СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Кнут Гамсун
«Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 2 часть.»

"Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 2 часть."

- Если бы что?

Она замолчала.

- Нет, я всё-таки не знаю! - вдруг заговорила она и побряцала в кармане итальянскими монетками. - Как ты думаешь, не могло ли бы опять всё вернуться и мы были бы с тобой, как прежде?

Однако её слова не произвели на него, по-видимому, никакого особенного впечатления. Он ожидал этого и у него были на этот счёт свои соображения.

- Как это пришло тебе в голову? - спросил он.

- Я всё время думала об этом, - отвечала она.

- Я не гожусь больше ни для кого, - заметил он.

- Не говори этого. Ты мог бы получить какое-нибудь занятие у консула.

- У консула? - насмешливо сказал он. - О, нет! Но я уже думал о том, чтобы похлопотать о каком-нибудь месте на маяке.

- Да, и это тоже годится. Что-нибудь да найдётся для тебя!

Снова молчание.

- Об этом нечего и думать, - опять заговорил он. - Калека-муж и пустой дом! Конечно, я бы, пожалуй, мог получить двери, чтобы навесить их, но...

Она полагала, что тут нет ничего невозможного, но не стала больше приставать к нему. Но она намекнула всё-таки, что у неё дома есть две двери. Затем она показала ему, что всё ещё носит его кольцо, как было раньше. Да, это было неопровержимо. Оливер с изумлением взглянул на неё, когда она заговорила о кольце. Он чувствовал себя несколько смущённым, и если б ему надо было что-нибудь сказать, то наверное у него вырвалось бы только проклятие.

- Ха-ха-ха! Но там ведь стоит другое имя? - засмеялся он.

- Другое имя? Нет, я велела выцарапать его. Хочешь взглянуть?

Петра во многих отношениях была дьявольски хитра и рассудительна. Но это было уже чересчур!

- Разве ты не должна была вернуть ему кольцо? - спросил Оливер.

- Кольцо? Этого бы не доставало!

Оливер громко расхохотался, чтобы избавить и себя, и её от замешательства.

- Отдать назад кольцо? - сказала Петра. - На, посмотри какое оно тяжёлое! Ведь это же чистое золото!

Оливер обиженно возразил:

- Как ты странно говоришь? Разве я стал бы покупать для тебя за границей медное кольцо? Это червонное золото.

- Да, я знаю. Кольцо это больше никогда не покинет моей руки!

Однако так легко не могло всё это разрешиться. Она полагала, что они опять обручены, но об этом ещё надо хорошенько поразмыслить, хорошенько всё обдумать. Столяр, конечно, не умрёт от этого. Он ведь сам отошёл от неё. Притом же человек, так дурно обошедшийся с калекой, заслуживал, чтоб над ним посмеялись. Но всё же тут надо было о многом подумать.

- Что это я сижу и не вижу, что чашка у тебя пустая! - воскликнула Петра и вскочила со стула, чтобы заглянуть в котелок.

И Оливер предоставил ей угощать себя. Кофе был хороший, крепкий. Вообще присутствие Петры внесло с собой какой-то уют, и Оливеру было необыкновенно приятно, что она облокачивалась на его плечо, наливая ему кофе.

- Там, откуда взят этот кофе, осталось ещё много, - сказала она и присела к нему на колени. - Ты ведь можешь меня держать?

- Могу ли? - воскликнул он с гордостью. - Совершенно так же, как и прежде!

- Ну, вот видишь ли! Так почему же этому не быть?

Она прижималась к нему со своей мантильей и всем своим телом, поцеловала его и настойчиво напоминала ему о прежнем.

- Ну, как же ты думаешь, Оливер? Хочешь ты взять меня?

Этого было более чем достаточно. Но всё равно, хорошенько взвесив все обстоятельства, пожалуй, можно было придти к заключению, что это вовсе не так уже глупо. Ведь как ей хочется этого, как хочется!

- Гм, - проговорил он наконец. - Вот, когда я здесь сижу и размышляю обо всём, то начинаю верить... - Он остановился и на минуту воцарилось глубокое молчание. - Да, я полагаю, что это, пожалуй, возможно, - договорил он.

- Да? - прошептала она.

- Раз ты этого хочешь?

- Да, - шепнула она...

V

И снова потекли дни за днями, но ни в каком случае для Оливера не стало хуже, чем было раньше. Когда Петра переселилась к нему, то принесла с собой в дом разные вещи. Оливер гораздо прилежнее ловил теперь рыбу, хотя страсть к приключениям всё же не вполне оставила его. Он мог в хорошую погоду выехать далеко в море на своей плохонькой лодке, пробыть в отсутствии целые сутки, и потом вернуться. В этом отношении он был удивительный чудак.

Нет, во всяком случае, хуже не было, чем прежде! Если не грозила настоящая нужда, то Оливер был доволен. А когда мать снова вернулась из своих странствований, то пришла не с пустыми руками, у неё был за спиной мешок и в нём находились и съестные припасы, и одежда. В прежнее время такой мешок непременно послужил бы поводом к ссоре, но теперь их было трое в доме и они всё поделили между собой поровну. Может быть, они сделали это только из чувства стыда, если уж не из каких-либо других побуждений? Оливер, как жених, был безупречен.

Однажды к ним пришла старуха. Оливер знал её и думал, что она снова хочет предложить ему лотерейный билет, но оказалось, наоборот, что он выиграл в лотерею, и старуха принесла ему скатерть.

- Вот видишь, - сказал, смеясь, Оливер, - Господь не забывает меня!

Теперь у них стол был покрыт скатертью, а Петра действительно достала двери для комнаты и каморки в мезонине.

В прежние годы, когда Оливер возвращался из плавания, он привозил своей невесте разные подарки. Все эти вещицы украшали теперь её комод. Там была и глиняная собачка, и зеркало, а также белый ангелок, и украшенный деревянной резьбой кофейный подносик.

После венчания Оливер позволил себе лениться в течение пары дней и не выезжал на рыбную ловлю. Ему очень нравились остатки праздничного обеда, но вслед затем мать, по старой привычке, опять стала приставать к нему, чтобы он поехал на рыбную ловлю.

Оливер отвечал ей, что он и без её напоминаний сделал бы это, потому что он знает свой долг. В самом деле, его жизнь сложилась теперь лучше, чем он это думал раньше. Оливер больше не жаловался. Он был женат, и всё, относящееся к его семейной жизни было уже заранее установлено. Больше никаких сомнений у него не оставалось. Хорошо, что он не отдал тогда взаймы верхнюю пристройку, мезонин! Теперь он ему самому понадобился.

Но вот в один прекрасный день Маттис прислал к Оливеру маленького мальчика, который передал ему, что столяр желает поговорить с ним.

- Нам не о чем говорить с ним! - сказал Оливер. - Что он хочет от меня? Передай Маттису, что ему не зачем беспокоиться и приходить сюда. Скажи ему это!

Они могли видеть столяра из своего окна. Он ходил взад и вперёд, и выступал с таким заносчивым видом, как будто уже не впервые имел дело с "Наполеоном", как он называл Оливера прежде.

- Он достаточно безумен и может напасть на калеку, - сказал Оливер, увидев его в окно. - Пусть говорят с ним те, кому надо с ним посчитаться, - прибавил он, вернувшись в комнату.

Петра пригладила волосы, принарядилась и с кокетливым видом вышла на улицу. Оставшиеся в комнате и смотревшие в окно заметили, что столяр вздрогнул. Куда девалась вся его заносчивость? Он говорил с Петрой и она ему отвечала, но видно было, что они не могли никак согласиться друг с другом. Если они говорят о дверях, то пожалуйста! Но нет, они говорят о кольце. Оливер сидел в глубине комнаты. Он только высунул нос, чтоб поглядеть на выступление Петры. Вот столяр опять заволновался. Он собрался с мужеством и взглянул прямо в лицо Петры. Он опять забегал, говоря что-то, и форменно стал кружиться около неё. А Петра? Хотя у неё на лице прыщи и она не очень красиво выглядит, но она всё-таки умеет действовать на него своим тихим печальным голосом, несмотря на его сильное возбуждение. Вот она стоит перед ним и так мило, так обольстительно улыбается. В конце концов, Маттис мрачно уставил глаза в землю и когда Петра подала ему руку, то он взял её, не поднимая глаз. Он удержал с минуту её в своей руке и потом отпустил. Пётра ушла. Потом ушёл и Маттис...

Оливер продолжал сидеть на своём месте. Ему было жалко Маттиса.

После этого никаких неприятностей больше не возникало. Разве никаких? Ой ли?

Дни шли своим чередом и многое произошло за это время. Дурная погода целыми днями мешала Оливеру отправляться в море. Петра была привязана к дому. У неё был ребёнок, мальчик. Старуха мать отказалась от забот о доме и больше не уходила странствовать, чтобы потом вернуться с полным мешком.

Но это было ничего. Оливер не терпел никакой нужды. Он благоденствовал - он и кот. О, этот старый кот уже ни на что больше не годился. Он мог только целыми днями лежать в комнате, да наедаться рыбой. От изобилия пищи брюхо у него стало толстым, и, в конце концов, обе женщины подумали даже, что это был не кот, а кошка.

Оливер тоже сидел дома и был доволен. Он качал ребёнка и наблюдал за тем, что делалось на улице. Руки у него стали нежнее и белее и он сам стал красивее. Однако его всё же раздражало то, что он не видел никакой возможности раздобыть себе меховую шапку на зиму. Ведь не мог же он, в самом деле, выезжать в море, зимой, в соломенной шляпе?

- Не можешь ли ты добыть себе морскую фуражку? - спросила его мать.

Когда-то такой красивый голубой галстук теперь потерял свой глянец. Если его нельзя выкрасить, то Петра может его перевернуть на другую сторону. Но оказалось, что и левая сторона также выцвела. Настроение духа Оливера несколько испортилось после этого, и он сказал Петре:

- Ты ведь говорила мне тогда, что я мог бы получить какой-нибудь заработок у Ионсена. Как же обстоит дело?

Бедная Петра! Ну да, она конечно поговорит с консулом.

- Почему ты всегда называешь его консулом? - заметил ей Оливер.

- Мы всегда называли его консулом, когда я была там, у них, в доме.

- Но ведь теперь много есть и других консулов, - сказал Оливер. - Гейльберг стал консулом, Грюце-Ольсен тоже консул.

Это верно. В городе постепенно много развелось консулов, вице-консулов и консульских агентов - так много, что они грызлись из-за каждой кости! Они просто кишели там и не всегда дело обходилось без раздоров и неприятностей всякого рода и тайных интриг. Один купец не хотел допустить другого процветать у него за спиной. Ионсену пришлось пережить то, что рядом с ним появилось много других, занимающих такое же положение, как он. А чего только не пережила за это время его жена! Бог свидетель!

Петра пришла к Ионсену вероятно в особенно неблагоприятный момент. У него не было никакой работы для её мужа. Но, пожалуй, если б она лучше выглядела, была бы привлекательнее, то получила бы другой ответ? Бедная Петра! Лицо у неё побледнело, щеки ввалились, и консул наотрез отказал ей. Тут уж ничего не поделаешь! Она должна попытаться у других, новоиспечённых консулов. Одному Богу известно, почему они сделались консулами! Не может ли её муж устроиться у Ольсена? Разумеется, это очень хорошо, что она сперва пришла к Ионсену. Он постарается потом сделать что-нибудь для Оливера, но сейчас он ничего не может. Однако она не должна унывать и иметь такой удручённый вид. Кроме неё есть ещё много других, которым тоже приходится трудно в последнее время. Пароход "Фиа" ведь тоже не имел большого успеха, и дела были не особенно хороши. А отчего Оливер не ездит на рыбную ловлю?

Консул смотрел на Петру своими добрыми, карими глазами, обсуждая с ней её положение и выказывая ей участие, но она всё же ушла от него ни с чем.

Что же теперь делать? Ничего другого не оставалось, как опять приниматься за рыбную ловлю. Оливер подтянулся и стал мужественно выезжать в море на своей лодке каждый день. Рано или поздно он покажет им себя! И ни разу он не принёс Ионсену рыбы, а нарочно проходил мимо. Когда позднее ловля стала успешнее и рыбы у него было больше, чем он мог унести с собой, то он установил на валу набережной пустые ящики и устроил там настоящий рыбный рынок. Он стоял там, как крупный торговец.

Жители сначала не хотели идти так далеко за рыбой, но так как недостаток рыбы в городе давал себя чувствовать всё сильнее, то им пришлось покориться и идти на новый рынок.

У Оливера стали совсем тусклые глаза и на вид он казался больным, точно опухшим, и умственные способности его ослабли. Но это было не всегда, о нет! Когда надо было прибегнуть к какой-нибудь уловке, проделать какую-нибудь штуку, то он оказывался очень хитёр. Он стоял у своих рыб, но не зазывал покупателей. Он только навинчивал цену и продавал рыбу чрезвычайно дорого. "Вы хотите рыбы? Нет? Так не надо!" - говорил он покупателям. Но он прекрасно знал, что всегда продаст рыбу на суда, регулярно приходящие в гавань. Притом же порядочные люди никогда не торговались с калекой!

Оливер прожил со своей семьёй всю осень лучше, чем когда-либо в другое время. Мать и жена берегли своего кормильца, заботились о нём и он получал всегда лучшие куски. Вечером ему давали сироп и кашу, а в воскресенье он получал на завтрак вафли. Его положение изменилось к лучшему. Он заплатил лавочникам часть своих старых долгов и даже выкрасил обе двери в пристройке. Кроме того, в глазах своих профессиональных товарищей, рыбаков Иёргена и Мартина, он пользовался теперь большим уважением. Они ведь все эти годы таскали свою рыбу в город, и разносили по домам, пока не явился Оливер, и не научил их стоять за столиком на валу и возвышать цену на рыбу. Они благодарили его, что он надоумил их.

- Да, да, - отвечал он, - я ведь недаром попутешествовал по свету, побывал во многих местах!

Уважение, которое теперь выказывали ему близкие и многие другие люди, хорошо действовало на Оливера. Когда он возвращался домой после дневной работы и проходил мимо окна своей комнаты, то замечал, что там сейчас же начиналось оживление и он мог слышать, как Петра говорила ребёнку: "Вон идёт отец!". Удивительно было, что эти слова действовали на ребёнка успокоительным образом, и Оливер уверял даже, что ребёнок в своей колыбельке понимает их. Впрочем, тут не было ничего удивительного. Слова эти повторялись каждый день в определённое время и за ними всегда следовал скрип дверей, врывалась холодная струя воздуха и входил мужчина, который кивал головой на колыбель. Через несколько времени впрочем, когда мальчик уже один играл в своей колыбели, нельзя было больше сомневаться, что он замечает то, что делается в комнате, около него. Эдакий маленький плутишка! Стоило только матери начать расстёгивать корсаж, как он уже принимался чмокать, а когда мать говорила: "Вон идёт отец!", то он сейчас же обращал свои карие глазки на дверь.

Между Оливером и ребёнком существовала тесная дружба. Когда мальчик протягивал ручонки и тянулся к нему, то калека бывал очень растроган. Это маленькое создание, такое крошечное, такое ничтожное! Видали ли это когда-нибудь? А какой плутишка, какой хитрый парнишка, чёрт возьми! Плохо было, когда отец уходил и ребёнок начинал плакать и опять тянуться к нему. Этого отёц не мог вынести. Он и сам готов был заплакать вместе с ним, и кричал Петре: "Дай ему грудь, говорю тебе!". И после этого он убегал из дому на своей деревянной ноге.

О, да, он часто спорил дома с женой и матерью насчёт того, что понимает ребёнок и что ему непонятно! Вообще он много возился с ребёнком, показывал ему буквы и картинки. Тут они оба были детьми, такими глупыми, и забавными!

- Я думаю, что ты сошёл с ума! - кричали ему жена и мать. - Ты даёшь ребёнку в руки кофейный котелок!

- А что ж? Ведь ему не по чему стучать, - отвечал он беспечно.

Он брал разные безделушки с комода и давал ребёнку играть ими. А когда ребёнок бросил на пол зеркальце, то Оливер взял вину на себя и сказал, что он сам нечаянно уронил его.

Какие это были хорошие дни! Петра опять похорошела и ей хотелось уходить куда-нибудь из дому по воскресеньям. Оливер ничего не имел против её ухода. Да, пусть она идёт! Бабушка тоже может идти. Вообще, он не понимает, как это здоровые, спокойные люди могут сидеть дома!

Сам он конечно не выходил из комнаты, и когда ребёнок спал, то и он дремал у стола. Мечтал ли он о чём-нибудь? Возникали ли в его отяжелевшем мозгу какие-либо воспоминания о прежних временах? Он, разумеется, имел все основания размышлять о своей печальной участи, но, пожалуй, это обстоятельство и сделало его таким тупоумным теперь.

В сумерки вернулась Петра. Пора было ей вернуться, наконец, потому что ребёнок кричал, как ужаленный. Дело было в следующем. Оливер хотел учить его читать и как раз, среди ученья, ребёнок поднял крик. Отец стал его качать и всячески успокаивал. "Ну, ну!" - говорил он ему. - "Ты не должен терять мужества. Не будь я Оливер Андерсен, если ты не научишься читать!" Однако ребёнок продолжал кричать, потому что ему хотелось получить молока. Никакой другой причины для крика не было.

Если бы только Петра вернулась домой в другом настроении! Если бы она раскаивалась в том, что задержалась так долго вне дома! Но об этом не было и речи. Правда, для Петры это было слишком резким переходом непосредственно от оживлённой улицы, к комнате, где её встретил крик ребёнка. Она была так молода, и уже так связана, так подавлена жизненными обстоятельствами!

- Ах, да замолчи же! Ведь я же пришла! - сказала она ребёнку. Но раздевание отняло у неё время. Она не торопилась снимать свой праздничный наряд, и стоя перед зеркалом, осматривала себя со всех сторон. Это было довольно противно видеть, и в самом деле Оливер выказал большое терпение, не пустив в дело свой костыль!

Наконец и он вышел из себя.

- Отчего ты не берёшь ребёнка на руки? - с бешенством закричал он.

- Как не беру? Я сейчас возьму его.

- Да... после того, как он весь посинел от крика!

- Пусть кричит! Это не угрожает его жизни.

О, несомненно, Оливер должен был бы пустить в ход свой костыль! Не угрожает жизни? Скажите, пожалуйста! Но ребёнок голоден, поэтому он сейчас же замолчал, как только получил то, что требовал.

- Следовало бы тебе понять это, - сказал Оливер, и тотчас же почувствовал своё превосходство над ней.

О, да, она всё отлично понимала, всё! Петра была недовольна. Откинув голову назад, она тихонько роптала на свою судьбу. Бедная Петра! Она ведь была связана теперь! Не понимала она, что ли, своего теперешнего положения? Она была несвободна, была замужем и поэтому никаких надежд у неё не могло быть. Она должна была превратиться только в дойную корову, ничего больше. О, какой крест она взвалила себе на плечи! Но она не в силах была его нести, как другие женщины из народа. Некоторые девушки ведь не несут его, о нет, чёрт возьми! Как ей доверяли в консульском доме! Два раза ей повышали там жалованье, а Шельдруп был даже влюблён в неё, и теперь ещё влюблён! А вот она должна сидеть тут! Так возмущалась Петра своей судьбой.

- Ты, как будто, совсем не думаешь о ребёнке! - выговаривал ей Оливер тоном судьи.

- О, я думаю о нём днём и ночью! - отвечала она. - Не должна ли я привязать его себе на спину, когда выхожу из дома?

Она издевалась над ним. Оливер внимательнее посмотрел на неё, и когда её дыхание коснулось его носа, то он понял, в чём дело. Она была в разных местах и очевидно выпила. Ого, это было великолепно! Вот откуда она почерпнула свою смелость и свою говорливость!

- Где ты была? - спросил он.

- О, вовсе не во многих домах! - отвечала она.

- Во всяком случае, ты где-то была, где тебя угощали вином.

- Ты это заметил? Да, я была у консула. У них были гости, и я немного помогла в хозяйстве. Госпожа Ионсен угостила меня.

Петра не была склонна к пьянству и этого объяснения было достаточно. Но говорила ли она правду? Она не стеснялась солгать в случае нужды, дать фальшивое показание.

А так как она была не очень изобретательна в этом отношении, то, солгав, становилась особенно любезной, ласковой и развязной. Этим она многого достигала. Оливер мог верить или не верить тому, что она была у консула, это было не важно! Она всё же сидит тут, перед ним, и кормит ребёнка. Немного глупая, но молодая и красивая, пожалуй, немного ветреная, легкомысленная - что за беда? Выдающегося в ней не было ничего. Она была самой обыкновенной, ничтожной бабёнкой, но у неё были и хорошие стороны. Её тело было такое тёплое и столько в ней было проклятой женственности! Всё-таки она вернулась и осталась в доме. Она принадлежала своему мужу, кормила ребёнка своим молоком, и Оливер смотрел с удовольствием на её вздутую грудь.

Но теперь Петра выпила очевидно больше, чем следует. Быть может, она была голодна, когда ей дали вина. При таком условии она, конечно, не могла перенести больше одного стакана. Она становилась дерзкой, неласковой и равнодушной. Ну, посмотрите, как она укачивает ребёнка, швыряет его во все стороны!

Этого Оливер не выносил, и она это отлично знала. Они поссорились, но Петра не полезла за словом в карман. Её даже не остановило и то, что в комнату вошла бабушка и слушала их. "Что ж это? - подумала старуха. - Серьёзная это ссора у них или нет?" Она слышала, как Петра говорила мужу:

- А что ты-то можешь делать? Чем ты можешь похвастаться?

- Я?

- Да, ты! И как тебе не стыдно?

- Я такой, как ты меня видишь, - отвечал он. - Никакой перемены во мне нет.

Она засмеялась и возразила:

- Если б это было так, по крайней мере!

Бабушка ничего не понимала, но её всё-таки удивляло, что Оливер не вышел из себя. Петра так странно говорила. Что бы это значило? Оливер даже смолчал на её слова.

- Что случилось? - спросила старуха. Но никто ей не ответил.

И вдруг Оливер заговорил тоном, не предвещающим ничего хорошего:

- Зачем же ты пришла сюда и захотела иметь меня? Этого я не могу понять!

- Ты всё же должен был бы понять это! - сказала она.

- Понять? - спросил он с удивлением. Она не отвечала.

Бабушка прошла через комнату в каморку и начала снимать свой воскресный наряд. Но она продолжала прислушиваться. Что такое Петра знает про своего мужа, чего не знает никто другой? Что это за тайна? Не сидел ли он в тюрьме, или это ещё грозит ему? Тут бабушка вспомнила, что Петра уже давно язвительно разговаривает с мужем и насмехается над ним, частью шутя, частью презрительно. Она часто смеялась и говорила ему неприличные вещи, например, что он никуда не годится, как и домашний кот у них, который только жрёт рыбу.

Но в комнате опять замолчали. Ребёнок спал и спорящие, по-видимому, успокоились.

- Что же нового в городе? - спросил Оливер, чтобы высказать ей дружелюбие.

Петра не отвечала и потому мать заговорила вместо неё.

- Что касается меня, то я ничего нового не слышала, - сказала она. - Впрочем, нет. В городе будет открыта высшая школа.

- Как? Здесь откроется высшая школа?

- Да. Так, по крайней мере, говорят. Хотят построить для этой цели большой каменный дом.

Оливер непременно хотел втянуть в разговор свою жену и потому спросил её:

- Кто же был там, в гостях?

- Где?

Ага, она уже забыла! Очевидно это был обман! И Оливер решил завтра же проверить это.

- Ах, ты говоришь про консула? - спохватилась Петра. - Ну, там были все знатные люди.

- Со своими жёнами?

- Нет... Впрочем, я не знаю, - ответила она.

- Значит ты не прислуживала за столом?

- Что это ты меня всё расспрашиваешь? - прервала она его, смеясь. - Может быть, ты мне не веришь?

Она смеялась, но смех её был ненатуральный, и она была неспокойна. Они оба точно балансировали на кончике ножа. Вдруг она выпрямилась и, проведя по волосам с какой-то решительностью, проговорила, словно шутя:

- Знаешь ли что? Тебе было нужно жениться на своей больничной сиделке, в Италии. Тогда ты стал бы мужчиной!

И Оливер ответил, полушутливо, полусерьёзно:

- Конечно. И я с раскаянием вспоминаю о ней.

VI

Зима миновала.

Дни проходили один за другим, но так как у Оливера не было никакой выдержки и его прилежание было искусственным, то ему надоела рыбная ловля и он опять занялся ребёнком.

Мало-помалу ребёнок очутился у него на первом плане. Когда Оливер возвращался домой с рыбного рынка, то сейчас же направлялся к ребёнку, осматривал его, прислушивался, хорошо ли он дышит. Он задавал ему обидные для матери вопросы: "Ты, верно, голоден, Франк? Они забыли дать тебе поесть?". Вначале женщины смеялись над этим, думая, что он шутит. Но Оливер заявил, что он серьёзно боится за ребёнка. С течением времени ребёнок стал служить для Оливера предлогом, когда ему не хотелось выезжать на рыбную ловлю. Ребёнок ведь так отчаянно кричит, когда он уходит из дома!

Своё место на рыбном рынке он передал Иёргену. Он даже просил Иёргена занять его.

- Это самое лучшее местечко, и ты должен получить его. Ты ведь знаешь, Иёрген, мы с тобой неразлучны! Ты и я!

А сам он, разве не хочет больше ловить рыбу?

- Только не на продажу, - заявил Оливер. Он будет ловить лишь для собственного употребления. Иёрген может занимать его место всю зиму, а весной Оливер, пожалуй, опять займёт его. Кроме того, он объяснил Иёргену, что не может решиться оставить своего маленького Франка одного. Пусть будет, что будет, но ребёнок постоянно тянется к нему! Это очень странно. Может быть, Иёрген объяснит ему, почему ребёнок предпочитает отца своего своей матери и всем другим?

Вероятно, это у него врождённая привязанность к отцу.

Да, Оливер и сам так думает. Ведь собственно отец является творцом ребёнка. Мать - только почва, на которой ребёнок вырастает, как вырастает посаженное в землю растение. Разве это не ясно для всех? Трава растёт, корабли плавают по воде, небо усеяно звёздами - всё это понятно само собой. Но ведь тут дело совсем иное. И никто, ни один человек во всём мире не может объяснить, почему Франк, такой ещё крошка - он ведь меньше аршина длиной! - всё-таки обладает уже рассудком. Иёрген, не отличавшийся разговорчивостью, повторил лишь свою обычную поговорку: в природе много скрыто тайн!

Но в городе иначе судили об Оливере. Там находили, что его семья должна была бы посадить его на хлеб и на воду за его леность. Разве это дело оставаться дома из-за маленького ребёнка вместо того, чтобы выезжать в море?

Однако если многое было скрыто в природе, то и у Оливера была своя тайна. Конечно он был ленив, но разве у него не было оснований для этого?

Однажды утром он заметил, что у Петры лоб покрылся крупными каплями пота, в то время как она варила кофе.

- Ты нездорова? - спросил он её.

- Да, - отвечала она,

Он не сказал больше ничего, съел свой завтрак и отправился удить рыбу. Он вернулся только к вечеру. Петра сделалась совсем нестерпимой. У неё был такой вид, как будто дна страдает зубной болью. Оливер заметил, с какой осторожностью она жует. Она не хочет пить кофе, не может видеть его и даже ощущать его запах. Она уходит и плюёт по углам...

- Тебе всё ещё нехорошо? - опять спрашивает он.

- Ну да. Ведь ты же слышал это! - отвечает она с раздражением.

Он посмотрел на неё каким-то двусмысленным образом. Совершенно открыто, не скрываясь, он медленно обвел её взором всю, с ног до головы, нарочно так, чтобы она это заметила. Петра потупила глаза и вздохнула.

О, Петра обладает большой сообразительностью, она всё поняла!

- Не хочешь ли ещё кофе? - спросила она и налила ему чашку.

Он не ответил, вздыхая и как будто погружённый в размышления, точно не видел и не слышал ничего. Тронул ли он и её своим вздохом? Во всяком случае, она как-то притихла, стараясь не шуметь, убирая в комнате.

- Пей же кофе, пока не остыл, - сказала она. И вот Оливер, словно очнувшись, пришёл в себя и встал. Где были его мысли? Быть может в стране, где растут апельсины, или... в преисподней?

Всё сошло бы хорошо, без шума, но случай опять всё испортил.

- Да, да, Франк, теперь я ухожу, - обратился Оливер к спящему ребёнку. - Вечером я приду к тебе.

Он стал что-то искать, сначала в карманах, потом на полке, открыл ящик комода и заглянул в него. Но нигде он не находил того, что искал. Наконец, он нашёл это в колыбели ребёнка. Это был рыбный нож - страшная вещь, оружие, которое он всегда брал с собой на рынок. Он дал поиграть им ребёнку накануне вечером и потом забыл. О, это было невероятно! Петра всплеснула руками и разразилась громким смехом. Впечатление, произведённое на неё вздохом Оливера, испарилось, и он, точно побитый, крадучись вышел из комнаты и отправился на работу.

Чем вызвана была эта выходка? Разве это не была простая игра с ним? Разве замужняя женщина не может быть нездоровой, не может почувствовать отвращение к кофе?

Но Оливеру всё это казалось тяжело и невыносимо. Однако он не стал рассудительнее от этого. Он только смирился перед неизбежностью. Он не взваливал на других вину за собственную леность, не жаловался другим на судьбу, но всё-таки выдвигал ребёнка на первый план и таким образом находил оправдание для своей лени.

Зима прошла.

Дни тоже проходили, в праздности, в домашних ссорах, в темноте. Семья Оливера и он сам питались плохо и ходили в лохмотьях. Но наступила весна, и он опять приободрился.

До самой осени он прилежно ловил рыбу, и дома опять положение стало лучше. Он заплатил торговцам за взятую у них в долг зимой муку, и за маргарин и таким образом семья могла не испытывать больших лишений. Но уважение, которое раньше приобрёл Оливер, теперь исчезло. Люди попросту игнорировали его и, может быть, по заслугам.

На этот раз у Франка появился маленький братец: чёрноглазое, маленькое существо, которое лежало в колыбельке. Отец отнёсся к этому, как и следовало. Он не приходил в отчаяние и хорошо относился к обоим мальчикам, но Франк был всё же его первородным сыном и остался любимцем.

На Абеля же он меньше обращал внимания. Но даже мать предпочитала старшего, может быть потому, что он был красивее. Когда Франк вырастал из своих платьев, то Абель должен был донашивать их, поэтому он из года в год бегал в заштопанных штанишках. Но это не обижало его. Даже наоборот: он бывал доволен, получая одежду брата, потому что большею частью находил у него в карманах какие-нибудь забытые им вещицы: карманный ножичек, свисток, обломок карандаша, пуговицы, удочки, гвозди. Эти вещи он тотчас же менял на другие, из осторожности. Абель таким путём умножал своё имущество и это был один из его ловких способов накопления богатства. Он очень подружился с сыном рыбака Иёргена Эдуардом. Эдуард был немного старше его, и Абель многому научился у него. Они оба зарабатывали несколько пфеннигов, исполняя разные поручения, оказывая при случае услуги, как посыльные, а иногда умножали свой фонд какой-нибудь случайной счастливой "находкой". Один раз они действительно нашли мешочек с кофе в складе у Ольсена. Ну, как же им было удержаться от соблазна? Мешочек был раскупорен и лежал прямо на полу. Должно быть, кто-нибудь забыл его здесь! Мальчики решили, что это полезная находка и что-нибудь да стоит. Они насыпали кофе в карманы, которые, однако, не могли вместить всего количества. С другой стороны, их карманы ещё никогда не были так полезны для них!

На обратном пути у Эдуарда возникли некоторые сомнения. Может ли он идти прямо домой со своей добычей? Но Абель прямёхонько пошёл домой. Мать его взяла кофе, даже пообещала ему что-то дать за это, но всё же запретила ему на будущее время "находить кофе". Когда же Абель на следующий день опять зашёл в склад и захватил с собою кое-что, в чём он намеревался унести остальной кофе, то Эдуард рассказал ему скверную историю, которая произошла с ним. Во-первых, его заставили отнести кофе назад и украдкой высыпать его в мешочек, а затем, когда он вернулся после этого домой, то получил побои. Это очень возбудило Эдуарда против его родителей.

Однако, кофе, который мог сделаться для Абеля источником продолжительного благоденствия, доставил и ему неприятности. Мать не сдержала своего обещания и ничего ему не дала за кофе, который он принёс ей. Он всячески пробовал воздействовать на неё, добром и злом, но когда ничто не помогло, то он пошёл к отцу и со слезами стал ему жаловаться.

- Если что-нибудь обещают человеку, то должны это обещание сдержать, - сказал Оливер, наставительно рассуждая, как справедливый человек.

- Вот как! Значит я должна купить у него кофе, который он украл? Хорошие же уроки ты даёшь своему сыну, - ответила она.

Но отец всё же чувствовал себя польщённым, что сын обратился к нему, и так как в этот день рыбная ловля была особенно удачна, то он подарил Абелю целую крону.

- Не надо поступать несправедливо с тобой, - сказал он в присутствии всех.

Когда Эдуарда отдали в школу, то Абель почувствовал себя одиноким.

По старой памяти он продолжал ходить к Иёргену. Там, в семье, была ещё маленькая девочка, с которой он иногда играл, но разве она могла заменить ему прежнего товарища? Маленькая Лидия, названная так по имени матери, была занимательной девочкой и с ней могло быть не скучно Абелю. Однако порой она бывала очень неприятна, потому что поднимала крик из-за всяких пустяков.

Да, Абель был одинок! Его брат Франк тоже ходил в школу и был слишком учён для него, слишком преисполнен самомнения, и потому они никогда не были дружны. Между ними существовали большие разногласия во взглядах и пристрастиях. Абель увлекался рыбной ловлей, а Франк любил книги, газеты и разные красивые вещи. Франк начал ходить в школу раньше положенного возраста и уже очень много знал для своих лет. Он должен сделаться телеграфистом или банковским чиновником, честолюбивая мать мечтала о том, что он попадёт в высшую школу, будет находиться среди детей лучшего общества и будет учиться всевозможным предметам. У всякого есть своё честолюбие, почему же его не иметь и Лидии, супруге рыбака Иёргена? Конечно! Но только у неё честолюбие было глупостью и весь город смеялся над нею. Она записала своих детей в танцевальный класс. Разумеется, Лидия хотела возвыситься над своим общественным положением.

Это привело лишь к тому, что Генриксены с кораблестроительной верфи, семья таможенного инспектора, и жена Ионсена взяли назад своих детей из танцкласса. Но, конечно, они сделали это не потому, что там учатся дети рыбака, о нет! Госпожа Ионсен, например, взяла Фию, оттого, что у неё развилось сильное малокровие, она так похудела и побледнела, что на неё жалко было смотреть!

Однако сюда всё же замешалась политика. Бедная приезжая учительница приходила в отчаяние. Она не знала, как ей быть, как поправить дело, так как тут многое, было поставлено ею на карту. Наконец, она придумала выход. Первый курс был полон, - как она раньше не сообразила этого! - но в виду большого спроса, она решила открыть другой, параллельный курс.

Тогда всё оказалось в порядке.

И вот, уроки танцев приобрели в городе большую популярность. Никто из женщин уже больше не смеялся над Лидией, и дети прибывали в танцевальном классе. Если уж дети Лидии учатся там, то почему же не учиться там и детям других жителей городка, детям Бётхера, например, и цирюльника Гольте? Ни разу в жизни учительница не была так счастлива! Она обеспечила своё существование и притом научилась танцевальной политике. Эдуард тоже был записан на эти уроки и Франк также, потому что Оливер, в это время, как раз усердно занялся рыбной ловлей и заработал деньги.

- Да, да, Франк! - сказал ему отец. - Ты должен учиться всему, чему учатся другие.

Однако, что касается Эдуарда, то он побывал на уроке танцев всего лишь один раз. Он пришёл к Абелю и стал просить его, чтобы он пошёл за него танцевать. Абель, конечно, готов был услужить товарищу. Но так как он не был одет, как следует, и даже не был умыт, то его прямо отослали домой. И, таким образом, оба товарища оказались на свободе.

VII

Весь город был полон звуками танцев. Что это было такое? Наступило ли время большого подъёма благосостояния в городе? Появились ли у берегов огромные стаи селёдок, или же Англии понадобились большие грузы леса и других материалов, в виду новой английской войны? Ничего подобного! В городе царило большое оживление, но за его стенами всё было спокойно.

Это приезжая танцовщица развратила всю общину! Прихожане пробовали сопротивляться заразе и устраивали в молельне христианские собрания, но было уже поздно. Эпидемия слишком распространилась. Она заразила, также и родителей. Сначала она захватила главным образом класс служащих, а потом распространилась дальше, на высшие городские классы. В столовой консула Грюце-Ольсена вальсировали, а также у Генриксена на корабельной верфи. Почётные граждане города напевали мелодии танцев, идя по улице.

Около танцкласса всегда можно было увидеть людей, которые слушали несущиеся оттуда звуки весёлой музыки и раскачивались в такт, представляя себе, вероятно, что они находятся там, в танцевальном зале, и танцуют вместе с другими. Полицейский Карлсен не принимал никаких мер против этого и никого не арестовывал.

Петру также видали однажды наверху, на тёмной лестнице танцевальной залы. Она печально сидела там, мечтая под звуки скрипки и постукивания ног в зале. Ах, бедная Петра! Мечты её были безнадёжны. Ведь она была замужем и всё для неё было потеряно. В довершение всех её огорчений, она опять стала толстеть и сделалась очень неуклюжей. Ей тяжело было стоять, и она могла только сидеть. Много лет удавалось ей сохранять свою стройность. Она была красиво сложена, когда была девушкой, но и это тоже миновало. Ей бы следовало лучше оставаться дома и не показываться людям! Но её уже видели на лестнице...

Шельдруп нашёл её там и спросил с участием.

- Ты всё здесь сидишь, Петра?

- Да, - отвечала она. - Уходи, Шельдруп!

Но он стал выказывать ей такое большое участие, что она поднялась на ноги и наградила его самой настоящей и заслуженной пощёчиной, хотя он и был сыном Ионсена. А как раз в это время кто-то находился внизу лестницы и, услышав этот звук, стал быстро подниматься по ней. Он увидал, что Шельдруп поспешно проскользнул в залу, а плачущая Петра стала, шатаясь, спускаться по лестнице и вышла на улицу.

Во всём этом была виновата одна только танцевальная учительница! Зачем она приехала? Лучше бы она оставалась в соседнем городе! Волнение, которое она внесла в городскую жизнь, никак не могло улечься. Наоборот, когда назначен был прощальный вечер в школе для учеников и учениц, кончивших курс, то между их семьями возникло ожесточённое соперничество. Родители старались одеть своих дочерей в шёлковые и тюлевые платья и завистливо поглядывали на наряды других детей.

Докторская семья возвращалась домой с этого вечера вместе с Ионсенами. Фиа была очень довольна и много танцевала. Её раньше отправили домой, чтобы она поскорее легла в постель и её усталые ножки могли бы хорошенько отдохнуть.

Взрослым же хотелось ещё немного побыть вместе и госпожа Ионсен пригласила зайти посидеть некоторых знакомых и, между прочим, адвоката Фредериксена, который особенно интересовал её. Она пригласила также и Генриксенов, хотя они и не принадлежали к их обществу.

- Да, да, Генриксен, приведите свою жену и приходите сами. И вы тоже, господин почтмейстер! - говорила она. Но особенно церемонно пригласила она докторскую семью. Конечно, нельзя было их обойти. Ведь все они известны были своими злыми язычками и консул прекрасно знал это.

Сколько скрытой вражды существовало между всеми этими друзьями и задушевными подругами! Неприязнь редко вырывалась наружу, хотя никогда не исчезала и лишь тлела под пеплом.

Все возвращались домой, оживлённо беседуя и то, и дело останавливаясь. Шли четверо в ряд и таким образом заграждали дорогу прохожим. Кто хотел пройти по улице, тот должен был протиснуться вперёд, через их ряды. Летний вечер был слишком хорош и располагал к прогулке.

- Поздравляю вас, - обратилась докторша к госпоже Ионсен. - Фиа ваша была такая хорошенькая сегодня!

О, докторша могла быть беспристрастной и не завидовать другим родителям. У неё не было детей, учившихся в танцевальном классе. Семья доктора вообще была бездетной.

- Не думаете ли вы, что было бы лучше одеть её в платье из более лёгкой материи? - заметила докторша.

- Ей хотелось непременно иметь шёлковое платье, - отвечала консульша. - Притом же, там было и без того достаточное количество дешёвых нарядов. - А заметили вы, как Гейльберги нарядили свою Алису?

Одна из дам вдруг произнесла:

- У одной из молоденьких девушек была такая толстая часовая цепочка!

- Это была одна из дочерей консула Ольсена, - заметил кто-то.

- Да, да, - бедняжка! Семья Грюце-Ольсена очень тщеславна, - проговорила госпожа Ионсен снисходительным тоном.

Она не могла простить Ольсену, что он тоже сделался консулом и был богатым человеком. Казалось бы, ей следовало радоваться, что круг её знакомых дам расширяется. Но нет, это было ей неприятно. И все это замечали. Отчего у неё так пожелтело лицо? Вероятно от досады. Госпожа Ионсен, впрочем, страдала катаром желудка (*).

(*) - Катар желудка - воспаление слизистой оболочки желудка; устаревшее название гастрита.

- Перейдём к другим темам, - заметил адвокат Фредериксен, народный оратор. Его голос громко раздавался среди тихого летнего вечера, точно это ораторствовал матрос в кабачке.

- Да, поговорим о другом! - повторил он, обращаясь к Ионсену. - Что, ваши пароходы уже находятся на обратном пути, господин консул?

Вопрос этот был приятен Ионсену и он ответил:

- Да. Пароход "Фиа" возвращается. Он довольно долго пробыл в отсутствии.

- Рад бы я был иметь деньги, которые заработала "Фиа"! О, это далеко не пустяшная сумма, о нет! - заметил Генриксен, владелец верфи.

Как приятно было консулу слышать это! Но он возразил:

- Я отвечу вам, потому что моё молчание может быть ложно истолковано. В действительности "Фиа" вовсе не принесла мне такого большого дохода. Частенько я мог только радоваться тому, что в состоянии выдержать конкуренцию. Но, разумеется, в последние годы...

- Ого! - воскликнул Генриксен и покачал головой.

- Напрасно так нападают на общественную нравственность, - внезапно проговорил доктор.

- Как так?

Доктор продолжал, как будто не расслышав вопроса:

- Если уж такой человек, как консул Ионсен, пользуется правилами общественной морали, то значит она хороша!

- Общественная мораль? Что это значит?

Наступило продолжительное и неловкое молчание. У доктора вовсе не было охоты говорить что-нибудь такое, над чем другие могли бы презрительно посмеяться, поэтому он ограничился лишь общим замечанием, обращённым вскользь:

- Это клевета, что деловые сделки и спекуляция всегда идут рядом.

- Но я ещё никогда не...! - воскликнул удивлённо Генриксен, подняв брови, как будто он вдруг услышал что-то очень важное в эту минуту.

Однако консул Ионсен был неуязвим. Может быть, его нельзя было считать образцовым во всех отношениях, но он был крупным и способным человеком. В народе называли его первым консулом, в отличие от других, явившихся позднее и не имеющих большого значения.

- Торговые дела представляют тоже работу, заслуживающую вознаграждения, - отвечал Ионсен.

- Да, я тоже так думаю, - возразил доктор. - Поэтому я и считаю неправильным называть торговые сделки спекуляцией.

- Всё-таки, в известной степени, это спекуляция. Мы все спекулируем. Прежде чем доктор сделается доктором, он ведь тоже спекулирует. Он рассчитывает, что докторская практика даст ему средства к жизни и стремится к ней... Вы покачиваете головой?

- О да... и очень сильно!

- Ха-ха-ха! - засмеялась жена доктора.

- Медицина - это наука! - заявил доктор. - Но принесёт ли "Фиа" маленький или большой доход, это всё-таки будет...

- Отчего вы не договариваете?

- Это именно и есть то, что люди называют спекуляцией... По-моему, совершенно несправедливо.

- Тут, значит, не существует разногласий, - вмешался почтмейстер. Он, как добрый человек, хотел дать другой, более безобидный оборот разговору, который мог обостриться.

"Ну, и задам же я этой неумытой роже!" - подумал консул, но разумеется не высказал этого вслух. Он только незаметным образом перешёл на сторону жены Генриксена и стал с нею оживлённо разговаривать. Это была молодая, хорошенькая женщина, мать двух маленьких девочек, уже учившихся в танцкласс, хотя ей самой ещё не было тридцати лет. Она, как и её муж, вышли из народа. Консул Ионсен был очень предупредителен с нею и занимал её разговором. Порою он понижал голос для того, чтобы другие не могли слышать то, что он ей говорил. В будничной жизни он не всегда был так любезен и такой весёлый, как в эту минуту. Он хотел воспользоваться удобным случаем, который представился ему, и поухаживать за хорошенькой женщиной. Разве он не был здоровой, сильной натурой? И хотя в волосах его проглядывала седина, он всё-таки был настоящий мужчина, в полном расцвете сил.

Его раздражало то, что его взрослый сын Шельдруп вертелся тут и слушал.

- Иди вперёд и распорядись дома! - сказал он ему.

А госпожа Генриксен? Как она была довольна, как польщена его вниманием и такой почётной свитой! Она радовалась уже заранее, что увидит так много прекрасных вещей в доме первого консула Посещение консула было таким событием, таким великим событием в её жизни!

- Хотите вы кое-что обещать мне? - спросила она консула.

Он почувствовал дьявольское искушение и с развязностью ответил ей:

- Я не смею давать вам обещаний!

- Но... почему?

- Обещание? Вам? Ведь тогда мне надо будет сдержать его!

Молодая женщина рассмеялась и подумала, что первый консул просто очаровательный человек! Она высказала ему свою просьбу: не посетит ли их как-нибудь господин консул вместе со своей женой?

- Что же вы не идёте? - позвала их, остановившись, госпожа Ионсен.

Ничего другого не оставалось, как присоединиться к другим. Но консул дал себе слово, что ещё поговорит с госпожой Генриксен позднее, когда муж её будет всецело поглощён приготовлением пунша. Ионсен, как любезный хозяин, скажет ему:

- Пожалуйста, Генриксен, не стесняйтесь, будьте как дома...

И, когда Генриксен займётся пуншем, то консул займётся его женой.

Почтмейстер завёл речь о потомстве. Он был тощий, незаметный человек, и в городе его считали неудачником. Он известен был своим благочестием и любил говорить весьма многозначительно: "Да, чему же надо верить?". Когда он был молодым студентом, то мечтал об искусстве, о занятии архитектурой, о соборах и замках, но ему не удалось осуществить свою мечту и он не мог решиться избрать какую-нибудь определённую профессию. В конце концов, он поступил на почту. Он рисовал теперь церкви и дома, в свободное время начертил план дома высшей школы в городе. Это было красивое здание с колоннами, которое видно было уже издалека на берегу фиорда. Он ничего не взял за свою работу, но городское управление высказало ему много приятных вещей по этому поводу. У него была хорошая жена, хотя она и не была красива. Для него она была настоящим подарком судьбы. Она была старше своего мужа, но не настолько, чтобы это могло иметь какое-нибудь значение. Всегда молчаливая в чужом обществе, она и теперь почти не вмешивалась в разговор и не любила говорить о себе.

- Потомство, - сказал её муж, излагая свою теорию, что вообще родители должны иметь гораздо меньше значения, нежели дети, - именно дети являются центром, вокруг которого всё движется. Посмотрите, весь сегодняшний вечер родители просидели на скверных скамьях, вдоль голых стен. А между тем, разве они не испытывали огромное наслаждение, глядя на своих детей? Матери вовсе не были разряжены, зато дети были очень хорошо одеты. Некогда и матери их также бывали нарядно одеты, когда сами ещё были дочерьми. Тогда, лет тридцать тому назад, носили необычайно широкие юбки... Смотря на танцующую молодёжь сегодня, я вспоминал старые времена.

- Элегия! - заметил холостой адвокат Фредериксен.

- Да, да, совершенно справедливо, - возразил доктор. Но ему хотелось всё же сказать несколько слов почтмейстеру, который, хотя и считался ничтожным и безвредным человеком, но по существу был очень хорошим. - Вы говорите о потомстве? - сказал доктор, обращаясь к почтмейстеру. - Чего вы хотите этим достигнуть? Разве это такой мир, в котором можно иметь потомство! Как долго проживём мы сами и для какой другой цели мы живём, как не для себя? Будем же пользоваться временем, которое уделено нам, господин почтмейстер. Ведь смерть и так следует за нами по пятам и во всякую минуту может схватить нас. Мы находимся между двумя мельничными жерновами. Некоторые из нас мягки и податливы и позволяют размолоть себя без всякого ропота. А другие извиваются, как вы, господин почтмейстер, поворачивают свою голову назад и боятся за своё лицо. Но через секунду и они бывают размолоты жерновами. Это, должно быть, удивительное чувство, но мы все когда-нибудь испытаем его. Если начнётся снизу, то мы почувствуем, как постепенно, ноги и тело...

Доктор заметил одобрение на лицах своих слушателей, поэтому продолжал дальше шутить, приводя всех в содрогание.

- В конце концов, может быть и остаётся там частица, ещё не размолотая и двигающаяся независимо от других... Ну, разве не всё великолепно, не всё совершенно в этом мире?

Всеобщее молчание.

- Слишком безотрадно думать об этом! - заметил почтмейстер. - Но даже и при таких условиях хорошо всё же оставлять...

- Потомство? - подхватил доктор. - Да ведь и оно тоже будет размолото в свою очередь! Безотрадно, говорите вы? Я не знаю! Что меня касается, то я имею мужество порой ловить себя на том, что прикрываю свою лысину волосами и, следовательно, хочу снова восстановить то, что разрушено временем. Но я плюю на это!

- Да... конечно, - согласился почтмейстер, не желая дальше развивать эту тему.

Но консул подхватил брошенную кость. В самом деле, он не мог остаться в долгу перед таким высокомерием доктора.

- Если не будет никакого потомства, то человечество должно будет исчезнуть, - возразил он доктору.

- Пожалуйста! Это мне безразлично.

- Но ведь как раз вы обязаны спасать людей от смерти! Не так ли?

- Господин консул, господин первый консул! Неужели вы ищете логику у людей, находящихся между двумя жерновами? Скажите мне, где вы видите логику жизни? Где логика управления вселенной?

- Я допускаю, что вы, господин доктор, лично стоите за истребление человечества, но ваше ремесло, ваше жизненное призвание, заключается в том, чтобы помешать этому, чтобы сохранить человечество, - возразил ему консул.

Доктору не хотелось сначала выставлять на показ свою учёность перед малообразованным человеком. Но консул стал таким важным, достиг такой высоты, что доктор увидел себя вынужденным отвечать ему.

- Это, конечно, уже несколько превышает понятие о торговой сделке, не правда ли? - сказал он. - Тут дело идёт уже о целом мировоззрении. Когда врач склоняется над больным, чтобы помочь ему, то он делает это главным образом из сострадания к бедному человечеству.

- Ах, конечно!

- Да, смейтесь. Но, во всяком случае, он тут не спекулирует.

- Однако он получает свои пять крон, - возразил небрежно консул. - Врач такой же, какие все мы. Он спекулирует с пятью кронами, а я с тысячами. В этом вся разница!

Консул, улыбаясь, обвёл глазами всех окружающих и этим усилил общую неловкость. Доктор вынужден был тоже смеяться.

- Ну, вы порядочно-таки разогрели нас, господин почтмейстер, - обратился он к нему.

- Я? - удивился тот.

- Да, со своим потомством.

Тут почтмейстер не мог удержаться.

- Позвольте, милый доктор, - сказал он, - ведь потомство мы всё же должны иметь! Можно говорить, что угодно по поводу мельничных жерновов. Но нашей целью они всё-таки не могут быть!

- Мы носим нашу цель в самих себе. Когда я умру, то умрёт и всё, что меня касается. Вы верите в Бога, господин почтмейстер?

- А во что же мы должны верить? Вы разве не верите?

Доктор покачал головой.

- Никогда не встречал его, - отвечал он. - Думаете ли вы, что он происходит отсюда?

- Ха-ха-ха! - расхохоталась докторша.

- Но какая же это цель, которую мы должны носить в себе? - спросил почтмейстер.

- Каждый старается устроить своё существование как можно лучше. Например, наслаждаться жизнью.

- Жалкая цель, очень близорукая! Однако можно представить себе и другую, более дальновидную цель - это наше вечное продолжение через потомство. Что вы серьёзно думаете об этом? Я полагаю, что до сих пор вы только шутили с нами.

- Вовсе нет.

- Возьмите меня, например. Я здесь, в этом городе, почтмейстер. Одно положение может быть так же хорошо, как и другое. Но какие надежды могут быть у бездетного, когда он умирает? Я не получу удовлетворения, если даже займу более высокое положение. Наоборот, меня радует, ради моих собственных детей, что я не растратил своих дарований. Если я увижу, раньше чем умру, признаки, указывающие, что дети мои должны превзойти меня во всех отношениях, то я, что вполне естественно, буду преисполнен глубокой благодарности к Всевышнему. Я ничего не видел более печального в своей жизни, чем сыновья и дочери великих людей, дети знаменитых родителей. Это такое же печальное зрелище, как и дети, совсем не имеющие родителей. Относительно же меня, слава Богу, не может уже быть сомнений, что мои дети будут стоять выше меня. Да, да, с этой надеждой я умру. С возвышением моих детей, возвышусь и я сам. И это служит мне утешением.

Никто ничего не стал возражать против его теории. Разумеется, это была теория, утешительная для людей, не имевших успеха, достигших лишь очень немногого в своей жизни. Но она не годилась для тех, кто уже занимал высокое положение. О, нет!

- Вы славный человек! - сказал ему ласково доктор.

И консул, который сам по себе был значительным человеком, не только отцом своих детей, и который мог достигнуть ещё большего, так как дорога была перед ним открыта, и он кое-что имел уже в виду - консул тоже захотел сказать что-нибудь приятное. Он ласково кивнул ему головой и проговорил:

- По моему некомпетентному мнению, в ваших словах многое справедливо, господин почтмейстер.

- По вашему мнению? - возразил доктор.

Адвокат Фредериксен, которому надоедал своим разговором Генриксен, обрадовался случаю отделаться от него.

- Мнению, говорите вы! - сказал он. - Ну, да. Мы, холостые и бездетные, можем также иметь своё мнение относительно этого.

И когда он заговорил, то все испугались. Теперь он будет говорить без конца и никто уже не в состоянии будет вставить ни словечка. Консул ускорил свои шаги, распахнул двери дома и пригласил всех войти.

- Во всяком случае, - сказал он, смеясь, - мы должны теперь испытать, не исчезнут ли наши разногласия за стаканом вина?

В тот же самый момент, когда гости вошли в дом, молодой Шельдруп вышел, через кухню, на улицу. Его нисколько не интересовали пустые споры, вроде тех, которые вызвал почтмейстер своими рассуждениями. Никто не имел права осудить за это юношу! В его годы жизнь не представляется загадкой, и летняя ночь принадлежит молодости...

VIII

Пожилые люди обыкновенно ясно запоминают дни и числа прошлых времён. Им нравится хранить в своей памяти всякие мелочи, как будто это что-нибудь важное и когда-нибудь может оказаться полезным для них. Они сохраняют даже газетные вырезки.

И вот, люди услышали звук парового свистка в бухте. Это не был почтовый пароход или небольшое грузовое судно, приходившее в бухту каждую неделю. Свисток услышали в каждом доме и поэтому все жители повылезли на крыши своих домов и стали смотреть в бухту.

- Это "Фиа"! - послышались голоса. - Взгляните, как она разукрашена флагами!

И в тот же момент мысли всех невольно унеслись в прошлое, к тому давно уже прошедшему воскресенью, когда толпа устремилась на набережную. Многие, всплеснув руками, говорили в котором году это было. Они высчитывали по возрасту своих детей. Тогда было настоящее переселение народов, об этом они хорошо помнят. "Фиа" отправлялась в Средиземное море. Теперь она возвращается после долгих, долгих странствований по далёким морям. Какое чувство гордости должно переполнять в эту минуту сердца многих, ожидающих парохода на набережной.

Матрос Оливер тогда ведь тоже был на пароходе при его отправлении в дальнее плавание. И теперь он пришёл встречать его и стал спускаться с вала к набережной, напрягая усилия и проталкиваясь вперёд на своей деревянной ноге. Он наивно думал, что его прежние товарищи будут высматривать его в толпе и будут ждать его прихода. Но нет, никто его не ждёт! Его позабыли. Они видят, стоя у борта, калеку и узнают его, но радости никто не выказывает при этом. Он первый должен приветствовать своих старых друзей.

Оливер стоял перед ними, и они разглядывали его. Он немного поседел и волосы у него повылезли, хотя он был ещё молод. Но зато он сильно растолстел, обрюзг и щёки у него отвисли. Неужели ему так хорошо жилось на суше? Может быть, про него можно сказать, что "не бывать бы счастью, да несчастье помогло!".

Матросы, опираясь на борт, обменялись с ним несколькими словами, только потому, что он калека. Но им некогда было разговаривать с ним. Они смотрели ищущими глазами на дорогу, идущую наверх, в город. Вон там идёт невеста какого-нибудь из них, или мать, или жена с детьми.

Матросы спешили немного принарядиться, пока ещё они не подошли.

Конечно, и Олаус был тут же. Он был такой же, как всегда, пьяный и бахвал. Если матросы "Фии" надеялись прихвастнуть при своём возвращении домой из невероятно далёких стран, то Олаус сразу испортил им всё дело. Он не выказал к ним ни малейшего уважения.

- Откуда вы пришли? - спросил он.

- Из страны, которая называется Китаем.

Но это ровно ничего не значило в глазах Олауса.

- Ах, вот что! Из Китая? - сказал он. - Да, да, свет уже не так велик теперь. Прежде моряк мог сказать, что он пришёл издалека. На прошлой неделе тут ходили два человека и просили денег и хлеба. Я спросил их, откуда они? "Из Персии", отвечали они. Да, из Персии, о которой мы знаем из священной истории, а где она лежит никому неизвестно! Есть у тебя табачок для моей трубки? Ему передали с парохода набитую табаком трубку. Он взял её, но не выразил никакой благодарности и только заметил, закуривая её:

- Ну, я курил и похуже этого!

Бросив сходни на пароход при помощи своей одной руки и половинки другой, он скомандовал:

- Берите же и укрепите канатом!

Вот каков был Олаус! Судьба тоже преследовала его. Он лишился руки и его лицо было испещрено синими пятнами, но разве он стал толстым и смирным от этого? Нет, чёрт возьми! Он не разжирел, как животное, не стал неподвижным, как мертвец. Лицо его не стало бледным, как у знатных людей, он остался пьяницей и бахвалом. Он тратил свои сбережения. Но к чему же иметь сбережения, если не тратить их?

Оливер взошёл на пароход. Нет, этого ему не следовало делать! Его не встретили с восторгом, как он думал. Матросы только пожали его протянутую руку и произнесли при этом лишь самые необходимые слова. Все были заняты свиданием со своими близкими. Неужели Оливер должен был с удивлением смотреть на людей, вернувшихся из Китая? Он сам так много путешествовал, побывал и там! Для него уже ничего не было нового. Нет, Оливеру не следовало приходить на пароход! Притом же он позабыл английские слова и уже не мог так хорошо, как прежде, разговаривать на матросском языке.

Помещение экипажа на пароходе осталось таким, как было - тёмный, дурно пахнущий трюм, хотя там и было всё вымыто, как по воскресным дням. Оливер уселся за хорошо знакомый ему стол и болтал без умолку, но всё больше про себя. Сначала его слушали, но матросам лучше хотелось узнать что-нибудь про своих и про важных лиц города. Поэтому они опять вышли на палубу и стали высматривать своих близких.

- Ну вот, вы видите, что я стал калекой, - сказал им Оливер.

- Да, ведь тебе совершенно отшибло пах и нижнюю часть брюха!

- Как? Мне? Я женатый человек и имею много детей. Бочка с ворванью не может же разбить человеку пах!

- Что за бочка? - спросил его Каспар. Оливер смутился.

- Разве ты не свалился на палубу и тебе не попала между ног поперечная балка?

- Нет, - отвечал Оливер.

В течение такого долгого времени он постоянно рассказывал о бочке с ворванью, что, может быть, и сам поверил этому. Чего он хотел достигнуть этой ложью? Не хотел ли он скрыть что-нибудь? Однако он скоро овладел собой и продолжал болтать. Капитана он совсем не увидал, а матросы вели себя очень сдержанно с ним. Они наверное знали из писем, получаемых из дому, как он жил. Он дурно вёл себя и много сплетен распространялось о нём и его семье в городе. Бедняга Оливер! Даже когда он вытащил из кармана газету и показал статью, восхваляющую его подвиг, то и это не произвело на матросов особенного впечатления. К тому же теперь явились на пароход их родные.

Глаза Оливера сверкнули. Правда, он разжирел и его умственные способности ослабели, но порою у него замечалась грубая хитрость, вырывающаяся наружу при случае. И теперь он обратился к своему прежнему приятелю и сверстнику Каспару:

- Разве твоя жена не придёт сюда, Каспар? - спросил он.

- Конечно, придёт, - отвечал Каспар.

- Так значит она опять вернулась домой?

- Домой? А где же она была?

- Этого я не знаю. Она была в отсутствии целый год. Говорили, что она за границей.

- Что ты такое рассказываешь? - спросил встревоженный его словами Каспар.

- Я? Ах, да разве не безразлично, что говорит такой бедняк, как я! Но и тебе, и другим должно быть всё равно, чем я был изувечен, балкой или бочкой с ворванью.

- Да, конечно, всё равно, - согласился Каспар. - А что же она делала за границей? - опять спросил он про жену.

- Говорят, она служила горничной на корабле.

- Нет, этого не может быть. Я каждый год получал от неё письма отсюда.

- О, да! - сказал Оливер.

По дороге домой он встретил жену Каспара. Она была в праздничной одежде, имела невинный вид и шла на пароход за своим мужем. Проходя мимо, Оливер сказал ей, что муж её ждёт, но она ничего ему не ответила, не желая останавливаться, может быть, потому что была слишком невинна, или слишком нарядно одета. Она торопливо прошла мимо.

Оливер вернулся домой, к своей семье. Посещение парохода было несомненно ошибкой с его стороны. В добрый час! Он не часто будет ходить туда. Что же касается Каспара и его жены, то с этой стороны ему нечего было опасаться. Ведь весь город знал это. К тому же калеку должно было защищать его собственное несчастье, даже если он и в самом деле вызвал разлад между супругами.

Он уселся к столу и начал ругать весь экипаж парохода.

Это сброд какой-то! Он должен был бы всех их отколотить хорошенько, когда у него ещё были силы.

Петра ничего не отвечала. Она даже не смотрела в его сторону. Он так надоел ей и своей болтовнёй, и своей собственной особой. О, как хорошо она знала его, изучила вдоль и поперёк! Это кусок сала, только одетый, как настоящий мужчина, в платье с пуговицами, в шляпе, косо сидящей на его верхнем конце. Он сидит на стуле и сопит, его деревянная нога высовывается и заграждает маленькую комнату. Как знакомы ей и все его речи, его ложь, его бахвальство, его голос, который всё более и более становится похожим на женский, его бесцветные водянистые голубые глаза и вечно мокрый рот. С каждым годом он всё более и более разрушался и только аппетит у него остаётся прежним. Но не всегда бывало достаточно пищи в доме...

Между тем, жизнь в городе протекала обычным порядком, хотя и заметен был во всём большой подъём. После того, как учительница танцев уехала из города, кончив своё дело, каждую субботу, вечером, устраивались танцы в зале ратуши. Развитие городской жизни ясно отразилось и на костюмах, и на образе жизни жителей. Только у Оливера и Петры не только не замечалось улучшения, но всё приходило в упадок с каждым днём. Сумасшедший муж хотел даже распродать её безделушки, стоявшие на комоде: белого ангелочка и копилку в виде свиньи, привезённые им в подарок ей из-за границы. А затем, в один прекрасный день, он отправился в город и продал дом, в котором они жили. Это был совсем уже бессовестный поступок.

Оливер не раз уже покушался продать дом. Адвокат Фредериксен, которому этот дом принадлежал по закладной, не будет же преследовать калеку! Но адвокат Фредериксен полагал, что он уже достаточно помог Оливеру, напечатав в газете заметку, восхваляющую его морской подвиг и прославившую его. Отчего же Оливер не совершал больше подвигов? Но продать дом, дом, принадлежащий другому!

И на Оливера была подана жалоба в суд.

Да, этого Оливера Андерсена давно уже следовало вышвырнуть из дома, но город покровительствовал калеке. Теперь Оливер сам, своим преступлением, лишал себя этого покровительства.

Он поплёлся к адвокату и стал просить пощады. Сделка о продаже будет уничтожена и, следовательно, всё останется по-прежнему. Но никакие мольбы Оливера не помогли - адвокат хотел воспользоваться случаем и очистить дом. Ничего не помогало, пока Петра не пошла сама к Фредериксену и не попросила его хорошенько. Но и ей не удалось получить от него согласие с первого же раза.

Что же было удивительного, если Петра украдкой уходила из дома вечером и садилась на лестнице танцевального зала, чтобы часок помечтать наедине? Её муж ведь не умер от стыда и лишений. Наоборот, он продолжал бахвалиться по-прежнему, ругал адвоката, этого живодёра, который обращался не по-человечески с калекой. Однако, не всё ли равно, если даже он обманулся в своих расчётах получить деньги за дом? Он ведь не стал от этого беднее, чем был. Сидя дома и разговаривая со своей семьёй, он не находил безвыходным своё положение. Он больше уже не думал о месте на маяке, но кто же мешает ему приобрести тележку и разъезжать с нею по деревням или поехать в большой город и там играть на шарманке?

- Да, - сказала Петра. - Ты бы сделал это!

- Так, так! - отвечал он. - А чем же ты и твоя семья будете жить?

Да, чем же они будут жить, в самом деле! Может быть, впрочем, он в состоянии будет заработать столько, что пришлёт кое-что домой? Но Петра в этом сомневалась. Сомневалась Петра, и даже прямо высказала это, говоря, что Оливер сожрёт свой заработок.

Мысль о поездке Оливера была оставлена, и семья его продолжала жить по-прежнему, изо дня в день. Но почему жизнь так плохо складывалась для них? Правда, в физическом отношении Оливер, кормилец семьи, был изувеченным человеком. Но ведь Ганнибал был кривым, Александр хромал. Таких примеров можно найти много! Оливер всё же не был совершенно лишён хороших качеств. Чего же хотят от него? В сущности, он был мирного нрава, не бегал кругом с налитыми кровью глазами, и не скрежетал зубами. С детьми он был ласков. Правда, он был калекой, без ноги, и пустая штанина жалко болталась вокруг деревяшки, когда он ходил. Но ведь это лучше, чем быть горбатым, так как, когда горбатый идёт, то кажется, будто он сам несёт себя на спине! Разве же у Оливера вовсе не было хороших качеств? Он не пил, о нет! Он даже не курил и в этом отношении скорее был похож на женщину.

Конечно, жизнь не стала лучше, когда родился третий ребёнок, девочка, которая кричала по ночам и будила утомлённого Оливера, кормильца семьи. Но это давало ему повод исчезать из дому, удовлетворяя свою страсть к бродяжничеству и он оставался дни и ночи в своей лодке и отплывал далеко, Что он искал там, в море, и что находил - одному Богу известно. Обыкновенно он совершал эти дальние поездки после бури, свирепствовавшей на море. Быть может, он надеялся ещё раз встретить повреждённое судно? Однажды он нашёл плавающий в море ручной чемодан. Там было немного белья и кое-какие женские наряды. Оливер отнёс всё это домой и очень хвастался своей находкой. Ему не захотелось приниматься в этот день ни за какую работу. В другой раз он нашёл пустой, но закупоренный жбан, а порою приносил домой кучку гагачьего пуха с островов, где птицы вили свои гнёзда. Он знал, что этот пух стоил дорого, но не решался нести его продавать в город, так как похищать этот пух из гнёзд было запрещено.

Но больше всего его раздражало отношение Петры к его находкам. Она пренебрежительно взглянула на них и промолвила:

- Это весь твой заработок за три дня? Зачем нам нужен гагачий пух? И что нам делать с пустым жбаном? Посмотри на малютку в колыбельке. Разве она лежит на пуху?

Оливер поднял глаза на ребёнка. Правда, он лежит в лохмотьях, но разве ему чего-нибудь не хватает? Он плачет только потому, что у него режутся зубы... Но вдруг Оливер встал и впервые пристально взглянул на девочку.

- Откуда у неё, чёрт возьми, голубые глаза? - спросил он.

Петра вздрогнула и отвечала:

- Откуда? Почём я знаю? Как ты можешь спрашивать это?

Оливер остановился, словно пригвождённый к полу, и не спускал глаз с ребёнка. Как это глупо! Разве дитя голубоглазых родителей не может иметь голубые глаза? Но у других, у мальчиков, глаза ведь карие! Тут что-то новое. О, конечно, у Оливера были собственные мысли на этот счёт, но он с каким-то тупым равнодушием относился ко всему. Теперь же перед ним была загадка. Где бывала Петра? Женщина, которая дала пощёчину Шельдрупу Ионсену, не может возбуждать подозрений.

Разве не может?

Калека впервые испытал жгучее, ревнивое чувство, причинявшее ему такое сильное страдание, что лицо его исказилось. Петра испугалась и прикрыла ребёнка.

Оливер, шатаясь, поплёлся к окну и стал смотреть в него. Если у старших детей были карие глаза, то от чего же младший ребёнок родился с голубыми глазами? Он хорошо знает сплетни, которые ходят про него и про его семью. Даже он понял намёки, которые были сделаны, так как они отличались грубостью и бесцеремонностью. Последнее, что он слышал, это было насмешливое замечание, что Петра, без сомнения, не всегда награждала Шельдрупа Ионсена пощёчинами.

Но даже если это так, то ведь у Шельдрупа Ионсена карие глаза, а у девочки голубые! Оливер не мог оставаться спокойным. Он стал подстерегать Петру на углах улиц и порой хватал её за грудь и спрашивал, куда она идёт? День и ночь он сторожил её и ни на минуту не находил спокойствия. Волосы его поседели. Единственное место, куда Петра могла беспрепятственно ходить, это был дом Ионсена на пристани. В лавку она тоже могла ходить без всякого предлога. Но он всегда шёл за нею и наблюдал, в самом ли деле она пошла туда.

Его безумство продолжалось. Ради выслеживания Петры он совершенно забросил рыбную ловлю и выпрашивал рыбу у других рыбаков, чтобы принести домой хоть что-нибудь. А Петра, глупая Петра, вместо того, чтобы успокоить его ревность, точно нарочно ещё сильнее разжигала её. Увидя, что это не угрожает ей никакой опасностью, она начинала дразнить его и доводила почти до бешенства. Ребёнок ведь мог наследовать свои голубые глаза от столяра Маттиса, и когда это пришло в голову Оливеру, то он не находил достаточно слов, чтобы излить своё презрение к нему, этому носорогу, к этому юбочнику! А Петра защищала его.

- Разве его ужасный нос стал меньше теперь? - говорил он.

- Нет. Но он не портит его, - отвечала она.

- Молчи! - вскрикивал Оливер. - Он столяр, так он должен бы сделать футляр для своего носа.

Странное дело, но были и другие люди, которые тоже как будто ревновали Петру из-за этих голубых глаз. Консул Ионсен, например, подшучивал над Петрой, делая вид, что тоже ревнует её.

- У тебя родилась девочка, Петра, как говорили мне?

- Да, - сказала она.

- И у неё небесно-голубые глаза?

Петра потупилась и ничего не ответила.

- Не все могут иметь небесно-голубые глаза, о, нет! - продолжал он шутить. Потом вдруг заговорил серьёзно: - У меня нет никакого места для твоего мужа, слышишь? Попробуй у Грюце-Ольсена!

И Петра опять ушла от него с пустыми руками. Дома её ждали семья и нужда. Временами она плакала и жалела сама себя. Но она была слишком молода и слишком здорова и потому не могла уж так предаваться отчаянию. Нередко она стояла в дверях своего дома, смеялась и болтала с проходившими мимо. Во всяком случае, всё это не глубоко затрагивало её.

Время проходило, и оба сына Оливера уже были в школе. Франк был одарён большими способностями, был освобождён от платы и получал превосходные свидетельства из школы. Но Абель тоже не был глуп, только он был совсем другой и обнаруживал удивительно бандитские наклонности. Он сам питался и одевался независимо от семьи, но случалось ему не раз терпеть голод во время его похождений. Однако он не унимался. Брат его Франк был слишком благоразумен, чтобы пускаться в такие предприятия. Впрочем, и он порой получал в городе обед и кое-что из одежды, а однажды он получил полный костюм из магазина консула Ионсена и пришёл домой одетый в новое с ног до головы. Конечно, консул Ионсен был как раз такой человек, который мог пользоваться жизнью сам и давать жить другим.

Семья Оливера, таким образом, влачила своё существование. Иногда бабушка снова отправлялась странствовать и приносила домой разные хорошие вещи: картофель, сало, муку и сыр. Часто только ей одной семья Оливера была обязана тем, что можно было кое-что сварить на обед. Но Оливер всё же чувствовал себя хуже всех. Болезнь его не проходила. Он занялся рыбной ловлей, но лишь на короткое время, да и то потому только, что достал для себя новую лодку. Видите ли, он нашёл эту лодку в море во время одной из своих поездок! Вероятно, её оторвало и унесло волнами, быть может, издалека, может быть даже из-за границы. Конечно, Оливер должен был бы заявить о своей находке, однако, он этого не сделал, оставил лодку у себя и только! Никто не поставил ему этого в вину. Ведь калека нуждался же в хорошей лодке! Он мог утонуть когда-нибудь в своей прежней полуразвалившейся лодке. Сначала Оливер хотел было продать лодку, но город не допустил этого. "Нет! Если уж ты нашёл эту лодку, то должен оставить её у себя", - говорили ему. И вот он стал ездить в ней на рыбную ловлю в свои свободные часы.

Свободные часы? Их было немного у него. Его болезненное состояние удерживало его на берегу, удерживало дома. У Петры снова явилось лёгкое отвращение к кофе, а между тем он просто изнемогал от своей постоянной бдительности. В течение целых месяцев он подстерегал Петру на всех углах улиц, на всех закоулках, подслушивал и подсматривал. Он был плохо одет, плохо питался и всё-таки ревность заставляла его часами простаивать на холоде с бьющимся сердцем, и ветер развевал его пустую штанину, точно флаг, обёртывающийся вокруг палки. Он испытывал адские мучения и не был спокоен ни днём, ни ночью. Но что же он мог сделать? Не лучше ли было предоставить ей бегать и запереть дом на ключ? Её наглость была безгранична. Она смотрит на него невинными глазами и проходит мимо, как ни в чём не бывало! Он ждёт её с одной стороны, а она приходит с другой, напевая песенку, как будто нет ничего такого, что могло бы угнетать её. О чём она думает? Отчего она улыбается и раскачивает бёдра на ходу?

- Зачем ты тут стоишь и подсматриваешь? - спрашивает она, нисколько не смущаясь.

- Откуда ты? Ведь уже ночь!

- Разве я не была у консула? А что это у тебя в руке? Нож?

- Ты же видишь сама!

- Зачем же ты стоишь тут с ножом в руках?

- Он мне был нужен там, на валу.

- Пустое. Но ты думал, что можешь напугать меня? Не старайся, пожалуйста.

Петра была спокойна. Он был труслив и противен ей. Он ничего не стоил в её глазах, и она презирает его!

Она прошла вперёд, он вслед за нею. Но она остановилась на минуту в сенях, чтобы пристыдить его, показать ему, что она, ночная странница, всё-таки остаётся порядочной женщиной и на неё можно положиться. Именно она заперла двери дома за собой и за ним!

- Ты хочешь запереть? Но ведь Абель ещё не вернулся? - говорит Оливер.

- Если он не вернулся, то пусть ночует на улице! - спокойно отвечает она.

- Он не должен ночевать на улице! - крикнул Оливер.

Внезапная ярость овладела им, и он с силой отбросил к стене Петру.

- Отчего ты не убьёшь меня сразу? - воскликнула она с негодованием.

Они начали осыпать друг друга бранью. Старуха мать, лежавшая в комнате с детьми, приподнялась на локти на кровати и стала прислушиваться. Такая ссора не была новостью для неё. Однако Оливер на мгновение забыл свою ревность. Он был доволен, что показал свою силу, как мужчина. Пусть она знает!

Ночная стычка между родителями оказалась на руку Абелю. Он мог в то время как, они переругивались, незаметно проскользнуть в комнату, и никто не сделал ему ни одного замечания, когда он ложился в постель.

IX

Что может быть тяжелее и мучительнее того напряжённого состояния, в котором находился Оливер? Он ходил по улице, мимо окон своего дома, но не мог ничего увидеть, потому что окна его комнаты были завешаны юбками и передниками. Наконец, он увидал свою мать, и она сказала ему:

- Опять девочка!

Ах, не всё ли ему равно! Но он её расспрашивает, чтобы услышать от неё ещё что-нибудь.

- Девочка? А члены у неё прямые?

- Да. Я не заметила ничего особенного.

- У неё обе ноги?

- Да.

- Ну, так мы должны радоваться. Не легко ведь жить с деревянной ногой! А что, она открывала глаза?

- Что такое ты говоришь?

- Я спрашиваю просто так. Отчего она не кричит? Ведь она же, не мертворождённая? Могу я на неё взглянуть?

- Она спит теперь.

Оливер только к вечеру мог, наконец, увидеть новорождённую девочку. Она проснулась. Оливер взял её на руки, поднёс к окошку и начал рассматривать, какие у неё глаза. Петра видела это со своей постели, но была спокойна: у девочки глаза были карие.

Просто удивительно, как могло такое незначительное обстоятельство подействовать успокоительно на Оливера. Он похвалил ребёнка и сказал даже несколько дружеских слов Петре. Все эти последние месяцы в душе у него кипела злоба против неё. Может быть, она снова поступала подло? Но теперь он думал иначе. Нет, она была не так уж неразумна! Слава Богу! Ребёнок родился опять с карими глазами, настоящими фамильными глазами. Природа победила и порядок восстановился. Но в слабом мозгу возникают по этому поводу странные мысли.

В один из дней он встретил Шельдрупа Ионсена на улице и сказал ему:

- Приближается зима, и теперь ты должен подумать обо мне.

- О тебе? - спросил Шельдруп.

- Ну, да. О том, что я калека.

- А мне-то что за дело!

- И что у меня много детей, - добавил Оливер.

- Какие глупости могут говорить люди! - сказал Шельдруп нерешительным тоном.

Оливер почтительно улыбнулся и опустил глаза,

- Да, да, это вполне возможно, - заметил он. - Но теперь ты должен быть так добр и дать мне работу.

- Я? Какую работу?

- В товарном складе, - отвечал Оливер.

- Об этом ты должен поговорить с моим отцом.

Оливер медленно поднял на него глаза и, посмотрев в упор, проговорил:

- Нет, это ты должен сделать!

Что это? Угроза? Шельдруп отступил на шаг и взглянул на калеку. Но взор Оливера, выразивший бешеную злобу в первую минуту, уже потух. Шельдруп немного задумался, вспомнил своё поведение, пощечину и все сплетни, ходившие про него,

Ему было очень неприятно касаться этого ещё раз и потому он сказал Оливеру:

- Ну, хорошо, я могу спросить отца, если ты хочешь.

- Это правильно, - отвечал Оливер.

Несколько дней спустя, Оливер снова повстречал Шельдрупа, и тот спросил его:

- Как ты думаешь, ты мог бы заведовать складом? Мой отец хочет поговорить с тобой.

Оливер вернулся домой уже как заведующий складом, и спросил Петру:

- Разве Ионсен не отказался тогда дать мне место?

- Да. И я больше не пойду просить его! - отвечала она.

Многозначительное молчание со стороны Оливера. Наконец, он произносит:

- Я сам поговорю с ним! - и выходит из дома. Оставшиеся дома женщины переглянулись. Пойдёт ли Оливер к Ионсену или нет, это ничему не поможет! Петра гордо закинула голову назад.

Вернувшись домой, Оливер несколько минут молчал, желая придать себе больше важности. Женщины его не спрашивали и слегка улыбнулись, когда он вошёл. Петра сказала только: "Я бы хотела знать, кто ходил к консулу и разговаривал с ним?".

Наконец, Оливер заговорил:

- Мою исландскую куртку надо сегодня же вечером заштопать. В складе ведь холодно.

- Как? Ты поступаешь в склад? - вскричала Петра.

Даже старуха-мать вытаращила на него глаза от изумления и разинула рот. Оливер обвёл их взором, не понимая, что с ними? Эти женщины представляют для него загадку!

- Разумеется, я поступаю в склад, - ответил он. - Уже с завтрашнего дня!

Они всплеснули руками. Какая перемена! Он будет получать жалованье и может двигаться вперёд. Это очень много значит! Но им трудно поверить. Он сидит тут перед ними, весь преисполненный гордости, заломив шапку на бекрень! Это только бахвальство, решают они.

- Я ведь сказал, что пойду к нему и буду с ним говорить, - повторяет Оливер.

- Но я, ведь, уже много раз просила консула! - замечает ему Петра.

- Это не одно и то же, когда говорит мужчина! - возразил Оливер.

Конечно, это означало перемену к лучшему в их жизни, но Оливер знает, в чём дело. Больших благ он ожидать не может, Ионсен не так богат, но всё же он был первым консулом и для семьи Оливера являлся спасителем.

Работа в складе была не трудная. Оливеру, большею частью, совсем нечего было делать, за исключением тех дней, когда у маленькой пристани останавливалось грузовое судно. Тогда у Оливера было не мало дела. Он должен был убрать в склад привезённые товары и к вечеру, действительно, чувствовал усталость. Кроме того, он должен держать склад в порядке, выметать и смотреть, чтобы все товары лежали на своих местах и выдавать их покупателям, когда они являлись с запиской из мелочной лавки, Он должен был также каждое утро наполнять ящики в лавке колониальными товарами из склада и записывать, какие товары были уже на исходе, для того, чтобы контора могла вовремя сделать новые заказы для пополнения склада.

В общем, консул Ионсен дал всё же Оливеру недурное место, и люди имели полное основание хвалить его доброту. Правда, Оливер сделался калекой, когда служил у него на пароходе, но всё же это не обязывало консула ни к чему особенному. Он мог бы ограничиться лишь простой благотворительностью в данном случае и потому все восхваляли его, как великого человека и благодетеля.

Вообще, что можно было сказать против этого? Очень часто в складе ощущался дурной запах от испорченной рыбы и печёнки, в особенности летом. Но что за беда? Оливер не жаловался. В общем, Оливер был такой же невзыскательный человек, как прежде. Теперь он зарабатывал достаточно, чтобы покупать маргарин для хлеба. Он мог лениться по воскресеньям, мог купить себе великолепный пёстрый галстук, новую шляпу, которую он надевал на бекрень, и носить всегда хорошо вычищенные башмаки. Благодеяние, оказанное ему консулом, отразилось и на отношениях к нему людей. Оливер замечал это на разных мелочах. В городе уже не обращались с ним так пренебрежительно, как раньше, и адвокат Фредериксен, не желая отставать от других, не стал его дальше преследовать.

О, да, счастье улыбнулось Оливеру. Его тщеславие было удовлетворено, когда покупатели из города вежливо здоровались с ним, прежде чем передать свой список требуемых из лавки товаров. Да, теперь уже стоило быть несколько любезнее с калекой! Ведь от него зависело отвесить покупателю товар полностью и вообще многое сделать для него. Все признавали также, что Оливер всегда был вежлив с покупателями и отвечал на их поклон.

Пришёл в склад рыбак Иёрген, а также Каспар, бывший матрос с парохода "Фиа". Каспар не решался больше покидать свою жену, опасаясь, чтобы она не вздумала снова предпринять заграничной поездки. Приходили в склад: Мартин, полицейский Карлсен, столяр Маттис, а затем и все остальные жители города. Оливер встречал их в дверях и выслушивал их желания. В самом деле, он был точно Иосиф из священной истории, сделавшийся великим человеком у египетского фараона.

- Да, теперь ты порядочно-таки возвысился! - заметил ему рыбак Иёрген со свойственным ему добродушием.

- Я не жалуюсь, - отвечал Оливер. - Провидение позаботилось обо мне.

Своё место на валу пристани, где он устроил рыбный рынок, Оливер передал навсегда Иёргену, вместе со своим ящиком, желая ему удачи.

- Ты не раз снабжал меня рыбой, когда я бедствовал и не мог выезжать в море, - сказал он при этом. - Теперь я и моя семья обеспечены насущным хлебом, а что же больше нужно человеку! И твои, и мои дети процветают. Франк ходит в высшую школу и становится учёнее с каждым днём. Веришь ли, он уже может читать немецкую книгу прямо с листа!

Иёрген поддакнул ему и прибавил, что его мальчики и девочка очень хорошо отзываются о Франке. Заставив Иёргена подождать, чтобы всё-таки показать ему, насколько его положение изменилось теперь, - ведь не каждый может занять такое место! - Оливер почистился и вышел вместе с ним. Он запер дверь склада, петли которой заскрипели, но этот скрип был самой приятной для него музыкой, как вечерняя лебединая песнь. Он возвещал ему отдых.

Оливер спрятал тяжёлый ключ в карман и пошёл рядом с Иёргеном. Иёрген молча слушал его речи, всё же не лишённые бахвальства.

У Иёргена, как будто, было что-то на душе, и он заметил Оливеру:

- Мы должны постараться, чтобы наши мальчики больше сидели дома. Вчера они опять поздно вернулись. Я часто очень беспокоюсь о них.

- Об Эдуарде и Абеле? Напрасно, Иёрген! - Оливер проговорил это с чувством своего превосходства. - Ничего с мальчуганами не случится!

- Всё-таки! Они иногда так поздно возвращаются. Я бы желал, чтобы ты не давал им лодки.

- Оставь в покое мальчуганов! - сказал Оливер. - Когда я ездил заграницу и бывал во всех городах мира, то везде видел маленьких мальчиков, которые катались на лодке. Побывал бы ты в океане, то увидал бы тогда, как они прыгают прямо с лодки в воду и плавают, точно угри.

- Но тогда они ведь не учат своих школьных уроков!

Они оба стали всесторонне обсуждать этот вопрос, но Оливер был более опытным и объездил свет кругом, поэтому Иёрген прислушивался к его мнению. Но вдруг Иёрген сказал ему:

- Однако, они, ведь, крадут рыбу!

- Ну! - проговорил Оливер. Но тут ему пришло в голову, что воровство несовместимо с его новым положением. Он внезапно остановился и спросил:

- Разве они крадут рыбу?

- Не у меня, - отвечал Иёрген. - Но Мартин жалуется на них...

- Ну, так я поговорю с ними. Да, да, надо хорошенько поговорить с ними! - заявил Оливер.

Рыбак Иёрген и Оливер в течение уже многих лет встречались, разговаривали друг с другом, но потом расходились и каждый шёл своей дорогой. Но на этот раз Оливер вдруг сказал ему:

- Не хочешь ли зайти к нам? Посмотрим, может быть, у Петры найдётся чашка кофе и немного печений.

- Нет, благодарю, - отвечал Иёрген. - Уже поздно.

- Поздно? Ну, что делать! Кланяйся дома!

Иёрген был поражён. Никогда ещё он не слыхал подобных слов от Оливера. Разумеется, придя домой, он рассказал об этом своей жене. Умная Лидия сразу смекнула в чём тут дело.

- Они с ума сошли, - сказала она. - Конечно, кофе не обходится им дорого, потому что они могут получать его из склада. Но печенья! Петра была даже у директора школы и спрашивала его, не может ли Франк сделаться пастором?

Почтенная Лидия всё же чувствовала некоторую зависть. Эка Петра! В самом деле, у неё есть чем гордиться!

Столько детей с тёмно-карими глазами! Конечно, она не может больше носить ту самую серую мантилью, которую получила перед своим замужеством. Но щеголять в светлой, красно-бурой мантилье, недавно полученной ею в подарок от госпожи Ионсен, - это неприлично замужней женщине!

Бедная Петра! Все осуждали её. В сущности, она была несчастным существом, как привязанное на цепь животное, которое стремится вырваться и безумствует. Для неё самой и для других всего хуже было то, что она была так требовательна и ничем не довольна. Ведь у неё был свой дом, обеспеченный кусок хлеба, муж и дети? Не так уж плохо приходилось ей! Или, может быть, нет? Она стоила большего? Но разве она не могла быть счастлива, имея такого мужа, как Оливер, занимающий такую должность у консула Ионсена?

Вернувшись домой, Оливер повесил на гвоздь, возле окна, огромный ключ от склада и уселся за стол. Он ведь сам дал мелкие деньги на покупку печений, и они были принесены. Но их оказалось немного. О нём, о кормильце семьи, не подумали! Притом же Петра очень невежливо вела сегодня с ним. Она прямо положила пирожное на стол. Чтобы проучить её, Оливер снял свою чашку и положил пирожное на блюдечко. Но Петра сердито заметила: "Я не знала, что ты находишься в гостях!". Оливер, в сознании собственного достоинства, теперь не спорит с нею, когда может избежать этого. Он дал девочкам по пирожному и одно оставил себе. О, да! Оливер такой же лакомка, как женщины. Он с наслаждением ест сладкий хлеб и пьёт кофе, а на ужин намазывает маргарином ломоть хлеба и съедает его.

- Что это Иёрген нёс в жестянке? - спросила Петра.

- Олифу, - отвечал Оливер.

- Он хочет выкрасить дом? Да, есть люди, которые могут это делать и украшать своё жилище! - сказала она.

Оливер ничего не ответил. Спустя минуту, она снова заговорила:

- Маттис сделал ещё лучше. У него приделан красный почтовый ящик на его доме.

- Откуда ты это знаешь?

- Откуда? Я проходила мимо и видела.

- Что тебе надо было в той стороне?

- Ого! - насмешливо возразила Петра. - Уж не надо ли мне спрашивать позволения у тебя, когда я захочу выйти из дверей своего дома?

- Зачем же ты не вышла за Маттиса? Тогда бы у тебя был красный почтовый ящик.

Петра промолчала.

Оливер стал терпеливее и больше не проклинал своей судьбы, как это делал раньше. Он даже находил грехом и стыдом, если другие это делали. Он чувствовал себя в настоящее время счастливым человеком. Но столяр Маттис... он отравлял ему всякую радость! Он был бы доволен, если б с ним случилась какая-нибудь беда. В самом деле, как это было забавно и как глупо со стороны Оливера, что он не мог думать о столяре иначе, как в связи со своей голубоглазой девчуркой! Но погодите! Оливер посмотрит, не окажется ли у девочки впоследствии такой же длинный нос, как у Маттиса?

Однако до сих пор столяра нельзя было упрекнуть ни в чём. Он был солидным, трудолюбивым человеком, имел свою мастерскую, подмастерья и ученика. Он не выказывал никакого намерения обзавестись женой, точно сам сказал себе: "Нет, благодарю покорно! Мне уж однажды наклеили длинный нос, и я не хочу, чтобы он стал ещё длиннее!". У него была домоправительница, пожилая женщина, которая не могла ввести его в искушение. И он, из года в год, стоял в своей мастерской, стругал и пилил с угрюмым видом, и всё становился печальнее и молчаливее. Но свою работу он исполнял хорошо. Как раз то именно, что Маттис оставался холостым, усиливало подозрительность Оливера. Что у него было в голове, у этого столяра? Не бегал ли он за Петрой? Ревность снова вспыхивала в душе Оливера, как только он слышал имя Маттиса.

- Что это за украшение для дома - почтовый ящик? - спросил Оливер Петру.

- Ну, это всё же придаёт хороший вид дому. Не у всякого есть такой почтовый ящик на доме! - отвечала она.

- О, я видал, когда путешествовал, даже вызолоченные почтовые ящики.

- Вызолоченные?

- Ну, да! Сверху донизу. И с императорской короной сверху.

Но Петра ведь уже столько раз слышала рассказы о том, что видал Оливер во время своих странствований по свету!

X

Оливер, действительно, поговорил с мальчиками по поводу похищенных у Мартина рыб. Но разговор этот заключался лишь в том, что он подарил им целую крону, чтобы они уладили это дело. Ведь он не был так глуп и по своему хорошо относился к детям! И дети любили его за это. Абель даже покупал для него лакомства на свои собственные деньги. Мальчики пошли к Мартину и принесли ему четыре рыбы, взамен тех, которые они взяли из его ящика. Они ведь только позаимствовали у него, чтобы пополнить количество, обещанное ими доктору.

- Вот эти рыбы, Мартин, - сказали они. - Мы сами от себя отдаём их тебе и в другой раз принесём тебе за это ещё четыре штуки!

Такая честность со стороны мальчиков смутила Мартина и он только пробормотал, что незачем было так торопиться отдавать ему.

- Всё-таки! - возразили мальчики. - Вот рыбы, и мы благодарим тебя за помощь.

Откуда же Абель доставал деньги? Он ловил рыбу. Мальчики увлекались своим ремеслом, голова у них была занята отнюдь не школьными уроками и между собой они разговаривали не об учителях, а о состоянии своей кассы. Счёт деньгам у них был в голове. Они помогли немного одному товарищу, который очутился в затруднительном положении, часть денег проиграли, но у них всё же осталось кое-что, серебро и кредитные билеты.

Абель часто виделся с маленькой Лидией. Он знал её за хорошую девочку и она не раз оказывала мальчикам услуги во время их проделок, охотно исполняла роль часового и предупреждала их об опасности, когда они совершали набег на сад аптекаря.

Когда Абелю минуло двенадцать лет, то он решил посвататься к Лидии. С некоторого времени она очень похорошела и Абелю показалось, что за нею ухаживает другой мальчик, сын кистера (*) Рейнерт, который носил модные штаны до колен и часовую цепочку своего отца. Это побудило Абеля не откладывать своего решения. Он привёл его в исполнение в одно из воскресений, когда они вдвоём сидели на маленьком дворике у Иёргена и весело болтали. Лидия, говоря про одну девочку, сказала, что не понимает, как это она может играть в куклы! "Я на свою куклу и смотреть не могу!", прибавила она. Абель, услышав эти слова, решил, что Лидия стала взрослой и потому ей можно сделать предложение. Но маленькая Лидия не сразу поняла его, хотя он говорил прямо и высказал всё, что нужно. Он должен был ещё раз повторить ей свой вопрос, уверенный в её согласии. Однако когда она наконец поняла его, то, наморщив бровки, наотрез отказала ему. Она обдумала всё хорошенько. Они были всегда такими друзьями, но обручиться с ним? О нет, никогда!

(*) - Кистер - пономарь, причетник лютеранской церкви.

Бедный Абель был так потрясён таким неожиданным отказом, что в первый момент совершенно растерялся и не мог выговорить ни слова. Наконец он собрался с мужеством и сказал: "Прощай!". Он хотел её поблагодарить за её дружбу, но лицо у него вдруг передёрнулось и он поспешил уйти.

Это событие нанесло большой удар его жизнерадостности. Он похудел и прежняя его весёлость и беспечность совершенно исчезли. Им овладело уныние, и он обыкновенно прятался в тёмных углах и там сидел, печальный и одинокий. Это были самые тяжёлые зимние месяцы, которые он когда-либо переживал. И никого у него не было, кому бы он мог довериться. Он жил словно в пустыне, среди развалин, со своей тяжёлой мукой в душе. Маленькая Лидия не делала никаких попыток к сближению. Может быть, она уже позабыла его? Похоже на то! Она, как будто, даже избегала его.

Абель попросил своего отца, чтобы он отдал его в военную школу. Отец не посмеялся над ним, а обсудил с ним этот вопрос, говоря, что он должен немного подождать, о немного! - всего несколько месяцев. Абель увидит, как они скоро пройдут! Ведь скоро наступает весна, а на Пасху или на Троицу, он отправится с отцом в дальнюю поездку.

Но Абеля вовсе не радовала мысль о дальней поездке. Лучше всего хотел бы он сидеть, незамеченным, где-нибудь в укромном местечке, и думать. Так провёл он всю зиму. Дома он бывал только по ночам. Днём он ходил в школу и занимался смертельно скучными уроками, а вечером отправлялся к городскому инженеру, которому он служил в качестве рассыльного, и исполнял его поручения. Его брат, Франк, отличался от него. Он шёл по прямому пути, никуда не уклоняясь. Какая огромная разница существовала между братьями! Франк переходил из класса в класс и в школе хвалили его, как способного и умного ученика. Казалось, будто они произошли не от одних и тех же родителей, и как будто не было даже никакой родственной связи, не только между братьями, но и между Франком и его родителями. Дома Франк тоже держал себя как-то неприступно, был очень серьёзен и прилежен и постоянно читал Абелю нравоучения, как взрослый. Он говорил Абелю тоном настоящего школьного учителя: "В твои годы это следовало бы знать!" - поучал Абеля как держать себя в школе, вставать и кланяться, когда учитель входит в класс. Это было невыносимо!

Франк выдержал экзамен в средней школе и тогда возник вопрос, что ему делать дальше? Конечно продолжать учение. И сам Франк хотел этого. Но директор школы и доктор советовали ему, как и другим юношам, которые слишком много занимались, совершить прогулку в горы, для подкрепления сил. Это было решено, но прежде, чем отправиться в экскурсию, аккуратный Франк тщательно взвесил все вещи, которые брал с собой, свой ранец и даже свои башмаки.

Если бы Абель так же хорошо учился, то и он мог бы отправиться в горы и это укрепило бы его силы. Но как раз в это время Абель находился в очень удручённом состоянии и ничего не хотел делать. Однажды Эдуард пришёл к нему и сказал, что им надо выехать на рыбную ловлю, так как в море показались целые стаи мерланов. Однако и тут ему пришлось целый час уговаривать своего товарища. Абелю было особенно тяжёло отказаться от своего места у инженера. Правда, он получал там гроши, но с ним обращались очень ласково и жена инженера угощала его большими бутербродами. Если же Абель займётся рыбной ловлей, то вынужден будет оставить это место. Ему это было так трудно, что он откладывал изо дня в день. Наконец Эдуард рассердился и сказал ему, что он поищет себе другого товарища.

- Ах, так! Но откуда же ты возьмёшь лодку? - возразил Абель.

Эдуард смутился. Ведь лодка была Абеля, так как принадлежала его отцу. И впервые в своей жизни Абель испытал некоторое чувство торжества, особенно приятное ему, потому что это касалось Эдуарда, брата маленькой Лидии. Эдуард сразу присмирел после этого. Тем не менее, Абель был всё-таки привязан к своему старому товарищу, и хорошенько обдумав дело, пошёл к инженеру и отказался от места. Всё сошло бы гладко, если бы жена инженера не приласкала его, как мать, и не сказала бы ему, прощаясь с ним: "Бедняжка Абель, у тебя такая маленькая, худенькая ручка!". Абель ушёл от неё, заливаясь слезами. На улице, кто-то крикнул ему: "Ого! Уж не побили ли тебя там?".

Очутившись снова на лодке, Абель мало-помалу пришёл в себя. Он чуть не превратился окончательно в сухопутную крысу, в простого слугу, в конюха! А теперь он снова качался на волнах и всё кругом было так хорошо знакомо ему. Товарищи опять стали зарабатывать и у них завелись карманные деньги. Купец Давидсен продал им хорошие приборы для рыбной ловли, согласившись принять в уплату рыбу. О, с ним можно было вести дела! И теперь ни один рыбак в городе не был так хорошо снабжён всем необходимым, как они. Через неделю Абель уже окончательно втянулся в прежнюю жизнь.

Но воспоминание о маленькой Лидии всё же мучило его. Он делал большие обходы, чтобы только не встречаться с нею и никогда не упоминал её имени. Однако ему хотелось услышать его от Эдуарда и он прибегнул к хитрости, чтобы заставить Эдуарда заговорить о ней, или хотя бы только произнести её имя.

- Это кто там идёт в жёлтом платье? Не Алиса ли? - спросил он.

- Нет, это маленькая Лидия, - ответил Эдуард. Тем дело и ограничилось. В прежние дни Абель часто носил для неё вещи, когда встречал её с пакетами, и оказывал ей разные услуги. Но теперь всё это миновало. Пусть уходит! Теперь, когда она начала посещать танцевальные классы, чего не делал Абель, дороги их разошлись окончательно. Так решила судьба.

Но через две недели ни один из мальчиков ни о чём уже больше не думал, как о море. Они обсудили между собой план Абеля поступить в военную школу. Конечно, это было бы хорошо, но позднее они узнали, что и там придётся иметь дело с учителями и учить уроки. Это им было не по вкусу, о нет! И они решили, что после конфирмации, они наймутся на судно и уйдут в море. Это было единственное дело, пригодное для мужчины!

- Кому мы отнесём сегодня рыбу? - спросил Эдуард товарища.

- Сегодня я отнесу её домой, - отвечал Абель. - Отец сказал, чтобы я принёс её к вечеру, потому что Франк вернулся.

Эдуард задумчиво молчал некоторое время и потом проговорил:

- Так вот оно что: Франк вернулся? А как ты думаешь, если он будет пастором, то ведь он сможет тогда проклясть нас.

- Проклясть? - спросил удивлённый Абель. - Разве он может это сделать тогда?

- Конечно. Ведь он будет учиться заклинаниям.

После этого разговора Франк стал в их глазах уже каким-то мистическим существом, с которым не следует вступать в пререкания. Это было бы не совсем безопасно.

XI

Что за новый щит с гербом появился над дверью конторы в консульском доме? Уж не получил ли консул Ионсен дворянское звание?

Жители давно замечали, что Ионсен имеет в виду что-то особенное. Теперь это разъяснилось: он сделался бельгийским консулом. Очевидно, он давно стремился к этому, чтобы снова занять в городе такое же положение, как другие консулы. Это не мало значило. Ещё один щит на его доме, и ещё одно кольцо с драгоценным камнем на пальце госпожи Ионсен!

Когда директор школы увидал этот щит и прочёл надпись на нём, то немедленно почистил от пыли свой старый, поношенный сюртук и отправился к консулу. Если он воспользуется этим случаем, чтобы поговорить с Ионсеном, то это будет очень ловко сделано! Он поздравил консула в почтительных словах: господин консул избран доверенным лицом ещё одного правительства? О, да, но ведь это означает только увеличение работы и соединено далеко не с малыми расходами! Но отказаться от этого было нельзя.

- Я хотел бы, господин директор, поблагодарить вас за мою маленькую Фию, - сказал консул. - Я очень рад, что она выдержала экзамен. Конечно, результаты экзамена могли быть более блестящими, но что же делать! Ей ведь не надо быть учительницей.

- Она могла бы быть учительницей, отчего же нет? - возразил директор. - Она могла бы преподавать другим многие предметы. А теперь я хочу обратиться к вам с просьбой, с очень серьёзной просьбой. Дело идёт об ученике, обнаружившем блестящие способности. Нельзя допустить, чтобы они погибли даром, и надо предоставить ему возможность дальнейшего развития. Я говорю о Франке, сыне Оливера.

Кнут Гамсун - Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 2 часть., читать текст

См. также Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 3 часть.
- Что же с ним такое? - Вы, господин консул, в течение всех этих лет о...

Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 4 часть.
- На меня свалилась бочка. - Я всё-таки не понимаю. - Она раздавила мн...