга на ее лице без слов ответили на его вопрос.

- Нет, Гуго, вовсе не догадывалась, - проговорила она дрожащим голосом. - Когда мы встретились после долгой разлуки, мне показалось, что вы начали слегка увлекаться мною, и я сочла долгом положить этому конец. Но я никогда не думала, что это могло быть серьезное чувство.

- Я тоже не думал, - мрачно ответил Гуго. - Вначале и я считал, что впоследствии буду шутить и смеяться над своей влюбленностью, как над всем остальным, но чувство оказалось серьезным, настолько серьезным, что в последнее время я испытывал адские муки. Может быть, на море мне станет легче, а может быть, и нет. Во всяком случае я должен уехать, и чем скорее, тем лучше.

В последних словах капитана было столько пылкой страсти, все его существо так ясно говорило о скрытой муке, что у молодой женщины не хватило мужества упрекнуть его, и она молча отвернулась. Через несколько минут капитан снова подошел к ней.

- Не отворачивайтесь от меня, Элла, как от преступника, - произнес он мягко. - Я уезжаю и, возможно, не вернусь более, так что минута моего признания становится и минутой прощания навсегда. Мне, наверно, следовало пощадить вас и не отягощать вашей души тем, что тяжелым камнем лежит на моем сердце. Видит Бог, я дал себе честное слово терпеть и молчать до отъезда. Но в конце концов ведь и я человек, и, когда вы, ласково глядя на меня, попросили остаться, я потерял всякое самообладание. Недаром Рейнгольд напророчил мне, что когда-нибудь я встречу такие глаза, которые навсегда отучат меня от насмешливого и легкомысленного отношения к любви и к людям. Но все несчастье в том, что эти глаза я увидел у его жены. При других обстоятельствах ради этих глаз я навсегда отказался бы от свободы и независимости, стал бы спокойным, положительным семьянином, отрекся бы от самого себя. Но, может быть, тогда пришлось бы пожалеть о прежнем Гуго. Потому-то Провидение и воспротивилось такому превращению и сказало: "Нет!".

Капитан тщетно старался говорить своим прежним шутливым тоном, он никак ему не давался: губы его дрожали, и в словах звучала горькая ирония.

Элла видела, как глубока сердечная рана человека, которого она считала неуязвимым и не способным страдать от любви.

- Вам давно следовало уехать, Гуго, - сказала она с легким упреком. - Теперь слишком поздно избавить вас от страданий, но если любовь сестры...

- Ради самого Бога, только не это! - порывисто перебил Гуго. - Только не говорите мне об уважении, дружбе и других прекрасных вещах, которыми в подобных случаях утешаются идеалисты и которые способны извести обыкновенного человека, если он вздумает успокоить ими свое горячее сердце. Я отлично знаю, что вы всегда видели во мне только брата, что ваше сердце всегда принадлежало Рейнгольду, даже тогда, когда он изменил вам и бросил вас; но у меня не хватает сил слышать это из ваших уст.

И поделом мне! Зачем я изменил своей прекрасной голубоглазой невесте? Я обручился с морем и должен принадлежать ему одному. Теперь оно мстит за то, что я хотел изменить ему ради женщины.

Мне всегда казалось, что я смотрю в синюю даль и глубь моря, когда я смотрел в глаза Эллы. А между тем я первый открыл эти глаза, когда мой брат еще и не подозревал, каким сокровищем он обладает. Я лучше его понимал, чего стоила женщина, которой он изменил для Бьянконы, и все-таки ему досталась награда, за которую я отдал бы все на свете. Подобные демонические натуры всегда торжествуют над нашим братом, который не может предложить ничего, кроме горячего сердца и искренней, верной любви. Рейнгольд только взял обратно то, что никогда не переставало принадлежать ему, а я уезжаю. Таким образом, все уладится.

В словах капитана слышалась неизбывная горечь, свидетельствующая о том, что любовь к брату не могла уберечь его от страсти, изменившей весь его нравственный облик. Гуго повернулся, чтобы выйти из комнаты, но Элла удержала его.

- Нет, Гуго, вы не должны так уходить, - сказала она решительно, - вы не должны уносить с собой такое раздражение против Рейнгольда и меня! Наше счастье и без того создавалось на погибели чужой жизни, оно было бы куплено слишком дорогой ценой, если бы стоило нам еще и брата. Было бы слишком тяжело сознавать, что вы несчастны вдали от нас и по нашей вине.

Элла подняла на него печальный взор, а капитан смотрел на нее со странной смесью нежности и гнева.

- Обо мне не беспокойтесь, - глухо проговорил он, - я не из тех людей, которые предаются отчаянию, когда приходится отрываться от того, к чему успел привязаться всей душой. И если даже при этом расстаешься с кусочком собственного сердца, то и это не беда: можно обойтись и без него. Перенести это я, конечно, перенесу, но справлюсь ли с собой - еще вопрос. Когда Рейнгольд совсем оправится, скажите ему, что прогнало меня отсюда. Мне не хотелось бы лицемерить перед братом, и я давно покаялся бы ему во всем, если бы не боялся, что подобное признание слишком взволнует его. Он теперь так чувствителен ко всему, что касается вас. Скажите ему, что Гуго не мог оставаться ни часа долее и что он дал слово не возвращаться до тех пор, пока не будет в состоянии видеть в вас только жену своего брата.

Он сжал, прощаясь, руку Эллы, но в этот момент дверь отворилась, в комнату вбежал маленький Рейнгольд и повис на шее дяди.

- Дядя Гуго, ты уезжаешь? - воскликнул он. - Иона уже уложил твои сундуки и говорит, что ты завтра едешь. Дядя Гуго, не уезжай, останься!

Капитан поднял мальчика и страстно прижался губами к его губам.

- Передай этот поцелуй маме, - задыхаясь, прошептал он. - С твоих губ она должна принять его. Прощай, мой мальчик! Прощайте, Элла!

- Мама, - проговорил маленький Рейнгольд, озадаченно глядя вслед дяде, - мама, что с дядей Гуго? Он плакал, когда целовал меня.

Молодая женщина привлекла к себе ребенка и, прикоснувшись губами к его лбу, влажному от упавших на него слез, тихо сказала:

- Дяде тяжело расставаться с нами. Но ему надо ехать. Дай Бог, чтобы он вернулся к нам!

Глава 23

Старинный приморский город Г. мало изменился за прошедшие годы, оставаясь почти таким же, как десять лет назад, когда здесь гастролировала итальянская оперная труппа. Старые кварталы города по-прежнему выглядели мрачными и неуклюжими, а новые - спокойными и важными; на улицах и в гавани было по-прежнему оживленно, а в этот пасмурный весенний вечер над городом навис тот же влажный, тяжелый туман.

В доме Эрлау заметно было необычное движение. Спокойный и пунктуальный образ жизни консула был сегодня совершенно нарушен: везде царила суета, целая анфилада комнат была открыта и ярко освещена; слуги, одетые по-праздничному, метались в разные стороны, едва успевая исполнять отдаваемые им приказания. Экипажи уже час тому назад отправились на станцию, и в гостиную в сопровождении доктора Вельдинга вошла пожилая дама, дальняя родственница Эрлау, заведовавшая теперь его хозяйством.

- Сегодня, доктор, нет никакого сладу с моим кузеном, - жаловалась она, с видом величайшего утомления опускаясь в кресло. - Он весь дом перевернул вверх дном, прислуга совсем сбилась с ног, выполняя его распоряжения. Все кажется ему недостаточно праздничным и блестящим. Я тоже очень хочу повидать мою милую Элеонору и познакомиться с ее знаменитым супругом, но консул так заразил меня своим волнением, что я рада была бы, если бы все эти приветственные торжества поскорее окончились.

- Он потому так волнуется, что в первый раз после долгой разлуки принимает у себя свою крестницу, - сказал доктор. Он мало изменился за прошедшие годы, его умное, серьезное лицо с резкими чертами немного постарело, но неизменными остались тот же проницательный, острый взгляд, тот же иронический тон. - Господин Рейнгольд Альмбах, по-видимому, решил доказать консулу свою верховную власть над женой. Чтобы встретиться со своей крестницей, господин Эрлау должен был каждый раз отправляться в столицу, а нам, несмотря на все обещания, так и не удалось повидать Элеонору до тех пор, пока супруг не решил сам сопровождать ее сюда. Очевидно, он не может обойтись без нее даже несколько дней.

- Разумеется, не может, - воскликнула дама. - Если б вы только слышали, что рассказывает о нем кузен, который сначала был сильно предубежден против Рейнгольда, а теперь, видя счастье Элеоноры, совсем примирился с ним... Их любовь так ясна, так непоколебима и при этом овеяна сказочно-поэтическим настроением - прямо какая-то волшебная сага в наш бедный согласием и любовью век.

Доктор иронически поклонился.

- Совершенно верно, сударыня! Я с удовольствием убеждаюсь в том, с каким лестным для меня вниманием вы читаете мои статьи. Именно эти самые слова были написаны мною в номере двенадцатом "Утреннего листка" по поводу либретто новой оперы Рейнгольда.

- Вот как? Это было напечатано в "Утреннем листке"? - с легким смущением спросила дама, очень довольная тем, что в эту минуту вошел консул и, не замечая в своем радостном возбуждении доктора, обратился к ней:

- Я всюду ищу вас, милая кузина; экипажи каждую минуту могут вернуться со станции, а ведь было условлено, что мы вместе встретим дорогих гостей. Так ли освещен красный кабинет, как я приказал, и ждет ли в передней Генрих с остальной прислугой?

- Кузен, вы расстраиваете мне нервы своими бесконечными расспросами, - сказала дама несколько раздраженным тоном. - Точно мне впервые приходится принимать гостей! Я уже несколько раз говорила вам, что все сделано по вашему желанию.

- Но сегодня этого недостаточно, - вмешался в разговор Вельдинг, - на сей раз сам господин консул берет на себя роль хозяина и инспектирует весь дом от чердака до подвала.

- Смейтесь, сколько угодно, - улыбнулся консул, - это не испортит мне радости свидания. И вообще, доктор, я окончательно примирился с вами с тех пор, как вы написали хвалебный гимн новому произведению Рейнгольда.

- Простите, я никогда не пишу хвалебных гимнов, - ответил задетый за живое доктор. - Напротив, мне не раз приходилось убеждаться, что мои рецензии заслуживают со стороны артистов гораздо менее лестных наименований. Наш великий артист и тенор, который, как вам, вероятно, известно, переносит свой высокотрагический пафос со сцены в действительную жизнь, назвал мою критическую статью об одной из его главных ролей извержением чернейшей злости, когда-либо зарождавшейся в мрачной душе человека.

- Но ведь и Рейнгольду немало досталось от вас, - возразил Эрлау. - Счастье его, что ему в Италии не попался в руки "Утренний листок", он прочел бы там довольно неприятные вещи о достойном сожаления направлении одного неоспоримо большого таланта, о непростительной растрате драгоценного дара, о заблуждениях богато одаренного, почти гениального человека, готового в то же время погубить и себя, и искусство, и тому подобные любезности...

- С которыми вы в то время были вполне согласны, - добавил Вельдинг. - Конечно, я был открытым противником Ринальдо. Хотя я всегда безоговорочно признавал в нем большой талант и всячески поощрял его первые шаги на поприще искусства, но тем не менее самым решительным образом восставал против того музыкального направления, которое он избрал себе в Италии. Теперь это направление совершенно изменилось, о чем свидетельствует последнее творение композитора и с чем можно поздравить и его самого, и искусство. После долгих, мучительных исканий его гений вступил на свободный и светлый путь, и последнее произведение бесспорно стоит на высоте его таланта.

- Разумеется, и это заслуга Элеоноры, - с непоколебимой уверенностью сказал Эрлау, между тем как его кузина с благоговением прислушивалась к словам доктора.

- Разве госпожа Альмбах помогает мужу создавать его произведения? - лукаво спросил Вельдинг.

- Довольно вам ехидничать, доктор! Вы лучше всех знаете, что я имею в виду, - сердито сказал консул. - В чем дело, Генрих? - обратился он к слуге, который быстро вошел в комнату, докладывая, что только что подъехала карета.

- Кузен, ради Бога, не так быстро! Ведь вся прислуга уже у подъезда! - воскликнула пожилая дама, которая приготовилась встретить гостей как можно торжественнее и с величайшим достоинством и которую теперь консул быстро подхватил под руку, и так стремительно потащил за собой, что она не успела даже подобрать свой шлейф.

Доктор Вельдинг, пришедший совершенно случайно и не знавший в точности часа прибытия гостей, счел себя вправе, в качестве старого друга дома, присутствовать при семейной сцене. Он остановился в гостиной, прислушиваясь к громким и радостным возгласам и приветствиям, раздававшимся из передней. Консул нежно целовал свою крестницу и маленького Рейнгольда, с радостным криком повисшего у него на шее, а кузина-домоправительница в это время завладела большим Рейнгольдом и, провожая его в гостиную, осыпала комплиментами.

- Я бесконечно рада возможности приветствовать прославленного Ринальдо в лице супруга моей дорогой Элеоноры и беру на себя смелость смотреть на него как на родственника, - сказала пожилая дама, входя с Рейнгольдом в комнату. - Наш Г. будет гордиться тем, что увидит наконец своего гениального сына. Господин Альмбах, мы искренне поздравляем вас и ваше искусство с новым произведением; оно безусловно стоит на высоте вашего таланта. Ваш гений наконец, наконец...

- Вступил на верный путь, - с величайшей вежливостью подсказал доктор Вельдинг.

- Вступил на верный путь, - с воодушевлением повторила дама. - После долгих, мучительных исканий вы достигли полнейшей свободы и вступили в высшие сферы...

- Не совсем слово в слово, но все-таки годится, - пробормотал Вельдинг, тогда как Рейнгольд, несколько ошеломленный этим потоком эстетических фраз, низко поклонился говорившей.

По счастью в эту минуту дама увидела Эллу, входившую в комнату под руку с консулом, и поспешила обнять ее и ребенка, а доктор Вельдинг подошел к Рейнгольду.

- Не позволите ли вы напомнить о себе одному вашему старому знакомому, господин Альмбах? Хотя я недостаточно смел, чтобы осыпать вас сразу дифирамбами, но тем не менее и мне хотелось бы сердечно приветствовать ваше возвращение на родину.

- У тети были, вероятно, самые добрые намерения, - сказал Рейнгольд, точно извиняясь, - только мне показалось немного странным...

Он приостановился.

- Быть принятым словами моих рецензий, - докончил доктор. - О, ваша тетя часто делает мне честь воспроизводить мои критические статьи, хотя иногда и при не совсем подходящих обстоятельствах. Кроме того, она сопровождает их собственными вариациями, ответственности за которые я никоим образом не несу.

Рейнгольд улыбнулся:

- Для вас время пронеслось совершенно бесследно, господин доктор! Вы остались верны самому себе: через два слова на третье непременно съехидничаете.

- Это смотря по обстоятельствам, - пожав плечами, но не без удовольствия сказал Вельдинг и повернулся к Элле, ласково протягивавшей руку старому другу дома.

- Ну, как вы находите нашу Элеонору? - торжественно воскликнул консул. - Разве она не цветет как роза? И малыш так вырос, что скоро придется называть его как-нибудь иначе.

Доктор Вельдинг улыбнулся, на этот раз без всякого ехидства.

- Госпожа Элеонора нисколько не изменилась, - сказал он, и это лучший комплимент, какой только можно ей сделать. - Поверьте, сударыня, я не менее других радуюсь вашему приезду и тому, что приемные комнаты дома Эрлау опять на несколько недель окажутся под вашим владычеством. Между нами будь сказано, - прибавил он, понизив голос, - мне иногда становится не по себе, когда ваша тетушка заводит речь об изящных искусствах.

В тот вечер волнение и радость свидания долго не давали заснуть путешественникам. Солнце уже давно ярко и весело светило в окна, когда Элла на следующее утро вошла в комнату, в прежние годы служившую ей спальней и кабинетом. Здесь сохранилось все то убранство, которым консул окружил тогда свою любимицу.

Рейнгольд стоял у окна и смотрел вниз, на улицы родного города - в первый раз после десятилетнего отсутствия.

Это не был более молодой артист, который в упорной борьбе с семьей и с окружавшей его средой порвал свои цепи и сбросил обязанности, чтобы вступить на поприще, обещавшее ему славу и любовь. Но это был и не тот Ринальдо, который во время своей безумной жизни в Италии не знал другой узды и другого закона, кроме собственной воли, и которого поклонение публики и окружающих грозило окончательно испортить. В нем не оставалось и следа высокомерной гордости или оскорбительной надменности, в лице и осанке выражалось лишь спокойное и твердое сознание собственного достоинства, приличествующее мужчине и артисту.

Его глаза порой опять вспыхивали страстью, составлявшей основной элемент как в жизни, так и в произведениях Ринальдо, но дикое, беспокойное пламя, некогда сверкавшее в этом взоре, погасло навсегда, и блеск, отличавший и сейчас эти глаза, гораздо более шел к спокойному, немного печальному выражению лица. Какой бы отпечаток ни наложила на него прошлая беспорядочная, бившая через край жизнь, теперь оно говорило о победе над самим собой. Задумчивый взгляд, отыскивавший в эту минуту фронтон старого дома на набережной канала, напоминал взгляд прежнего Рейнгольда, когда он сидел за роялем в тесной комнатке садового павильона и из-под его пальцев лились звуки, которые смели раздаваться только ночью, звуки "бесполезных фантазий", признанных впоследствии "откровениями гения".

Элла подошла к мужу. Ее наружность вполне оправдывала мнение консула: она цвела как роза. Последние три года не только не уменьшили ее прелести, но придали ее чертам выражение счастья, которого им прежде недоставало.

- Ты уже успел получить письма? - спросила она, указывая на два распечатанных письма, лежавших на столе.

Рейнгольд улыбнулся.

- Да, их переслали сюда из столицы, и ты ни за что не догадаешься, кто прислал вот это письмо, - сказал он, беря в руку одно из писем. - Мое новое произведение доставило мне нечто лучшее, чем все те овации, которыми нас осыпали: оно доставило мне письмо от Чезарио. Ты знаешь, с какой глубокой обидой в душе он тогда расстался с нами, как не хотел и слышать о примирении. Тебе он не мог простить того, что ты скрытничала, а мне - что я стал на его дороге к счастью. Все эти три года, как ты знаешь, я не имел о нем никаких известий, но постановка моей оперы в Италии сломала лед; он пишет мне с прежней сердечностью, поздравляя с новым произведением, которое хвалит не по заслугам, и в то же время сообщает о своей помолвке с дочерью князя Орвието. Через несколько недель будет их свадьба.

Элла стояла рядом с мужем и через его плечо читала письмо, которое он держал в руке и в котором о ней не упоминалось ни единым словом.

- Ты знаешь его невесту? - наконец спросила она.

- Очень немного. Я однажды видел ее в доме отца и помню красивым, живым ребенком. Она воспитывалась в монастыре и лишь на короткое время приезжала к родителям. Но я знаю, что этот брак уже тогда составлял заветную мечту обоих семейств, и только отвращение Чезарио к женитьбе и вообще к каким бы то ни было узам мешало ее осуществлению. Но прошли годы, маленькая княжна выросла, и Чезарио, вероятно, сдался на просьбы родных. Вопрос теперь в том, даст ли ему этот брак по рассудку то счастье, какого требует его пылкая, мечтательная натура.

Элла задумчиво опустила голову.

- Ты говоришь, что невеста молода и красива, а Чезарио - именно тот человек, который может внушить к себе любовь молодому существу, только что вступившему в жизнь из монастырского уединения.

- Будем надеяться, - серьезно проговорил Рейнгольд. - Второе письмо от Гуго и помечено городком С.

Легкий румянец разлился по лицу молодой женщины.

- Что же, приедет он наконец? - с живейшим интересом спросила она. - Увидим мы его?

Рейнгольд тихо покачал головой.

- Нет, Элла, наш Гуго не вернется; мы и на этот раз должны отказаться от радости видеть его. Вот прочти!

И он протянул жене довольно объемистое письмо.

Первые страницы содержали описание путешествия, отличавшееся остроумием и юмором, свойственными капитану, и только в самом конце Гуго упоминал лично о себе.

"Я воспользовался своим пребыванием в С, - писал он, - чтобы навестить Иону, который уже давно поселился здесь со своей Аннунциатой. Вы дали девушке такое щедрое приданое, что из скромного трактира, которым они собирались обзавестись, вышел приличный и вполне процветающий ресторан. Аннунциата уже порядочно говорит по-немецки, и вообще из нее вышла премилая хозяйка. Но Иона меня возмущает: просто волосы становятся дыбом при виде того, как молодая женщина по всем правилам искусства командует этим медведем-матросом. Я взывал к его совести, напоминал о мужском достоинстве, прочил ему, что он совсем погибнет как личность под башмаком своей супруги, если дело так пойдет дальше, - и подумай только, что он мне на это ответил: "Все правда, господин капитан, но я так нечеловечески счастлив!".

После этого признания мне не оставалось ничего более, как предоставить Иону его счастью и власти башмака.

У меня есть еще новость для тебя, Элла. Вчера мне попалась в руки итальянская газета, а в ней заметка о предстоящем союзе домов Тортони и Орвието. Маркиз Чезарио в скором времени женится на единственной дочери князя. Как видишь, в наше время даже идеалисты не умирают от несчастной любви; со временем и идеалист может утешиться с молодой и, вероятно, красивой женщиной княжеской крови. Только легкомысленный "искатель приключений" все еще не может забыть, что слишком глубоко заглянул в одни голубые глаза...

Я еще не вернусь, Рейнгольд! Ты знаешь обещание, данное мною твоей жене: оно не позволяет мне переступить ваш порог. Одному небу известно, сколько времени мне еще придется скитаться по морям, не видя вас, и хотя воспоминания не мучают меня так сильно, как прежде, я все же не могу вполне отделаться от них.

Моя "Эллида" снова стоит в гавани, готовая к отплытию, завтра она со своим капитаном опять пускается в далекий путь. Итак, до свидания, Рейнгольд! Поцелуй за меня своего мальчика. Надеюсь, что и Элле я могу послать через тебя поклон.

Может быть, мы еще когда-нибудь увидимся!"

Элла сложила письмо и молча положила его на стол.

- Я надеялась, что он хоть в этот раз заедет к нам, - грустно сказала она.

- Я не ждал этого, - ответил Рейнгольд, - потому что знаю Гуго. Многое легко и бесследно скользит мимо, действительно не задевая его, но если он чему-нибудь отдался душой, то уже на всю жизнь. Он лучше и вернее хранит свою любовь, чем это делал я.

- Но ведь ты не любил меня, когда женился на мне! - с легким упреком проговорила Элла. - И разве ты мог любить женщину, которая не понимала ни тебя, ни себя самой? Мы должны были расстаться, чтобы понять и оценить друг друга, и я никогда не вспоминала бы о нашей разлуке, если бы не видела иногда на твоем лице тени, навеянной одним грустным воспоминанием.

Рейнгольд провел ладонью по лбу.

- Ты говоришь о смерти Беатриче? Я знаю, что она сама покончила с собой, но часто не могу заставить молчать голос, обвиняющий меня в соучастии. То, что я бросил ее, довело ее до отчаяния, до безумия; она хотела погубить нас - и погубила себя.

- Но ты спас самое дорогое для нас - нашего ребенка и нашу любовь, - тихо промолвила молодая женщина. - А вот и малыш! Неужели ты хочешь, чтобы он видел тебя таким печальным?

Маленький Рейнгольд просунул голову в дверь и, увидев родителей, вбежал в комнату, такой розовый и свежий, полный жизни и веселья, что ни печальное настроение отца, ни серьезность матери не могли устоять против его ласк и смеха.

Элла нежно поцеловала мальчика, а Рейнгольд ласково привлек к себе их обоих. Узы, которые он в своем юношеском ослеплении расторг, теперь крепко держали его; получив тогда страстно желанную свободу и все сокровища, о которых мечтал, он все-таки не мог отрешиться от чувства, что лучшее осталось на родине. Тоска по прошлому жила в его душе и перешла наконец в непреодолимую потребность любой ценой вернуть то, что некогда он сам оттолкнул от себя, - жену и ребенка. И в его взгляде, устремленном на них, ясно выражалось безмолвное признание, что только теперь обрел он счастье, которое так долго и безуспешно искал.

Элизабет Вернер - Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 5 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Роковые огни (Flammenzeichen). 1 часть.
1 Однажды серым, туманным осенним утром стая перелетных птиц улетала в...

Роковые огни (Flammenzeichen). 2 часть.
Вдруг в кустах что-то зашуршало. Гартмут равнодушно оглянулся в ту сто...