СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Генрик Сенкевич
«Огнем и мечом. 3 часть.»

"Огнем и мечом. 3 часть."

То был Хмельницкий. Рядом с ним ехали Тугай-бей и Кшечовский.

Республика лежала в крови и прахе у ног казака.

Глава XVI

Прошло несколько дней. Республика, казалось, стояла на краю гибели. Желтые Воды, Корсунь, уничтожение коронных войск, пленение гетманов, огонь восстания, охвативший всю Украину, грабежи, убийства, беспримерные в истории, - все было так неожиданно, так внезапно, что не хотелось верить этому. Иные и не верили: или окаменели от ужаса, или лишились рассудка, или предсказывали появление антихриста и близость страшного суда. Узы, связывающие людей, общественные, семейные, порвались. Власть бездействовала, различия между людьми сгладились. Ад спустил с цепи всех своих чудовищ, - пусть погуляют по свету, - и грабеж, убийство, вероломство, безумие заняли место труда, веры и совета. Казалось, что с этой минуты человечество будет жить не добром, а злом, что сердца и умы переродились и считают святым то, что прежде было позорным, а позорным то, что прежде считалось святым. Солнце не освещало землю, - его заслонял дым пожарищ, - а по ночам вместо звезд и месяца светились зарева горящих городов и селений. Горели церкви, дома, леса - горело все. Люди перестали говорить, только стонали или выли, как псы. Жизнь потеряла свою цену. Тысячи погибали без следа, без воспоминания. А из всех этих бедствий - смерти, стонов и пожаров - выделялся только один человек, все выше и выше рос он, чуть не затмевая свет дневной и бросая тень от моря до моря.

То был Богдан Хмельницкий.

Двести тысяч людей, вооруженных с головы до пят, упоенных победой, готовы были идти по его повелению. Чернь восставала везде; казаки присоединялись к нему повсеместно. Весь край от Припяти до границ пустыни был охвачен восстанием. Бунт ширился в воеводствах Русском, Подольском, Брацлавском, Волынском, Киевском и Черниговском. Могущество гетмана росло с каждым днем. Никогда республика не выставляла против своих самых страшных врагов и половины тех сил, какие были у него теперь в распоряжении. Такой армии не было и у немецкого цезаря. Буря превзошла все ожидания. Сам гетман вначале не сознавал размера своего могущества, не понимал, как высоко он вознесся. Он еще прикрывался декларациями о верности республике и законопослушностью, потому что не знал, что может безнаказанно бросать в грязь эти слова. Однако, по мере развития событий, возрастал в нем безмерный, невиданный эгоизм. Понятия зла и добра, порока и добродетели, насилия и справедливости сливались в душе Хмельницкого в одно с понятиями личной пользы или личной обиды. Кто с ним - тот хорош, кто против него - изменник и злодей. Он готов был предъявлять требования к солнцу и считать за кровное оскорбление, если б оно не светило, когда это угодно гетману. Людей, события, весь мир он мерил собственным я. Отсюда проистекали все поступки Хмельницкого, и дурные, и хорошие. Если он не знал меры жестокости с врагами, то умел быть признательным почти без меры за самую малейшую услугу. Только пьяный он забывал все и, рыча от бешенства, дрожащими устами отдавал кровавые приказы, для того чтобы самому жалеть об этом потом. А пьяным он бывал все чаще по мере того, как росли его успехи. Временами его охватывало какое-то странное беспокойство. Казалось, его подняли на такую высоту, на которую он сам и не хотел бы подниматься. Могущество его поражало всех, начиная с него самого. Исполинский поток бунта, однажды подхвативши, нес его с быстротой молнии, влек роковым образом, но куда? Чем должно кончиться все это? Поднимая знамя восстания во имя своих обид, этот казацкий дипломат мог думать, что после первой удачи или поражения он начнет переговоры, его простят и еще наградят вдобавок. Он хорошо знал республику, ее терпение, ее милосердие, не знающее предела и вытекающее не из ее слабости. Наливайке, окруженному коронными войсками, окончательно проигравшему, еще было обещано прощение. Но теперь, после победы на Желтых Водах, после разгрома гетманов, после начала междоусобной войны во всех южных воеводствах, дело зашло чересчур далеко, результаты превзошли все ожидания; теперь борьба должна идти не на жизнь, а на смерть. На чьей стороне будет победа?

Хмельницкий спрашивал предсказателей, астрологов, и сам с тревогой всматривался в грядущее, но впереди было темно, как в могиле. Иногда страшное беспокойство овладевало им, а в груди закипало дикое отчаяние. Что-то будет, что будет? Хмельницкий лучше всех знал, что республика не умеет распоряжаться своими силами, не знает их, не осознает своего страшного могущества. А если кто-то возьмет в свои руки эту силу, то кто тогда может воспротивиться ему? Как знать, может быть, близость погибели соединит вновь разрозненные партии панов? Тогда республика может выставить в поле полмиллиона самого отборного войска и стереть с лица земли Хмельницкого, хоть бы ему помогал не только крымский хан, но и сам султан турецкий.

Об этой спящей силе, кроме Хмельницкого, знал и покойный король Владислав, и для того чтобы призвать к жизни эту силу, всю свою жизнь он трудился над подготовкой войны с самым сильным противником. Благодаря своей твердой уверенности король не боялся метать искры в казацкий порох.

Хмельницкий знал также, какова была сила стойкости той же республики. О нее, такую беспорядочную, плохо сплоченную, раздираемую внутренним разладом, ударялись грозные волны турецких войск и разбивались, как о скалу. Так было под Хотином, что Хмельницкий видел своими глазами. И все-таки эта республика Даже в моменты бессилия водружала свои знамена на валах чужих столиц. Какое же сопротивление она окажет теперь? Чего не сделает, приведенная в отчаяние, принужденная или умереть или победить?

Если так, то каждый новый триумф Хмельницкого приближал его к гибели, ускорял минуту пробуждения дремлющего льва и исключал всякую мысль о примирении. На дне кубка победы таилась горечь. Вслед за казацкой бурей разразится буря республики. Хмельницкому казалось, что он уже слышит ее приближение. Вот-вот из Великой Польши, Пруссии, Мазовии, Малой Польши нахлынут толпы воинов. Им недостает только вождя.

Хмельницкий взял в плен гетманов, но и тут проглядывала какая-то ирония судьбы. Гетманы были опытными воинами, но ни один из них не был именно тем человеком, которого требовала эта година грозы, ужаса, смерти.

Таким вождем мог быть только один человек.

Он назывался: князь Еремия Вишневецкий.

И уже потому, что гетманы подверглись пленению, выбор должен был пасть на князя. Хмельницкий наравне с остальными не сомневался в этом.

А тем временем в Корсунь, где гетман запорожский отдыхал после битвы, долетали из Заднепровья слухи, что страшный князь уже вышел из Лубен, что по дороге безжалостно подавляет восстание, что после него исчезают деревни, слободы, хутора и городки, а вместо этого растут кровавые колы и виселицы. Страх удваивал число его войска. Говорили, что он ведет пятнадцатитысячную армию, а лучше княжеской армии не было во всей республике.

В казацком лагере его ожидали с минуты на минуту. Вскоре после битвы при Крутой Балке крик: "Ерема идет!" пронесся меж казаками и поселил страх среди черни. Все это и заставляло Хмельницкого глубоко задумываться. Теперь ему предстоял выбор: или идти со всей своей силою против князя и искать его в Заднепровье, или двинуться вглубь республики.

Нападение на князя было чревато опасными последствиями. При столкновении с именитым полководцем Хмельницкий несмотря на свое численное преимущество мог понести поражение, и тогда все пропало. Чернь, которая составляла подавляющее большинство его войска, ясно показала, как страшно для нее одно имя Еремии. Требовалось много времени, чтобы превратить ее в организованное войско.

С другой стороны, князь едва ли принял бы решительное сражение, а ограничился бы обороною замков и мелкими стычками. Такая война может растянуться на месяцы, если не годы, а за это время республика соберет громадные силы и двинется на помощь князю.

Хмельницкий решил оставить Вишневецкого в Заднепровье, чтобы самому закрепиться на Украине, навести порядок в своих войсках, а затем пойти на республику и принудить ее принять мир. Он рассчитывал, что князю много будет хлопот с подавлением бунта в Заднепровье.

С князем, наконец, можно вступить в переговоры и тянуть дело до тех пор, пока его силы не иссякнут. Тут он вспомнил о Скшетуском и приказал привести его к себе.

То было через несколько дней после битвы при Крутой Балке. Хмельницкий принял пленника в присутствии только пана Кшечовского, старинного знакомого Скшетуского, и встретил его ласково, хотя и не без оттенка величия, приличествующего его теперешней роли.

- Пан поручик Скшетуский! - сказал он. - За услугу, которую вы оказали мне, я выкупил вас у Тугай-бея и обещал свободу. Пришло время выполнить мое обещание. Я дам вам пернач (Булава казацких полковников, которая заменяла охранную грамоту (примеч. автора).) для свободного проезда повсюду и стражу для охраны от черни. Можете возвратиться к своему князю.

Скшетуский молчал: ни малейший проблеск радости не осветил его лица.

- Можете ли вы отправиться в путь? По глазам вашим я вижу, что вы больны.

Действительно, пан Скшетуский страшно изменился. Раны и события последних дней свалили с ног юного богатыря. Лицо его пожелтело, а черная, давно не стриженная борода еще более старила его. Сколько пришлось ему испытать за последнее время! Следуя за казацким обозом, он был свидетелем всего, что происходило в Сечи. Видел он позор республики, гетманов в плену, видел триумф казаков, горы трупов павших воинов, шляхтичей, повешенных за ребра, женщин с отрезанными грудями; видел, как насиловали девушек, видел все, все перестрадал и мучился тем более, что в голове его засела мысль: не сам ли он причина этого бедствия, потому что именно он спас от смерти Хмельницкого? Но разве рыцарь-христианин мог знать, что помощь, оказанная им ближнему, принесет такие плоды? Сердце его надрывалось от боли.

Теперь его не радовала даже близкая свобода, а величие вновь испеченного гетмана не производило никакого впечатления. Хмельницкий заметил это и нахмурился.

- Поспешите воспользоваться моим великодушием, пока я не передумал. Только моя доброта и уверенность в святости моего дела делают меня настолько неосторожным, чтобы отпустить врага. Я хорошо знаю, что потом вы против меня же сражаться будете.

- Если Бог даст сил, - ответил пан Скшетуский.

И он так посмотрел в глаза гетмана, что тот опустил взор и помолчал некоторое время.

- Ну, хорошо. Я настолько силен, что мне лишний солдат в рядах неприятеля вреда не нанесет. Скажите князю, вашему господину, что вы тут видели, и предостерегите его, чтобы он не беспокоил меня, потому что, когда терпение мое истощится, я навещу его в Заднепровье, и не знаю, насколько ему приятен будет мой визит.

Скшетуский молчал.

- Я говорил и повторяю еще раз, - продолжал Хмельницкий, - что не с республикой я воюю, а с панами, а ваш князь стоит во главе их. Он враг мой и народа русского, отщепенец от нашей церкви и тиран. Слышал я, он гасит бунт кровью; как бы ему своей не пролить.

Хмельницкий горячился все более и более. Лицо его покраснело, глаза горели огнем. Когда его охватывал приступ гнева, он терял всякую способность рассуждать.

- Я прикажу Кривоносу притащить его сюда на веревке! - кричал он. - Под ноги его брошу, на коня буду взбираться по его спине!

Скшетуский сначала посмотрел на беснующегося Хмельницкого, потом проговорил спокойно:

- Сначала победите его.

- Ясновельможный гетман, - вмешался Кшечовский, - пусть этот кичливый шляхтич едет, потому что для вашего достоинства неприлично проявлять себя перед ним в таком виде. Вы обещали ему свободу, вот он и ждет, что вы или измените своему слову, или будете принуждены выслушивать его дерзости.

Хмельницкий опомнился, вздохнул несколько раз и сказал:

- Пусть едет и помнит, что Хмельницкий за добро платит добром. Я ему дам, как сказал, пернач и сорок татар... А вы, пан поручик, знайте, что мы теперь квиты. Я полюбил вас несмотря на ваши дерзости... Если еще раз попадетесь в мои руки, то уж не вырветесь так легко.

Скшетуский вышел с Кшечовским.

- Если гетман отпустил вас, - сказал Кшечовский, - я по старому знакомству советую вам ехать на Варшаву, только не в Заднепровье, где погибнете наверняка. Ваши времена прошли. Если б ум ваш не был ослеплен, вы примкнули бы к нам... да я знаю, что с вами нечего толковать! Вы поднялись бы высоко, как мы поднимемся.

"На виселицу", - подумал Скшетуский.

- Мне не хотели дать староства литыньского, а теперь я сам, если захочу, не только одно, целый десяток возьму. Всех этих панов Конецпольских, Каменовских, Потоцких, Любомирских, Вишневецких и Заславских и всю шляхту выгоним отсюда и завладеем их имуществом.

Мысли Скшетуского были далеко-далеко. Он не слушал болтовни полковника.

- Когда после нашей победы я навестил ясновельможного пана коронного гетмана, он назвал меня мерзавцем и Иудою. А я ему говорю: "Пан воевода! Я помню ваши благодеяния и когда поселюсь в ваших замках, - обещайте только, что вы напиваться не будете, - то сделаю вас своим подстаростой!". Тугай-бей бережет свою добычу, иначе мы с Хмельницким не так бы с ними поговорили... А вот и ваша телега и татары, все готово. Куда вы хотите ехать?

- В Чигирин.

- Как знаете. Татары довезут вас хоть до самых Лубен - таков им дан приказ. Только похлопочите, чтобы ваш князь не посадил их на кол. Казаков посадил бы непременно, а потому вам и дали ордынцев. Гетман приказал дать вам своего коня. Ну, счастливого пути, не вспоминайте нас лихом, князю вашему кланяйтесь, а если найдете свободное время, уговорите его, чтоб приехал поклониться Хмельницкому, - может быть, тот и смилуется. Счастливого пути!

Скшетуский сел в телегу и тронулся в путь. Проехать через рынок было довольно трудно: весь он был запружен запорожцами и чернью. Одни оживленно разговаривали между собою, другие варили кашу и распевали песни о желтоводекой и корсунской победах. Слепцы-гусляры успели уже сочинить слова и подобрать музыку на этот случай. Между кострами повсюду валялись трупы замученных женщин или возвышались пирамиды голов убитых солдат. Трупы начинали уже разлагаться, что вовсе не беспокоило собравшуюся толпу. Город носил на себе следы опустошения и дикого разбоя запорожцев: окна домов побиты, стены разрушены, заборы почти сплошь украшены повешенными, в основном евреями. Толпа с дикими криками глумилась над окоченевшими трупами.

С одной стороны рынка еще догорали развалины и наполняли воздух удушливым дымом, далее стоял кошевой дом, а около него толпы пленников, окруженные плотной стражею из татар. Кто в окрестностях Чигирина, Черкасс или Корсуня не успел скрыться, тот погиб под ножом или попал в неволю. Среди пленников были и солдаты, взятые в последнем сражении, и окрестные жители, которые почему-либо не присоединились к бунту, шляхта и крестьяне обоего пола. Стариков не было; их, как невыгодных для продажи, татары убивали. Ордынцы захватили все русские деревни, и Хмельницкий не мог им противиться. В иных местах бывало так, что мужское население ушло в казацкий лагерь, а "в награду" за это татары поджигали их дома и забирали в плен их жен и детей. Но среди общего хаоса никто об этом и не вспоминал. Чернь, взявшаяся за оружие, отрекалась от родимых жилищ, жен и детей. У них брали жен, брали и они, да еще лучших - полек, и, натешившись, убивали их или продавали ордынцам. Среди пленных не было недостатка и в украинских "молодицах", связанных одной веревкой вместе с девушками шляхетских домов. Плен и горе уравнивали всех в правах. Там и здесь слышались глухие стоны пленников, которых били без жалости за малейшее ослушание. Свист кнутов из бычьей шкуры сливался с криками боли, рыданием женщин, плачем детей и ржанием лошадей. Пленники не были еще поделены и построены для конвоирования, поэтому все было сбито в одну кучу. Телеги, лошади, скот, мужчины и женщины ждали только дележа и разбора. А между тем, прибывали новые толпы людей и скота; через Рось переплывали тяжело нагруженные паромы. Из кошевого дома выходили татары любоваться зрелищем награбленных богатств. Пьяные, одетые в фантастические одежды, в рясы русских священников, в женские платья, они уже заводили споры о принадлежности им того или другого трофея.

Пан Скшетуский, наконец, миновал эту геенну. Он думал, что дальше вздохнет свободней, но новая страшная картина открылась его взгляду. В поле, у дороги в Черкассы, молодые воины упражнялись в стрельбе из лука в слабых или больных пленников, одним словом, в тех, кто не перенес бы тяжелого пути в Крым. Уже несколько десятков убитых валялось на дороге. Те, кто служил мишенью, висели, привязанные за руки к придорожным деревьям. Меж ними были и престарелые женщины. Всякий удачный выстрел сопровождался поощрительными криками:

- Якши йегит! Хороший воин!

- Ук якши коль! Лук в добрых руках!

День был жаркий, солнце палило невыносимо. Только через час пан Скшетуский со своим эскортом выбрался в чистое поле. Вдоль дороги тоже были видны следы шествия грабителей: разрушенные усадьбы, потравленные хлеба, вырубленные вишневые сады. Кругом валялись трупы людей и лошадей, а над ними с криком носились стаи воронов. Кровавое дело Хмельницкого бросалось в глаза, и трудно было понять, чего добивается этот человек, когда его родная земля прежде всего стонет под бременем несчастья.

В Млееве пан Скшетуский встретил новые отряды татар с пленниками. Городище было сожжено дотла, торчала только высокая церковная колокольня, да уцелел дуб, покрытый страшными плодами, - трупами еврейских детей, повешенных дня три тому назад. Шляхта в Коноплянке, Староселе, Балаклее и Водачеве была поголовно вырезана. Городок опустел; мужчины ушли к Хмельницкому, а женщины, дети и старики скрылись в леса в ожидании князя Еремии.

На третий день пан Скшетуский прибыл в Чигирин и хотел было собрать кой-какие сведения, но в городе никто ничего не знал. Наместник переправился через Днепр, чтобы немедленно ехать в Розлоги. Желание поскорее узнать, что с Еленой, как будто бы придало ему новые силы. Он пересел из телеги на коня и помчался, как вихрь, глядя по сторонам, с надеждой увидеть хоть кого-нибудь. Но вокруг не было ни души.

Только за Погребами татары поймали и привели к пану Скшетускому двух совершенно нагих людей.

Один из них был старик, другой - высокий шестнадцатилетний подросток. Оба дрожали от страха и некоторое время не могли вымолвить слова.

- Откуда вы? - спросил пан Скшетуский.

- Мы ниоткуда, пане! - ответил старик. - Ходим по миру, я с гуслями, а он - немой, меня водит.

- Откуда идете теперь, из какой деревни? Говори смело: тебе нечего бояться.

- Мы, пане, по всем деревням ходили, пока нас какой-то лихой человек не обобрал. Сапоги у нас хорошие были - взял, шапки - взял, гусель, и тех не оставил.

- Я спрашиваю тебя, дурак, из какой деревни идешь?

- Не знаю, пане, я нищий. Мы, нагие, ночью мерзнем, днем ищем милосердных людей, чтоб прикрыли нас и накормили.

Очевидно, старик, не зная, с кем имеет дело, решил уклоняться от ответа.

- А в Розлогах ты был, там, где князья Курцевичи живут?

- Не знаю.

- Повесить его, коли так! - приказал пан Скшетуский.

- Был, был, пане! - заголосил старик, видя, что замыслы его не удаются.

- Что видел там?

- Мы были там пять дней тому назад, а потом в Броварках слышали, что туда рыцари пришли.

- Какие рыцари?

- Не знаю, пане! Одни говорят - поляки, другие - казаки.

- Вперед! - скомандовал пан Скшетуский своим татарам.

Маленький отряд помчался, как птица. Был вечер, точно такой же, как и тот, когда наместник в первый раз увидал Елену, и Кагамлик точно так же светился золотом и пурпуром. Только тогда сердце пана Скшетуского было полно радостью и надеждами, а теперь он ехал, как осужденный на казнь, мучимый тягостным предчувствием. Голос отчаяния шептал ему: "Богун похитил ее! Ты уже не увидишь ее больше!". "Нет-нет, там был князь! Она спасена!" - шептала ему надежда.

Прошел час, другой. На небо вышел полный месяц. Наши всадники летели, не жалея коней. Вот мимо промелькнул лес, за лесом овраг, а тут и Розлоги недалеко. Еще минута - и судьба рыцаря будет решена. Ветер свистит у него в ушах, шапка где-то потерялась, конь под ним стонет, точно собирается упасть. Еще минута, еще несколько шагов - и овраг кончится... Вот! Вот!..

Вдруг дикий, отчаянный крик вырвался из груди пана Скшетуского.

Дом, амбары, конюшни, частокол, вишневый сад - все исчезло.

Бледный месяц освещал пригорок, а на нем груду черных развалин, которые уже и дымиться перестали. Мертвого молчания не нарушал ни один звук.

Пан Скшетуский стоял перед рвом, онемев, без мыслей и только как-то странно покачивал головой.

Татары удержали коней. Наместник отыскал остатки сожженного моста, перешел ров по поперечной балке и сел на камне посреди двора. Он оглянулся вокруг, как человек, впервые знакомящийся с новым местом. Он не издал ни одного стона, только опустил голову на руки и застыл в одном положении. В голове его толпились какие-то неясные образы. Он видел перед собой Елену такой же, как в день их разлуки, только черты ее лица нельзя было различить сквозь окутывающую ее мглу. Он хотел рассеять это мглистое облако, но не мог. Потом перед его глазами промелькнул Чигиринский рынок, старый Зацвилиховский, пьяное лицо Заглобы; лицо это упорно преследовало его, пока его не сменило угрюмое лицо Гродзицкого. Кудак... пороги... битва при Хортице... Сечь... вся дорога, все события вплоть до последнего дня, до последней минуты... А дальше только один мрак! Что с ним делается теперь, он не понимал, лишь неясно осознавал, что едет в Розлоги к Елене, но теперь у него не хватило сил, и вот он отдыхает на дороге.

Ему хотелось бы встать и ехать дальше, но какая-то странная слабость приковала его к месту.

Он все сидел. Ночь уплывала. Татары расседлали коней, разожгли костер, поужинали и улеглись спать.

Но не прошло и часа, как послышался отдаленный шум приближающегося отряда.

Татары вскочили на ноги, привязали к высокой жерди белый платок и подбросили дров в костер.

Топот коней и бряцанье оружия становились все яснее. Наконец, на дороге показался отряд гвардии и тотчас окружил татар. Начались краткие переговоры. Татары сообщили, что провожают посла, а от кого он и к кому - им неизвестно.

Начальник отряда, вместе с несколькими товарищами, поднялся на пригорок, но едва бросил взор на неподвижно сидящую фигуру, как радостно вскрикнул:

- Скшетуский! Клянусь Богом, это Скшетуский!

Наместник не поднял головы.

- Пан наместник, не узнаете меня? Я Быховец. Что с вами?

Наместник продолжал молчать.

- Очнитесь же, ради Бога! Эй, товарищи, идите сюда!

Действительно, то был Быховец, который шел в авангарде войска князя Еремии.

Тем временем подоспели и другие полки.

Весть о появлении Скшетуского молнией пронеслась повсюду. Все спешили повидаться со старым товарищем. Маленький Володыевский, Орпишевский, Мигурский, Лещ, пан Лонганус Подбипента и множество других офицеров бегом ринулись на пригорок. Но тщетно они пытались заговорить с ним, напрасно трясли за плечи, силились приподнять с места - пан Скшетуский смотрел на них широко открытыми глазами и не узнавал никого. Впрочем, казалось, он узнает их, только не было в нем радости от встречи. Тогда все знавшие о его чувстве к Елене сообразили, на каком это месте чернеют развалины, и поняли все.

- Он помешался от горя, - шепнул один.

- Проводим его к ксендзу. Может быть, когда увидит его, то опомнится.

Пан Лонганус заломил руки в отчаянии. Все окружили наместника и с участием смотрели на него.

У многих глаза были влажны. Вдруг из толпы выделилась высокая фигура, подошла к наместнику и положила ему руки на голову.

То был ксендз Муховецкий.

Все умолкли и преклонили колена, как бы в ожидании чуда,

но ксендз не творил чудес. Он только, не снимая рук с головы Скшетуского, возвел глаза к небу, усыпанному звездами, и начал громким голосом:

- Pater noster, qui es in coelis! Sanctiflcetur nomen Tuum, adveniat regnum Tuum, fiat voluntas Tua... (Отче наш, иже еси на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя... (лат.).)

Он остановился на минуту и повторил громче и торжественнее:

- Fiat voluntas Tua!..

Воцарилась глубокая тишина.

- Fiat voluntas Tua! - в третий раз произнес ксендз.

Тогда из уст Скшетуского вырвался болезненный, отчаянный стон:

- Sicut in coeli et in terra! (Яко на небеси и на земли! (лат.).)

И рыцарь с рыданиями упал на землю.

ЧАСТЬ 2

Глава I

Мы должны возвратиться немного назад, к той ночи, когда Скшетуский отправил Жендзяна из Кудака с письмом к старой княгине, иначе нам будут непонятны события происшедшие в Розлогах. Письмо Скшетуского заключало настойчивую просьбу, чтобы княгиня вместе с Еленой уезжала как можно скорей в Лубны, под защиту князя Еремии: война могла вспыхнуть каждую минуту. Жендзян устроился в лодке, которую пан Гродзицкий послал за порохом, и двинулся в путь. Плыли медленно: тяжело грести против течения. Под Кременчугом лодка повстречалась с войском, посланным гетманом под начальством Кшечовского и Барабаша против Хмельницкого. Жендзян имел свидание с Барабашем и рассказал ему, какие опасности угрожают пану Скшетускому при его поездке в Сечь и при этом умолял старого полковника непременно упомянуть о после при встрече с Хмельницким, а затем поехал далее.

В Чигирин наши путники прибыли на рассвете.

У входа в город их окружила стража, допытываясь, кто они такие, и несмотря на ответ прибывших, что они из Кудака, от пана Гродзицкого, едут с письмом к гетману, старшего из лодки и Жендзяна пригласили идти к полковнику.

- К какому полковнику? - спросил старший.

- К пану Лободе. Ему великий гетман приказал всех едущих из Сечи в Чигирин задерживать и расспрашивать.

Жендзян шел смело; он не предвидел ничего дурного, он знал, что тут властвует гетман.

Их привели в дом пана Желенского, где и была квартира полковника Лободы, но, к сожалению, сам полковник только что уехал в Черкассы и передал свою обязанность подполковнику. Долго пришлось ждать; наконец, двери распахнулись, и ожидаемый подполковник показался на пороге.

При виде его Жендзян вздрогнул.

Это был Богун.

Власть гетмана, правда, была еще сильна в Чигирине, но так как Лобода и Богун не перешли до сих пор в лагерь Хмельницкого и во всеуслышание заявляли о своей преданности республике, то великий гетман поручил им надзор над Чигирином.

Богун сел за стол и начал свой допрос.

Старший, который вез письмо пана Гродзицкого, отвечал за себя и за Жендзяна. Молодой подполковник осмотрел письмо и начал подробно расспрашивать, что делается в Кудаке, что там поговаривают; очевидно, ему очень хотелось знать, зачем пан Гродзицкий выслал "чайку" к великому гетману. Но старший и сам ничего не знал, а письмо было запечатано печатью пана Гродзицкого. Богун удостоверился и полез уже было в карман, чтобы дать на пиво допрашиваемым, как двери вновь распахнулись, и пан Заглоба вихрем ворвался в комнату.

- Слушай, Богун, - кричал он, - негодяй Допуло утаил свой самый лучший "тройняк". Пошел я с ним в погреб... смотрю: в углу что-то валяется, сено - не сено... спрашиваю: что это? Сухое сено, говорит. Как же, проведешь меня!.. Ну, говорю, ты и ешь свое сено, потому что ты вол, а я твой мед вылью. Вот он! - И пан Заглоба высоко поднял над головой бутылку меда, но вдруг остановился, посмотрел на Жендзяна и поставил бутылку на стол.

- Клянусь Богом, это паж Скшетуского! - воскликнул он.

- Чей? - удивился Богун.

- Пана Скшетуского, который уехал в Кудак, а меня тут перед отъездом таким лубенским медом угощал... Уж и мед это был! Ну, что твой пан? А? Здоров он?

- Здоров и приказал вам кланяться, - ответил смешавшийся Жендзян.

- Славный он человек, рыцарь в полном смысле слова. А ты как попал в Чигирин? Зачем тебя отправили из Кудака?

- У пана Скшетуского есть дело в Лубнах; вот он и послал меня туда. Да, кроме того, мне в Кудаке и делать было нечего.

Богун, до того времени внимательно всматривавшийся в лицо Жендзяна, сказал:

- И я твоего господина знаю, видал его в Розлогах. Жендзян покачал головою и, точно не дослышав, переспросил:

- Где?

- В Розлогах.

- Это у Курцевичей, - пояснил Заглоба.

- У кого? - вновь спросил Жендаян.

- Я вижу, что ты, милый, оглох, - сухо заметил Богун.

- Да мне спать хочется.

- Успеешь еще выспаться. Твой господин послал тебя в Лубны?

- Как же, как же, в Лубны!

- Должно быть, там у него какая-нибудь зазноба живет, - вставил Затлоба, - вот он ей и посылает свой поклон.

- Почем я знаю, может быть, живет, а может быть, и нет, - ответил Жендаян и поклонился Богуну и пану Заглобе. - Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! - продолжал Жендаян, собираясь выйти из комнаты.

- Во веки веков! - закончил Богун. - Да ты подожди, миленький, не торопись. Зачем ты утаивал от меня, что служишь пажом у пана Скшетуского?

- Вы не спрашивали меня, а я думаю: зачем я буду говорить? Слава Отцу и Сы...

- Подожди, говорю я тебе! Письма какие-нибудь везешь с собою?

- Писать кому угодно - дело пана Скшетуского, а мое дело вручить письмо тому, кому оно назначено. А затем позвольте мне проститься с вами.

Богун нахмурил брови и ударил в ладоши. Два стражника вошли в комнату.

- Обыскать его! - крикнул Богун, указывая на Жендзяна.

- Господи Боже мой! Да это насилие! - плакался Жендзян. - Я шляхтич, хотя и паж, а вы будете отвечать за такой поступок.

- Богун, да оставь ты его! - начал было уговаривать пан Заглоба, но один из стражников в это время нашел в одежде Жендзяна два письма и подал их подполковнику.

Богун выслал юн стражников, потому что не умел читать и не хотел обнаруживать этого перед подчиненными.

- Читай, - приказал он Заглобе, - читай, а я буду смотреть на мальчишку.

Заглоба зажмурил левый глаз и начал читать адрес: "Высокоуважаемой госпоже княгине Курцевич в Розлогах".

- Так ты, голубчик, в Лубны ехал и не знаешь, где Розлоги? - сказал Богун, глядя на Жендзяна страшными глазами.

- Куда мне приказали, туда я и ехал, - плача, отвечал мальчик

- Распечатывать ли? Шляхетская тайна - великая вещь, - в раздумье проговорил пан Заглоба.

- Мне великий гетман дал право просматривать все письма. Распечатай и читай.

Заглоба распечатал и начал читать:

"Милостивая государыня. Имею честь довести до сведения вашего, что я прибыл в Кудак, откуда, если Бог даст, завтра утром отправлюсь в Сечь, а теперь, ночью, пишу вам, не имея возможности заснуть от беспокойства, чтобы вас не потревожил разбойник Богун или кто-либо из его шайки. А так как здесь и пан Криштоф Гродзицкий подтвердил, что война может вспыхнуть каждую минуту и чернь вся поднимется, то я заклинаю и умоляю вас, чтобы вы ео instante (Тотчас же (лат.).), даже если и дорога не просохла, хотя бы верхом, вместе с княжной ехали в Лубны. Удостойте исполнить эту мою просьбу, дабы я не сомневался в прочности обещанного мне счастья и, возвратившись, не ошибся бы в своих предположениях. А что вы медлите с Богуном и, обещавши мне руку племянницы, его не лишаете надежды, то, думаю, вам гораздо лучше будет sub tutelam (Под охраной (лат.).) князя, моего покровителя. Он и гарнизон в Розлоги вышлет, и собственность вашу сохранит. Засим имею честь и пр., и пр."

- Гм! Пан Богун, - сказал Заглоба, - так вот оно что! Так вы, значит, оба за одной и той же ухаживали? Отчего ты не сказал мне об этом раньше? Но, впрочем, утешься, со мною тоже раз случилось...

Слова пана Заглобы застыли на его устах. Богун сидел неподвижно, с бледным, конвульсивно подергивающимся лицом, с закрытыми глазами. С ним происходило что-то ужасное.

- Что с тобой?

Казак порывисто махнул рукой и хриплым шепотом проговорил:

- Читай... другое письмо.

- Другое письмо к княжне Елене.

- Читай, читай! Заглоба начал:

"Дорогая, возлюбленная Елена, царица и госпожа моего сердца! Так как я, по обязанности службы, долгое время останусь в здешних местах, то пишу к вашей тетке, чтобы вы немедленно ехали в Лубны, где вы будете в полной безопасности от Богуна, где наша любовь..."

- Довольно! - крикнул Богун и в один прыжок с обнаженным чеканом оказался около Жендзяна.

Бедный мальчик, пораженный прямо в грудь, простонал и без чувств свалился на пол. Порыв бешенства овладел Богуном: он бросился на пана Заглобу, вырвал у него письма и спрятал их за пазуху.

Заглоба схватил сосуд с медом, отскочил к печке и закричал:

- Ради Христа! Человек, взбесился ты или ошалел? Успокойся же, усмирись! Хлебни-ка как следует, черт тебя возьми! Слышишь ты?

- Крови! Крови! - выл Богун.

- Да ты совсем разум потерял. Хлебни, говорю я тебе! Вот она, кровь-то... невинная! Бедный мальчик уже не дышит. Дьявол тебя попутал; да ты и сам хуже черта. Опомнись же! Провалиться бы тебе, нехристь!

С этими словами пан Заглоба приблизился к Жендзяну, склонился над ним и приложил руку к его груди. Из уст пажа текла обильная струя крови.

Богун схватился за голову и с рыданием упал на лавку. Сердце его разрывалось на части от невыносимой боли. Вдруг он вскочил, подбежал к двери, вышиб ее ногою и выбежал в сени.

- Чтоб тебе шею сломать! - прокричал ему вслед пан Заглоба. - Разбей, голубчик, голову о любую стену, хотя ты без особого риска можешь стукаться о нее своими рогами. Вот бешеный-то! Я еще такого во всю свою жизнь не видал! Зубами щелкает, словно собака на охоте... Посмотреть, что делается с мальчиком... Жив еще, бедняжка. Ей-Богу, если ему и мед не поможет, то он может называть себя мужиком, а не шляхтичем.

Пан Заглоба, бормоча, положил голову Жендзяна к себе на колени и начал медленно вливать мед в его посиневшие уста.

- Посмотрим, благородная ли кровь течет в твоих жилах, - продолжал он. - Жидовская, коли к ней прибавишь меду, сваривается; мужицкая, тяжелая и густая, створоживается, и только шляхетская разгорается и образует благородную жидкость, которая телу придает крепость, а душе возвышенную фантазию.

Жендзян слабо простонал.

- Ага, хочешь еще! Ну, друг любезный, позволь и мне. вот так. А теперь, когда ты показал признаки жизни, я перенесу тебя в конюшню и положу где-нибудь в углу, чтоб этот казацкий дьявол не добил тебя совсем, когда вернется. Не особенно приятно дружить с ним, - черти б его побрали! - у него рука гораздо быстрее ума.

Тут пан Заглоба поднял Жендзяна с пола с легкостью, обнаруживающею необычную силу, вышел в сени, а потом на двор, где несколько солдат играли в кости на разостланной кошме. При виде его они встали.

- Вот что, братцы: возьмите-ка этого мальчика и положите где-нибудь на сеннике. Да пошлите за цирюльником.

Приказ пана Заглобы был немедленно приведен в исполнение. Он, как друг Богуна, пользовался большим влиянием среди казаков.

- А подполковник где? - спросил он.

- Приказал подать себе коня и поехал на полковую квартиру, а нам велел быть наготове и седлать коней.

- Так и мой оседлан?

- Оседлан.

- Давай-ка его сюда. Значит, я в полку найду подполковника?

- А вот он и сам.

Действительно, в ворота въезжал Богун; за ним показались копья нескольких сотен казаков, очевидно, готовых к походу.

- По коням! - крикнул Богун своим солдатам.

Все бросились врассыпную; пан Заглоба вышел к воротам и пристально посмотрел на молодого подполковника.

- В поход собираешься? - спросил он.

- Да.

- И куда это тебя черт несет?

- На свадьбу. Заглоба подошел ближе.

- Побойся Бога, сынок! Гетман поручил тебе охранять город, а ты и сам уезжаешь, и солдат за собой уводишь. Приказ нарушишь. Здесь толпы черни только и ждут удобной минуты, чтобы броситься на шляхту. Смотри, навлечешь ты на себя гетманский гнев!

- Провалиться твоему гетману вместе с этим городом!

- Да тут дело идет о твоей голове!

- Пропадать и моей голове!

Заглоба понял, что с казаком разговаривать бесполезно. Богун заупрямился, и хоть погубит себя и других, но на своем все-таки поставит.

Заглоба понял, куда едет Богун, и какое-то время не знал, что ему делать, ехать ли с Богуном, или оставаться. Ехать небезопасно; это значит попасть в скверную историю... А остаться?.. Чернь действительно ждала только известия из Сечи, первого сигнала к резне, а может быть, и не ждала бы, если б не тысяча солдат да не великая популярность Богуна по всей Украине. Пан Заглоба мог бы найти убежище и в гетманском обозе, но у него были свои соображения не делать этого. Может быть, там вспомнили бы о чем-нибудь неприятном для пана Заглобы... Ему просто было жаль покидать Чигирин. Ему было тут хорошо, тут никто ни о чем не расспрашивал, тут пан Заглоба так сжился со всеми - и со шляхтой, и с экономами старостатов, и со старшинами казацкими. Правда, старшины теперь разъехались в разные стороны, а шляхта сидела тихо в своих углах, боясь бунта, но здесь все-таки оставался Богун, приятный собеседник и мастер выпить. Познакомившись за бутылкой меда, он сразу подружился с Заглобой. С тех пор их не видали порознь. Казак сыпал золотом за двух, шляхтич врал немилосердно, и обоим было приятно.

Теперь, когда приходилось решать, оставаться ли в Чигирине и идти под нож черни, или ехать с Богуном, пан Заглоба избрал это последнее.

- Если ты уж в таком отчаянном состоянии, - сказал он, - то и я поеду с тобой. Авось, пригожусь для чего-нибудь в дороге... ну, удержу, например, от какой-нибудь глупости. Мы с тобой сроднились, словно пуговица с петлей; раньше я и не замечал этого.

Богун не отвечал ничего.

Через полчаса солдаты стояли в походном порядке. Богун выехал вперед, за ним пан Заглоба. Двинулись в путь. Народ, толпившийся на рынке, исподлобья посматривал на них и перешептывался между собою.

Богун ехал молча, мрачный и таинственный, как ночь. Солдаты не спрашивали, куда их ведут. За ним они готовы были идти куда угодно, хоть на край света.

Переправившись через Днепр, отряд выехал на лубенскую дорогу. Кони шли рысью, поднимая облака пыли. День стоял томительно жаркий. Богун опередил всех; пан Заглоба поравнялся с ним в надежде завести разговор.

Лицо молодого атамана было спокойно, хотя искажено невыносимой болью.

- Экая жара, - сказал пан Заглоба, - и в холстинном кителе терпения никакого нет. Богун, а Богун!

Атаман взглянул на него своими глубокими, черными глазами, как человек, пробужденный от сна.

- Смотри, сынок, - продолжал пан Заглоба, - как бы меланхолия из желудка, где она постоянно находится, не ударила тебе в голову. С ума сойдешь, чего доброго. Я не ожидал от тебя такой любовной прыти. Должно быть, ты родился в мае. Май - месяц Венеры, месяц любви, и люди, рожденные в мае, всегда питают большое пристрастие к женщинам. Однако всегда выигрывает тот, кто вовремя себя обуздает, и поэтому я советую тебе местью дело не решать. На Курцевичей ты можешь обижаться совершенно основательно, но разве нет других девушек на свете?

- Одна она, кукушечка, одна на свете! - прошептал Богун, отвечая скорее на свои мысли, чем на слова Заглобы.

- Хоть бы и так, но раз она с другим кукует, тебе тут делать нечего. Правду говорят, что сердце - волонтер, служит под тем знаком, под каким ему угодно. Заметь при этом, что в жилах девушки течет знатная кровь. Курцевичи ведут свой род от владетельных князей... Высок этот порог!

- К черту все ваши пороги, ваши пергамента! - тут атаман с силою ударил по рукояти сабли. - Вот мой род! Он и мое право, и мой пергамент, мой единственный друг! О, изменники! О, проклятая кровь! Хорош был я, другом и братом считался, в Крым с ними ходил добро турецкое брать, добычей делился. Ласкали и сыном называли, и девушку обещали, а теперь что? Пришел шляхтич, и сынка, друга-то, вон, вон... душу вынули, сердце измучили... дочку другому, а ты хоть землю грызи, ты, казак, терпи, терпи...

Голос Богуна дрогнул; он стиснул зубы и сильно ударил себя в грудь.

Наступило молчание. Атаман тяжело дышал. Боль и гнев попеременно терзали дикую, не знающую удержу казацкую душу. Заглоба ждал, пока он исстрадается и успокоится.

- Что же ты хочешь делать, бедняга? Как поступишь?

- Я казак... по-казацки!

- Гм, я уж знаю, что это такое будет. Ну, да это в сторону. Я тебе скажу только одно, что здесь владение Вишневецких, и до Лубен рукой подать. Пан Скшетуский писал княгине, чтоб она с племянницей ехала туда, значит, они под княжеской опекой, а князь, сам знаешь, шутить не любит...

- И хан шутить не любит, а я к нему прямо в пасть влезал.

- Так что же, шальная голова, ты хочешь князю войну объявить, что ли?

- Хмельницкий и на гетманов пошел войною. Что мне ваш князь?

Пан Заглоба взволновался.

- Тьфу! Дьявол бы тебя побрал! Да ведь это чем пахнет? Ведь на виселицу попадешь. Курцевичи тоже обороняться будут.

- Так что ж? Или мне погибать, или им. Я душу бы отдал за них, за Курцевичей; они были мне братьями, а старая княгиня матерью... я им в глаза, как собака, смотрел. А когда Василия татары схватили, кто пошел в Крым, кто отбил его? Я... Я служил им, как раб, потому что думал выслужить девушку. А они за то продали меня, как раба, на злую долю, на несчастье... Выгнали вон... Ну, я и пойду, только прежде поклонюсь им, за их хлеб-соль по-казацки заплачу и пойду... Я свою дорогу знаю.

- Куда пойдешь-то, как с князем поссоришься? К Хмелю в обоз?

- Если б мне отдали ту девушку, я бы был вам, ляхам, другом, душу положил бы за вас. И взял бы я своих солдат и других скликнул бы, да на Хмеля и родных братьев ударил и копытами конскими растоптал бы их. А потребовал бы я награды? Нет! Взял бы зазнобу и умчался за Днепр, в Божью степь, на дикие луга, на тихие воды... мне этого было бы достаточно... а теперь...

- А теперь ты взбесился.

Атаман ничего не ответил, ударил нагайкой коня и ускакал вперед, а пан Заглоба начал размышлять о том, в какую скверную историю он впутался. Не подлежало сомнению, что Богун намеревался напасть на Курцевичей, выместить свою обиду и силою захватить девушку. И в таком-то деле пан Заглоба должен помогать ему! На Украине такие случаи бывали часто и иногда проходили безнаказанно. Правда, если виновник насилия не был шляхтичем, дело становилось более опасным, однако наказать казака не так-то легко: где его поймаешь? После своего преступления он бежал в дикие степи, там его и видели; а когда начиналась война, наступали татары, тогда преступник появлялся на людях, но тогда и законы бездействовали. Так и Богун мог уйти от ответственности, и пану Заглобе незачем было деятельно помогать ему и брать на себя половину его вины. Да, он не будет помогать ему! Хотя Богун - его приятель, но пану Заглобе, шляхтичу, не пристало вступать в союз с казаком. Пан Заглоба был очень легкомыслен, но и его легкомыслию был предел. Гулять в Чигиринских корчмах с Богуном и прочими казацкими старшинами, в особенности за их деньги, - дело совсем иное; в это смутное время с такими людьми даже выгодно вести дело. Пан Заглоба очень дорожил своею, хотя во многих местах и продырявленною, шкурою; а тут он ясно увидал, что залез по уши в болото. Несомненно, что если Богун похитит невесту княжеского поручика, то этим самым навлечет на себя гнев князя, и ему не останется ничего другого, как бежать к Хмельницкому и присоединиться к бунту. Относительно своей особы пан Заглоба решил, что ему нет никакого резона из-за проделок Богуна тоже переходить на сторону бунтовщиков, тем более, что он боялся князя как огня.

- Тьфу, тьфу! - тихонько ворчал он про себя. - Ловил я черта за хвост, а оказалось, что он сам меня поймал. Провалиться бы этому разбойничьему атаману с писаным ликом и татарской рукой! Вот так свадебная поездка! Весело, нечего сказать! И Курцевичи пусть вместе с ним провалятся, ну их к черту! И мне же придется за все это расплачиваться. И, главное, за что? Я что ли собираюсь жениться? Пусть хоть сам сатана женится, мне все равно. Вот и выкручивайся теперь, как знаешь. Пойти с Богуном - Випшевецкий шкуру сдерет, уйти от Богуна - казаки ухлопают, а то и сам он без долгих церемоний. Нет ничего хуже, как брататься с мужичьем! Ей-Богу, я бы предпочел быть конем, на котором сижу, чем Заглобой. Одурачил меня казак, одурачил...

Пан Заглоба тяжело отдувался; мысли его становились все мрачней и мрачней. Жара стояла нестерпимая; лошадь пана Заглобы еле двигалась под своею ношею. Господи ты Боже мой, как хорошо было бы сидеть сейчас где-нибудь в холодке, в таверне с кружкой холодного пива, вместо того, чтоб жариться в опаленной степи!

Несмотря на все свое нетерпение Богун должен был согласиться на кратковременный отдых. Лошади и люди чуть не падали от утомления. Атаман все это время вел тихую беседу с есаулами, вероятно, отдавал свои распоряжения. До ушей Заглобы долетели последние слова:

- Ждать выстрела.

- Хорошо, батька.

Вдруг Богун обратился прямо к нему:

- Ты поедешь со мною вперед.

- Я? - и голос пана Заглобы звучал ядовитым сарказмом. - Я тебя так люблю, что ради тебя вытряс из себя на этой лошаденке половину своей жизни, почему же и остальную половину не вытрясти? Мы с тобой как иголка с ниткой: куда ты, туда и я... Я позволяю себе надеяться, что нас и черти возьмут не иначе, как вместе, о чем я, впрочем, не жалею, потому что в аду едва ли будет жарче, чем здесь.

- Едем, едем!

- К черту на рога!

Они двинулись вперед, казаки за ними.

Богун и Заглоба ехали рядом, сохраняя глубокое молчание. Заглоба дергал себя за усы и, видимо, сильно работал головою; вероятно, соображал, придумывал, как бы ему выйти невредимым из этого приключения. Он иногда то бубнил какие-то невнятные слова, то посматривал на Богуна, на лице которого выражение яростного гнева сменилось глубокой тоскою.

"Виданное ли дело, - думал Заглоба, - чтобы такой красавец не мог покорить девичьего сердца! Правда, казак он, но зато знаменитый рыцарь, подполковник и не сегодня, так завтра получит дворянство. Пан Скщетуский тоже человек хороший... и красивый... да куда ему равняться с Богуном! И будет же у них потасовка, когда они встретятся друг с другом!"

- Богун, ты хорошо знаешь пана Скшетуского?

- Нет, - коротко отвечал атаман.

- Нелегко тебе будет тягаться с ним. Я видел, как он вышвырнул Чаплинского за порог. Голиаф, одно слово.

Богун ничего не ответил, и снова воцарилось молчание, прерываемое иногда лишь восклицаниями пана Заглобы: "Да, да, нет выхода!". Прошло несколько часов. Солнце начинало склоняться к закату, к Чигирину, с востока потянуло холодком. Пан Заглоба снял шапку, провел рукою по вспотевшему лбу и повторил еще раз:

- Да, да, нет выхода!

Богун вздрогнул, словно человек, пробужденный от сна.

- Ты что сказал?

- Я говорю, что скоро стемнеет. Далеко еще?

- Нет, недалеко.

Через час стемнело совсем, но в это время наши путники уже въехали в лесистый овраг. Вот и огонек блеснул где-то вдалеке.

- Это Розлоги! - вдруг воскликнул Богун.

- Да? Брр! Чертовски холодно в этом овраге.

Богун удержал коня.

- Стой!

Заглоба посмотрел на него. Глаза атамана горели, как два блуждающих огонька.

Прошло несколько минут. Наконец, издали послышалось фырканье коней: то казаки Богуна не спеша выезжали из глубины оврага.

Есаул подъехал к Богуну; тот шепнул ему что-то на ухо. Казаки вновь остановились.

- Едем! - сказал Богун пану Заглобе.

Несколько шагов, и перед глазами наших путников явственно проступили очертания построек. На дворе было тихо; собаки молчали. Большой золотой месяц озарял всю окрестность ярким светом. Из сада доносился аромат цветущих вишен и яблонь, всюду было так тихо-тихо, спокойно... того и гляди раздадутся звуки торбана под окнами прелестной княжны.

В нескольких окнах светился еще огонь.

Два всадника приблизились к воротам.

- Кто там? - послышался голос ночного сторожа.

- Не узнаешь меня, Максим?

- Это ваша милость? Слава Богу!

- Во веки веков! Отворяй. Ну, что там у вас?

- Все благополучно. Вы давно не были в Розлогах.

Петли ворот пронзительно заскрипели, подъемный мост опустился, и Богун с паном Заглобой въехали на площадку.

- Слушай, Максим, не запирай ворот и не поднимай моста. Я сюда ненадолго.

- Что так?

- Нельзя, дела. Лошадей привяжу к столбу.

Глава II

Курцевичи ужинали в тех сенях, увешанных оружием, что тянулись во всю длину дома от площадки до сада. При виде Богуна и пана Заглобы на лице княгини обозначилось беспокойство, смешанное у неудовольствием. Молодых князей было только двое: Симеон и Николай.

- А, Богун! - протянула княгиня. - Что тебе нужно?

- Приехал поклониться вам, мать. А вы, кажется, не рады мне?

- Рада-то я рада, только удивилась, что ты приехал. Я слышала, что ты в Чигирине с полком. А это кого нам Бог послал с тобою?

- Это пан Заглоба, шляхтич, мой друг.

- Милости просим.

- Милости просим, - повторили молодые князья.

- Пани! - ответил шляхтич. - Это правда, что незваный гость хуже татарина, но правда и то, что кто хочет войти в царство небесное, тот должен путника принять, голодного накормить, жаждущего напоить-

- Садитесь, садитесь, кушайте и пейте. Спасибо, что приехали. Ну, Богун, не ожидала я тебя. Верно, дело какое до меня есть?

- Может быть, и дело, - медленно сказал атаман.

- Какое? - беспокойно спросила княгиня.

- Придет пора, тогда потолкуем. Дайте отдохнуть. Из Чигирина без остановок едем.

- Значит, дело такое спешное?

- Куда же мне и спешить, как не к вам! А княжна как? Здорова?

- Здорова, - сухо ответила княгиня.

- Мне хотелось бы полюбоваться ею.

- Елена спит.

- Жаль. Я здесь долго не останусь.

- Куда же ты спешишь?

- Война, мать! Времени нет. Того и гляди, гетман отправит в поле, а запорожцев бить жалко. Мало мы с ними ездили за турецким добром, - правда, князья? - по морю плавали, хлеб и соль делили, гуляли и пили вместе, а теперь мы им враги.

Княгиня проницательно посмотрела на Богуна. В ее голове мелькнула мысль, что Богун присоединился к восстанию и приехал соблазнять ее сыновей.

- Так что же ты думаешь делать? - спросила она.

- Я? Что ж мне делать? Жаль бить своих, а нужно.

- Так и мы думаем, - сказал Симеон.

- Хмельницкий изменник! - добавил Николай.

- Да погибнут все изменники!- Да, все бывает на свете; сегодня - друг, завтра - иуда. Доверяться никому нельзя.

- Только добрым людям, - вставила княгиня.

- Правда, только добрым людям можно верить. Поэтому-то я и верю вам, и люблю вас? Вы добрые люди, не изменники...

Вероятно, голос атамана звучал как-то особенно, потому что в комнате воцарилось гробовое молчание. Пан Заглоба своим здоровым оком подмигивал княгине, а та не спускала глаз с Богуна.

Тот продолжал:

- Война дело нешуточное, вот почему мне и захотелось повидаться с вами перед тем, как идти в бой. Кто знает, возвращусь ли я живым, а вы жалели бы меня, оплакивали бы меня... ведь правда?

- Помоги тебе Бог! Мы тебя с детства знаем.

- Вы князья, шляхтичи, а все-таки не презирали простого казака, приютили его у себя, обещали выдать за него родственницу... Вы знали, что без нее казаку жизнь - не жизнь." ну, и смилостивились над ним.

- Об этом нечего говорить, - поспешно сказала княгиня.

- Нет, мать, тут есть о чем говорить. Я вот упросил этого шляхтича, моего друга, чтоб он усыновил меня и сравнял, таким образом, разницу между мной и вами. Пан Заглоба согласился, и после войны мы будем кланяться пану великому гетману; может, он выхлопочет мне шляхетство, как выхлопотал Кшечовскому.

- Помогай тебе Бог, - сказал княгиня.

- Вы расположены ко мне. Я знаю это и благодарю вас. Но перед войной я еще раз хотел бы слышать, что вы сдержите данное вами слово. Слово дворянина - не дым, а вы шляхтичи, вы князья.

Он говорил медленным, торжественным голосом, но в речи его звучала какая-то угроза, заведомо принуждавшая исполнить все, что он пожелает. Старая княгиня молча переглядывалась с сыновьями. Прошло несколько минут тягостного молчания. Лучина, горевшая в светце, погасла. В комнате стало темно.

- Николай, поправь огонь, - приказала княгиня. Молодой князь воткнул новую лучину.

- Что же, согласны вы? Обещаете? - настаивал Богун.

- Нужно спросить Елену.

- Она пусть говорит за себя, вы - за себя... Обещаете?

- Обещаем! - сказала княгиня.

- Обещаем! - повторили братья.

Богун встал во весь рост и громко произнес, обращаясь к Заглобе.

- Пан Заглоба! Попроси и ты руку девушки; авось, и тебе пообещают.

- Да ты пьян?! - крикнула княгиня.

Богун вместо ответа вытащил из кармана письмо Скшетуского и бросил его пану Заглобе.

- Читай!

Заглоба начал читать среди глубокого молчания. Когда он закончил, Богун скрестил руки на груди.

- Кому вы отдаете Елену?

- Богун!

Голос атамана напоминал шипение змеи.

- Изменники, мерзавцы, предатели!..

Курцевичи мигом бросились к стенам и схватили оружие.

- Господа, спокойнее, спокойнее! - вскричал Заглоба.

Но прежде чем он успел произнести эти слова, Богун выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил.

- Иисус! - простонал князь Симеон, шагнул вперед, зашатался и тяжело упал наземь.

- Люди! На помощь! - отчаянно вскрикнула княгиня.

Но в это время на дворе и из сада послышались выстрелы, двери и окна с треском вылетели, и несколько десятков солдат ввалились в сени.

- Погибель им! - раздались дикие голоса.

На площадке кто-то зазвонил в набатный колокол. Охотничьи птицы в сенях проснулись и замахали крыльями; шум и беспорядок сменили недавнюю тишину спящего дома.

Старая княгиня со страдальческим криком бросилась на тело Симеона, подергивающееся в предсмертных конвульсиях, но два солдата ухватили ее за волосы и оттащили в сторону. Николай, припертый в угол сеней, с львиной отвагой оборонялся от нападающих.

- Прочь! - крикнул Богун. - Прочь! - повторил он громовым голосом.

Казаки попятились. Они думали, что атаман хочет сохранить жизнь молодому князю, но вместо этого Богун сам бросился на него с саблей в руках.

Начался отчаянный поединок, на который княгиня, удерживаемая за волосы четырьмя крепкими руками, смотрела горящими глазами. Молодой князь, как буря, обрушился на казака, который, медленно отступая, вывел его на середину сеней. Вдруг Богун присел, отбил занесенный над ним удар и от обороны перешел в наступление.

Казаки, затаив дыхание и опустив сабли, следили за ходом поединка.

В тишине было слышно только тяжелое дыхание сражающихся, скрежет зубов и резкие звуки ударов меча о меч.

Сначала казалось, что атаман уступает силе и ловкости молодого князя. Он вновь начал пятиться; лицо его покраснело от усилий. Николай удвоил удары. С пола поднялось облако пыли и прозрачною дымкою окутало дерущихся, но и сквозь нее казаки увидели кровь, струившуюся по лицу атамана.

Вдруг Богун отскочил в сторону, и меч князя ушел в пустоту. Николай покачнулся, наклонился вперед, а в это время казак поразил его таким мощным ударом, что князь сразу рухнул замертво.

Радостные крики казаков смешались с нечеловеческим воплем княгини. Борьба была окончена, казаки бросились к стенам и начали снимать оттуда оружие, топча трупы князей и своих товарищей, полегших от руки Николая. Богун не вмешивался ни во что. Он стоял у дверей, ведущих в комнату Елены, и еле переводил дух. Он был дважды ранен в голову. Рядом несколько казаков удерживали княгиню, рвавшуюся к телам убитых сыновей.

Шум и суматоха в сенях увеличивались с каждою минутой. Казаки тащили на веревках прислугу Курцевичей и без жалости убивали ее. Весь пол был залит кровью и устлан трупами. Вдруг двери, у которых стоял Богун, распахнулись настежь. Атаман обернулся. В дверях появился слепой Василий, а рядом с ним Елена, одетая в белое платье, бледная, с глазами, широко открытыми от ужаса.

В высоко поднятых руках Василий держал крест. Среди всеобщей свалки, среди коченеющих трупов, крови, обильно покрывавшей пол, его высокая фигура, с поседевшими волосами и черными ямами вместо глаз, производила какое-то особенно жуткое впечатление Словно покойник восстал из могилы и пришел покарать преступление.

В сенях все смолкло. Изумленные казаки в испуге начали пятиться к выходу. Тишину прервал слабый, болезненный голос князя Василия:

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа и Пресвятой Девы! Люди, пришедшие из дальних стран, с доброю ли вестью явились вы сюда? В писании сказано: "Благословен муж, проповедующий слово Божие". А вы с доброю ли вестью явились сюда?

Все кругом хранило гробовое молчание. Василий осенил крестом сначала одну, потом другую сторону и продолжал:

- Горе вам, братья, если вы начали войну из личных выгод. Осуждены вы навеки!.. Молитесь, да смилуется над нами Бог. Горе вам, горе мне!

Из груди князя вырвался болезненный стон.

- Господи, помилуй! - зашептали казаки, невольно поддаваясь какому-то безотчетному страху.

Вдруг послышался дикий, пронзительный крик княгини:

- Василий, Василий!

В ее голосе таилось страшное, невыразимое отчаяние. Она уже не пыталась вырваться из рук удерживающих ее людей.

Князь вздрогнул, повернул крест в сторону, откуда слышался крик, и заговорил:

- Погибшая душа, взывающая из чрева земли, горе тебе!

- Господи, помилуй! - повторили казаки.

- Ко мне, хлопцы! - слабо вскрикнул Богун и зашатался.

Казаки подскочили и поддержали его.

- Батька! Ты ранен?

- Да, но это ничего! Я потерял много крови. Слушайте вы меня: берегите эту девушку как зеницу ока... Дом окружить, не выпускать никого". Княжна...

Он не успел договорить, губы его побледнели, глаза помутились.

- Отнести атамана в комнату! - закричал пан Заглоба, который неожиданно появился откуда-то при последних словах Богуна. - Ничего, ничего, - повторял он, осматривая его раны. - Завтра будет здоров. Я сам займусь им. Нужно приложить хлеба с паутиной. Вы, молодцы, убирайтесь к черту... ну, с девками там гуляйте; теперь в вас надобности нет, а двое пусть останутся здесь, отнесут атамана. Берите его. Вот так. Ну, идите же, чего стоите? Да за домом присматривать; я потом сам проверю.

Двое казаков понесли Богуна в соседнюю комнату, остальные вышли вон.

Заглоба приблизился к Елене и, многозначительно мигая единственным глазом, тихо проговорил:

- Я друг пана Сганетуского, не бойтесь. Отправьте только спать вашего пророка и ждите меня.

Он вошел в другую комнату, где на турецкой софе лежал Богун, и немедленно отправил обоих казаков разыскивать хлеб и паутину. Когда его требования были исполнены, пан Заглоба искусно перевязал раны своего друга. В те времена всякий шляхтич обязательно обладал хирургическими познаниями.

- Скажите солдатам, - обратился он к есаулам, - что завтра атаман будет совсем здоров; пусть о нем не тревожатся. Положим, отделали его, ну да ничего. Завтра и свадьба его будет, хоть и без попа. Если в доме есть погреб, можете пить. Вот и раны перевязаны. А теперь ступайте; атаману надо дать покой.

Есаулы двинулись к дверям.

- Только весь погреб не выпейте, - добавил пан Заглоба. Он сел у изголовья и начал внимательно рассматривать атамана.

- Ну, черт тебя от этих ран не возьмет, хотя тебе крепко досталось. Два дня ты ни рукой, ни ногой пошевелить не сможешь, - бормотал он, глядя на бледное лицо и сомкнутые глаза казака. - Сабля не захотела обидеть палача, потому что ты его добыча и от него не уйдешь. Когда тебя повесят, дьявол сделает из тебя игрушку для своих детей: ишь ты, какой красивый! Нет, почтенный, пьешь ты хорошо, только со мною больше ты пить не будешь. Ищи себе другую компанию, а мне вовсе нет охоты вместе с тобой нападать на шляхетские дома.

Богун тихо простонал.

- Во-во, постони, повздыхай! Завтра не так завздыхаешь. Подожди же ты, татарская душа, княжны тебе захотелось? Да, вкус у тебя есть, девушка писаная красавица, но прежде чем ты дотронешься до нее, пусть мой ум черти возьмут. Быстрее у меня волосы на ладони вырастут.

Шум невнятных голосов, доносящихся с площадки, прервал размышления пана Заглобы.

- Ага, видно, до погреба дорвались. Ну, я не мешаю вам напиться и заснуть, а я тут буду бодрствовать за вас, хотя и не знаю, обрадуетесь ли вы этому завтра утром.

Пан Заглоба встал и пошел удостовериться, действительно ли казаки свели знакомство с княжеским погребом. Его глазам предстала жутковатая картина. Посередине лежали окоченевшие трупы Симеона и Николая, а в углу княгиня, в том же положении, как ее придавили колени казаков. Пламя лучины освещало комнату слабым светом, отражающимся в лужах крови. Пан Заглоба приблизился к княгине, приложил руку к ее лицу - оно было ледяным - и поскорее вышел вон. Ему стало страшно. На площадке казаки уже устроили пир. При свете горящих костров пан Заглоба увидел бочки меда, вина и горилки. Казаки черпали из них, как из колодца, и пили насмерть. Одни, уже разгоряченные вином, гонялись за княжескими служанками, другие с каким-то остервенением отплясывали вприсядку, остальные в качестве зрителей горланили песни. Им вторили лай собак, ржание лошадей и мычание быков, которых тут же резали на закуску. В глубине двора виднелись фигуры крестьян из Розлоп они услышали выстрелы и толпой сбежались посмотреть, что тут происходит. У них вовсе не было намерения защищать князей; Курцевичи пользовались всеобщею ненавистью. Оргия становилась все шумней, разгул продолжался; казаки уже не черпали посудинами из бочек, а просто погружали туда голову; многие уже едва стояли на ногах. Пан Заглоба, выйдя на крыльцо, внимательно окинул взглядом всю сцену, потом поднял голову вверх.

- Погода хорошая, хотя и темно, - прошептал он. - Когда луна зайдет, будет хоть глаз выколи.

Тут он неторопливо подошел к пирующим.

- Ловко, молодцы! - крикнул он. - Так и надо, нечего жалеть чужое добро. Дурак тот, кто не напьется за здоровье атамана. Ну-ка, приступом к бочкам! Ура!

- Ура! - радостно завыли казаки. Заглоба осмотрелся вокруг.

- Ах, вы, негодяи этакие, нехристи, висельники! - вдруг вспыхнул он. - Сами пьете, как кони после дороги, а тем, кто сторожит дом, ничего? Марш туда! Сменить их тотчас!

Несколько десятков пьяных казаков отправились сменять товарищей, доселе не принимавших участия в попойке. Те явились на площадку с весьма понятною поспешностью.

- Вот вам, пейте! - указал Заглоба на бочки с вином.

- Спасибо, пане!

- Через час чтоб снова были на месте.

- Как прикажете, - ответил за всех есаул.

Казакам казалось совершенно естественным, что командование после Богуна перешло к пану Заглобе. Подобные случаи были нередки, и казаки всегда оставались довольны, потому что шляхтич позволял им делать что угодно.

Стража усердно бросилась пить, а пан Заглоба вступил в разговор с крестьянами.

- Далеко отсюда до Лубен? - спросил он.

- Ой, далеко, пане! - ответил один старый крестьянин.

- К утру можно туда поспеть?

- Ой, не попадете, пане!

- А к полудню?

- К полудню можно.

- А куда ехать?

- Прямо по дороге.

- Тут есть дорога?

- Есть. Князь Ерема приказал, чтоб была.

Пан Заглоба нарочно возвышал голос, чтобы среди крика и шума слова его были слышны солдатам.

- Дайте и им горилки, - указал он на крестьян, - но сначала дайте мне меду... Холодно...

Один из казаков зачерпнул большую оловянную чашку и подал ее на шапке пану Заглобе.

Шляхтич взял ее осторожно обеими руками, чтоб не расплескать, приложил чашу к губам и начал пить медленно, но не переводя дух.

Он пил, пил, так что даже казаки начали приходить в изумление. "Ты видел? - шепнул один другому. - Ишь, проклятый лях!"

В это время голова пана Заглобы все более и более запрокидывалась, наконец, он отнял чашку от покрасневшего лица, отер усы, поднял брови кверху и сказал как бы сам себе:

- О! Не плох; старый. Сразу видно, что старый. Не вашему бы мужицкому горлу такой мед; с вас достаточно было бы и браги. Крепкий мед, крепкий. Чувствую, что мне легче стало.

Действительно, пану Заглобе стало легче, голова его прояснилась и вновь заработала. Очевидно, его кровь, разбавленная медом, обратилась в ту благородную жидкость, которая, по его же словам, разносит по всему телу отвагу и мужество.

Он сделал рукою знак, что казаки могут пить дальше, прошел через двор, внимательно осмотрел все уголки, перебрался через подъемный мост и направился вдоль частокола удостовериться, бдительно ли охраняет имение стража.

Первый казак спал, второй, третий и четвертый тоже. Все они были измучены дорогой и, кроме того, пьяны.

- Хоть за ноги тащи их, не услышат, - сказал пан Заглоба и повернул назад.

Вот и страшные сени, вот комната Богуна. Заметив, что атаман не показывает признаков жизни, шляхтич тихонько отворил другую дверь и вошел в комнату Елены.

Слепой князь Василий на коленях вслух молился перед образом Пречистой Девы. Около него стояла Елена, но, увидев Заглобу, подняла на него тревожные глаза. Заглоба приложил палец к губам.

- Княжна, - тихо сказал он, - я друг пана Скшетуского.

- Спасите меня! - воскликнула Елена.

- Я за тем и пришел сюда. Положитесь на меня.

- Что мне делать?

- Нужно бежать, пока тот злодей лежит без чувств.

- Что же делать мне? Я не понимаю.

- Наденьте мужское платье и, как только я постучу в дверь, выходите.

Елена заколебалась и недоумевающе посмотрела на пана Заглобу.

- Могу ли я верить вам?

- А есть ли у вас что лучшее?

- Поклянитесь, что вы не измените мне.

- Вы совсем потеряли рассудок. Впрочем, если хотите, я поклянусь: клянусь Богом и святым крестом. Здесь ваша погибель, спасение в бегстве.

- Да, да, правда.

- Надевайте же мужское платье и ждите.

- А Василий?

- Какой Василий?

- Мой сумасшедший брат.

- Погибель грозит вам, а не ему, - ответил пан Заглоба. - Если он сумасшедший, то свят для них. Я заметил, что они посчитали его за пророка.

- Да, и перед Богуном он ни в чем не провинился.

- Мы должны его оставить, иначе все погибнем... и пан Скшетуский с нами. Спешите же, княжна.

С этими словами пан Заглоба оставил княжну и пошел прямо к Богуну.

Атаман был бледен и слаб, но теперь глаза его были открыты.

- Лучше тебе? - осведомился Заглоба.

Богун хотел что-то сказать, но не мог.

- Не можешь говорить?

Богун сделал головою утвердительный жест. На лице его выражалось страдание. От движений раны его раскрылись.

- И кричать тоже не можешь?

Богун только глазами показал, что не может.

- И даже двинуться?

Тот же самый жест.

- Тем лучше, если ты не можешь ни говорить, ни двигаться, ни кричать, а я тем временем с княжной поеду в Лубны. Если я ее не утащу у тебя, то могу назвать себя старой бабой. Ну, скотина! Ты думаешь, что мне приятно твое общество, что я дальше буду водить компанию с тобой, мужиком? О, глупец! Ты думал, что за твое вино и угощение я буду потворствовать твоим преступлениям и помогать тебе в любовных делах! Ничего из этого не выйдет, говорю я тебе.

По мере откровений пана Заглобы черные глаза атамана раскрывались все шире и шире. Спал ли он, был ли в яви... может быть, пан Заглоба шутит?

А пан Заглоба продолжал:

- Чего ты глаза таращишь, словно кот на воробья? Ты думаешь, я этого не сделаю? Не прикажешь ли кланяться князю в Лубнах? Не попросить ли его прислать тебе своего лекаря?

Бледное лицо атамана приняло страшное выражение. Он понял, что Заглоба говорит правду, глаза его загорелись отчаянием и страстью, на щеках выступил яркий румянец. Он сделал было нечеловеческое усилие, приподнялся на ложе, и из уст его вырвался крик:

- Эй, ко мне, каз...

Ему не удалось закончить, потому что пан Заглоба мигом накинул ему на голову жупан и повалил его навзничь.

- Не кричи, дружище, тебе это может повредить, - тихо заговорил он. - Завтра утром голова, чего доброго, разболится, а мне, как старому твоему другу, вовсе этого не хочется. Так и тепло тебе будет, и уснешь спокойно, и горло не простудишь. А чтоб ты не снял своего чехла, я тебе ручки свяжу? а все это per amicitiam (Дружбы ради (лат.).), чтобы ты меня добром вспоминал.

Тем временем он скрутил руки казака поясом, потом другим, своим собственным, связал руки. Атаман лежал неподвижно в глубоком обмороке.

- Больному нельзя беспокоиться, - все не унимался пан Заглоба. - От этого дурные мысли приходят в голову и горячка может приключиться. Ну, будь здоров! Я бы мог пырнуть тебя ножом, что было бы, пожалуй, и лучше, да шляхтичу не след убивать безоружного. Авось, ты и сам подохнешь. Так до свидания! Vale, et me amantem redama (Прощай, и мне отвечай любовью (лат.).). Может быть, мы и встретимся когда-нибудь, но если я буду искать этой встречи, то пусть с меня сдерут шкуру и сделают из нее сбрую для самой поганой клячи.

Пан Заглоба вышел в сени, погасил огонь и постучал в двери комнаты Василия.

Стройная фигура появилась на пороге.

- Это вы, панна? - спросил Заглоба.

- Я.

- Так пойдемте... нам бы только до лошадей добраться. Впрочем, пьяны они там все, а ночь темная. Прежде чем проснутся, мы будем уже далеко. Осторожней, здесь княгиня лежит.

- О, Господи! Господи! - шептала Елена.

Глава III

Двое всадников тихо проезжали через лесистый овраг, примыкающий к Розлогам. Ночь была непроглядна - луна закатилась, и к тому же небо покрылось черными тучами. В овраге ничего нельзя было различить на три шага перед собою; лошади то и дело спотыкались о выступающие корни деревьев. Но вот и конец оврага, а дальше степь, слабо освещенная отблеском облаков. Один из всадников шепнул:

- Пришпорьте коня!

Они полетели, точно две стрелы из татарских луков. Темная степь, казалось, убегала из-под конских ног. Одинокие дубы, тут и там стоящие по сторонам, мелькали, как ночные видения. Долго продолжался бешеный бег, пока кони не начали храпеть от усталости и поневоле замедлили ход.

- Делать нечего, - сказал толстый всадник, - надо дать отдохнуть лошадям.

Восточный край небосклона подернулся розовой дымкой. Из темноты мало-помалу начинали вырисовываться деревья, кусты, бурьян, степные могилы; теперь можно было различить и лица всадников.

То были пан Заглоба и Елена.

- Делать нечего, нужно дать отдохнуть лошадям, - повторил пан Заглоба. - Вчера они проскакали, не останавливаясь, из Чигирина в Розлоги. Долго так не выдержать; боюсь, как бы не упали. Как вы себя чувствуете, панна?

Тут пан Заглоба заглянул в лицо своей соседке и, не ожидая ответа, вскричал:

- Позвольте мне рассмотреть вас при свете дня. О! О! Это на вас одежда вашего брата? Нужно сознаться, из вас вышел прелестный мальчик. У меня за всю жизнь не было такого прекрасного пажа, да и того пан Скшетуский отнимет. А это что?.. Ради Бога, заплетите ваши волосы, иначе никто не поверит, что вы не женщина.

От бешеной скачки косы Елены распустились, и густые волосы покрывали ее плечи.

- Куда мы едем? - спросила она, пытаясь упрятать под шапочку пряди волос.

- Куда глаза глядят.

- Так не в Лубны?

В голосе Елены прозвучала нотка тревоги и неуверенности.

- Видите ли, княжна, я имею свой разум и, верите ли, все хорошо обмозговал. А соображения мои основываются на мудром правиле: не беги в ту сторону, куда за тобой будут гнаться. Теперь, если за нами гонятся, то именно в сторону Лубен, потому что я вчера громко расспрашивал о лубенской дороге и Богуну на прощанье сказал, что мы едем туда. Поэтому мы едем в Черкассы. Если нас станут преследовать, то не скоро, как только убедятся, что нас нет на лубенской дороге, а это займет по крайней мере два дня. Мы же за это время будем в Черкассах, где теперь стоят польские хоругви пана Пивницкого и Рудоминых. А в Корсуне вся сила гетмана. Понимаете, княжна?

- Понимаю, и пока жива, останусь вам признательна. Я не знаю, кто вы, каким образом оказались в Розлогах, но думаю, что сам Бог послал вас для моего спасения, потому что я скорее убила бы себя, чем отдалась во власть этого негодяя.

- Он злодей и, кроме того, очень зарится на вас.

- Что я сделала ему, за что он меня преследует? Я его знаю давно и давно ненавижу; мне он не внушал ничего, кроме страха. Неужели, кроме меня, нет никого на свете, кого он мог бы полюбить, из-за меня пролил столько крови, убил моих братьев? Что делать мне? Куда я скроюсь от него? Вы не удивляйтесь моим словам... Право, я так несчастна, что лучше умерла бы...

Лицо Елены горело; по щекам покатились две слезинки, вызванные чувствами горечи и негодования.

- Я не буду спорить, - сказал Заглоба, - что ваш дом постигло великое несчастье, но позвольте мне сказать, что ваши родственники отчасти сами виноваты. Не нужно было обещать казаку вашу руку, а потом отталкивать его. Когда все обнаружилось, он пришел в такую ярость, что никакие мои слова не помогли. Жаль мне ваших братьев, в особенности того, младшего. Он был почтя ребенок, но со временем стал бы добрым рыцарем. Елена зарыдала.

- Слезы не приличествуют вашей одежде. Вытрите их и скажите: воля Божия! Бог также покарает и убийцу, который пролил столько крови, а вас, единственный предмет своих желаний, утратил.

Пан Заглоба умолк на минуту.

- Ох, и задал бы он мне трепку, Боже ты милосердный! Если б я попался к нему в руки. На чепрак шкуру содрал бы. Вы еще не знаете, княжна, что я уже получил в Галате от турок мученический венец. Этого для меня вполне достаточно, другого я не добиваюсь и посему еду в Черкассы, а не в Лубны. Оно, положим, хорошо было бы спрятаться у князя, ну а если догонят? Вы слышали, когда я коней отвязывал от столба, проснулся паж Богуна? А ну как он поднимет тревогу? Тогда все соберутся в одну минуту и поймают нас непременно, потому что смогут воспользоваться свежими княжескими лошадьми, а у меня не было времени выбирать. Бестия отъявленная этот Богун, клянусь я вам! Я так насолил ему, что предпочёл бы встретиться с самим сатаною, а не с ним.

- Боже, сохрани нас от его рук

- Он сам себя погубил, покинув Чигирин вопреки гетманскому приказу, с князем-воеводой русским поссорился. Ему не остается ничего иного, как бежать к Хмельницкому, но и тут он может ошибиться в расчете: Хмельницкий теперь, может быть, уж побит. Жендзян за Кременчугом встретил войска Барабаню и Кшечовского, и, кроме того, сушею идут гусары пана Стефана Потоцкого.

- Так, значит, Жендзян привез из Кулака письмо? - встрепенулась Елена.

- Да, письма были от пана Скшетуского к вам и княгине, но Богун перехватил их, прочитал и узнал все, тяжело ранил Жендзяна и поскакал мстить Курцевичам.

- О, бедный мальчик! И он пострадал за меня!

- Не беспокойтесь о нем. Жив будет.

- Когда все это было?

- Вчера утром. Богуну убить человека все равно что иному кубок вина проглотить. А рычал он после этих писем так, что весь Чигирин дрожал.

Разговор прервался. Уже совсем рассвело. Яркая заря залила пурпуром и золотом всю спавшую дотоле степь. Воздух был чист и прохладен; кони бодро потряхивали головами.

- Ну, поскачем с Богом. Лошади отдохнули, а времени нам терять нельзя, - сказал пан Заглоба.

Они опять пришпорили лошадей и проскакали полмили без отдыха; вдруг впереди появилась какая-то черная точка, которая приближалась с удивительной быстротой.

- Что это может быть? - сказал пан Заглоба. - Придержим лошадей. Это всадник.

Действительно, какой-то всадник несся во весь дух, пригнувшись к конской гриве, и изо всей мочи стегал нагайкой свою лошадь.

- Что этот черт так легат? Ну уж и летит! - проговорил пан Заглоба, доставая из-за пояса пистолет, чтобы быть готовым ко всяким случайностям.

Всадник теперь приблизился на тридцать шагов.

- Стой! - загремел пан Заглоба, прицеливаясь.

- Кто таков?

Всадник остановил коня и приподнялся в седле.

- Пан Заглоба!

- Плесневский, слуга старосты из Чигирина? Что ты тут делаешь? Куда несешься?

- Пан Заглоба! Поворачивайте назад, за мною. Несчастье! Гнев Божий, суд Божий!

- Что случилось? Говори.

- Чигирин занят запорожцами. Крестьяне режут шляхту. Суд Божий!

- Господи, помилуй! Что ты мелешь?.. Хмельницкий?

- Пан Потоцкий разбит, пан Чарнецкий в плену. Татары идут с казаками. Тугай-бей...

- А Барабаш? А Кшечовский?

- Барабаш погиб, Кшечовский перекинулся к Хмельницкому. Кривонос еще вчера ночью пошел на гетманов, Хмельницкий - сегодня утром. Сила страшная. Весь край в огне, крестьяне восстают повсюду, кровь льется рекою. Бегите!

Пан Заглоба вытаращил глаза, раскрыл рот и задумался так, что слова не мог вымолвить.

- Бегите! - повторил Плесневский.

- Иисус, Мария! - простонал пан Заглоба.

- Иисус, Мария! - прошептала Елена.

- Бегите, времени нет.

- Куда? Куда?

- В Лубны.

- И ты туда?

- Туда. К князю-воеводе.

- А, пропади все пропадом! - крикнул пан Заглоба. - А гетманы где?

- Под Корсунем. Но Кривонос, вероятно, теперь уже бьется с ними.

- Кривонос ли, Прямонос, все равно, черти бы его взяли! Значит, туда и ехать незачем?

- Как в пасть ко льву, на верную гибель.

- А тебя кто послал в Лубны? Твой господин?

- Пан умер, а меня кум мой, запорожец, спас от смерти и помог бежать. В Лубны я еду потому, что не знаю, куда мне и спрятаться...

- Розлоги объезжай стороною. Там Богун. Он тоже хочет присоединиться к восстанию.

- О, Боже мой! В Чигирине поговаривают, что не сегодня завтра крестьяне поднимутся во всем Заднепровье.

- Может быть, может быть! Ступай же своей дорогой, куда хочешь, а я уж о своей шкуре подумаю.

Плесневский ударил коня нагайкой и ускакал.

- Розлоги-то объезжай! - крикнул ему вслед пан Заглоба. - Если Богуна встретишь, не говори, что меня видел. Слышишь?

- Слышу, - ответил Плесневский. - С Богом! - и он скрылся вдали.

- Ну-у... - протянул пан Заглоба, - вот так чертовщина! Приходилось мне бывать в переделках, но в таких еще никогда. Впереди Хмельницкий, сзади Богун... Если так, я не дал бы и медного гроша ни за свой тыл, ни за свой фронт, ни за всю свою шкуру. Глупо я сделал, что не поехал с вами в Лубны, но об этом поздно рассуждать. Тьфу! Тьфу! Весь мой мозг теперь годен разве на то, чтобы им сапоги смазывать. Что делать? Куда деваться! Во всей республике, кажется, нет угла, где бы человек мог умереть своею смертью. А я в этом важном деле не нуждаюсь ни в чьих услугах.

- Пан Заглоба! - сказала Елена. - Мои братья, Юрий и Федор, теперь в Золотоноше. Может быть, от них можно получить хоть какую-нибудь помощь.

- В Золотоноше? Подождите... Я познакомился в Чигирине с паном Унежицким, у которого под Золотоношей два имения. Что делать? Если все другие пути для нас закрыты, пойдем по этому. Только нужно сойти с тракта. Степью и лесами пробираться безопасней. Если бы нам удалось спрятаться где-нибудь хоть на неделю... В это время гетманы покончат с Хмельницким, и на Украине вновь водворится порядок.

- Не для того же Бог нас спас от рук Богуна, чтобы мы погибли. Надейтесь.

- Подождите еще. Какая-то новая сила вступает в меня. Мне приходилось бывать в разных неприятных положениях. Когда-нибудь на досуге я расскажу вам, что со мною было в Галате, и вы тогда сразу поймете, что, как ни плохо мне приходилось, а все-таки я ухитрялся выйти сухим из воды, хотя, как видите, борода моя поседела от этих приключений. Я думаю, нам нужно съехать с дороги. Поворачивайте, поворачивайте, вот так. Вы управляете конем, как настоящий казак. Травы высоки, ни один черт нас не увидит.

По мере удаления в степь травы становились все выше и выше. Лошади еле переступали и вскоре совершенно выдохлись.

- Если мы хотим, чтобы кони служили нам дальше, - сказал Заглоба, - нам нужно спешиться и расседлать их. Пусть отдохнут немного. Кажется, отсюда недалеко до Кагамлика. Там хорошо. Нет ничего лучше, как очереты: спрячешься в них - и сам дьявол тебя не отыщет. Только не заблудиться бы нам.

Он слез с коня, помог сойти Елене и начал доставать из вьюков припасы, которыми благоразумно загрузился в Розлогах.

- Нужно подкрепиться, дорога дальняя. Дайте, княжна, какой-нибудь обет святому Рафаилу, чтобы мы благополучно добрались до места. В Золотоноше все-таки маленькая крепость; может, в ней и гарнизон какой-нибудь стоит. Плесневский говорит, что и в Заднепровье народ поднимается. Гм! Тут ничего нет невероятного, здесь они все охочи до бунтов. Заднепровьем же правит рука князька, а это чертовски тяжелая рука! У Богуна спина здоровая, но если эта рука опустится на нее, то пригнет к самой земле... Кушайте же.

Пан Заглоба вытащил кусок мяса, подал его Елене и потом положил перед нею ломоть хлеба.

- Кушайте, княжна... "Если в брюхе пусто, в голове горох с капустой" - говорит пословица. Вот в нашей-то голове натощак и образовался "горох с капустой", когда мы решили ехать не на Лубны. Впрочем, об этом нечего толковать! Князь теперь уже, вероятно, двинулся за Днепр, на помощь гетманам. До страшных времен дожили мы, потому что междоусобная война всего страшнее. Нет такого места, куда бы мог скрыться мирный человек. Мне было бы лучше избрать духовную карьеру, потому что я человек спокойный и воздержный, да судьба решила иначе... Господи ты Боже мой! Был бы я теперь краковским каноником и распевал бы обедню... а голос у меня, доложу я вам, очень хороший. Но, увы! С молодых лет меня вела другая звезда. О, вы не поверите, каким я был красавцем! Бывало, посмотришь на какую-нибудь молодуху, ус этак закрутишь... ну, и кончено дело. Скинь мне лет двадцать, ей-Богу, несдобровать бы тогда пану Скшетускому!.. Я не удивляюсь, что молодые люди готовы из-за вас горло друг другу перерезать. Пан Скшетуский... 01 Он тоже забияка не последней руки. Помню его столкновение с Чаплинским. Правда, у вашего жениха немного шумело в голове, но он как возьмет того за шиворот, как." извините за выражение... треснет им в двери, так, поверите ли, все кости ему переломал. Старик Зацвилиховский отзывается о вашем петушке с великим уважением, говорит, что он славный рыцарь, любимец князя-воеводы, да я и сам как-то имел случай удостовериться в справедливости его слов... 0x1 Как жарко становится! Хотя мне необыкновенно приятно ваше общество, я дал бы Бог знает что, чтобы быть сейчас в Золотоноше. Но теперь я вижу, что днем нам придется сидеть в траве, а ночью ехать. Только одного я не знаю: выдержите ли вы все эти тяготы?

- Я здорова и все могу вынести. Я готова ехать хоть теперь.

- В вас живет рыцарский дух. Лошади отдохнули, и я на всякий случай оседлаю их. Я до тех пор не успокоюсь, пока не увижу кагамликских очеретов... Признаюсь вам, мне чертовски хочется спать. Вчерашнюю ночь напролет мы провозились в Чигирине, днем черт меня нес в Розлога, а теперь он же несет из Розлог. Спать мне хочется так, что и говорить охоты нет, и хотя философы утверждают, что язык человеку дан на то, чтоб выражать свои мысли, - мой язык утомился. Заранее испрашиваю вашего прощения, если засну.

Пан Заглоба напрасно обвинял свой язык, потому что с рассвета молол им без устали, но ему действительно хотелось спать. Лишь только сел он на лошадь, как начал клевать носом, а потом и совсем заснул. Елена поневоле отдалась во власть мыслям, которые вихрем проносились в ее голове. До этих пор одно событие сменялось другим так быстро, что девушка не имела возможности отдать себе отчет во всем случившемся. Нападение, страшные сцены убийств, тревога, неожиданная помощь и бегство - все смешалось в ее голове. И к тому же столько неожиданностей! Кто он, ее спаситель? Правда, он назвал свою фамилию, но она нисколько не объясняла причин его поступков. Откуда он взялся в Розлогах? Он говорит, что приехал с Богуном, очевидно, товарищ его, друг" В таком случае, зачем он спасает ее, обрекая себя на страшную месть казака и смертельную опасность? Понять пана Заглобу мог бы тот, кто знал его беспокойный характер и доброе сердце, а Елена встретилась с ним только шесть часов назад. И вот теперь этот незнакомый человек с физиономией пьяного бродяги является в качестве ее спасителя! Встреться она с ним три дня тому назад, он возбудил бы в ней только тревогу и отвращение, а теперь она смотрит на него, как на своего ангела-хранителя, и бежит с ним... куда? В Золотоношу, еще куда-нибудь, она и сама хорошенько не понимает... Господи, Господи! Еще вчера она ложилась спать в тихом родном доме, а теперь она в степи, на коне, в мужской одежде... без крова... без пристанища... Ее преследует страшный враг, домогающийся ее любви; перед нею все кошмары народного восстания, междоусобная война, все опасности... и все ее надежды на спасение в этом человеке... Нет, есть еще Бог, он выше убийц и разбойников, выше войны, огня и насилия...

- Спаси же меня, Ты, великий и милосердный! Спаси меня, несчастную, покинутую всеми!

Да, он милосерден. Он чудом спас ее от беды. Опасность еще не миновала, но, может быть, и спасение недалеко. Кто знает, где он, избранник ее сердца? Он, может быть, возвратился из Сечи, может быть, он здесь, в степи. Он будет искать и найдет ее и тогда... о! Тогда горе и слезы сменятся радостью, тревога - твердою уверенностью в будущем счастье...

В наивное сердце девушки опустилась тихая радость, и степь вокруг шумела ласковым приветом, и легкий ветерок обвевал ее сладким ароматом цветущих трав. Да она вовсе не покинута всеми на свете: около нее добрый защитник, а где-то там дорогой, любимый помнит о ней, не оставит ее, придет, приголубит... Он - доблестный рыцарь, добрый и сильный, сильнее тех, кто преследует ее.

Степь ласково шумела, от цветов доносился сладкий аромат, травы почтительно склоняли перед ней свои соцветья, словно желая подбодрить ее. Они точно говорили ей: не плачь, краса-девица, мы тоже живем и цветем без всякой защиты. Степь своим горячим и ласковым дыханием все более и более успокаивала девушку. Картины смерти, борьбы и погони начинали бледнеть перед нею, она незаметно впадала в какую-то сладкую истому, глаза ее начали невольно слипаться, мерный шаг лошади убаюкал ее.

Елена заснула.

Глава IV

Княжну разбудил неистовый собачий лай. Она открыла глаза. Вдали виднелись очертания какого-то жилья: плетень, за плетнем журавль над колодцем, тенистое дерево... Она тотчас же разбудила своего спасителя.

- Пан Заглоба, проснитесь! Шляхтич открыл глаза.

- А? Что? Мы приехали разве?

- Не знаю.

- Погодите-ка. Это зимовник казацкий.

- И я так думаю.

- Здесь, должно быть, чабаны живут. Не особенно приятная компания. Что-то это там собаки заливаются, волки бы их загрызли! У плетня какие-то люди, лошади... Нечего делать, надо подъехать, а то все равно нагонят. А вы, кажется, тоже заснули?

- Да.

- Раз, два, три... четыре оседланные лошади... и четверо людей. Ну, невелика сила. Так и есть, чабаны. О чем-то разговаривают. Эй, люди! Кто там! Идите сюда!

Казаки подошли, не заставляя повторять зова. То и впрямь были чабаны, надзирающие за табуном в степи. Пан Заглоба тотчас же приметил, что один из них был вооружен саблей и пищалью, остальные - конскими челюстями, привязанными к палкам.

Все четверо исподлобья поглядывали на незваных гостей. Судя по выражению их лиц, нечего было рассчитывать на радушный прием.

- Чего вам? - спросил один, не ломая шапки.

- Слава Богу! - ответил пан Заглоба.

- Во веки веков! Что вам нужно?

- Далеко отсюда до Сыроватой?

- Никакой Сыроватой мы не знаем.

- А этот зимовник как зовется?

- Гусля.

- Дайте воды лошадям.

- Воды нет, высохла. А вы откуда едете?

- Из Кривой Руды.

- А куда?

- В Чигирин.

Чабаны переглянулись.

Один из них, черный, как смоль, и косой, особенно пристально разглядывавший пана Заглобу, спросил:

- А зачем вы с дороги съехали?

- Жарко.

Косой ухватился рукою за седло пана Заглобы.

- Слезай-ка с коня, пан поляк! В Чигирин незачем тебе ехать.

- Это почему? - спокойно спросил пан Заглоба.

- Ты видишь его? - спросил косой, показывая на одного из чабанов.

- Ну, вижу.

- Он намедни из Чигирина приехал. Там ляхов режут.

- А знаешь ли ты, мерзавец, кто за нами в Чигирин едет?

- Ну, и кто?

- Князь Ерема!

Чабаны усмирились в одну минуту. Все разом, как по команде, обнажили головы.

- А знаете вы, дураки, - продолжал дальше пан Заглоба, - что ляхи делают с теми, которые режут? Они таких вешают. А знаете, что князь Ерема ведет войско, что он не более чем в полуверсте отсюда? Ну что, собачьи души? Присмирели? Так-то вы нас приняли? Колодец у вас высох? Воды для лошадей нет? Ах вы, разбойники! Покажу я вам!

- Не сердитесь, пан! Колодец высох. Мы сами ездим поить лошадей на Кагамлик и себе воду оттуда приносим.

- Ах, мошенники!

- Простите, пане. Колодец высох. Если прикажете, я тотчас поеду за водой.

- Обойдусь и без вас, сам поеду. Где здесь Кагамлик? - грозно спросил пан Заглоба.

- С полверсты отсюда, - ответил косой, показывая на заросший берег.

- А на дорогу я выеду, если поеду берегом?

- Доедете. Дорога подходит к реке.

- Мальчик, ступай вперед! - скомандовал пан Заглоба Елене. Мнимый мальчик повернул коня и поскакал.

- Слушайте, - обратился к чабанам пан Заглоба, - если тут подойдут войска, скажите им, что я поехал берегом.

- Хорошо, пане.

Через четверть часа пан Заглоба вновь поравнялся с Еленой.

- Вовремя я упомянул княжеское имя, - сказал он, подмигивая целым глазом. - Будут теперь сидеть целый день и ждать войска.

- Как ловко вы сумели выпутаться из такого положения! - сказала Елена. - Я не знаю, как благодарить Бога за такого защитника.

Старый шляхтич хмыкнул от удовольствия и погладил рукой бороду.

- А что? Носит Заглоба голову на плечах? Хитер, как Улисс, и, должен вам сказать, княжна, если б не эта хитрость, давно бы меня вороны клевали. Что поделаешь, нужно было как-нибудь спасаться. Они легко поверили в приближение князя, потому что это вещь возможная: не сегодня так завтра он появится в этих местах с огненным мечом, словно архангел. А если б он где-нибудь дорогой раздавил Богуна, я бы босиком сходил в Ченстохово. Положим, чабаны нам не поверили, однако упоминания княжеского имени было достаточно, чтобы предотвратить покушение на нашу жизнь. Я вам все-таки должен сказать, что их нахальство - недобрый для нас знак. Кажется, мужичье пронюхало о победах Хмельницкого и становится час от часу самоуверенней. Теперь мы должны как только можно избегать* деревень" небезопасно. Дал бы Бог поскорей князя встретить, а то мы тут в такую переделку попали, что просто беда. Елена встревожилась.

- Я твердо уверена, что вы спасете себя и меня, - сказала она, чтоб услышать от него хоть слово утешения.

- Само собой разумеется; человеку на то и ум дан, чтоб он о себе думал. А я так вас полюбил, что буду защищать, словно родную дочь. Плохо только то, что мы не знаем, куда бежать. И Золотоноша не ахти какое верное убежище.

- Я знаю наверное, что братья в Золотоноше.

- Там или нет, неизвестно; могли выехать, а в Розлоги возвращаются не тою дорогой, по которой мы едем. Я больше рассчитываю на тамошний гарнизон. Хоть бы полхоругви в замке! А вот и Кагамлик. Теперь хоть очерет под боком. Мы переправимся на другую сторону и, вместо того, чтобы ехать по дороге, поедем вверх по течению, тогда и след наш простыл. Мы, конечно, приблизимся к Розлогам, только не близко.

- Лучше бы к Броваркам. Через них идет дорога в Золото-ношу, - посоветовала Елена.

- К Броваркам так к Броваркам. Постой-ка.

Они напоили лошадей, после чего пан Заглоба, оставив Елену, скрытую в зарослях, отправился искать брод и обнаружил его без труда, потому что он находился в нескольких шагах от места их стоянки. Нужно было ехать дальше, а дорога предстояла трудная. В Кагамлик впадало множество ручьев, питающих болота и топи. Повсюду нужно было искать броды и пробираться через заросли. Лошади измучились и еле волочили ноги. Пан Заглоба иногда думал, что они больше не выдержат.

Наконец, нашим путникам удалось выбраться на высокий сухой берег, поросший дубняком. Но уже наступила глубокая ночь, и дальнейший путь представлялся невозможным, - того гляди попадешь в болото, - поэтому пан Заглоба решил остановиться здесь до утра.

Он расседлал коней, стреножил их, потом, набрав ворох сухих листьев, прикрыл их чепраком и устроил на них Елену.

- Ложитесь, княжна, и спите, больше нам делать нечего. Огня зажигать не будем - опасно. Ночь коротка, а с рассветом поедем дальше. Спите спокойно. Умаялись мы порядочно, и хотя недалеко уехали, зато так запутали следы, что черта с два кто-нибудь нас отыщет. Покойной ночи!

- Покойной ночи, пан Заглоба!

Елена долго ворочалась на своей импровизированной постели, но, наконец, глубокий сон смежил ее очи. Время уже близилось к рассвету, когда до ее ушей донеслись чьи-то голоса, какой-то страшный вой, потом стон, такой болезненный и дикий, что кровь застыла в ее жилах. Она вскочила на нога, страшно перепуганная, не зная, что ей делать. Вдруг мимо нее пробежал пан Заглоба с пистолетами в руках. Выстрел.- и все вновь умолкло. Елене показалось, что прошел целый век, покуда она вновь услышала голос пана Заглобы.

- А чтоб вас черти побрали, чтоб вас живыми сожгли на медленном огне, разбойники!

В голосе пана Заглобы звучало неподдельное отчаяние.

- Что случилось? - торопливо спросила Елена.

- Волки лошадей порезали.

- Боже мой! Обеих?

- Одну совсем, другую искалечили так, что она идти дальше не сможет. Ночью они отошли на каких-нибудь триста шагов, и вот тебе...

- Что же теперь нам делать?

- Что нам теперь делать? Вырежем себе по палке, да и сядем на них. Вот чистое наказание! Говорю я вам, дьявол, очевидно, поклялся насолить нам, потому что скорей всего состоит в дружбе с Богуном, а то и в родстве, пожалуй. Что делать? Если я знаю, то пусть Бог обратит меня в лошадь, тогда по крайней мере вам будет на чем ехать. Будь я трижды неладен, если когда-нибудь со мной случалось что-то похожее.

- Пойдемте пешком...

- Хорошо вам рассуждать в ваши годы, а каково мне, при моей комплекции, путешествовать по мужицкому обычаю. К слову сказать, тут почти у всякого мужика есть своя лошадь" разве только собаки ходят пешком. Чистая беда, ей-Богу! Конечно, сидеть здесь не будем, пойдем, только когда дойдем до Золотоноши - этого я уж не знаю. Если и верхом ехать особой прелести не представляло, то пешком и подавно. С нами приключилось самое дурное, что только могло приключиться. Вьюки придется оставить здесь, а припасы взвалить себе на плечи.

- Я никогда не соглашусь, чтобы вы несли что-то на себе. Я сама понесу, что нужно.

Пан Заглоба просветлел, глядя на девушку.

- Дорогая княжна, - сказал он, - я был бы турком или язычником, если бы позволил это. Не для переноски тяжестей созданы ваши беленькие ручки. Бог даст, я и один справлюсь, только отдыхать мне придется часто, потому что я прежде так был воздержан в еде и питье, что теперь страдаю одышкой. А сейчас позавтракаем, возьмем с собой чепраки, съестное, да и в дорогу.

Во время завтрака пан Заглоба забыл свою обычную воздержанность или, может быть, хорошим аппетитом старался отогнать мучившую его одышку. Около полудня они подошли к броду, через который, как показывали следы, недавно переправилась большая группа людей.

- Может быть, это дорога в Золотоношу? - заметила Елена.

- Увы! Я не знаю...

Пан Заглоба не закончил. Издали донесся людской говор.

- Подождите, княжна, спрячемся, - шепнул Заглоба.

Голоса все приближались.

- Видите вы что-нибудь? - спросила Елена.

- Вижу.

- Кто идет?

- Старик-слепец с гуслями. Его сопровождает мальчик. Теперь они сапоги снимают. Идут к нам через реку.

Плеск воды подтвердил слова Заглобы. Они вместе с Еленой вышли из своего укрытия.

- Слава Богу! - громко сказал шляхтич.

- Во веки веков! - ответил дед. - А вы кто такие?

- Христиане. Не бойся, старик.

- Пошли вам святой Николай здоровья и счастья.

- А откуда ты, дедушка, идешь?

- Из Броварков.

- А эта дорога куда идет?

- В хутор, в село...

- А в Золотоношу придешь по ней?

- Можно, пан.

- Давно вышли из Броварков?

- Вчера утром, пан.

- А в Розлогах были?

- Были. Да говорят, туда рыцари пришли, битва была.

- Кто тебе это сказал?

- В Броварках говорили. Туда один из княжеских слуг приехал и что порассказал, страх!

- А вы его не видели?

- Я, пан, никого не вижу, я слепой.

- А он, мальчик?

- Он видит, но он немой; его только один я понимаю.

- Далеко отсюда до Розлог? Мы туда идем.

- Ой, далеко!

- Так вы говорите, что были в Розлогах?

- Были, пан.

- Ах, были? - переспросил пан Заглоба и вдруг схватил подростка за шиворот. - Ах вы, негодяи, разбойники, шпионить ходите, народ бунтовать? Эй, Федор, Остап, Максим! Взять их, раздеть донага и повесить, нет, лучше утопить! Бей их, бей бунтовщиков!

Он начал теребить подростка. Старик бросился на колени и умолял о пощаде, подросток издавал какие-то невнятные звуки, а Елена слова не могла вымолвить от изумления.

- Что вы делаете? - наконец, проговорила она, не веря собственным глазам.

Но пан Заглоба не переставал кричать, проклинать, призывать целый ад на помощь; шляхтич совсем разошелся. Княжна подумала, что он свихнулся.

- Беги отсюда! - закричал он на нее. - Тебе не нужно видеть, что здесь случится, бега скорее!

И опять обратился к деду:

- Снимай одежду, старик, а не то я разорву тебя на куски.

Пан Заглоба повалил мальчика наземь и начал собственными руками раздевать его. Перепуганный дед сбросил с себя гусли, котомку и свитку.

- Снимай все, татарин ты этакий! - гремел Заглоба. Старик начал снимать рубашку.

Княжна торопливо убегала прочь, а проклятия пана Заглобы долго еще неслись вслед за нею. Пробежав несколько шагов, она остановилась, не зная, что ей предпринять. Вблизи лежал ствол упавшего дерева; она уселась на нем. А проклятия пана Заглобы и причитания деда все не утихали.

Наконец, все умолкло, только птицы распевали свои песни да деревья шумели листвою. Но вот послышались чьи-то тяжелые шаги. Елена обернулась.

Перед ней стоял пан Заглоба.

На плече он нес одежду, снятую с деда и мальчика, в руках две пары сапог и гусли. Еще издали он начал улыбаться и подмигивать своим здоровым глазом.

Пан Заглоба находился в самом лучшем расположении духа.

- Ни один адвокат в суде не наговорит столько, сколько накричал я, - сказал он. - Охрип совсем. Но все-таки я достал, что мне требовалось, а их отпустил в чем мать родила. Если меня султан не сделает пашой или господарем валашским, то он будет просто неблагодарным человеком, так как я увеличил число турецких святых (В польском языке существует пословица: "goly, jak tureckie swieto" - гол, как турецкий святой (примеч. переводчика).). Вот, негодяи! Просили, чтоб я им хоть рубахи оставил, а я им сказал, что они должны быть благодарны мне, что я их живыми отпускаю. Посмотрите-ка, княжна: все новое, и свитки, и сапоги и рубахи. Может ли быть хоть какой-то порядок в республике, если мужичье так хорошо одевается? Они были на празднике в Броварках, набрали там немало денег, ну вот и купили себе обновы на ярмарке. Иной шляхтич своим хозяйством не соберет столько, сколько дед выклянчит на своих гуслях Баста! С этих пор бросаю свое рыцарское ремесло и буду по дорогам грабить нищих, потому что вижу ео modo (Таким способом (лат.).) скорее можно достичь обеспеченного состояния.

- Но на что вам пригодятся ваши трофеи? - недоумевала Елена.

- На что пригодятся? А вы этого не понимаете? Погодите минуту, я покажу вам, на что.

Тут пан Заглоба нырнул в кусты, покрывавшие берег. Через несколько минут оттуда послышались звуки гуслей, а потом появился... нет, уже не пан Заглоба, а настоящий "дид украинский", с бельмом на глазу, с седою бородой. "Дид" приближался к Елене, распевая хриплым голосом:

Соколе ясный, брате мий ридный,

Ты високо летаешь,

Ты широко видаешь.

Княжна захлопала в ладоши и поневоле расхохоталась.

- Если бы мне не было известно заранее, что это вы, я ни за что бы вас не узнала, - сказала она.

- А что? - самодовольно произнес пан Заглоба. - Готов пари держать, что и во время масленицы вы не видели лучшего маскарада. Я посмотрелся в Кагамлик, и, если я видел когда-нибудь более неподдельного деда, пусть меня повесят на тесьме от моей котомки. В песнях у меня тоже недостатка не будет. Что вам угодно? Может быть, о Марусе Богуславке, о Бондаривне или Серпяговой смерти? И это можно. Пусть мне любой казак плюнет в глаза, если я не заработаю кусок хлеба среди пьянствующей компании.

- Понимаю, понимаю! - воскликнула Елена. - Вы для того это и сделали, чтобы нас никто не узнал?

- Конечно, - подтвердил пан Заглоба. - Что вы думаете? Здесь, в Заднепровье, народ хуже, чем где-либо, и только железная рука князя могла удержать его в границах, а теперь, когда все знают о войне с Запорожьем, о победах Хмельницкого, никакая власть не удержит от восстания. Вы помните чабанов, которые так люто на нас поглядывали? Если гетманы не уничтожат Хмельницкого через день, через два - весь край будет в огне... так как же я проведу вас через толпы распоясавшегося мужичья? А попасть в их руки для вас хуже, чем во власть Богуна.

- О, только не это! Лучше смерть! - прервала княжна.

- Я предпочитаю жизнь, потому что от смерти и так не отвертишься. Думаю, что нам сам Бог послал этих нищих. Теперь они со страху три дня будут сидеть в очерете, а мы тем временем как-нибудь добредем до Золотоноши. Найдем мы там ваших братьев и помощь - хорошо, нет - пойдем дальше, к гетманам, или будем ждать князя и, заметьте, все время в безопасности, потому что казаки нищих не обижают. Мы могли бы даже пройти через весь лагерь Хмельницкого. Только встречи с татарами нам нужно опасаться. Они вас, как молодого человека, тотчас в плен заберут.

- Тогда и мне нужно переодеться.

- Непременно. Преобразитесь из казачонка в крестьянского подростка. Чересчур уж вы красивы для этого, как и я для деда, да ничего. Солнце скоро покроет вас загаром, а у меня от ходьбы толщина убавится. Когда мне валахи выжгли глаз, я думал, что уж это самое величайшее несчастье, а теперь вижу, что и оно пригодилось, потому что дед, да не слепой, был бы подозрителен. Вы будете водить меня за руку и звать Онуфрием - таково мое нищенское имя. А теперь переодевайтесь поскорее; пора в путь.

Пан Заглоба ушел, Елена сбросила с себя казацкую одежду, окунулась в светлые воды реки и надела всю одежду нищего мальчика. К счастью, рост их был одинаков.

Заглоба возвратился и внимательно осмотрел ее.

- Клянусь вам, - сказал он, - не один бы рыцарь охотно лишился зрения, только чтоб его водил такой мальчик, а один мой знакомый гусар наверняка сделал бы это. Только вот волосы... с ними надо что-нибудь придумать... Видел я и в Стамбуле мальчиков из благородных семейств, но такого красивого никогда.

- Как бы не повредила мне моя красота, - сказала Елена.

Несмотря на трагичность ситуации ей была приятна лесть пана Заглобы.

- Красота никогда не повредит. Да вот зачем далеко ходить? Я могу служить подходящим примером. Когда турки в Галате выжгли мне один глаз и хотели было выжечь другой, меня спасла жена тамошнего паши и только благодаря моей красоте, остатки которой вы можете видеть и теперь.

- Вы прежде говорили, что глаз вам выжгли валахи.

- Ну да, валахи, но отуреченные, слуги паши.

- Да ведь вам ни одного глаза не выжгли?

- Не выжгли-то не выжгли... собирались. От жара раскаленного железа образовалось бельмо. Все равно, что выжгли. Так что же вы со своими косами намерены делать?

- Ну, что же? Нужно обрезать.

- Нужно. Но чем?

- Вашей саблей.

- Саблей хорошо отсекать головы врагов, а волосы-то я уж не знаю, quo modo (Каким манером (лат.).)?

- Знаете что? Я сяду здесь и перекину вам волосы через ствол. Вы ударите саблей - и все готово. Только голову не отрубите.

- Об этом не беспокойтесь. Не раз в пьяном виде мне приходилось отсекать фитиль у свечки, самой свечки не задев. Я и вам вреда не причиню, хотя мне это дело незнакомо.

Елена присела около поваленного дерева и, перебросив на другую сторону свои роскошные косы, подняла глаза на пана Заглобу.

- Готово, - сказала она, - рубите.

И она улыбнулась грустной улыбкой. Ей жалко было своих волос. Да и пану Заглобе было как-то не по себе. Он тщательно освидетельствовал крепость ствола.

- Тьфу, тьфу! Я бы предпочел стать цирюльником и подбривать чубы казакам. Мне все сдается, что я палач и приступаю к своей страшной работе. Не знаю, известно ли вам, что палачи обрезают волосы у колдуний, чтобы там не скрылся нечистый и своею силой не помешал им. Но вы не колдунья, и мне моя работа очень не нравится. Если когда-нибудь за это пан Скшетуский не обрежет мне ушей, я первый назову его дураком. Ей-Богу, у меня мороз по коже пробегает. Закройте, по крайней мере, глаза.

Пан Заглоба размахнулся, гибкая сталь свистнула в воздухе, и густые черные пряди скатились по гладкой коре дерева.

- Готово! - сказал пан Заглоба.

Елена быстро вскочила на ноги. Лицо ее горело румянцем стыда, потому что в те времена обрезание косы у девушки считалось признаком тяжкого позора, и Елена пожертвовала волосами только в силу крайней необходимости.

Даже слезы навернулись у нее на глаза. Пан Заглоба, совершенно смущенный, не находил утешения.

- Кажется, я совершил что-то очень нехорошее, - сказал он, - и повторяю вам, что пан Скшетуский, если только он считает себя порядочным человеком, обязан отрезать мне уши. Но иначе нельзя, иначе ваша принадлежность к женскому полу сейчас же определится. Теперь, по крайней мере, мы можем идти смело. Дорогу я знаю, дед все рассказал. Теперь мы увидим в степи три дуба, около дуба овраг, а вдоль по оврагу дорога через Демьяновку в Золотоношу. Дед говорил, что по этой дороге много чумаков ездит, значит, иногда и на телегу присесть можно. Тяжелые минуты мы переживаем с вами теперь, княжна, и потом часто будем вспоминать о них. Теперь и с саблями придется расстаться: не пристало слепому деду и его поводырю иметь при себе шляхетское оружие. Засуну я ее сюда, под пень, авось, Бог даст, и найду когда-нибудь. Много видела эта сабля, много... Верите ли, я давно уже должен быть полковником, если бы не людская злоба да сплетни о моем якобы пристрастии к спиртным напиткам. Так-то все на свете, нигде нет справедливости! Если я не лез, как другие глупцы, на рожон и с хладнокровным мужеством, как второй Кунктатор, соединял ловкость, какой-нибудь пан Зацвилиховский осмеливался называть меня трусом. Добрый он человек, но язык у него поганый. Еще недавно он точил меня, зачем я братаюсь с казаками, а если бы не это братание, вы ни за что не ушли бы из лап Богуна.

Пан Заглоба засунул саблю под пень, присыпал ее травою и листьями, затем перекинул через плечи сумку и торбан, взял в руки посох, махнул им раз-другой и сказал:

- За неимением лучшего, хорошо и это; можно угостить какую-нибудь собаку, а то и волка. Скверно только, что надо идти пешком, но делать нечего! Идем!

Они пошли;, черноволосый отрок впереди, дед за ним. Дед ворчал и проклинал свою долю, заставившую его идти пешком в такую жару, хотя в степи дул прохладный ветерок. Вскоре они достигли оврага, а за оврагом на кургане росли три могучих дуба; к ним-то и направились наши пешеходы. Тут же пролегала и дорога, совершенно пустынная в это время: ни чумака, ни телеги, ни серых волов, ступающих мерным шагом, ничего. Только кое-где белели кости павшего скота. Пан Заглоба и Елена шли, останавливаясь в придорожных рощицах. Черноволосый мальчик укладывался спать на зеленой мураве, а дед бодрствовал. Приходилось им переходить и через ручьи и часами искать брода. Тогда дед переносил мальчика на руках, демонстрируя силу, удивительную для человека, питающегося подаянием. Но зато какой это был плечистый дед! Так шли они до вечера, пока отрок не сел у дороги и не сказал:

- Дальше я идти не могу, сил нет. Не пойду дальше. Тут лягу и умру.

Дед сильно встревожился.

- О, проклятая пустыня! Ни хутора, ни усадьбы по дороге, ни живого человека. Нельзя нам тут оставаться ночью. Уже вечер, через час стемнеет... Прислушайтесь-ка, княжна!

Тут дед замолк, и воцарилась полная тишина, но вдруг ее прервал голос, который выходил из далекого оврага.

- Это волки, - сказал пан Заглоба. - Прошлой ночью они у нас лошадей съели, теперь до нас добираются. Правда, у меня есть пистолет, но пороху едва ли на два заряда достанет, а мне вовсе не хотелось бы служить марципаном на волчьем пиру. Слышите, панна, опять!

Вой становился все сильнее и сильнее.

- Вставай, дитятко! - сказал старик. - А если идти не можешь, я тебя понесу. Что же делать? Видать, полюбил я тебя, но это потому, что у меня никогда своих детей не было, а если и были незаконные, то и те басурмане, потому что я долго жил в Турции. На мне и кончится род Заглобы герба Вчеле. Вы меня приютите под старость, а сейчас вставайте или садитесь ко мне на плечи.

- Ах, я так утомилась, что и пошевелиться не в состоянии.

- А еще хвалились своею силой... Тс... тише! Ей-Богу, я, кажется, слышу собачий лай... Так и есть... Это собаки, а не волки. Значит, недалеко и Демьяновка, о которой мне говорил дед. Слава тебе, Господи! Так и есть, собаки. Слышите?

Действительно, вскоре за лесом, в нескольких сотнях шагов показались огни многочисленных хат. При свете догорающей зари еще виднелись маковки церкви. Лай собак слышался все яснее.

- Да, это Демьяновка, иначе и быть не может, - решил пан Заглоба. - Нищих всегда охотно принимают; может быть, найдется ночлег и ужин, а может быть, добрые люди и дальше подвезут. Подождите, панна, ведь это княжеское село; там и управляющий живет. И отдохнем, и сведения соберем. Князь, может быть, уже в дороге, может быть, помощь ближе, чем вы полагаете. Только помните, что вы немая... немой, хотел я сказать. Я сделал было глупость, приказав вам называть меня Онуфрием, тогда как вы говорить не можете. Я уж один буду говорить за нас обоих; я, слава Богу, помужицки говорю так же, как по латыни. Дальше, дальше! Вот и первые хаты недалеко. О, Творец! Когда же кончатся наши скитания? Хоть бы пива достать! И за то возблагодарил бы Господа Бога.

Пан Заглоба замолчал на минуту и в молчании прошел несколько шагов, но потом опять спохватился:

- Помните же, княжна, что я вам сказал. Если у вас кто-нибудь что-нибудь спросит, укажите на меня и скажите: гм! га! га! Я заметил, вы быстро соображаете, а тут дело вдет о вашей жизни. Нам бы только повстречаться с княжеским или гетманским полком, тогда мы прямо бы заявили, кто мы таковы, особенно если найдется офицер из знакомых пана Скшетуского. А это что? Кажется, огонь там, внизу? Ага! Кузница! Да там и народу немало; пойдемте туда.

В самом начале оврага стояла кузница и сыпала целыми снопами золотых искр, а в ее двери лились потоки ослепительного света. Перед кузницей толпились кучки народа. Отголоски мерных ударов молотов сливались с громким говором, с песнями и лаем собак. Пан Заглоба направился прямо к яру, ударил в струны торбана и начал:

Эй, там на горе

Жницы жнут,

А под горою,

Под зеленою,

Казаки идут.

Он подошел к толпе, гудящей перед кузницей. То были крестьяне, по большей части пьяные. Все они держали в руках палки с насаженными косами или остриями копий. Кузнецы занимались исключительно оттачиванием кос и приготовлением наконечников.

- Эй, дед! Дед! - зашумела толпа.

- Слава Богу! - промолвил пан Заглоба.

- Во веки веков!

- Скажите, детки, это Демьяновка?

- Демьяновка. А что?

- Да мне говорили по дороге, - продолжал дед, - что тут живут добрые люди, деда примут, накормят, напоят и денег дадут. Я стар, иду издалека, а мой поводырь дальше идти не может. Он, бедный, немой, старика водит, потому что я ничего не вижу, слепец я несчастный! Бог вас благословит, добрые люди, святой Николай чудотворец и святой Онуфрий. Еще одним глазом я чуть-чуть вижу, а в другом ночь вечная; так вот и хожу с торбаном, пою песни, и живем мы, как птицы небесные, по милости добрых людей.

- А откуда ты, дед?

- Ой, издалека, издалека. Только дайте отдохнуть... Тут у кузницы, я вижу, лавка. Садись и ты, - он обратился к Елене. - Мы из-под Лядовы, добрые люди. Только из дому мы давно-давно вышли, а теперь идем с праздника из Броварков.

- Что там слышно хорошего? - спросил старый крестьянин с косой в руках.

- Слышали, слышали много, а что хорошего, не знаем. Народу там перебывало много. О Хмельницком говорили, что атаманского сына и его рыцарей побил. Слышали также, что на русском берегу народ поднимается на панов.

Толпа поселян окружила пана Заглобу, который, сидя около княжны, время от времени перебирал струны гусель.

- Так ты слышал, что поднимается?

- Да, горькая наша доля!

- И говорят, что конец ей будет?

- В Киеве, в алтаре нашли письмо от Христа. И написано там, что будет война страшная и великое кровопролитие во всей Украине.

Окружающие еще теснее столпились возле пана Заглобы.

- Так ты говоришь, что письмо было?

- Как же, было, было! О войне, о кровопролитии... Я бы вам и еще рассказал, да у меня в горле пересохло.

- А вот мы тебе сейчас и горилки принесем... Выпей и рассказывай. Вы, старики, гусляры, повсюду бываете и все знаете. И до тебя были у нас и сказали, что на панов придет от Хмеля погибель. Вот мы и приказали поделать себе косы и копья, а теперь не знаем, начинать ли, или ждать письма от Хмеля.

Заглоба выпил чарку, крякнул и проговорил:

- А кто вам сказал, что начинать пора?

- Мы сами хотим!

- Начинать! Начинать! - раздались многочисленные голоса. - Коли запорожцы панов побили, так начинать!

Крепкие руки энергично подняли вверх косы, но все ждали, что скажет "дид". Дед молчал-молчал и, наконец, спросил:

- Вы чьи люди?

- Мы князя Еремы.

- А кого вы будете резать?

Крестьяне переглянулись между собою.

- Его? - спросил дед.

- Не осилим...

- Ой! Не осилите, детки, не осилите! Бывал я и в Лубнах и видел своими глазами. Страшный он! Как крикнет - лес валится, ногою топнет - овраг вырастает. Его и король боится, и гетманы слушаются, и все его боятся. А войска у него больше, чем у хана и у султана. Не осилите, детки, не осилите. А вы еще того не знаете, - я-то знаю, - ему все ляхи придут на помощь, а пословица говорит: что лях - то сабля!

В толпе воцарилось угрюмое молчание; дед снова провел рукою по струнам торбана и продолжал, подняв голову вверг

- Идет князь, идет, а за ним столько знамен и хоругвий, сколько звезд на небе или ковыля в степи. Летит перед ним ветер и плачет, а знаете, детки, о чем он плачет? О нашей доле он плачет. Летит перед ним смерть с косою и звенит... а знаете вы, на чью шею наточена эта коса? На нашу шею, детки.

- Господи, помилуй! - раздались в толпе тихие, испуганные голоса.

И снова молчание, только из кузницы доносился звук ударов молота.

- Кто здесь управляющий у князя? - спросил дед.

- Пан Гдешинский.

- А где он?

- Убежал.

- Зачем же он убежал?

- Он слышал, что для них косы да копья куют... испугался и убежал.

- Тем хуже; он о вас князю скажет.

- Что ты, дед, каркаешь, как ворон? - возмутился старый крестьянин. - А мы так думаем, что панам конец пришел. И не будет их ни на русском, ни на татарском берегу; ни панов, ни князей, только казаки, вольные люди будут... и брать с нас ничего не будут, и жидов не будет... Ты сказал, что так написано в том письме от Христа. А Хмель такой же сильный, как и князь.

- Дай ему Боже, - вздохнул дед. - Тяжела наша доля, а прежде иначе бывало.

- Чья земля? Князя. Чья степь? Князя. Чьи стада? Князя, А прежде был Божий лес, Божья степь; кто первый пришел, тот и взял, и никому не кланялся. А теперь все панское да княжеское...

- Все ваше, детки, - сказал дед, - но я вам одно скажу: сами знаете, что не осилите князя; кто хочет панов резать, пусть здесь не остается, а бежит к Хмелю, и сейчас, завтра, потому что князь уже в дороге. Если ему пан Гдешинский наговорит про Демьяновку, то князь вас не пожалеет, всех вас до последнего вырежет... Лучше ступайте к Хмелю. Чем больше вас будет, тем Хмелю будет легче. Ох, и тяжело же ему! Впереди гетманы и все коронные войска, а позади князь, который сильнее всех гетманов. Спешите, детки, на помощь Хмелю и запорожцам... а ведь они за вашу свободу и ваше добро с панами бьются. И от князя уйдете, и Хмелю поможете.

- А ведь он правду говорит! - раздался тихий голос в толпе.

- Хорошо говорит!

- Мудрый дид!

- Ты видел князя в дороге?

- Видеть не видел, а в Броварках слышал, что он пошел уже из Лубен; где хоть одну косу найдет или копье, все выжжет, вырежет... Землю голую только оставит.

- Господи, помилуй!

- А где нам Хмеля искать?

- Затем-то я, детки, и пришел, чтобы научить вас, где Хмеля искать. Пойдете вы, детки, в Золотоношу, потом на Трахтимиров пойдете, а там вас уже и Хмель ждать будет. Туда со всех деревень, хуторов, сел сберется народ, туда и татары придут, а иначе бы вам князь по земле, нашей матери, ходить бы не дал.

- А ты, дед, пойдешь ли с нами?

- Пойти не пойду, старые кости покоя просят. А вы мне запрягите телегу, я тогда и поеду с вами, а перед Золотоношей пойду вперед посмотреть, нет ли там панских солдат. Если они там, то мы Золотоношу минуем и пойдем прямо на Трахтимиров. Там уже казацкий край... А теперь накормите и напоите меня, голоден я, и мальчик мой голоден. Завтра утром пойдем, а по дороге я вам спою о пане Потоцком и князе Ереме. Ох! И люты же они! Великое будет кровопролитие на Украине, небо все красное, и месяц, словно в крови плавает. Просите, детки, чтобы Бог смилостивился; многим из вас недолго осталось жить на Божьем свете. Слышал я, что мертвецы встают из могил и стонут, жалобно стонут.

Слова пана Заглобы нагнали страху на толпу; одни начали креститься, другие перешептываться между собою.

- Пойдем, дед, ко мне поужинать и медку выпить, - сказал старый крестьянин.

Заглоба встал и дернул Елену за рукав свитки. Княжна спала.

- Утомился мальчик, и не добудишься его, - сказал пан Заглоба и подумал про себя: "О, sancta siraplitas (О, святая простота (лат.).)! Ты среди ножей и мечей спать можешь. Тебя стерегут ангелы небесные, а вместе с тобою и меня, старого".

Он разбудил ее, и они пошли в деревню, которая находилась невдалеке. Старый крестьянин шел впереди, а пан Заглоба, делая вид, что читает молитву, бормотал монотонным голосом:

- О, Господи Боже! Помилуй нас, грешных... Видите, княжна!.. Святая, Пречистая... Что бы мы сделали без мужицкого одеяния?.. Яко же на небеси и на земли... Есть нам дадут, а завтра в Золотоношу поедем, вместо того, чтобы идти пешком... Аминь, аминь, аминь... Богун непременно идет по нашим следам; его не обманешь... аминь, аминь!.. Да поздно уже будет. В Прозоровке мы переедем через Днепр, а там гетманский лагерь. Аминь... Через несколько дней весь край восстанет, как только князь перейдет через Днепр... Аминь... Черти бы их побрали, висельники проклятые!... Слышите, княжна, как они воют около кузни? Аминь... Тяжелые времена настали теперь для нас, но дурак я буду, если не вызволю вас, даже если бы нам пришлось бежать до самой Варшавы.

- Что это ты там бормочешь, дед? - спросил крестьянин.

- Ничего, молюсь за ваше здоровье. Аминь.

- А вот и хата моя; прошу на хлеб-соль.

Дед подкрепился бараниной и обильным возлиянием меда, а на следующий день утром, в телеге, выехал в Золотоношу в сопровождении нескольких крестьян, вооруженных косами и копьями.

Путь их лежал на Ковраец, Чернобай и Крапивну. Весь край был объят волнением. Народ повсюду вооружался, кузницы работали с утра до ночи, и только страшное имя князя Еремии сдерживало народные страсти.

А за Днепром восстание разгорелось с великой силою. Весть о корсунской победе пролетела повсюду; привычный уклад жизни рушился, все пришло в движение.

Глава V

Казаки нашли Богуна полузадохшимся под жупаном, которым закутал его пан Заглоба. Но так как раны атамана не были серьезными, то он скоро пришел в себя, вспомнил все и впал в неистовство. Он рычал, как дикий зверь, рвал на себе волосы и грозил всем ножом. Наконец, приказал привязать носилки между двумя лошадьми, забрался туда и, как сумасшедший, помчался в сторону Лубен. Обливаясь собственной кровью, он мчался степью, как нечистый дух, а за ним следовали верные казаки, которые не сомневались, что идут на верную смерть. Так доехали до Василевки, где стоял княжеский гарнизон из сотни человек пехоты. Дикий атаман, словно демон, алчущий смерти, без колебания ударил по гарнизону, сам первый кинулся в огонь и после краткой битвы вырезал всех поголовно, за исключением нескольких солдат, которых оставил для того, чтобы под пытками вырвать у них признание. Удостоверившись, что здесь не проезжало ни одного шляхтича в компании с девушкой, он растерялся, не зная, что делать далее, и начал гневно срывать свои повязки. Дальше идти было бы чистым безумием - там стояли княжеские полки. Верные казаки подхватили ослабевшего от горя атамана и привезли назад в Розлоги. Там от всех построек и следа не осталось. Крестьяне все разграбили, а потом сожгли дом вместе с князем Василием, в расчете, что дело их рук будет приписано Богуну. Они сожгли все надворные постройки, вырубили вишневый сад, перебили прислугу. Народ без милосердия мстил за угнетение, которое он претерпевал от Курцевичей. Сразу же за Розлогами в руки Богуна попался Плесневский, который, под угрозами быть сожженным живьем рассказал обо всем, что видел, - о победах Хмельницкого, о взятии Чигирина и о встрече с паном Заглобою. Обрадованный атаман вздохнул свободней. Он приказал повесить Плесневского и поспешил далее, в полной уверенности, что теперь Заглоба не минует его рук. Какие-то чабаны подкрепили его сведения новыми, но после брода все следы как в воду канули. На нищего, ограбленного паном Заглобой, атаман не мог наткнуться: перепуганный старик, как дикий зверь, прятался в очеретах.

Таким образом прошли сутки, а так как погоня в сторону Василевки заняла два дня, Заглоба имел огромное преимущество. Что теперь делать? В самую трудную минуту Богуну на помощь подоспел есаул, старый степной волк, с молодости привыкший отыскивать татар в Диких Полях.

- Батька, - сказал он, - они бежали в Чигирин, и умно делали, потому что много выиграли времени, но когда узнали от Плесневского о Хмеле и Желтых Водах, изменили намерения. Ты сам видел, что они съехали с дороги в сторону.

- В степь?

- В степи я бы их сразу нашел, но они пошли по Днепру, чтобы попасть в гетманский лагерь. А может, они пошли на Черкассы или Золотоношу и Прохоровку... А если и к Переяславлю пошли, хотя и не думаю, мы и там их найдем. Нам нужно было бы одному ехать на Черкассы, другому на Золотоношу, и поскорее, потому что, как только они через Днепр переправятся, то и встретятся с гетманами, или их татары Хмельницкого поймают.

- Так ступай ты в Золотоношу, а я в Черкассы пойду.

- Хорошо.

- Держи ухо востро: лях - хитрая лисица.

- О, и у меня свой ум есть!

Согласно выработанному плану погони отряд разделился на две части. Вечером того же дня старый есаул Антон приехал в Демьяновку.

Деревня стояла пустою, остались только одни бабы, так как все мужское население бежало к Хмельницкому. При виде вооруженных людей бабы попрятались в амбары и овины. Антон долго должен был искать, пока нашел старуху, которая уже не боялась ничего, даже татар.

- Где мужики, старушка? - спросил Антон.

- А я почем знаю! - ответила старуха, показывая желтые зубы.

- Мы казаки, старушка, не бойся, мы не от ляхов.

- Ляхов? Чтобы они пропали!

- Вы ведь на нашей стороне, правда?

- На вашей? - старуха остановилась на минуту. - А вас чтобы черти побрали!

Антон не знал, что ему делать, как вдруг двери одной хаты скрипнули, и молодая, красивая женщина вышла на двор.

- Эй, молодцы! Я слышала, что вы не ляхи.

- Нет, не ляхи.

- Так вы, значит, от Хмеля?

- От Хмеля.

- А зачем вы о мужиках расспрашивали?

Генрик Сенкевич - Огнем и мечом. 3 часть., читать текст

См. также Генрик Сенкевич (Henryk Sienkiewicz) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Огнем и мечом. 4 часть.
- Так расспрашивали, пошли ли они уже? - Пошли, пошли! - Слава Богу! -...

Огнем и мечом. 5 часть.
- Разве здесь? - встревожился пан Заглоба. - Князь установит войско в ...