СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Кнут Гамсун
«Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 3 часть.»

"Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 3 часть."

- Что же с ним такое?

- Вы, господин консул, в течение всех этих лет одевали его и выказывали столько участия всей семье...

- Отнюдь нет! - прервал его консул.

Директор школы взглянул на него с удивлением и прибавил:

- У вас была его мать...

- В услужении, - поторопился сказать консул. - Да, Петра служила у нас.

- И потом вы дали кусок хлеба его отцу. Поэтому я нахожу, что вы оказали этой семье огромные благодеяния. А теперь в помощи нуждается Франк. Она чрезвычайно нужна ему. Помогите же ему, господин консул!

Консул был сначала далеко не в восторге от этого обращения к нему. Он даже слегка поморщился. Теперь он был первым в городе кто достиг такой высоты, на какую только мог подняться, и не имел охоты подниматься ещё выше во мнении людей. Зачем ему это?

- Если вы перечисляете мои благодеяния, как вы любезно называете их, господин директор, то не находите ли вы, что нет оснований требовать от меня больше?

- Мы хотели бы поставить имя первого лица в городе на подписном листе, прежде чем обратиться к другим, - отвечал директор. - Но теперь я вижу, да я вижу это! что мы не должны злоупотреблять далее великодушной помощью человека, которому вообще так трудно отказывать кому-либо.

- К чему же стремится этот юноша?

- Он может достигнуть всего, чего захочет. Он способен и трудолюбив. Особенно легко даются ему иностранные языки.

Консул призадумался, вперив взор в пространство, потом вдруг сделал следующее неожиданное замечание:

- Если я и далее буду помогать этой семье, то это может быть ложно истолковано.

- Ложно истолковано? - удивился директор.

Консул тотчас же переменил тон. Очевидно директор ничего не знает о пощёчине!

- О, да! - сказал он. - Сплетничают и не стыдятся. Говорят, что я оказываю эти маленькие благодеяния только из одного тщеславия.

Но директор ничего подобного не слыхал ни от кого, никогда!

- Такой человек, как вы, господин консул, должен быть выше этих сплетен, - сказал он. - Вы ведь стоите на недосягаемой высоте над ними. Все лучшие элементы в городе находятся на вашей стороне.

Они обсудили далее это дело, но консул, по-видимому, всё-таки не мог вполне успокоиться. Возможные сплетни и общее осуждение смущали его. Но он всё же согласился в конце концов и сказал директору:

- Да... конечно! Я окажу пособие...

Директор несколько смутился, но всё-таки очень осторожно проговорил:

- Горячо благодарю вас, господин консул. Я знал, что не уйду от вас с пустыми руками. О, это как раз такой случай, когда человек, занимающий высокое положение, может показать величие своей души. Иначе ведь необыкновенные способности и дарования юноши будут потеряны как для умственной жизни, так и для страны.

- Вы ведь сказали, что хотели бы получить для него пособие? - спросил консул.

- Разумеется, в том размере, в каком вы находите это возможным сделать.

- Что вы называете пособием?

- Дело идёт об ежегодной поддержке в течение всего периода учения.

Ну, нет, консул вовсе не был расположен к такой щедрости.

- Ах, вот что! - сказал он и покачал головой.

В этот момент в дверь постучали рукой, одетой в перчатку. Вошла жена консула и сказала ему:

- Извини, я сейчас уйду.

Это была самая большая неприятность, какая только могла выпасть на долю консула. Надо же было, чтобы жена его вошла как раз во время такого разговора. А тут ещё директор, в своей простоте, счёл нужным тотчас же посвятить её в свои великие планы относительно юного Франка.

- Ах, вот что! - сказала госпожа Ионсен.

Но, к удивлению, именно её присутствие помогло уладить дело. Заняв положение выше всех других дам в городе, госпожа Ионсен тоже захотела выказать великодушие.

- Да, - обратилась она к мужу, - тебе надо будет оказать тут помощь.

Консул почувствовал большое облегчение. Значит, его жена ничего не имеет против того, чтобы он оказывал благодеяния семье Оливера?

- Великое счастье иметь такую рассудительную жену! - воскликнул консул. - Мне очень хотелось знать твоё мнение, Иоганна.

- О, мы ведь хорошо знаем вашу супругу! - возразил директор.

Госпожа Ионсен смутилась и спросила, что он имеет в виду для юноши?

- После конфирмации он должен тотчас же поступить в гимназию, - отвечал директор. - Мы этого добиваемся.

- А кого ещё вы хотите привлечь к этому делу? - спросил консул.

- Обоих консулов: Гейльберга и Ольсена.

- Я против этого, - заявила госпожа Ионсен.

- Пожалуй, это не нужно! Мы подумывали об адвокате Фредериксене. Он ведь владелец дома Оливера и мог бы для этой цели подарить этот дом.

Но консул, которого поддержка жены очень ободряла, только пожал плечами на слова директора и заметил:

- Ах, этот адвокат! Он только занимается политикой и хочет добиться избрания в стортинг (*). Пусть же он продолжает добиваться этого! На что-нибудь другое он вряд ли годится.

(*) - Стортинг - название парламента в Норвегии.

Директор рассмеялся, выражая этим и своё согласие со взглядами консула. Затем он назвал Генриксена, к которому тоже решено было обратиться.

- Какой это Генриксен? - спросила госпожа Ионсен.

- Генриксен, владелец верфи.

- А, тот! - воскликнула она.

- Ну, это уже не так смешно, - возразил консул, желая несколько удержать жену. Но в этот день она вовсе не была расположена выносить какие-либо стеснения и потому лицо её тотчас же приняло недовольное выражение.

- Самое главное, - продолжал консул, - что ведь неизвестно, сколько, вообще, Генриксен может дать.

- Мы этого, конечно, не знаем, - сказала госпожа Ионсен. - Но мы ведь не имеем с ним и никаких сношений.

Директор сидел точно на горячих угольях. Ему так хотелось уладить это дело поскорее. Заговорили о Генриксене и все трое сошлись на том, что он и его жена в своём роде хорошие люди. Но они мало образованны и потому не подходят к их обществу, а сам Генриксен, кроме того, любит выпивать.

- Ну, вот, что, - о6ъявила госпожа Ионсен, обращаясь к своему мужу. - Я ведь пришла к тебе за банковским билетом.

Консул подошёл к своему денежному шкафу.

- Тебе довольно одного билета? - спросил он.

- Да, если только сумма достаточно велика.

По уходе жены консул снова заговорил с директором:

- Ежегодная стипендия, говорите вы? Это как раз то, что и я предполагал. Вы уже разговаривали об этом деле с доктором?

- Да. Он также хочет помочь нам. Но сам он имеет немного.

- Что он может иметь? Но слушайте, я сам покрою эти расходы. Вы можете идти домой, господин директор, и спокойно заснуть. Да, да, я это сделаю! Я один буду выдавать это пособие в виде ежегодной стипендии юноше.

Директор встал, поражённый таким великодушием консула, и пробормотал:

- Я снова узнаю вас, господин консул!

И вот Франку больше не нужно было возвращаться в ту обстановку, из которой он вырвался. Директор мог торжествовать и мог каждому знакомому, которого встречал на улице, сообщить эту новость. Он лично сообщил об этом и самому Оливеру. Какой это был счастливый день для директора! Самым большим счастьем было для него, когда он мог доказать, таким путём, превосходство учения, содействовать и поддерживать стремление к знанию. Это было его призванием и его страстью.

По дороге домой директор встретил толпу школьников, возвращающихся из своей экскурсии в горы. Среди них находился и Франк. Разумеется, директор тотчас же сообщил им новость, которая касалась их товарища. Некоторые из школьников отнеслись к этой новости равнодушно, другие же почувствовали зависть. А сам Франк, конечно, не отнёсся вполне равнодушно к этому известию и его загорелое лицо слегка покраснело. Но он не выказал никакой радости. Он уже раньше получал подарки. Ему оказывалась помощь в течение всех этих лет и он никогда не был вынужден сам находить для себя нужные средства. Он привык думать, что всё устроится. Почему же он вдруг должен почувствовать теперь особенную радость? Этот юноша в течение всей своей жизни ни разу не испытывал истинного чувства радости! Он очень старательно учился в школе и был удовлетворён тем, что другие люди высоко ставили его прилежание и его честолюбие. Но он был совершенно неспособен горячо увлекаться, уноситься в высь, парить в небесах и падать на землю, никогда не подвергал себя никакой опасности и благоразумно избегал её. Он был умён и способен, но представлял во всех отношениях ничтожество. Он был создан, чтобы сделаться филологом.

Попрощавшись с товарищами, Франк пошёл домой. Там его ожидал ужин, свежая рыба, что было очень кстати. Отец уже вернулся. Абель тоже, вопреки обыкновению, был в этот раз дома. Старый, дряхлый кот вертелся вокруг стола, ощущая запах рыбы, и мяукал.

Но когда Франк вошёл, то как будто кто-то чужой пришёл в комнату. Он так не подходил ко всей обстановке. После конфирмации он уедет, и бабушка уже теперь чувствует в его присутствии стеснение, как грешница перед пастором. Но может быть, он окажется полезен ей когда-нибудь, как пастор в исповедальной?

Оливер сидит у стола, держа самую маленькую девочку на коленях. Другая девочка, постарше, голубоглазая, сидит у матери. Все ужинают. Оливер имел какой-то придавленный вид и болтал с малюткой, чтобы несколько рассеять торжественное и гнетущее настроение в комнате. Он кормил малютку, но не забывал при этом и себя. Ого! Он мог есть много, если Петра не сидела перед ним.

- За эту рыбу мы должны быть благодарны Абелю, - говорит он, точно это было что-то важное и не находилось в порядке вещей.

Петра, наоборот, была чрезвычайно заинтересована тем, что касалось Франка, и приставала к нему с вопросами.

- Гимназия! - говорит Оливер, кивая ей головой. - Это настоящая дорога!

Но у него не хватало ума, чтобы развить эту тему дальше, поэтому, кончив ужин, он опять принялся болтать с малюткой, давая ей играть белой фигуркой ангела, которую он снял с комода. Вообще, на комоде осталось уже мало безделушек, украшавших его прежде. Слишком часто он давал играть ими детям. А маленькое зеркальце в медной оправе, он взял к себе, в склад, чтобы там смотреться в него. Этот попорченный образ мужчины, эта баба, всё ещё хотел любоваться на себя в зеркало!

Оливер подождал, пока ему можно будет вставить слово. Что это за новость, которую он хотел сообщить? Ионсен стал консулом вдвойне? Это уже известно. Но Оливер внезапно обратился к Петре.

- Говорят, что у Ионсена соберётся большое общество, - сказал он.

От времени до времени он передавал ей, что её помощь нужна в доме консула. Госпожа Ионсен говорила это, намекал об этом и Шельдруп, а также и сам консул иногда находил для неё порою работу. Впрочем, ничего подобного не было сказано Оливеру. Он не так понял, или просто выдумал! Но всякий раз Петра, услышав это, надевала своё воскресное платье и уходила. Никому это не мешало, а она во всяком случае имела свободную минуту.

- Разве у них будут гости? - спросила она Оливера.

- Вероятно, раз он сделался консулом вдвойне. Ты это узнаешь, конечно.

- В таком случае, я должна идти помогать им?

- Разумеется. Может быть даже, ты должна пойти туда сегодня вечером и вымыть контору. Я хорошо не расслышал.

Петра ушла. Бабушка осталась у детей, и комната постепенно опустела. Оливер украдкой последовал за женой и ревниво наблюдал, идёт ли она прямо к консульскому дому. Но Петра уже привыкла к его подсматриванию и знала, что он подстерегает её на каждом углу. Во избежание ссоры, она идёт прямо, не уклоняясь ни в какую сторону.

XII

Годы проходили. Фиа Ионсен выросла. Она была теперь почти одного роста с матерью, с тёмными глазами и бледным личиком, но она была хорошенькая. Жители города обладали ведь хорошей памятью и помнили, когда она родилась. Да, они помнили это, а также вспоминали, как она была одета во время конфирмации! Женщины у колодца часто и теперь разговаривали об этом. Не худо быть Фией Ионсен!

Брат Фии, Шельдруп, ездил учиться в разные страны. Жители города иной раз совершенно теряли его из вида. Но Фиа оставалась дома. Она училась танцевать, играть на рояли и недурно рисовала. Сначала она училась рисованию в школе и брала отдельные уроки у учителя, но затем она побывала в больших городах и столицах и там развила свой талант. Она смеялась над своими прежними рисунками, хотя отец её с гордостью показывал всем гостям разрисованные ею тарелки, украшавшие стены столовой в его доме.

Фиа была ещё очень молода, но на неё жалко было смотреть, так она была худа. Конечно, она питалась хорошо, но мускулы у неё совсем не были развиты, она не упражняла их. Какую же работу она могла исполнять? Ей не нужно было иметь какую-нибудь профессию в жизни, её талант был бесполезен. Её жизнь была бессодержательна.

- Ей надо какую-нибудь настоящую работу, - говорил доктор.

Он повторял это в течение многих лет и раздражал этим родителей. Работу? Какую же работу должна исполнять их дочь?

- Может быть, она должна сделаться прислугой? - насмешливо спрашивал консул.

- На это она не годится, - отвечал доктор.

- Даже и на это не годится?

- Нет. Но снимите у неё из ушей брильянтовые серьги, и пусть она работает в саду.

- Для этого у меня существуют учёные садовники.

Бедненькая Фиа всё же постоянно занята. Она работает очень усердно для того, чтобы устроить выставку своих рисунков.

- Ах, Боже мой, - вздохнул доктор.

Оба сидели в конторе двойного консульства и консул не мог поэтому предоставить доктору идти своей дорогой и не разговаривать с ним.

- Моя дочь ведь не мешает вам своим искусством, - заметил консул. - Между тем многие критики одобрительно отзывались об её таланте.

- Знаем мы это! Но на что девочке, чёрт возьми, её искусство, если она больна и слаба?

- Это пройдёт, когда она вырастет.

- Ну, это неизвестно.

Удивительно, как это консул выносил такие речи доктора, и ни разу все эти годы не указал ему на дверь! Правда, доктор пользовался огромным уважением в городе, но разве можно было это сравнить с тем почтением, которое оказывалось консулу всеми гражданами? Да, в самом деле, это было загадкой, что доктор мог столь смело разговаривать с такой важной особой, как консул! И как раз теперь консул имел ещё меньше оснований выносить дерзкие речи доктора и сдерживать своё раздражение. Однако, он сказал только:

- Мы, родители, надеемся, что Провидение окажется более милостивым к нашей Фие, чем вы, господин доктор. Не хотите ли сигару? - предложил он.

- Охотно, когда буду уходить. Если вы примете меры относительно Фии, то вам не нужно будет непременно рассчитывать на милость Провидения. Не следует ли выдать её замуж?

- Может быть, она и для этого не годится!

- Мужчина женится для того, чтобы иметь жену, а не художницу!

Консул рассмеялся.

- Ну, в таком случае она может позднее приобрести качества, необходимые для замужней женщины. Времени ещё много впереди. Теперь же она занимается пока искусством.

- Предположим, что она не могла бы доставить себе подобное удовольствие, - возразил доктор. - Она была бы вынуждена тогда развивать у себя качества, нужные для женщины. И предположим, что она не в состоянии была бы приобрести их?

Консул снова улыбнулся и сказал: .

- Тогда уж вам придётся заботиться о ней!

- Но вы слышите, я ведь говорю условно!

Навязчивость доктора была просто невыносима и если бы консул знал, почему он так невыносим сегодня, то, пожалуй, всё-таки указал бы ему на дверь.

Ах, новое брильянтовое кольцо, которое получила Фиа, это оно не давало покоя докторше! Зачем оно такому ребёнку? В сущности, Фиа должна бы ходить ещё в коротеньких юбочках! А кольцо это давно уже наметила себе докторша. Всё это, вместе взятое, было так печально. Жизнь так мало доставляла радостей...

Но консул ничего не знал о той глухой борьбе, которая не прекращалась между его женой и докторшей. Слова доктора всё же подействовали на него и он призадумался. Он любил Фию и всегда был готов угодить ей. Жизнь её в больших городах стоила ему очень дорого, но ведь это было необходимо для её дальнейшего образования, и он не хотел стеснять её для того, чтобы она не стыдилась перед своими новыми знакомыми и друзьями. Фиа, по своей доброте, стала покупать картины у других художников, но тут отец счёл уже нужным вмешаться, так как издержки сразу увеличились. Ведь его денежный шкаф вовсе не был так уж неистощим!

Фиа покорилась и сократила свои расходы. Она относилась к людям немного свысока, в особенности когда находилась среди чужих, Тогда она охотно давала понять, что происходит из высококультурной семьи и отец её миллионер. Если она опаздывала на почтовый пароход, то порой обращалась к окружающим со слезами: "Ах, если бы тут был наш собственный пароход!". Но у парохода, носящего её имя, было другое дело и он существовал не для одной только перевозки дочери своего владельца. Впрочем, и пароход-то этот уже никуда не годился, делая не более восьми миль в час и принося доходу не более пяти процентов, а иногда даже два процента убытка. И как раз теперь он ещё раз принёс убыток.

Добрейший консул далеко не был опытным кораблевладельцем. Он для того именно и послал своего сына Шельдрупа за границу, чтобы тот хорошенько изучил там корабельное дело. Не только убыток, приносимый пароходом, беспокоил консула. Среди матросов замечалось брожение. Люди жаловались на плохую пищу и уходили с парохода, а консул никак не мог понять, отчего это происходит. Ведь пища была такая же, как и в предшествующие годы!

Были ещё причины, поддерживающие его дурное настроение: во первых то, что купец Давидсен тоже стал консулом, - правда, только простым консулом, но всё-таки! Это было невероятно! Давидсен не более как лет двадцать тому назад переехал сюда из соседнего города, и многие местные жители, природные уроженцы города, до сих пор считали его чужестранцем. Давидсен много раз сам стоял за прилавком, продавал удочки детям и вообще самый простой товар для судов. Приказчики у Ионсена носили крахмальные воротнички, а у Давидсена они ходили с засученными рукавами и руки их должны были ворочать канаты. Это было прекрасно и, разумеется, труд никого не позорит, но разве же это было то, что нужно для консула, для представительства?

Другая неприятность вышла у него из-за Оливера. Он обвесил покупателя. Конечно не в свою пользу, а в пользу хозяина. Хорошо иметь верных слуг, но обманывать они всё-таки не должны! Покупателем был столяр Маттис, которому Оливер отпустил мешок крупчатки. У Маттиса явилось подозрение относительно правильности веса и он тотчас же пошёл к Ольсену, перевесил муку и убедился в правильности своих подозрений. Он бегал из лавки в лавку, перевешивал муку и везде рассказывал, что произошло с ним. В конце концов он вернулся в склад Ионсена, взбешённый до последней степени и весь выпачканный в муке. Как раз в это время пришёл туда и Олаус, пьяный ещё более, чем обыкновенно. Услышав, в чём дело, он закричал:

- Как? Фальшивый вес!

- Да, - подтвердил столяр. - Это уже доказано!

Приказчик и конторщик пробовали успокоить его.

- Не кричите так! - говорили они ему. - Ведь консул сидит в конторе.

- Пусть выходит! Я ничего не имею против, - сказал Маттис.

- Долой консула! - крикнул Олаус.

Приказчик дал пьяному Олаусу табаку для его трубки и постарался вывести его из лавки, а Маттиса пригласил с собой в склад, к Оливеру.

Оливер держал себя очень прилично и в высшей степени снисходительно в отношении Маттиса, который всё ещё не мог успокоиться. Ему тотчас же отвесили недостающее количество и дело наконец уладилось. Однако, консул, которому было передано всё, очень взволновался. Он был конечно выше всяких подозрений, но его рассердило то, что покупатель бегал по всему городу и перевешивал товар, купленный у него. И ещё, кроме того, кто-то осмелился кричать в его лавке: "Долой консула!". Ведь это было аналогично тому, что происходило у него на пароходе, где матросы постоянно жаловались на пищу. Нет, исчез прежний хороший дух в населении! Все границы должны быть сглажены, все должны быть уравнены и все считают себя в праве залезать к нему, вмешиваться в его дела! А доктор даже воображает, что он может всё говорить в его присутствии! А тут ещё это множество всяких консулов, которые точно вырастают из под земли!

Вряд ли доктор мог найти другую менее подходящую минуту, чтобы явиться к консулу и подвергнуть испытанию его терпение!

В дверь конторы постучали, и так как консул ничего не ответил, то доктор вместо него крикнул: "Войдите!". Это тоже позволил себе доктор! Несколько лет тому назад консул сразу прекратил бы такие замашки. Он не был тогда таким присмиревшим, как теперь. Его точно угнетало что-то.

Чего же он мог бояться? Уж не знал ли про него что-нибудь доктор, этот шарлатан? Не имел ли он какого-нибудь оружия против него?

В контору вошёл аптекарь, маленький, нервный человек, совершенно без всякой растительности на лице. Он женат, имеет хорошие средства, детей не имеет и до сих пор сохранил все замашки холостяка. Платье у него было в пятнах, и от него несло лекарствами и табаком.

- Добрый день! - сказал он.

- Вы думаете? - возразил доктор. - А я нахожу, что сегодня день плохой.

Аптекарь поздоровался с консулом, пожав ему руку, и обратился к доктору, протягивая ему руку:

- Могу я поздороваться с вами?

- Вы хотите сказать: позволяю ли я вам?

Доктор имел такое обыкновение шутить, однако он не взял руки аптекаря.

- А где теперь Шельдруп? - спросил доктор консула.

- В Гавре(*). Почему вы спрашиваете?

(*) - Гавр - город, крупный морской порт во Франции, в Нормандии.

- А когда же он вернётся?

- Этого я не знаю. Он ещё пробудет в отсутствии некоторое время.

- Прошло ведь уже девять месяцев, с тех пор, как он был здесь в последний раз, - сказал доктор.

- Да, это верно, - отвечал консул, подумав немного.

Доктор зевнул самым бесцеремонным образом, потом встал и, подойдя к окну, стал смотреть на улицу. Он очень странно вёл себя перед консулом, прямо поворачиваясь к нему спиной.

- Могу я вам служить чем-нибудь сегодня? - спросил консул, обращаясь к обоим посетителям.

Аптекарь поблагодарил и заметил доктору:

- Пойдёмте, господин доктор. Не будем мешать господину консулу!

- Я смотрю на детей, внизу, на улице, - сказал доктор, даже не оборачиваясь. - Там маленькая девочка с карими глазами. Она наверное из семьи Оливера... Не находите ли вы, что постепенно в городе оказалось много детей с карими глазами? - вдруг обратился он к аптекарю.

- Да? Нет, я не заметил этого, - ответил аптекарь уклончиво.

- А вчера явился на свет ещё новый ребёнок с карими глазами, - добавил доктор.

- Новый ребёнок? У кого же? - возразил с некоторым смущением аптекарь.

- Да... У Генриксена, на верфи, то есть у госпожи Генриксен. Это у неё уже второй темноглазый ребёнок!

Желая побудить доктора высказаться, аптекарь сказал торопливо:

- Что вы говорите? Ведь это напоминает историю Иакова! Белые и чёрные прутья...

Доктор застегнул своё пальто и с равнодушным видом приготовился уйти.

- Что тут можно сказать, спрашиваете вы? - отвечал он. - Ну, можно и молчать об этом. Тут нет никакого чуда, ни в том, ни в другом доме. Это вполне естественно. У этих голубоглазых супругов родятся дети с карими глазами от отца с такими же тёмными глазами.

- Что вы такое говорите?

- А почему мне не говорить этого? Тут нет никакой случайности атавизма. Я несколько исследовал это дело. В семье нет карих глаз, по крайней мере нет их у таких родственников, которые могли бы оказывать влияние на потомство.

- Это странная история, извините меня.

Консул принимал участие в этом разговоре, улыбаясь временами или небрежно произнося "гм!". Но он видимо ждал, чтобы его посетители удалились.

- Прошу извинения, господин консул! - откланялся наконец доктор. В дверях он однако снова обратился к нему:

- Подумайте о том, что я сказал вам относительно вашей дочери, господин консул. Надо постараться укрепить её здоровье. Я чувствую особенное расположение к этому молодому существу.

Консул остался один в своей конторе. Он попытался заняться выкладками, но опять отложил в сторону бумаги и задумался. Чего хотели от него эти господа? Может быть, они вовсе не случайно встретились тут? Вероятно, они заранее сговорились, чтобы сделать ему неприятность. Не даром же доктор тотчас же крикнул: "Войдите!", как только аптекарь постучал в дверь. Наверное он боялся, что его достойный сообщник уйдёт!

Консул был неспокоен. Он не мог уже, как прежде, относиться легко ко всему. Разные неприятные мысли возникали у него и мешали ему работать. И теперь он не мог заняться делами как следует. Доклады подождут. Впрочем, их может написать и его делопроизводитель Бернтсен...

Консул встал и подошёл к зеркалу. Он надел свою шляпу и постарался придать своему лицу прежнее беспечное выражение. Захватив письма, лежавшие на столе, он вышел из конторы и отправился на почту.

XIII

Только такое угнетённое душевное состояние, в котором находился консул, могло заставить его уйти из конторы в рабочее время. Конечно, отправка писем была только предлогом. Ведь это обыкновенно поручалось мальчишке рассыльному. И то, что он остановился на почте и стал внимательно изучать карты пароходных линий, висящие на стене, тоже было только предлогом дать время служащим сообщить во внутреннее отделение почтовой конторы, что консул стоит там, где принимаются письма.

Удивлённый почтмейстер тотчас же вышел и спросил консула, не может ли он чем-нибудь служить ему? Консул поблагодарил его и сказал, что ему нужно только получить сведения относительно одного заказного письма, в которое был вложен чек. До сих пор он не получил на него никакого ответа.

Почтмейстер пригласил его к себе в кабинет, и тотчас же дело это было расследовано. Консул получил все нужные сведения, но он всё-таки не ушёл, а продолжал разговаривать с почтмейстером. То, что говорил почтмейстер, было так не похоже на обычные разговоры, которые слышал консул вокруг себя. Не для того ли он и пришёл сюда? Почтмейстера все находили необыкновенно скучным человеком, и доктор даже бегал от него, заявляя, что Господь не наградил его терпением, чтобы слушать эту болтовню. Но консул сидел теперь на стуле и слушал терпеливо. Почтмейстер, должно быть, пережил что-то приятное в этот день. Что это было никто не знал, но во всяком случае он был в очень хорошем настроении. Впрочем, он был очень нетребовательный человек, и нужно было очень немного, чтобы обрадовать его. Его сын выдержал экзамен на штурмана и тотчас же получил место. Этого было достаточно, чтобы отец был вне себя от

радости. Конечно, он сообщил об этом консулу и рассыпался в похвалах своим сыновьям.

- Шельдруп всё ещё в Гавре? - спросил он консула.

- Да, - отвечал консул.

- Я догадался по его письмам. Вчера доктор отправил ему письмо.

- Вот как!

- Ну, да. А ваша Фиа похорошела и какая она милая! Моя жена увидела её сегодня в окно и позвала меня, чтобы посмотреть на неё... Простите, вы, как будто, хотели что-то сказать?

- Нет! О, нет!

- Сегодня утром я сделал большую прогулку, - продолжал рассказывать почтмейстер. - На краю леса я увидал странного человека. Я нарочно свернул с дороги в лес, чтобы не встречать людей, но этот человек уже заметил меня и потому я не мог миновать его. Это был какой-то рабочий, бродяга. Он сидел и играл на губной гармонике. Я вступил с ним в длинный разговор. Он оказался весьма неглупым человеком, но разговор наш главным образом вертелся около денег и еды. "Зачем ты тут сидишь?", спросил я. - "А разве я не смею тут сидеть? И вообще что тебе за дело?", сказал он. Я попросил его продолжать играть на своей гармонике, и когда он осведомился, что получит от меня за это, то я обещал ему пару грошей. Мы продолжали разговаривать дальше. Я сказал ему, что служу почтмейстером в городе, и что через мои руки проходит много денег в течение года, но эти деньги мне не принадлежат. "Ну, ну! - возразил он. - Вы уже приберёте к рукам когда-нибудь пару денежных писем!" - "Ну как я могу это сделать? - возразил я. - Меня сейчас же арестуют!" - "О, нет! возразил он. - Образованные и богатые люди всегда защищают друг друга. Хватают только нас, бедняков!". Конечно это были глупые речи и я объяснил ему, что так как я получаю определённое жалованье и мне его хватает, то я имею всё, что мне нужно. Но он не мог этого постигнуть. Ведь ему никогда не хватало, сколько бы он ни зарабатывал! Если он заработал на башмаки, то ему не хватало денег на штаны, и наоборот. Крестьянин вечно мучается, говорил он. Чтобы есть, он должен работать, и как ещё тяжело работать! Рубить лес - это самая тяжёлая работа летом! Вечером он получает за это на ужин кашу с молоком, разумеется, снятым. Сливки-то идут хозяину... Очевидно это был один из недовольных, ленивых и угрюмых рабочих. В самом деле, прибавил почтмейстер, если мы признаём для всех людей закон эволюции, то этот человек, очевидно, ушёл недалеко вперёд. Быть может, он уже много раз живал на земле, но ни разу в своей жизни не подвинулся ни на шаг по пути прогресса. Поэтому он снова возвращался в своём прежнем виде во тьму небытия и оттуда опять вступал в жизнь, чтобы сызнова начать своё земное существование.

- Вы верите в это? - засмеялся консул.

- А во что же мы должны верить? Не можем же мы допустить существование несправедливого Творца? Мы натолкнулись бы тут на множество противоречий. Мы должны признавать, напротив, что Творец справедлив. И не можем же мы допустить, что справедливый Творец с самого начала времени осудил этого бродягу на бедственное существование. Вероятно мы все одинаково начинали своё земное существование и нам даны были одинаковые возможности, но одни воспользовались ими, другие нет. То, чего мы достигли в своей земной жизни, принесёт нам пользу в следующем нашем существовании на земле. Если же мы опустились, то и вернёмся туда же. В этом, очевидно, заключается причина, почему мы, к сожалению, не замечаем никакой перемены в людях в исторические времена. Мы сами лишили себя этих возможностей.

- Вы, значит, верите, что мы умираем и потом ещё много раз возвращаемся на землю?

- А чему же надо верить? Нам постоянно предоставляется новая возможность. Время есть у Творца, он представляет вечность, и так как мы сами являемся частицей Творца, то никогда не исчезаем. Но мы не всегда возвращаемся на землю в своём прежнем состоянии. Нам ведь предоставлена возможность улучшить свою судьбу для своего следующего возрождения в жизни.

- И тогда каждый человек будет получать молоко со сливками?

Почтмейстер засмеялся.

- Такие вещи имеют значение только в теперешнем нашем существовании, - сказал он. - Я же имею в виду лишь наше душевное состояние, содержание нашего ума. Даже этот бродяга, игравший на губной гармонике на опушке леса, тоже не оставался на месте в своих прежних воплощёниях. Он так хорошо играл на своей гармонике и с таким увлечением рассказывал мне об одном музыкальном инструменте, который он видел у какого-то еврея. Это был род Эоловой арфы. Я с удовольствием слушал его рассказ. Нет, он, во время своих прежних существований на земле всё же двинулся вперёд. В его душе произрастал только один-единственный цветок, и теперь вопрос заключается в том, сделает ли он так, чтобы в его следующем существовании этот крошечный цветок превратился уже в большой сад со многими цветами?

- Но вся эта теория зависит от вопроса, существует ли вообще творец всего, - заметил консул.

- Ещё труднее было бы нам обойтись без такого верования! Этот вопрос выходит за пределы нашего разумения. Но мы чувствуем в себе потребность верить в какую-то силу, которая всем управляет. Мы ничего в точности не знаем об этом, но верим в неё, в силу нашего влечения к ней, и это влечение тоже ведь составляет частицу Творца, которому мы принадлежим. Оно было вложено в нас с самого начала. Если бы это было не так, то его бы у нас не было вовсе. Находите ли вы неправильными мои выводы?

- Я не знаю, не понимаю этого.

- Я тоже не знаю, и никто ничего не знает. Но мы носим в себе светоч, который никогда не угасает. Иначе всё было бы погружено во мрак.

- Что же это за светоч?

- Это человеческие мысли. Они сбиваются с пути, уклоняются в сторону, но они всё же существуют у нас. Мы ими наделены. Они даны нам божеством.

- Божеством? Но каким? Если наше человеческое мышление на что-нибудь годится, то мы должны были бы наконец найти истинного Бога.

- Он ведь найден и заключается в нашем стремлении к нему.

- Но ведь люди постоянно меняли свои божества! Греки меняли их, египтяне, и мы, северяне, тоже меняли их. Теперь мы пишем древние имена богов на наших рыбачьих судах.

- Вы говорите о богах, а я о Боге. Ваши слова относятся к теологии.

Оба замолчали. В сущности, это был скучный разговор и консул давно бы ушёл, но он не знал в эту минуту, куда ему идти? Домой ему не хотелось. Что же касается почтмейстера, то он вообще удивлял его. В самом деле, это был человек всегда всем довольный! А кто же здесь был доволен, кроме него? Все, старые и молодые, большие и малые, все находились в вечной тревоге, всюду происходила травля. Только один этот неудачный академик, почтмейстер маленького городка, составляет исключение. Он хотел пользоваться миром и если не мог получить его, то сам создавал его для себя. Но он не позволял на себя наступить, о нет! Неприятны были только его бесконечные философские рассуждения, которые надоедали людям, и потому для многих он был настоящим страшилищем. Конечно, не будь консул встревожен чем-то, он бы давно ушёл. Но где же ему искать мира и покоя? И он продолжал сидеть и слушать почтмейстера, изредка вставляя слова.

- Ах, человеческие мысли! - проговорил консул. - Они ищут, ищут и не находят ничего.

- С этим я не вполне согласен с вами. Да, мы не находим, но разве мы ищем? О, нет. И зачем нам искать, если мы найти не можем? Если бы ещё эти искательства являлись движением по направлению к цели! Между тем, мы ищем мало и немногие из нас вообще занимаются изысканиями. Вместо этого мы идём учиться, мы упражняем наш ум. Как это бедно, как бесплодно! Посмотрите на этих людей, выучившихся тому, что им было нужно. Они это изучили, в этом заключается успех школьного учения. Но ведь это дело памяти.

Консул засмеялся.

- Я, со своей стороны, совершенно неучён. То есть: мне надо было учиться другому, но этому я не учился, - сказал он.

- Но разве мы все недостаточно пригодны для своего земного существования? О, нет! В этом отношении люди не остались позади. Мы, в исторические времена, достигли даже очень многого. Но спасение для нас заключается не в приобретении ещё больших знаний, не во внешних успехах, а в размышлении, в углублении в самого себя.

- Не можем же мы все стать философами!

- Точно так же, как не можем мы все быть механиками! Но все выигрывают от этого. В последние столетия ничто не пользовалось таким уважением, как занятие наукой. Высший класс заразил этими взглядами низший класс, так что теперь каждый стал стремиться принять участие в научных занятиях. Какое громадное значение в мире приобрела механика чтения и письма! Стыдно не владеть ею, и благословен тот, кто вполне усвоил её себе. Однако, ни один из великих основателей религий не занимался этими искусствами, а в настоящее время они необходимы для каждого, старого и молодого. Никто не хочет склонить голову и углубиться в размышления. Пишут и читают только то, что нужно современному человеку. Низший класс говорит: "Читать и писать - более благородное занятие, чем работа руками... Мой сын не должен возделывать землю, которая питает всякий сброд. Он должен жить работой других...". Высший класс слышит это. И вот в один прекрасный день раздаётся клич массы, достаточно уже научившейся приёмам высшего класса: "Берите все блага мира, они ваши! К чёрту работу ради одного только существования! Высший класс ведь избавляет себя от неё!".

- Не думаете ли вы, что было бы лучше, если бы только немногие умели читать и писать? - спросил консул.

- Эта мысль не нова. Но было бы всего лучше, если бы можно было уничтожить великое преклонение перед всеми этими внешними знаниями, эту веру всех человеческих классов в механическое знание. Уверяют, что этот крик недовольных прекратится, если учёность станет больше и станет всеобщей, если ещё больше искусств будут изучаться и будут достигнуты ещё большие успехи в этом отношении. И головы становятся всё более пустыми и теряется способность к глубокому размышлению. Нет, на этом пути мы не двинемся дальше и даже непременно собьёмся с дороги! Я частенько заглядывал в учебники своих детей, когда они ещё были малы, и должен сознаться, что понял лишь часть того, чему их учили. Учите как можно больше, начиняйте их науками, крики всё-таки не умолкнут! Будущая жизнь? Но мы везде читаем, что будущая жизнь служит лишь утешением для благочестивых женщин, а нам она не нужна. О, как мало милосердия имеют люди к самим себе! У них есть в душе уголок сада с цветами, но состояние их души останется таким же, хотя условия их следующего земного существования могут быть совсем иные.

Консулу наскучили эти длинные философские рассуждения и взор его блуждал по комнате, останавливаясь на рисунках, висевших на стенах. Он не в состоянии был сразу усвоить себе теорию почтмейстера о множественных земных существованиях. Но если он и в последующей своей земной жизни будет находиться в таких же хороших условиях, будет принимать у себя большое общество, играть такую же роль, как теперь, побеждать своих соперников и шутить с молоденькими девушками, то ничего лучшего не желает! Однако, тут он вспомнил вдруг слова почтмейстера, что в своём следующем земном существовании можно уже оказаться в других условиях. Что если он, консул, вернётся в жизнь матросом или бродягой и будет ничем, тогда как теперь он занимает такое высокое положение? Нет, слишком неприятно это думать!

- Вы говорите, что мы не ищем? - сказал консул. - Но ведь многие думают, что уже нашли решение. Некоторые считают наиболее вероятным, что всё кончается для человека с его смертью, ничего не остаётся.

- За исключением его последнего крика, перед тем как погрузиться в мрак, ожидающий его, - поспешно отвечал почтмейстер. - Но к чему же мы существовали на земле? Неужели только ради одного бесцельного движения на ней? Зачем?

Испугавшись, что почтмейстер снова пустится в длиннейшие философские рассуждения, консул поспешил встать, чтобы покончить этот разговор. В самом деле, зачем он пришёл сюда?

- Да, да, - сказал он. - Всё это совершенно скрыто от нас. Если б мы могли знать что-нибудь определённое относительно будущей жизни, то уже теперь старались бы иметь её в виду, приспособиться к ней и поступать сообразно с этим. Я думаю, что это побуждало бы нас к улучшению в этой жизни, если б мы знали, что нас ожидает в последующем нашем существовании.

Когда консул вернулся в свою контору, то в голове у него был такой хаос, что он должен был сначала собраться с мыслями, прежде чем приступить к какой-нибудь работе. Он сердился сам на себя за это посещение. В самом деле, он пошёл чтобы развлечься, а вовсе не для того, чтобы поучаться! Единственным реальным результатом его посещения было то, что он узнал про письмо, написанное доктором Шельдрупу. Что там заключалось? Может быть сплетни, злобные намёки, последствия докторского посещения родильницы там, на верфи. К чёрту доктора, получившего пять крон за свой визит! И вдруг консул снова вспомнил о почтмейстере. Какую только болтовню должна выносить его жена! Не послать ли и ему в подарок несколько бутылок вина? Но он наверное отошлёт их обратно с посыльным... Консул не мог не засмеяться при мысли о таких людях, как почтмейстер и кузнец Карлсен, сказочно нетребовательных и довольствующихся всем, что имеют. Работать над самим собой, как говорит почтмейстер? Да разве Провидение награждало когда-нибудь за это? Вон кузнец Карлсен, чрезвычайно богобоязненный человек, такой тихий, никому не делающий ничего дурного и никого не заговаривающий до полусмерти, рассуждая о многочисленных повторениях земного существовании! Между тем Карлсена преследует несчастье. Дети у него неудачные и один сын превратился в бродягу. Домашние заботы не дают ему покоя. А разве это справедливо? Брат его, полицейский, старая лисица и негодяй, но имеет богатую жену, играющую на рояли, сына, служащего в церковном департаменте, и дочь - в миссии. Может быть, он имеет всё это от того, что никогда не работал сам над собой, как его брат? Будем же лучше работать сами для себя!

XIV

Генриксен горячо надеялся, что его жена и на этот раз благополучно перенесёт свою тяжёлую болезнь. Но это была напрасная надежда. Как раз, когда он собирался идти домой, ему сообщили, что ей стало хуже. Он стоял среди своих рабочих и прибивал какой-то гвоздь, но тотчас же бросил молоток и побежал домой.

Она лежала совсем спокойно. Утром доктор ещё подавал надежду, а днём послали за пастором. Но он пришёл слишком поздно...

Надо было позаботиться о погребении, о похоронном обеде, цветах, траурных платьях и о спуске флага на верфи. Генриксен не мог один позаботиться обо всём, но ему помогли другие женщины. А он должен был прибегнуть к крепким напиткам, чтобы иметь силу перенести это горе. Самое тяжёлое для него было то, что его жена не позволила позвать его в то страшное утро, когда она умирала. Она вероятно жалела его! Она всегда была такая добрая! "Но позовите же пастора!" - шептала она. Пастор не застал её в живых!

И вот она лежала в гробу, такая молодая, цветущая. Это было так грустно, что хотя Генриксены были лишь простыми людьми, пробившимися в жизни и достигшими богатства, но все знатные лица явились почтить умершую. Жена консула Ионсена сначала не хотела идти, говоря: "Ведь мы же не были у купца Давидсена, когда он сделался консулом!" - "Да, мы не были, - сказал консул. - Но ведь его не хоронили!" - "Эти Генриксены! - возразила она мужу. - Мы же не поддерживали с ними сношения? Зачем же нам идти на похороны?" - "Но наше отсутствие вызовет разговоры", - ответил консул.

Госпожа Ионсен уступила. Многочисленная толпа, сопровождавшая траурную процессию, несколько утешила Генриксена. Он поклонился консулу Ионсену и доктору и своих маленьких девочек научил сделать книксен. Вид у него был более сияющий, чем это полагалось бы при таких печальных обстоятельствах. И он шёл за гробом, который несли рабочие верфи, а за ним растянулась процессия. Почти весь город принимал в ней участие.

А там, у колодца, стояли несколько женщин и, запрятав руки под свои передники, наблюдали процессию, переговариваясь друг с другом. Генриксен, конечно, хорошо угостит всех! Он не был скупым и его рабочим хорошо живётся. А теперь все люди из города могут сесть за длинные столы, поставленные у него в саду. Вообще, такие похороны не были обыденным явлением. Весь город участвовал в процессии и за гробом шли четыре консула. Даже шведский бриг, стоявший у пристани и выгружавший для Ольсена мучные товары, тоже спустил на половину мачты флаг в знак траура.

На этом бриге находился один больной и поэтому было послано за доктором, который в это время был на кладбище. Он сказал посланному, что придёт тотчас же после похорон, и, действительно, не теряя ни минуты, поспешил на пристань. Увидав издали, что бриг стоит со спущенным на половину мачты флагом, в знак траура, доктор подумал: уж не умер ли больной матрос? Смерть жены Генриксена, его пациентки, сделала его боязливым.

Бриг казался точно вымершим. Ни одного человека не было видно на палубе. Доктор спустился в матросское помещение и там увидал человека, лежащего на койке.

- Я доктор, - сказал он ему. - Могу я пощупать у вас пульс?

Матрос, швед, протянул ему руку.

- Покажите мне язык!

Швед широко раскрыл рот и высунул язык.

- Вы можете есть?

- О, да! Конечно! - ответил швед.

- Вы спите по ночам?

- О, да!

Доктор выслушал и выстукал ему грудь со всех сторон.

- Вы сильно потеете, - сказал он. - А как действует у вас желудок?

- Не совсем хорошо. Вчера у меня был запор, но теперь уже лучше. Это пройдёт.

- Да, но вы не должны запускать этого.

- Как так?

- Вы должны следить за отправлениями желудка. Сейчас я пропишу вам лекарство, за которым вы пошлёте в аптеку.

- Зачем? - спросил удивлённый швед.

- Как зачем? - Доктор взглянул на него с недоумением.

Проклятый швед! Смеётся он что ли над ним?

Матрос объяснил ему, наконец, в немногих словах, что он совсем здоров. Болен один из его товарищей.

- Что такое? А где же больной? - спросил доктор.

- Видите ли, и он-то не по-настоящему болен. Он порезался о разбитую бутылку и так как сильно шла кровь, а доктор не приходил, то он сам сделал себе перевязку,

Доктор был недоволен. Это можно было сразу заметить. Он резко сказал:

- А где же больной спрашиваю я! Где тот человек, который порезался?

Где? Он пошёл к доктору на дом и, вероятно, сидит у него и ждёт.

Доктор не мог удержаться, чтобы не спросить матроса сердитым тоном:

- А зачем же, чёрт возьми, вы дали себя исследовать?

Но швед дал на это правдоподобный ответ. Он произнёс слово "карантин" и сказал, что он думал: это исследование касается вообще только санитарного состояния на судне.

Однако, доктор всё-таки рассердился. Он ведь не мальчишка, а почтенный человек! Он не может допустить подобных шуток над собой!

Если б доктор сам посмеялся над этим недоразумением, то ничего бы не произошло. Но он обозлился и наговорил резкостей шведу. Тот сначала довольно неуважительно расхохотался, отвечая ему, а потом вдруг поднялся на своей койке. Тогда доктор поспешил уйти.

Разумеется, в маленьком городке все скоро узнали об этом забавном приключении с доктором, и тот, кто имел против него что-нибудь, не упускал случая посмеяться над ним. Консул Ионсен, например, первый раз, в течение уже многих дней, расхохотался самым искренним образом.

- Каков этот доктор? - говорил консул адвокату Фредериксену. - Ему же не надо было расспрашивать больного. Как врач, он должен был, с первого же взгляда, увидеть сам, в чём дело. Он просто дурак! Он нашёл, должно быть, что у этого шведа тоже родильная горячка?

- Да. Может быть, это так и было! - засмеялся адвокат.

- Ха-ха-ха! Это чудесно! - сказал консул и пригласил адвоката войти, выпить с ним стаканчик за хороший исход выборов.

Под хорошим исходом каждый из них подразумевал нечто другое. Консул Ионсен не был фанатиком и не был политиком. Он был только опорой общества. Он мог быть выбран в стортинг уже много лет тому назад без всяких затруднений. Но он сам не захотел. Он был и так слишком занят и притом он, и без этого, занимал высокое положение в обществе. Постепенно, однако, ветер подул в другую сторону и вряд ли он получил бы теперь столько голосов, сколько ему было нужно. Адвокат Фредериксен очень старательно агитировал в свою пользу. В сущности это было безразлично для консула. Пусть будет выбран Фредериксен, хотя он и не принадлежит к числу его друзей. Во всяком случае, не мешает угостить этого выскочку вином и потому он пригласил его войти. Ведь ему может придти в голову раздуть историю с матросами на пароходе "Фиа", и превратить её в крупное дело. Нет, уже лучше быть с ним любезнее! Ведь он, Ионсен, останется консулом вдвойне, каким был раньше, будет ли он избран в стортинг или нет.

- Войдите же, господин адвокат! Вы такой редкий гость в моём доме.

Но адвокат Фредериксен вовсе не хотел быть у него редким гостем. За последние годы он даже лелеял мысль сделаться членом семьи Ионсена. Конечно, он скрывал это желание от всех, пока он был не более как простой адвокат в маленьком прибрежном городке. Но выборы? Они могли изменить его положение и побудить его высказаться.

- Ваша дочь, кажется, вернулась домой с гостями? - спросил он.

- Да, - небрежно ответил консул. - Это два художника, её коллеги. Если бы у нас в доме не было так много запасов и так много места, то, пожалуй, хороший совет обошёлся бы нам дорого.

- Но ведь это ещё молодые люди. Разве они могут быть так опытны?

- Я не знаю. Впрочем, вероятно они своё дело знают. О них много говорят и пишут. Кроме того, они внесли большое оживление в наш дом.

- Вот как!

- Они работают у нас. Один из них рисует мою жену, другой меня. И мы позируем им, сидим совершенно неподвижно перед ними. Хуже всего, что жена моя надевает для этой цели своё самое нарядное платье и проявляет такое усердие в этом отношении, что позирует и утром, и после обеда, и каждый день щеголяет в шёлковом платье декольте. Никогда не женитесь, господин адвокат!

- И вы это говорите?

- Да. Иначе будут у вас жена и дети. А это требует постоянных расходов. Ха-ха-ха!

Адвокату это не понравилось. Он видел тут только бахвальство со стороны консула. Разве это не наглость с его стороны намекать адвокату, что ему жениться не следует. Но почему? Из-за больших расходов? Только поэтому? Адвокат подумал в душе, что сам-то консул вовсе не проиграл, оттого, что женился. Далеко нет! Его жена принесла ему хорошее приданое и сразу помогла ему выдвинуться. Иначе, разве он женился бы на ней? Ведь она не была ни особенно красива, ни особенно умна. А без своей жены он до сих пор оставался бы мелким торговцем и никогда не стал бы консулом, да ещё вдвойне, как теперь. Пусть же он не забывает этого! Но именно об этом консул вспоминал особенно неохотно. Доктор, со свойственной ему едкостью, однажды напомнил ему это и с тех пор они стали недругами. Однако, жена Ионсена сама не забывала этого, хотя и не всегда напоминала об этом мужу, чтобы помучить его. В более молодые годы, когда она поймала его на том, что он позволял себе любезничать с горничной, и даже хотела из-за этого развестись с ним, она потребовала от него выдачи своего капитала. Но, так как дела её мужа могли совершенно расстроиться из-за этого, то ему пришлось волей-неволей изменить своё поведение и быть более осторожным в другой раз. Конечно, он не мог поступить иначе.

Адвокат мог бы ответить ему так, что консул сделался бы совсем ручным. Но Фредериксен не решился прибегнуть к такому крайнему средству. Ведь он может добром достигнуть своей цели! Поэтому он ограничился только тем, что процитировал изречение:

- "Женись и ты будешь раскаиваться!" Но все мы должны пойти по этому пути. Это так же неизбежно, как и смерть.

- И вы тоже, господин адвокат? Да, да, ещё не слишком поздно! Конечно, ещё не поздно и для вас!

Консул чокнулся с ним. Фредериксен молча выпил вино. Слишком поздно? Но ведь он был на несколько лет моложе консула, который всё ещё был не прочь продолжать свои любовные похождения, - соблюдая лишь нужную осторожность. Не понравился также Фредериксену и тон консула, пожалуй, немного слишком высокомерный. Очевидно он забыл, что перед ним человек, который может быть выбран в стортинг.

- В данном случае, я вовсе не имею намерения ждать, пока будет слишком поздно, - проговорил Фредериксен. - Мы все должны были бы избегать переступать границу нашего возраста и помнить о своих годах!

"Пусть получает!" - подумал он и простился с консулом.

"И вот этот человек может попасть в стортинг, стать его членом?" - размышлял консул. Нет, в таком случае, он, консул, предпочитает оставаться тем, чем был! И он сразу развеселился при этой мысли. К нему вернулись его прежний юмор, его работоспособность. Он отправил свои донесения иностранным правительствам, обдумал свой образ действий в отношении матросов и решил не спускать доктору. Он старался усилить в своей душе негодование, вместо боязни, и дать энергичный отпор своим противникам. Пусть будет, что будет!

И он продолжал быть самым любезным хозяином по отношению к гостям своей дочери. Он разговаривал с ними, служил для них моделью, угощал их вином и лакомствами из своей лавки. Он простирал свою любезность до того, что посылал каждому из них жёлтое шёлковое кашне, если они засиживались в саду до позднего вечера.

Консул прекрасно видел, что Фиа привела таких гостей к нему лишь для того, чтобы помочь им. И вот он должен был оставить у себя портреты, которые они рисовали и, даже не спрашивая молодых художников о цене, вручить им изрядную сумму. Но разве он мог поступить иначе?

Впрочем, это было не важно: он не был особенно расчётлив в таких случаях и притом это удовлетворяло его тщеславие. В городе ведь все знали, что делают у него молодые художники. Но об этом стало известно и в столице. В газетах появилось извещение, что молодые художники находятся в гостях у консула Ионсена, матадора береговой полосы, и пишут портреты его семьи.

- Зачем это вы упомянули обо мне в газетах? - шутливо заметил консул художникам. - Я не хочу никакого шума по этому поводу. И притом не забывайте, что ваше пребывание у меня должно составлять тайну. Ведь если узнают, что вы пишете наши портреты, то мне придётся платить больше налогов!

О, как он хорошо умел разговаривать с молодыми людьми и, снисходительно улыбаясь, слушать их рассказы о весёлых проказах, в которых они были участниками. Впрочем, все их проказы были довольно невинного свойства, так как это были приличные и благовоспитанные юноши. Фиа обращалась с ними по-дружески, по-товарищески, но никогда не переступала известных рамок, поэтому художники и прозвали её графиней. Фиа, со своей стороны, ничего не имела против такого прозвища. Кого же называть так, как не её, дочь такого важного отца, художницу, талантливую и поэтичную? Алиса Гейльберг тоже ведь была консульской дочерью, но разве такое прозвище подходило к ней? У неё не было никаких особенных талантов. Она училась только домашнему хозяйству. Дочери Ольсена были способными девушками, но глупые родители страшно избаловали их и внушили им важность, которая была им не к лицу. Кто же ещё был в этом маленьком городке? Дочери Генриксена были ещё малы, но из них вероятно ничего настоящего не выйдет. Остаётся Фиа. Она-то и есть настоящая графиня, высокая, стройная, с прекрасными манерами.

Консул не мог себе представить, чтобы Фиа могла увлечься молодыми художниками, которых она пригласила к нему в дом. Если б он подозревал это, то поговорил бы с нею серьёзно. Молодые люди были образованы, но оба одинаково бедны. Один был сыном волостного старшины, а отец другого был маляр. Консул Ионсен не имел классовых предрассудков, но у него была только одна единственная дочь, его любимица, и он хотел бы для неё более подходящей партии. Сын какого-нибудь дельца, во главе крупной старой коммерческой фирмы, был бы ему больше по душе в качестве зятя.

Однако консулу было приятно услышать однажды, во время обеда, что молодые художники получили заказы.

- Этим мы вам обязаны! - сказали они консулу.

- Поздравляю! - отвечал консул. - Какие же это заказы?

- Мы должны писать портреты консула Ольсена и его жены.

- Ольсена! - вскричала госпожа Ионсен. - Нет, знаете ли!

Все за столом рассмеялись.

- Заказ всё же остаётся заказом, Иоганна, ты это понимаешь? - заметил консул дружеским тоном.

- А что, Гейльберг и Давидсен ещё не сделали вам такого заказа? - спросила насмешливо консульша. - Наверное они скоро обратятся к вам.

И снова все засмеялись.

Консул обратился к обоим художникам и объяснил им, что в городе развелось много консулов теперь и все новоиспечённые консулы хотят непременно подражать старшим консулам.

- Над этим можно только посмеяться, Иоганна! - прибавил консул. - Не стоит принимать это всерьёз!

Госпожа Ионсен возразила, что она вовсе не принимает это всерьёз. Если кто-нибудь смотрит с улыбкой на этих консулов, так это именно она.

- Что касается Давидсена, - заметил консул, - то он совсем в другом роде, без всяких претензий, без образования, но не дурак. Он человек труда, стоит за своим прилавком и продаёт зелёное мыло. Я научился ценить Давидсена.

Госпожа Ионсен проговорила, многозначительно улыбнувшись:

- Я думаю вот о чём: так как я нарисована в шёлковом платье, то что же наденет жена Ольсена, чтобы выглядеть ещё наряднёе?

Консул пожелал успеха обоим художникам, а Фиа спросила, когда они начнут свою работу у Ольсена?

- Как только захотим! - отвечали они и прибавили, что вероятно будут рисовать также портреты и обеих дочерей Ольсена.

- Вот видите! Это будет ещё более великолепно! - воскликнула госпожа Ионсен. - И я знаю теперь, что наденет госпожа Ольсен! Она будет позировать в двух шёлковых платьях.

Снова раздался громкий смех за столом. Госпожа Ионсен вообще так редко шутила, что никто не ожидал от неё такой выходки. Консул тотчас же пришёл в восторг от её остроумия, но похвалы его испортили всё, так как его жена, продолжая свои шутки, спросила:

- А что же будет на ногах госпожи Ольсен? Двое башмаков?

Опять стали смеяться, но оба художника подумали: хорошо бы, если б она прекратила свои остроты!

Однако художникам очень понравилось у консула Ольсена. Нигде они ещё не получали такого хорошего вина за завтраком, таких пирожных и такого послеобеденного кофе, со сливочными вафлями! А вдобавок и обе молодые дочери Ольсена, такие здоровые и весёлые девушки, были очень хорошенькие и один из художников сразу влюбился в обеих.

Госпожа Ольсен тоже оказалась оклеветанной. Она была чрезвычайно любезная дама, очень добросердечная и ласковая. Все её мысли и заботы принадлежали дочерям. Она баловала их, предоставляла им делать, что они хотят, и воспитала из них каких-то пустоголовых кукол.

Нет, госпожа Ольсен вовсе не желала, чтобы рисовали её портрет! Она каждый день восставала против этого и хотела, чтобы вместо неё рисовали её дочерей. Консул Ольсен всякий раз должен был уговаривать её сидеть спокойно. И, покоряясь воле мужа, она позировала, разряженная в пух и прах, со множеством колец на пальцах и с золотой часовой цепочкой. Её муж, выскочка и счастливый спекулянт, любил окружать себя пышностью и выставлять своё богатство. Но в то же время ему нравилось распевать уличные песни и дурачиться. А затем он снова напускал на себя важность, сидел молча и только изредка покачивал или кивал головой. Он делал вид, что размышляет о каких-то важных делах и тогда госпожа Ольсен говорила дочерям: "Сидите смирно. Не мешайте отцу, девочки!".

Ольсен был тоже любезный и добродушный человек. Но он был очень тщеславен, поэтому ему нравилось, что все сидели смирно, когда он обдумывал свои крупные дела.

- Превосходно! - говорил художник. - Теперь как раз у вас такое выражение, как нужно. Твёрдость характера, ум! Продолжайте так сидеть, господин консул, - говорил он Ольсену, точно собираясь фотографировать его.

И консул Ольсен, из тщеславия, принуждал себя думать о крупной хлебной торговле в Аргентине, вместо того, чтобы напевать и корчить гримасы.

Портрет обещал быть очень удачным, и художник даже попросил разрешения выставить его в Христиании. Сам Ольсен не особенно желал этого, но согласился из любезности к художнику. Если это может принести ему какую-нибудь пользу, то отчего же? В доме все были предупредительны к художникам, даже дочери. Но они не влюбились в них, о, нет! Они были детьми купца и, конечно, хотели оставаться в купеческом сословии. Они часто говорили о Шельдрупе Ионсен и однажды, когда художник только что начал рисовать их портрет, они ни с того, ни с сего прервали сеанс, сказав, в своё оправдание, что они неожиданно увидели Шельдрупа Ионсена на улице и хотят поболтать с ним. Он ведь приехал ненадолго!

Разве это могло служить извинением? Художник был оскорблён до глубины души.

XV

Шельдруп Ионсен неожиданно вернулся и так же неожиданно должен был уехать.

Он позвал с собой Бернтсена, делопроизводителя своего отца, и пошёл на приём к доктору. Слегка поклонившись ему, он спросил:

- Что означают ваши письма? Я приехал, чтобы получить от вас объяснение.

Застигнутый врасплох, доктор сказал, улыбаясь:

- Письма? Ах, да!

- В одном письме вы пишете мне, что на свет родился ёще один экземпляр ребёнка с карими глазами, а дня через два сообщаете, что мать этого ребёнка умерла. Я бы хотел знать, почему вы поставили меня в известность по поводу этого события?

- Не можем ли мы поговорить наедине? - кротко спросил доктор.

- Нет. Я хочу иметь свидетеля моего разговора с вами, - отвечал Шельдруп.

- Но то, что я хочу сказать вам, не годится для посторонних ушей.

- Но зато я знаю, что годится для ваших ушей! - возразил Шельдруп и ближе подошёл к доктору.

Доктор отступил назад и проговорил дрожащими губами:

- Нет... Подождите немного! Я вижу, что ошибся и прошу извинения. Я сделал это... Я также ошибался и в вас, и ещё в ком-то, извините меня! В сущности, я не имел такого дурного намерения.

- В сущности, я бы должен был попросту отколотить вас, - проговорил Шельдруп дрожащим от гнева голосом. - Вы клеветник! Вы...

- Подождите немного! Пустите меня!

- Негодяй! Отвратительный сплетник! Я уж намылю вам хорошенько голову!

Доктор немного оправился и сказал Шельдрупу:

- Но подождите же немного! Ведь я же написал вопросительные знаки! Разве вы не помните? Я просто хотел только спросить вас кой о чём, только ради научных целей, ради моей собственной науки! С вами ли эти письма?

- Если бы они были со мной, то я заставил бы вас разжевать их и проглотить, - ответил Шельдруп.

- Нет, нет! Поговорим об этом спокойно, не так ли? Я прошу у вас извинения. Это было сделано только ради науки. Я думал, что могу это сделать. Ведь мы же знаем друг друга! Вы помните, что я спрашивал вас в письме, я поставил вопросительные знаки? Это ещё не вполне установлено в науке...

Но Шельдруп не стал дальше слушать. Он был взбешен и не скупился на крепкие выражения по адресу доктора:

- Да, наука и ваша болтовня! - кричал он. - Вы, просто, поганый трус! Вы хотите истолковать ваше письмо по-другому! Вам стоит наплевать в физиономию!

- Не горячитесь! - сказал доктор, овладев собой. - Дело не стоит этого, отнюдь не стоит! И потом, это неразумно с вашей стороны. Я прошу у вас извинения.

- Что вы хотите сказать? Почему неразумно?

- Я бы вам объяснил, если б мы были одни. Это неразумно, потому что может пройти не безнаказанно для вас.

- Я не боюсь вашей мести, чёрт побери! - крикнул Шельдруп.

- Я прошу извинения, - повторил доктор. Такие громкие голоса, раздававшиеся в комнате доктора, где всегда было тихо, привлекли всеобщее внимание. Хозяйка дома пришла в комнату, и Шельдруп, вынужденный поклониться ей, тотчас же поспешил уйти, вместе со своим провожатым.

Вот каков был результат его поездки из Гавра сюда! Перед ним извинились, сказали ему пару ничего не значащих слов! Шельдруп подумывал ещё раз посетить доктора вечером и даже говорил об этом с Бернтсеном, но ему посоветовали вовремя воздержаться от этого нового визита. Доктор получил от него достаточно, более чем достаточно.

О, консул Ионсен был хороший делец и давал прекрасные советы. Ничего нет невозможного, что он прекрасно понимал намёки доктора. Конечно, это были сплетни. Но Шельдруп должен молчать об этом, как ради себя самого, так и ради всей своей семьи.

- Нет, лучше оставьте это! - сказал Бернтсен. - Вы и так напугали его до полусмерти. Больше он не сможет перенести.

Шельдруп успокоился и решил удовлетвориться извинением. И на следующий день, рано утром, он уже уехал назад в Гавр. Однако тут-то доктор и попал в затруднительное положение. Он тоже рано утром пошёл на отходящий почтовый пароход, желая немного освежиться. Конечно, если б он знал, что Шельдруп будет на пароходе, то не пошёл бы туда! Шельдруп, ведь, обыкновенно приезжал домой на более продолжительное время.

Он увидал Шельдрупа, когда тот шёл на пристани в сопровождении своего отца, матери и сестры, и двух молодых художников. С минуту доктор стоял в затруднении. Как ему быть? Должен ли он поклониться? Конечно, ведь там были дамы. Доктор отступил назад, но всё же поклонился, и ещё дальше отошёл в сторону.

При виде его, в душе Шельдрупа снова вспыхнула злоба. Он считал большой наглостью со стороны доктора появление его на пароходе. Однако, когда он, торопливыми шагами, направился к нему, то откуда ни возьмись, делопроизводитель Бернтсен тотчас же появился между ними. Он обратился к Шельдрупу с каким-то деловым вопросом, касающимся отправки товаров, и таким образом предупредил столкновение, так как Шельдруп, волей-неволей, должен был отвечать и даже вынул свою записную книжку, чтобы записать то, что говорил ему Бернтсен.

Но доктору всё-таки казалось, что он получил удар в лицо, когда шёл с парохода на пристань. Ему понадобилось несколько минут, прежде чем он окончательно вернул своё хладнокровие. Он увидал барышень Ольсен, которые спешили на пароход. Они были очень хорошенькие, с разгорячёнными лицами, и задыхались от быстрой ходьбы. Молодые художники сопровождали их. Конечно, они сделали вид, что не знали об отъезде Шельдрупа, но доктор, увидя их, не преминул язвительно заметить им:

- Вы опоздали! Он уже уехал!

Теперь, когда опасность столкновения с Шельдрупом больше не угрожала ему, к доктору вернулась его самонадеянность.

Он остановился, чтобы поговорить с Фредериксеном.

- Нас прервали, - сказал он адвокату. - Но мне хотелось бы получить от вас разъяснения по этому вопросу. Ведь это всё-таки касается гражданского общества?

- О, да, - отвечал адвокат. - Но это ведь совершенно частное дело.

- Я полагал, что вы, как знаток законов, и притом такой человек, который, быть может, сам, с Божьей и человеческой помощью, скоро станет законодателем, в состоянии указать меры против такого социального зла, - заметил с язвительной усмешкой доктор.

- Увеличение числа рождений в какой-нибудь стране нельзя же считать социальным злом, - возразил адвокат.

- Ну вот! Это как раз элегия о потомстве, которую распевает почтмейстер.

- О нет! Я ведь не разделяю его взглядов.

- А я считаю это злом. Однако, тут ведь речь о том, что один определённый человек наполняет город своим темноглазым и незаконным потомством.

- Вы это говорите?

- Я это знаю!

- Во всяком случае доказать что-нибудь подобное трудно.

- Конечно, в особенности если свидетели умирают. Но тут, пожалуй, может помочь наука. Она-то служит нам неопровержимым свидетелем.

- Вы это думаете?

Это было сказано адвокатом с довольно дерзким выражением. Но ему не следовало раздражать льва!

- Как? Вы сомневаетесь в науке? Это ваша точка зрения? - спросил изумлённый доктор.

Но адвокат не хотел придавать серьёзный характер этому разговору.

- Нет, вы меня не поняли, - сказал он. - Наука.. конечно! Но послушайте, однако, господин доктор! Ведь дети с тёмными глазами - это красивые дети. Если это так, как вы говорите, то отец их, следовательно, сильный человек и имеет возможность упражняться в этом деле. Значит, он может сделаться хорошим родоначальником. В наши либеральные времена...

- Вы смеётесь надо мной? - воскликнул доктор. - До свидания, господин адвокат!

Доктор был вне себя от ярости. Все были против него, этот адвокатишка, обросший щетиной, небритый, самого демократического вида, с пером на шляпе, точно альпинист! Молодой красавец, нечего сказать! Все эти неприятности раздражали доктора и ему хотелось бы вскочить и хорошенько проучить всю эту свору, которая осмеливается смеяться над ним. Если б у него не было в душе такого глубокого презрения к большинству этих людей, то он непременно обернулся бы и спросил: "Отчего это они, чёрт возьми, посмеиваются, когда он проходит мимо?".

К тому же, и консул Ионсен, этот лавочник, прислал ему длинный счёт за товары, которые доктор забирал у него. Ну, он пошлёт ему эти деньги, пошлёт по почте! Пусть все узнают это! Но с этого дня и часа он прекратит все закупки в лавке Ионсена. Ведь это же такое место, где обвесили одного почтенного гражданина города!

Сейчас же у доктора мелькнула мысль, что он может пойти к Маттису и подробнее расспросить его об этом деле. Он взглянул на часы. Да, ещё не поздно!

Столяр, по обыкновению находившийся в своей мастерской, очень удивился такому важному визиту и тотчас же повёл доктора в комнату, заставленную мебелью. Стены были увешаны фотографиями эмигрировавших родственников столяра и украшены картиной, изображающей стортинг 1884 г. Было тесно и душно в маленьком помещении, переполненном всякими вещами, и разговор как-то не клеился. Маттис как будто совсем стал другим, чем был прежде, и по-видимому был не в духе.

Доктор придумал какой-то заказ для него и, поговорив об этом, спросил:

- Ну, а как вы живёте, Маттис? Служанки всё-таки остаются служанками, хотя, быть может, ваше хозяйство ведётся хорошо?

Маттис вдруг оживился и несколько раз покачал головой.

- Да, хозяйство было в порядке. Но теперь она должна уйти.

- Должна уйти? А почему же?

- Я не хочу об этом говорить. Женщины ведь сумасшедшие!

- Да, как её зовут?

- Марен Сальт. Она уже старая. Может быть, ей пятьдесят лет. И всё-таки она сходит с ума. Ах, что за время теперь! У них раздуваются ноздри, точно у молодых жеребцов.

- Ну, всё опять придёт в порядок у вас, - сказал доктор.

- Да, порядок! Чёрт приведёт всё в порядок! - воскликнул с раздражением столяр. - Всё уже покончено, - прибавил он.

Доктор хотел уйти. Его вовсе не интересовали домашние дела какого-нибудь рабочего, а бесцеремонность столяра оскорбляла его. Ведь они же не были равными! Но он вспомнил, зачем пришёл, и спросил Маттиса:

- Слушайте, Маттис, - сказал он. - Вас ведь обвесили как-то в лавке у Ионсена?

- Что такое?

- Я спрашиваю вас потому, что ведь другие тоже могут пойти туда купить что-нибудь.

- Нет, - коротко ответил Маттис и отрицательно покачал головой.

- Нет, говорите вы?

- Это вовсе было не у консула в лавке, а в складе. Это сделал Оливер, никто другой. Я не понимаю, впрочем, почему вы спрашиваете меня об этом? Прошу извинения, господин доктор!

Доктор ушёл с разочарованным видом. Он был важным лицом в городке, авторитетом, и такая мелочь могла до такой степени раздражать его! А когда-то и у него были золотые мечты юности, он многого ожидал от жизни, надеялся достигнуть больших высот. Кровь у него была горячая, и он мог весело смеяться, и был влюблён. Куда всё это девалось? Жизнь, жестокая жизнь всё это поглотила! Он всё больше и больше погружался в мелкие интересы и с каждым днём становился раздражительнее и лицо его покрывалось морщинами. Один, со своей женой, в пустом доме, без семьи, без детей, один, со своей учёностью и своими жизненными неудачами, он стал мелочным, любопытным и сплетником. Единственное, что сохранилось у него от прежних времён, это студенческий жаргон с его радикализмом, свободомыслием и резкостью. Но то, что украшало молодость, даже её ошибки, всё это исчезло. Он точно переродился, изменился его ум, его мысли. Нет, жизнь не дала ему ни одного единственного удовлетворения, ни одной яркой, радостной минуты. Он умрёт, и в тот же момент о нём забудут...

Он встретил Генриксена по дороге. В самом деле, как мал этот городок! Все постоянно встречаются. Доктор подумал о гонораре, который он получил бы от Генриксена, если б всё кончилось иначе. Этими деньгами он мог бы покрыть счёт Ионсена. Но пациентка умерла! Это была такая неудача, такой удар для него!

- У вас всё благополучно? - спросил доктор Генриксена. - Новорождённый здоров?

- Да, слава Богу. Чудный мальчик!

Доктор понял, что этот ребёнок является утешением для Генриксена в его горе. Жена его умерла, но оставила ему этого чудесного мальчика. Генриксен не потерял бодрости духа, не был раздавлен обрушившимся на него несчастьем, и у доктора мелькнула мысль, что надежда на получение гонорара ещё не совсем потеряна.

- Я пойду с вами и посмотрю ребёнка, - сказал доктор.

Генриксен обрадовался и поблагодарил доктора.

- А вы как себя чувствуете, Генриксен?

- Что мне сделается? - отвечал он.

- Разумеется. Вы настоящий кремень... А что ваша жена, ничего вам не говорила перед смертью, ни о чём не просила вас? - спросил доктор.

- Нет, - отвечал Генриксен. - Вы хотите знать, просила ли она меня заботиться о малютке? Нет.

- Когда люди умирают, то обычно у них возникает побуждение просить прощения у близких в чём-нибудь. Они могли ведь втайне совершить какой-нибудь неправильный поступок, какую-нибудь ошибку... Умирающие иногда просили меня передать их просьбу о прощении.

- Нет, о нет! И притом, ей не в чём было просить у меня прощения, далеко нет! К тому же я ведь отсутствовал...

- Я слышал, что она хотела видеть пастора?

- Да, - отвечал Генриксен, без малейшей тени подозрения. - Она хотела причаститься.

Мальчик действительно был хорош, такой крепкий и здоровый.

- Он уже вырос, - сказал Генриксен, хотя воспитывается на рожке. И такой крикун, такой сердитый!

- Но у него карие глаза, - заметил доктор.

- Да. Разве это не удивительно? Она все месяцы своей беременности желала, чтобы у этого ребёнка были тёмные глаза. "Если б у него были карие глаза! Они такие красивые!" - говорила она. И вот, её желание исполнилось.

- Это хорошо, - сказал доктор с насильственной улыбкой.

Но Генриксен принял его слова за чистую монету. Он был доволен и увёл доктора в другую комнату, чтобы угостить его вином, он говорил доктору о своей жене, о своём одиночестве, которое вынести так трудно! Днём, за работой, ещё ничего, но когда приходит вечер, ночь!

Генриксен был чрезвычайно внимателен и любезен со своим высокопочитаемым гостем. Даже благодарил его за оказанную помощь больной.

- К сожалению, не в моей власти было помочь ей, - ответил доктор.

- Во всяком случае, вы делали всё, что могли. Я прямо говорю это. Вы часто приходили сюда, прописывали лекарства. Все мы делали всё, что могли, и это служит нам утешением. Но, видно, настал её час!

Генриксен весь сиял, угощая доктора вином.

- Это такая честь для меня, в самом деле большая честь для моего дома! - говорил он. - Жаль, что моя жена не испытала этого. Но я бы хотел, господин доктор, чтобы вы прислали мне счёт, настоящий счёт. Мне этого хочется. Или, может быть, вы сейчас скажете мне сумму, которую я вам должен?

- Ещё будет время. Торопиться не к чему.

- Ах, что может быть сделано сейчас, то должно быть сделано - в этом моё утешение! Позвольте же мне сделать это!

Он открыл свою конторку и достал оттуда большой банковский билет.

- Вот, - сказал он, протягивая его доктору. - Соответствует ли эта сумма? Может быть, она недостаточна?

Но доктор не был жадным. Этот банковский билет был для него подарком.

- Нет, - сказал он, - это слишком много. Достаточно половины. Я не хочу брать столько!

Но Генриксен настаивал:

- Берите, господин доктор. Это от неё и от меня. И больше не будем об этом говорить.

- Я готов приходить к вашему ребёнку во всякое время. Днём и ночью.

Доктор ушёл от Генриксена, чувствуя себя помолодевшим. Теперь у него было оружие в руках: он мог уплатить счёт Ионсену. "Пожалуйста, господин консул, получите почтовую повестку на денежное письмо". Конечно, доктор мог бы по дороге зайти в лавку и уплатить Бернтсену по счёту. Но он этого не хотел. Он заранее радовался мысли, что напишет Ионсену злобное письмо, в которое вложит деньги.

Что это? Он опять встречает одного из темноглазых мальчиков! Положительно город кишит ими. Доктор останавливает его и спрашивает:

- Это не ты приносил мне рыбу?

- Да. Это было раньше.

- А теперь разве ты больше не ловишь рыбу? Что же ты делаешь?

- Я... Я уйду в море.

- Но теперь-то чем ты занимаешься? Ты такой грязный!

- Сейчас я нахожусь у кузнеца... но...

- Но тебе это не по вкусу? Да? Ну, иди лучше в море. А как тебя зовут?

- Абель.

- Вот что. Скажи своему отцу... слышишь? своему отцу дома, чтобы он пришёл ко мне на приём. Мне надо поговорить с ним.

XVI

Да, Абель вообще, всю свою жизнь, был не особенно чистоплотен и всегда имел неумытый вид. Разумеется, у кузнеца он не стал чище. Работа в кузнеце была для него совершенно необычным делом, но он должен был чем-нибудь заняться. Он был такой высокий, здоровый юноша. К кузнецу он попал случайно. Как-то раз, когда он проходил мимо, кузнец Карлсен позвал его и попросил помочь ему. "У меня спешная работа, - сказал он. - Не можешь ли ты взять этот большой молот и вместо меня ударять им?". Абель тотчас же взялся за это и нашёл эту работу весьма занимательной. Ему нравилось стучать по раскалённому железу, из которого вылетали блестящие искры. Он проработал в кузнице до самого обеда, и Карлсен был очень доволен его работой. Он покормил его и спросил, не может ли он и после обеда помогать ему?

- Конечно, могу, - отвечал он.

Вечером кузнец покормил его ужином и когда Абель собрался идти домой, то он дал ему крону и пригласил его придти на другой день.

- Хорошо, - ответил Абель. Он всегда решал сам за себя. С ранних лет он привык к самостоятельности, предоставленный самому себе во всех отношениях и до сих пор сам выпутывался из всех затруднений.

Через неделю отец его спросил, что он делает теперь, и Абель рассказал ему, что работает у кузнеца, получает за это обед и ужин, да ещё крону в день.

- Ах, Абель, ты! - сказал Оливер, чувствуя прилив отцовской гордости. - Что же, ты хочешь совсем остаться у кузнеца?

- Совсем? Нет. Только на то время, пока у него много работы.

Но у кузнеца всегда оказывалось много работы, целые недели и месяцы, и Абель должен был оставаться у него. Однако, он не поступил к нему в ученье настоящим образом и не забыл своего намерения сделаться моряком, но у кузнеца ему было хорошо и он достаточно зарабатывал на свои нужды.

Между, кузнецом и Абелем установились дружеские отношения. Частенько они вместе, среди работы, садились отдыхать и выкурить трубочку. Кузнец при этом жаловался ему, что он чувствует себя усталым и больше не может работать так, как прежде. Но Абелю казалось, что он вовсе не торопился кончать работу, а получаемые им заказы были уж не так велики, чтобы он один не мог их выполнить без своего помощника.

Карлсен рассказывал иногда Абелю о своей жизни. Он никогда не выезжал из города, не покидал своей кузницы и жил теперь со своей дочерью, вдовой, которая вела у него хозяйство. Он не старался расширить своё дело: у него не было на то ни нужных средств, ни помещения. Многочисленная семья всегда мешала ему добиться в жизни чего-нибудь.

- Подумай только, - говорил он Абелю, - пять девочек и к тому же ещё два мальчика! И всю жизнь я работал, стучал вот этим молотом! Мой сын Адольф плавает на корабле. Он женился в Англии и зарабатывает лишь столько, сколько ему нужно для содержания собственной семьи. У него не остаётся ничего лишнего и поэтому сюда он посылать не может. Я даже всякий раз писал ему, что в случае нужды, скорее я мог бы послать ему что-нибудь. Адольф был самым младшим и вот прошло уже восемнадцать лет с тех пор, как он уехал на корабле. Это ведь большой срок! Он ещё купил тогда корабельный сундук у твоего отца. И вот с тех пор он плавает в море. Как странно: когда я об этом думаю и вспоминаю, как он бегал тут в кузнице, когда был маленьким, то мне кажется, что прошло вовсе не так уж много времени с тех пор... А мой старший сын? Он всякую работу исполнял тут в стране, но ни на чём не мог остановиться и странствовал из одного места в другое. Может быть, это было хорошо, но... Я не знаю! Он никогда не бывал дома. Он очень упрям. Он вбил себе в голову, что не должен вернуться, пока не заработает достаточно денег, чтобы выстроить дом. Он хотел, чтобы мы возвысились. И вот он всё ещё продолжает странствовать и вероятно у него всё перемешалось в голове ещё больше. Подняться выше? Как будто мы можем летать? Я хотел бы, хоть раз, поговорить с ним хорошенько обо всём. Однако, его сестра, та, которая живёт со мной, иногда встречает его и он играет ей на губной гармонике. Он ещё маленьким мальчиком хорошо играл на ней, а теперь играет ещё лучше. Не так давно она встретила его и он играл для неё. Он так оброс бородой, что она его с трудом узнала. И у него появилась седина. Но он не хочет вернуться домой и, пока он не разбогатеет, мы его не увидим! Это своего рода помешательство! Но однажды он всё-таки пришёл в кузницу, колотил молотом, носил куски железа и разговаривал сам с собой. Это было не так давно, всего несколько лет. Когда мать его была жива, то она часто давала ему особенную порцию пищи, потому что он быстро рос, а когда он, ещё мальчиком, получал новое платье, то всегда протягивал нам свою ручонку и благодарил. Странно всё это!

Побеседовав с Абелем подобным образом, он вдруг вскакивал и весело говорил:

- Что это мы так заболтались? Готов ли ты, Абель? Хорошие мы с тобой работники, нечего сказать!

Он шутил и смеялся, но наверное у него было вовсе не так весело на душе. Дети доставили ему немного радости. О6 одной из его дочерей, которая была замужем за Каспаром, очень много болтали в городе в своё время по поводу её легкомысленного поведения. Каспар должен был даже отказаться от матросской службы, чтобы не оставлять её одну, и теперь работал на верфи.

Но всё-таки кузнец Карлсен как будто был доволен собой. По вечерам он благодарил Бога за прожитый день и точно удивлялся, что день прошёл благополучно и что ничего дурного не случилось. Ведь как легко можёт произойти несчастье! Когда Карлсен бывал в хорошем настроении и вечером, по окончании работы, шутил с дочерью и с Абелем, то Абель решался его спросить, надо ли ему приходить завтра. Но тогда кузнец сейчас же становился серьёзным и спрашивал его, почему он так торопится и хочет уйти в самый разгар работы? Абель снова объяснил ему, что он хочет записаться матросом на корабль.

Карлсен стал его отговаривать. Теперь уже слишком поздно отправляться в море. Ведь скоро наступит зима! Лучшее время для этого весна. Не останется ли Абель, по крайней мере, ещё хоть на месяц? Работы в городе накопилось очень много.

И Абель оставался. Но влечение к морю у него не исчезало. Его товарищ Эдуард уже два года плавал и, по последним известиям, находился теперь в Южной Америке. А он, Абель, всё ещё сидит на суше, и работает в кузнице! Впрочем, это не было уж так худо. Люди могут видеть, как он работает! Притом же он хорошо питался теперь, ложился спать вовремя и вообще условия его жизни стали лучше. Разве не было уютно в доме этого старого ремесленника, где было так чисто и всё было на своём месте, а на окне цвели фуксии? По воскресеньям кузнец надевал своё праздничное платье, медленно прогуливался по городу и отправлялся в поле и в лес. В церковь он не ходил, хотя был благочестивым человеком, но всегда сокрушался о своих грехах и благодарил Бога за все его благодеяния.

В одно из воскресений Карлсен встретил Абеля на улице, и позвал его прогуляться. Он спросил его, куда он хочет идти? Но Абелю было безразлично. Он был одинок. Маленькую Лидию он больше не видел и не стремился увидеть. Её брат, Эдуард, который был его близким другом, тоже, очевидно, заважничал теперь, и даже ни разу не написал ему. Абелю некуда было идти в воскресенье, но и дома ему не хотелось оставаться. Его брат Франк посещал высшую школу и дома никогда не бывал, а отец его Оливер уехал на лодке в шхеры, что он делал каждое воскресенье; он всё ещё искал приключений. Абель пояснил кузнецу, что он знает в пустоши такое местечко, где водятся гадюки, и хочет пойти туда, чтобы убить несколько штук. Он всё ещё оставался таким же мальчиком, как был.

Абель пошёл вместе с кузнецом. Пусть его видят в обществе почтенного, уважаемого человека! Когда они миновали дом рыбака Иёргена, то кузнец заметил, что Абель ничего ему не отвечает и, по-видимому, даже не слушает его. Впрочем, он не видел, что Абель взглянул украдкой на одно окошко в доме Иёргена, и не подозревал, что в этот момент сердце юноши забилось очень бурно. Но, тем не менее, Карлсен почувствовал, что он слишком стар для Абеля и поэтому сказал ему, смеясь:

- Благодарю тебя, Абель, за то, что ты пошёл со мной. Но теперь я должен повернуть в другую сторону.

Абель пошёл на пустошь искать гадюк. Когда он был школьником, то часто отправлялся туда с товарищами, на охоту за гадюками. Эта охота, конечно, была сопряжена с опасностями, но доставляла почёт и потому она была очень популярна среди школьников.

Заслышав громкие голоса у подножия холма, Абель перешёл на другую сторону. Ему не хотелось встречаться с людьми. Он спустился с холма, растянулся на траве и некоторое время забавлялся эхом, а потом ему это надоело. Нельзя же без конца разговаривать с этим попугаем в горах! Абель задумался. Многое в жизни интересовало его, но не было никого, кто мог бы руководить его умственным развитием, направлять его мысли. Абель и в этом отношении был предоставлен сам себе. Он привык к одиночеству и самые приятные часы для него были те, которые он проводил наедине с собой, размышляя о вопросах, занимавших его. Старый кузнец, со своим простодушием и добротой, со своей бодрой весёлостью, оказывал, со своей стороны, хорошее влияние на юношу.

Абель встал, зевнул и потянулся. Уж не задремал ли он, размышляя о далёких странах, о море, о бесконечности? И вдруг он увидал около себя огромную гадюку с раскрытой пастью. Один момент с нею было покончено. Кто же видел его подвиг? Только небо и земля, больше не было никого! Абель поднял гадюку за хвост и стал её рассматривать. Это был великолепный экземпляр, очень красивый, но до чего отвратительный! Абель взял змею с собой, рассчитывая по дороге положить её в муравейник, пусть муравьи полакомятся ею! Но он не нашёл ни одной муравьиной кучи и, повесив змею через плечо, понёс её в город. Кругом было пусто. Ни один человек, ни одно животное не встречалось ему по дороге.

Вдруг Абель почувствовал какое-то странное колотьё в правой руке. Должно быть, змея укусила его раньше, и, осмотрев руку, он увидел, что рука распухла. Странно, что он не почувствовал укуса, и теперь яд уже находился несколько минут в его теле. Боль в руке усиливалась и он был рад, когда увидал вдали какого-то человека.

Это был кузнец Карлсен, сидевший на лугу. Значит он тоже пришёл сюда? Карлсен сидел одиноко, на камне, сложив руки на своей потухшей трубке.

- Ах, это ты, Абель! - сказал он. - Вот я сижу здесь, ничего не делая, и смотрю на горы и долины. Взгляни-ка на верхушку горы, вон там, на эту скалу. Какими камнями она увесила себя кругом? Я не могу не восхищаться всем, что вижу. О, как прекрасен мир! Ты хочешь идти домой?

- Да, - отвечал Абель и рассказал, что . его укусила змея.

Кузнец вскочил, весь дрожа от испуга.

- О, это не опасно! - старался успокоить его Абель.

Но участие, высказанное Карлсеном, ему было очень приятно. Абель смеялся, чтобы показать себя взрослым мужчиной, и только попросил Карлсена перевязать ему руку повыше.

Они пошли домой.

- Я ещё в жизни не встречал такого хладнокровного, мужественного человека, как ты! - сказал кузнец.

Абель сделал обход, чтобы отыскать муравьиную кучу, и старик Карлсен пошёл с ним, хотя и покачал головой. Оттуда он проводил его до самого дома. Он немного гордился юношей и дорогой указывал на него всем прохожим, вызывая таким образом всеобщее внимание.

Они дошли до города и увидали рыбака Иёргена, стоящего у дверей своего дома.

- Посмотри-ка на руку юноши, - крикнул Карлсен, но Абель был горд теперь и не хотел останавливаться именно у этого дома. Он только засмеялся и прошёл мимо. Кузнец тоже торопил его:

- Скорее иди к доктору! Прямо к доктору! - говорил он. Абель был весь покрыт холодным потом и чувствовал себя очень плохо, но он был счастлив безмерно. Вон стоят два человека, и говорят о нём. Пусть знают некоторые люди, как держит себя укушенный змеёй мужественный и сильный мужчина!

- Ты передавал своему отцу, что я зову его? - спросил доктор Абеля.

- Я не помню.

- Ну так скажи ему, чтобы он пришёл немедленно, а не то его приведут! Скажи ему это! Дай мне поглядеть на твою руку. Пфуй, как нехорошо!

Но доктор знает своё дело. Каждое лето ему приходится лечить укушенных гадюкой и ещё никто не умирал от этого. Однако, всякий раз, доктор говорит пациенту: "Это особенно скверный случай!". Но больной выздоравливает и очень гордится, так как может рассказывать всем и каждому, что он был на краю гроба. Однако относительно Абеля доктор повторил несколько раз, что это очень опасный случай.

XVII

Ну нет, Оливер был не такой человек, чтобы тотчас же бежать на зов доктора! Он был теперь важным лицом. Его должность заведующего складом ставила его на одну ступень с делопроизводителем Бернтсеном. Оливер даже считал себя несколько важнее его, так как не бегал ни в погреб, ни на чердак, чтобы удовлетворить требования покупателей. Оливер был доволен своим положением. Он зарабатывал деньги на еду и одежду и у него было достаточно времени, чтобы смотреть на себя в зеркало и заботиться о своей наружности. Ему нравилось также, что покупатели кланялись ему. А по воскресеньям он всегда уезжал в шхеры и там, лёжа в лодке, смотрел в небеса и мечтал. О чём? Одному Богу известно. Он всегда привозил домой что-нибудь из этих экскурсий: яйца чаек, которые собирать запрещено, и самую запрещённую и драгоценную вещь - гагачий пух. Ни разу он не был пойман с этими запрещёнными предметами, так как никому не приходило в голову обыскивать калеку и потому Оливер был уверен в своей полной безнаказанности. Вообще он не мог видеть этот драгоценный пух без того, чтобы у него не явилось желание тотчас же завладеть им. Он накопил уже большое количество этого пуха за многие годы, но так как сбыть его не мог, то он и сохранялся у него в доме. Его домашняя жизнь сложилась в последнее время лучше, чем прежде. Петра, с годами, стала смирнее и больше оставалась дома. Она с удовольствием пила теперь кофе, который Оливер имел возможность доставать по дешёвой цене. Оливер не выслеживал её, как прежде, вооружившись своим рыбным ножиком. Но всё-таки она часто бывала невыносима, часто презрительно фыркала и ноздри у неё раздувались. Притом же, она никогда не бывала довольна, всё ей было мало. Она вообще была несчастным существом, очень требовательным, в противоположность Оливеру, который довольствовался малым. Но всё было хорошо, пока она держалась скромно и не распутничала. Впрочем, развратной её нельзя было назвать. Она ведь только один раз принесла голубоглазого ребёнка. Принимая всё это во внимание, Оливер мог быть доволен ею. Она была возле него каждый день, он мог согреваться около неё, обедать рядом с нею и лежать на её постели, ощущая её дыхание, когда она спала возле него. Разве этого было мало? Во всяком случае, она была его женой, как это было всем известно, а не женой кого-нибудь другого. И притом она была красива, хорошо сложена и привлекательна. Не будь этого, он бы, конечно, не женился на ней. Но она не была свободна от увлечений. И всё-таки, если б столяр ушёл прочь с дороги, то Оливер мог бы успокоиться. Ведь она даже Шельдрупа Ионсена наградила пощёчиной! Нет, нет, может ли кто-нибудь думать, что её легко купить? Ничего подобного! Петра была как раз такой женой, какая была ему нужна и он часто думал, что никакой другой и не желал бы для себя. Ну, а её дети с карими глазами? Правда, голубоглазая девочка долгое время возбуждала его подозрение, но ему всё же приходилось нянчить её, когда никого не было дома, и качать её колыбельку. По мере того, как он становился всё более дряблым и бессильным, он не мог долго противиться влиянию своей семейной обстановки. Притом же его подозрение относительно этой девочки постепенно проходило. Ведь он ожидал, что у неё будет огромный нос, а между тем девочка росла очень хорошенькой и носик у неё был маленький. Кто может объяснить это? Раньше Оливер не раз разговаривал с разными людьми о том, что у него вдруг родилась голубоглазая девочка, тогда как все другие дети были темноглазые. Как объяснить это обстоятельство? Но он получал всегда уклончивые ответы, когда поднимал этот вопрос. Рыбак Иёрген, впрочем, не выражал никакого удивления по этому поводу. Мало ли тайны скрыто в природе!

Оливер мог считать себя счастливым отцом. Из таких детей, как у него, наверное что-нибудь выйдет. Немногие могут считать себя счастливее в этом отношении. Когда он уже не в состоянии будет работать в складе, то дети его будут помогать ему. Они уже вырастут к тому времени. От Абеля он не ожидал многого, но Франк, - о, Франк ведь посещает высшую школу, он будет учёным и со временем займёт высокое положение! Он был уже студентом и продолжал дальше учиться.

Так проходили дни и годы и Оливер жил так хорошо, как только мог, как будто он не был калекой с одной только ногой. В течение восемнадцати лет он разыгрывал роль настоящего мужчины, не хуже всякого другого, а пожалуй даже лучше. Как-то, в субботу вечером, Оливер вычистил свои башмаки и платье и собрался уже выйти из склада. В последнее время он вёл себя несколько загадочно. Прежде чем выйти на улицу, он высматривал, не идёт ли кто-нибудь и, заметив доктора, тотчас же отходил и ждал. Отчего же он избегал его, когда все другие считали за честь, если доктор на улице останавливал их и разговаривал с ними?

Доктор прохаживался по улице, вместе с почтмейстером, которого он всегда старательно избегал. Уж не подстерегал ли он Оливера? Оливер знает, что доктор не может лично посетить его в складе. Он слышал отрывки разговора почтмейстера, но ничего не понимал. Доктор, однако, всё понимает, но слушает рассеянно. По-видимому, он воспользовался почтмейстером, лишь как предлогом, чтобы прохаживаться здесь и высматривать Оливера. Это уж некрасиво! Странно, что доктор уже два раза посылал за Оливером и Оливер не понимал, что это означает. Но хитрый и любопытный, как женщина, он подумал, не имеет ли это какого-нибудь отношения к консулу Ионсену? И он решил поговорить об этом с консулом и самым почтительным образом спросить его, что может означать это, зачем доктору нужен такой ничтожный и необразованный человек, как он?

Консул удивлённо засмеялся и ответил:

- Почему я знаю?

Но потом он точно спохватился и спросил:

- Он звал тебя?

- Да. Два раза.

- Так. Что же ему нужно от тебя?

- Не знаю.

- Не заботься об этом!

Оливер так и поступил и оставил без внимания зов доктора.

Однако доктор, на этот раз, вышел на улицу и, должно быть, поджидал Оливера. Если бы Оливер мог понимать то, о чём доктор разговаривал с почтмейстером, то, быть может, извлёк бы из этого какую-нибудь пользу.

- Да, это касается потомства. Вы мне не ответили на мой вопрос, - сказал доктор.

- Я не совсем понял, - возразил почтмейстёр. - Разве это не так? Когда дети вырастут, то родители уже перестают о них заботиться и гораздо больше думают о своих внуках. Не доказывает ли это, что в человеке заложено стремление к бесконечному продолжению рода?

- Но с другой стороны, разве это не слишком большая беспечность производить непрерывно детей, осуждённых на жалкое существование, на позор и гибель? Если б хоть все они, по крайней мере, рождались в хороших условиях!

- Не знаю, можно ли так ставить вопрос, - заметил почтмейстер. - Возможно, что тут влияет судьба, которую заслужил для себя человек в своих предшествовавших существованиях на земле. Кое-что указывает на это в нашей жизни. Некоторые дети рождаются в лучших домах и воспитываются в лучших условиях и всё же вырождаются, а другие появляются на свет в нищете, в самой ужасной обстановке, и тем не менее из них выходят порой превосходные люди. Они сами воспитывают себя. И тут, в нашем городе, нет недостатка в примерах подобного рода. Жизнь вообще представляет беспорядочную смесь подобных случаев и нашей логики не хватает, чтобы распутать её.

- Оставим в покое логику, - нетерпеливо возразил доктор.

Он готов был застонать от негодования, оттого что ему приходится расхаживать тут и слушать болтовню почтмейстера, стараясь быть вежливым. Почтмейстер сел на своего конька и остановить его было трудно. Он заговорил о социальном вопросе.

- Разве, когда говорят: "мы рабочие", то подразумевают под этими словами крестьянина или рыбака? О нет! Тут имеется в виду только фабричный рабочий. Вспомните, господин доктор, что мы ведь с вами жили здесь, когда тут не было ни одного фабричного рабочего, и в каждом доме производилось то, что нужно для семьи. Но мы не были до такой степени заняты, чтобы не иметь времени праздновать воскресные дни. Образ жизни был проще тогда, но недовольства было гораздо меньше. Затем началось господство механики, возникло массовое производство, и появился на свет фабричный рабочий. Кто получил от этого выгоду? Кому это доставило радость? Только фабриканту, никому больше! Он хотел получать больше денег, его семья хотела наслаждаться большими земными благами, роскошью. Он не верил, что должен умереть...

- Нет, послушайте! - воскликнул доктор. - Разве фабрикант не доставляет работу многим, не даёт хлеб голодным желудкам?

- Хлеб? Вы подразумеваете деньги на покупку хлеба. Он даёт фабричную работу, а земля остаётся необработанной. Он увлекает молодёжь, заставляя её покидать своё естественное место в жизни, и пользуется её силами для собственной выгоды. Он создал в мире четвёртое сословие, создал целый класс фабричных рабочих, самых бесполезных в жизни. И вот посмотрите, во что превращается фабричный рабочий, когда он изучит приёмы высшего класса. Он бросает лодку, бросает своё поле, забывает родной дом, своих родителей, братьев и сестёр, не заботится о скотине, не интересуется ни деревьями, ни цветами, ни морем, ни небом, но за это он получает другое: Тиволи (*), общественные дома, рестораны, хлеб и зрелища. И ради всех этих хороших вещей он выбирает жизнь пролетария. И тогда восклицает: "Мы рабочие!".

(*) - Тиволи - здесь: увеселительное заведение в Христиании - концертный зал, сад с рестораном и аттракционами.

- Значит, не надо промышленности? - спросил доктор.

- Как так? Разве раньше не было промышленности?

- Так не надо фабрик?

- Не знаю, что ответить вам. Исключения могут быть.

- Ага!

- Например: фабрикация оконных стёкол. В жарких странах они не нужны, но в нашем климате...

Доктор расхохотался. Почтмейстер очень часто путался в своих рассуждениях и попадал в затруднительное положение.

- Ха-ха-ха! - смеялся доктор. - Скажите мне, господин почтмейстер, как это вы ухитряетесь всегда быть счастливым при всех обстоятельствах?

- Не всегда и не при всех обстоятельствах, - отвечал почтмейстер и замолчал.

- Это, должно быть, привычка, - сказал доктор. - Вы не можете обходиться без счастья. А мы, другие люди, мы должны жить без него... Разумеется, это привычка, ничего больше.

Но почтмейстер ничего не ответил. Он вдруг сделался молчаливым и доктору даже не удалось, вернувшись снова к вопросу о потомстве, заставить его разговориться. Очевидно, почтмейстер не хотел допустить насмешки над собой в этом вопросе, Он вдруг проговорил:

- Разве не вы, господин доктор, упоминали тогда о любви? Что же вы понимаете под любовью? Вам бы следовало сказать: чувственное влечение, животная функция, разврат. Но, во всяком случае, разврат должен быть разумным и бездетным, насколько возможно!

Однако, у доктора пропало желание спорить. Почтмейстер перестал существовать для него. Доктор взглянул на часы и, проходя мимо склада, крикнул:

- Выйди, Оливер. Мне надо поговорить с тобой.

- Вот ещё! - подумал Оливер, и остался сидеть в своём укромном уголке, в складе, до тех пор, пока доктор не удалился. Тогда Оливер запер склад и вышел.

Но избежать встречи с доктором ему так и не удалось. Доктор прошёл мимо него в первом же переулке и совершенно другим тоном сказал ему, даже притронувшись пальцем к своей шляпе:

- Добрый вечер, Оливер, хорошо, что я тебя встретил! Не можешь ли ты зайти со мной в мою приёмную?

Оливер пошёл. Может быть, он повиновался из любопытства, или ему просто хотелось наконец отделаться от доктора.

- Ты ничего не имеешь против того, чтобы я осмотрел твои бёдра? - сказал доктор.

- Зачем?

- Ради науки. Ты хороший объект. Разденься. Это скоро будет сделано, - прибавил он, видя, что Оливер не решается. - Довольно пяти минут... даже двух. Я только хочу взглянуть на твои бёдра. Они не болят у тебя?

- Нет.

- Ну, так дай же посмотреть!

Но Оливер не соглашался. Сегодня суббота и он хочет поскорее идти домой.

- Что за вздор! Только две минуты! - убеждал доктор,

Может быть, у Оливера были какие-нибудь особенные причины, почему он не хотел этого сделать? Лицо его приняло сердитое, хитрое выражение. Он искоса посмотрел на доктора и медленно произнёс:

- Нет, я этого не стану делать!

- Ты глуп, - возразил доктор. - У тебя больше не растёт борода, отчего это? И ты стал такой жирный и гладкий, точно баба!

- Я совершенно здоров.

- Вот я и хотел это исследовать. Ты ничего бы не потерял от этого. Я хотел кое-что выяснить, осмотреть твою паховую область. Для этого довольно одной минуты.

- Нет, я не хочу!

Но доктор не отступал.

- Как это случилось с тобой? - спросил он.

Кнут Гамсун - Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 3 часть., читать текст

См. также Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 4 часть.
- На меня свалилась бочка. - Я всё-таки не понимаю. - Она раздавила мн...

Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 5 часть.
Олаусу надоело слушать разговор на непонятном ему языке, и он ушёл, Ан...