СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 2 часть.»

"Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 2 часть."

Молодой человек ступил на подмерзший снег, который свободно выдерживал его тяжесть, и предложил своей спутнице последовать за ним. Она бросила на него мимолетный взгляд и пошла быстрее, опираясь на его руку.

- Вы не знаете этого племени, мисс Грант,- сказал он,- иначе вам было бы известно, что месть считается добродетельностью индейца. Они с детства приучаются думать, что ни одна обида не должна остаться неотомщенной, и только требования гостеприимства могут удержать проявление этой мстительности.

- Конечно, сэр,- сказала мисс Грант, невольно освобождая свою руку,- вы воспитывались не в таких жестоких чувствах?

- Если бы ваш почтенный отец обратился ко мне с таким вопросом, я счел бы достаточным ответить, что нет! - отвечал он.- Но вам я прибавлю, что жизнь научила меня прощению и забвению обид.

Говоря это, он остановился и снова протянул ей руку. Когда молодой охотник умолк, она спокойно оперлась на его руку и они продолжали путь.

Пастор и могикан остановились на крыльце, поджидая своих молодых спутников. Первый старался искоренить своими наставлениями "дикие" наклонности, проявившиеся у индейца во время их разговора; а последний слушал его с безмолвным, но почтительным вниманием. Когда молодой охотник и девушка присоединились к ним, все вошли в дом.

Дом пастора стоял на некотором расстоянии от деревни, посреди поля, окруженный пнями, которые выдавались над снегом, прикрытые белыми шапками в полметра толщиной. Кругом не было видно ни деревца, ни кустика; внешность дома носила характер небрежной, на скорую руку, работы, свойственный постройкам новой страны. Но эта негостеприимная внешность возмещалась чрезвычайной опрятностью и теплотой внутри.

Они вошли в комнату, служившую гостиной, хотя огромный очаг с кухонными принадлежностями показывал, что она служила иногда и в качестве кухни. Яркий огонь, пылавший в очаге, делал излишней свечу, которую зажгла Луиза, так как скудную обстановку комнаты можно было легко осмотреть и без этого.

Посреди комнаты был разостлан ковер местного изготовления, составленный из лоскутов. Несколько богаче выглядели чайный стол и старинный книжный шкаф красного дерева; но стулья, обеденный стол и остальная мебель были самой простой и дешевой работы. По стенам висели вышитые пейзажи и рисунки, отличавшиеся тщательностью работы при сомнительном художественном достоинстве.

Пока пришедшие усаживались перед огнем, разговор на время прекратился. Но когда все уселись, а Луиза, скинув легкую шелковую выцветшую кофточку и соломенную шляпку, которая более подходила к ее скромному лицу, чем к суровому времени года, заняла место между отцом и молодым человеком, пастор возобновил разговор:

- Я надеюсь, мой юный друг,- сказал он,- что полученное вами воспитание искоренило мстительные чувства, которые вы могли унаследовать, так как я заключаю из слов Джона, что в ваших жилах есть примесь крови делаваров. Прошу вас, не объясняйте моих слов в дурную сторону. Я знаю, что цвет кожи и происхождение не составляет заслуги, и думаю, что тот, кто находится в родстве с древними обладателями этих холмов, имеет больше права на них, чем те, кто их захватил.

- Отец,- сказал старый вождь, обращаясь к пастору и сопровождая свои слова выразительными жестами,- для вас еще не прошло лето жизни; ваши члены молоды. Войдите на самый высокий холм и оглянитесь кругом. Все, что вы видите между восходом и закатом солнца, от великих вод до истоков "извилистой реки" (Сосквеганна по-индейски значит "извилистая река". в горах, принадлежит ему. Его кровь - кровь делаваров, и его право бесспорно. Но брат Микуона (Вильям Пени был квакер. Вот почему старый Джон, намекая на Мармадюка, тоже квакера, называет его братом Микуона. (Примеч. ред.).) справедлив: он разделит страну на две части, как река делит равнину, и скажет Молодому Орлу, сыну делаваров: возьми ее, прими ее и будь вождем в земле твоих предков.

- Никогда! - воскликнул молодой охотник с энергией, которая отвлекла внимание пастора и его дочери от индейца.- Лесной волк не так жадно гоняется за добычей, как этот человек за золотом, хотя, подбираясь к богатству, он скользит, как змея!

- Полно, полно, сын мой,- перебил мистер Грант,- нужно сдерживать порывы. Случайная рана, которую причинил вам судья Темпль, заставляет вас сильнее чувствовать обиды, нанесенные вашим предкам. Но вспомните, что первая была ненамеренной, а вторые явились следствием политических переворотов, которые не раз уже сметали с лица земли целые нации. Ответственность за несправедливости, причиненные туземцам, падает не на судью Темпля, а на целый народ; рука же ваша скоро излечится.

- Моя рука! - повторил молодой человек, топая ногой об пол в крайнем возбуждении.- Неужели вы думаете, сэр, что я считаю этого человека убийцей? О, нет! Он слишком коварен, слишком труслив для такого преступления. Но пусть он и его дочь наслаждаются своим богатством - день возмездия наступит. Нет, нет,- продолжал он, успокаиваясь,- пусть могикан подозревает его в покушении на убийство, я же и думать забыл об этом пустяке.

Он снова уселся и закрыл лицо руками, облокотившись на колени.

- Он наследовал бурные страсти туземцев, дитя мое,- вполголоса сказал Грант своей дочери, которая в испуге схватила его руку,- европейская кровь смешана в нем с индейской, как ты сама слышала. Ни воспитание, ни влияния не могли вполне искоренить зло. Но заботы и время еще много сделают для него.

Хоть пастор говорил, понизив голос, но молодой человек расслышал его слова и, подняв голову, сказал более спокойным тоном, с какой-то странной улыбкой.

- Не тревожьтесь, мисс Грант, не смущайтесь моими дикими манерами и костюмом. Я поддался возбуждению, которое мне следовало бы подавить. Я должен вместе с вашим отцом приписать это индейской крови, которая течет в моих жилах; но не думайте, что я стыжусь своего происхождения; напротив, это - единственное, чем я могу гордиться. Да, я горжусь своим происхождением от вождя делаваров, который был воином, делавшим честь человечеству. Старый могикан был его другом и отдает должное его доблести.

Пастор снова заговорил и, убедившись, что молодой человек успокоился, а старый вождь слушает внимательно, пустился в рассуждения о необходимости прощать обиды. Разговор продолжался еще более часа, но, наконец, посетители встали и, обменявшись с хозяевами пожеланиями покойной ночи, отправились по домам.

У крыльца они расстались. Могикан пошел прямо в деревню, а молодой человек направился к озеру. Пастор постоял у дверей, следя глазами за фигурой престарелого вождя, скользившей с удивительной для его лет быстротой по тропинке среди глубокого снега. Его черные прямые волосы еще виднелись на белом одеяле, сливавшемся при серебристом свете луны с окружающим снегом.

Вернувшись в дом, мистер Грант нашел Луизу у окна, обращенного к озеру. Она следила за какой-то фигурой, двигавшейся по направлению к восточным горам. Пастор узнал молодого охотника, который шел большими шагами по подмерзлому снегу, покрывавшему озеро, направляясь к хижине, в которой, как было известно мистеру Гранту, жил Кожаный Чулок. Хижина стояла на краю озера под скалой, заросшей соснами. Минуту спустя фигура молодого охотника вступила в тень от деревьев и скрылась из вида.

ГЛАВА XII

На одном из углов перекрестка двух главных улиц Темпльтона стояла гостиница под названием "Храбрый драгун". Расположение в центре поселка и радушие хозяина и хозяйки доставили трактиру преимущество над всеми его соперниками. Была, например, сделана попытка составить конкуренцию "Храброму драгуну": на противоположном, наискосок углу возвышался новый дом, обитатели которого рассчитывали одержать победу над Холлистером. У дверей этого дома возвышались два столба, соединенные перекладиной, на которой висела огромная вывеска, украшенная по краям резьбой. На ней были изображены какие-то таинственные знаки, а над ними красовалась надпись большими буквами:

ТЕМПЛЬТОНСКАЯ КОФЕЙНЯ И ГОСТИНИЦА ДЛЯ ПРИЕЗЖАЮЩИХ,

а под ней:

АБАКУК ФУГУ И ДЖОШУЭ НАПП.

Таков был грозный соперник "Храброго драгуна", казавшийся опаснее потому, что те же звучные имена можно было видеть над дверями недавно основанного товарного склада, на вывеске шляпного магазина и над воротами кожевенного завода. Но потому ли, что, как говорит пословица, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь, или потому что "Храбрый драгун" приобрел уже прочную репутацию, которую трудно было поколебать, не только Мармадюк Темпль и его друзья, но и большинство обитателей деревни продолжали посещать гостиницу капитана - как его назвали за службу в местной милиции - Холлистера.

Хромой ветеран и его супруга не успели еще осмотреться, вернувшись из школы, как топот ног на крыльце возвестил их о появлении клиентов, без сомнения, желавших обменяться мнениями по поводу церемонии, на которой они только что присутствовали.

Буфет или "бар" "Храброго драгуна" представлял собой большую комнату с лавками вдоль стен, за исключением одной, которую занимали два огромные камина. Между ними оставались промежутки только для входной двери и для небольшого отделения в углу, отгороженного решеткой, за которой виднелось множество бутылок и склянок. Мистрис Холлистер важно восседала у входа в это святилище, а ее супруг поправлял в каминах дрова обожженным колом.

- Ну, любезный сержант,- сказала хозяйка, найдя, что ветеран устроил дрова достаточно хорошо,- будет тебе возиться, и так хорошо горит. Поставь-ка на стол стаканы, а кружку с имбирным сидром для доктора - перед огнем. Сегодня у нас будут и судья, и майор, и мистер Джонс, не считая Бенджамена Помпы и законников. Смотри же, чтобы все было в порядке, да скажи этой лентяйке Джюди, что если она не будет держать кухню в чистоте, то я ее в три шеи вытурю, и пусть себе убирается к тем джентльменам в "Кофейню": там ей немного работы будет. Ох, сержант, а ведь куда лучше такая служба, при которой можно сидеть спокойно, а не так, как у этого пастора Гранта: то вскакивать, то приседать!

- Всякая служба хороша, мистрис Холлистер,- отвечал ее супруг, исполняя приказания,- все равно слушать ее, сидя или стоя, или как делал проповедник методистов мистер Уайтфильд, стоя на коленях с двумя помощниками по бокам, поднимавшими его руки вверх.

Но люди, обивавшие снег на крылечке у дверей, уже входили в комнату.

В течение десяти или пятнадцати минут разношерстная публика, намеревавшаяся поучать или поучаться перед камином "Храброго драгуна", собиралась в бар, и вскоре скамьи его были сплошь заняты посетителями. В самом удобном уголке комнаты, на скамье с высокой деревянной спинкой, поместились доктор Тодд и какой-то молодой человек в костюме из покупной материи, неряшливом и потертом, но с претензией на моду. Он то и дело доставал из кармана большие французские серебряные часы на волосяной цепочке, нюхал табак и всем своим видом показывал, что считает себя выше окружающих.

Простые глиняные горшки с сидром или пивом были расставлены перед гостями, разбившимися на группы. Отдельные стаканы для каждого были не в ходу. Кружка переходила из рук в руки, пока не возвращалась к первому.

Чокнулись, выпили, обменялись приветствиями, причем люди, с претензией на остроумие, выражали своему собутыльнику пожелание "превзойти своих родителей" или "жить, пока все друзья не пожелают его смерти"; а более скромные довольствовались лаконическим "за ваше здоровье". Ветеран-хозяин каждый раз должен был следовать обычаю и пробовать напиток, который он подавал, по приглашению: "хозяину начинать", в ответ на которое он делал глоток из кружки, промолвив предварительно: "честной компании" и предоставляя воображению гостей дополнять это пожелание.

Тем временем хозяйка составляла различные смеси, требуемые посетителями, обмениваясь с ними пожеланиями и вопросами о здоровье семьи. Наконец первая жажда была утолена, и начался разговор более общего характера о событиях дня. Говорили главным образом доктор и его спутник, один из деревенских адвокатов, так как считалось, что они наиболее способны с достоинством поддерживать беседу в обществе. Время от времени вставлял словечко и Дулитль, который, по общему мнению, уступал им разве в образовании, но не в талантах. Общее молчание водворилось, когда адвокат спросил:

- Я слыхал, доктор Тодд, что вы исполнили сегодня вечером серьезную операцию: вырезали заряд картечи из плеча сына Кожаного Чулка?

- Да, сэр,- отвечал доктор, подымая кверху свою маленькую головку.- Я это сделал в доме судьи. Впрочем, это пустяк; операция была бы потруднее, если бы картечь попала в более важные органы. Плечо - не существенный орган, и я думаю, что молодой человек скоро поправится. Но я не знал, что он сын Кожаного Чулка: в первый раз слышу, что Натти был женат.

- Этого я не говорил,- возразил его собеседник, подмигивая и обводя комнату лукавым взглядом.- Вам известно, полагаю, что означается в законе термином "ничей сын".

- Говорите попонятнее, сударь! - крикнула хозяйка.

- О, я говорю весьма понятно, мистрис Холлистер,- отвечал адвокат, снова подмигивая и бросая лукавый взгляд,- и доктор Тодд понимает меня. Не правда ли, доктор?

Адвокат встал и, повернувшись спиной к камину, лицом к кампании, продолжал:

- Сын ли он Натти или ничей сын, но я надеюсь, что молодой человек не оставит этого дела. У нас есть законы. Я смею думать, что закон не разрешает человеку, хотя бы он владел или считался владельцем сотни тысяч акров земли, стрелять в другого человека. Что вы думаете об этом, доктор Тодд?

- О, сэр! Я думаю, как и сказал уже, что джентльмен скоро будет здоров. Существенные органы не повреждены, и так как картечь извлечена немедленно и плечо забинтовано, смею сказать, по всем правилам, то нечего опасаться каких-либо осложнений.

- Послушайте, сквайр Дулитль,- продолжал адвокат, повышая голос.- Вы должностное лицо и знаете, что такое закон и что такое беззаконие. Спрашиваю вас, сэр, неужели выстрел в человека - пустяк, который так легко уладить? Предположим, сэр, что у молодого человека есть жена и дети; предположим далее, что он живет физическим трудом, сэр; предположим также, что семья существует его заработком; предположим, наконец, что пуля не просто прошла сквозь мясо, а раздробила плечевую кость и сделала его калекой навсегда,- спрашиваю вас всех, джентльмены, разве в таком случае присяжные не приговорят виновника к возмещению убытков?

Так как заключение этого ряда предположений было обращено ко всей компании, то Гирам сначала не счел нужным ответить, но видя, что глаза всех слушателей обращены на него, он вспомнил о своем судейском звании и сказал с соответствующей важностью и достоинством:

- Конечно, если один человек выстрелил в другого и сделал это умышленно, и закон обратил на это внимание, а суд признал того человека виновным, то выйдет уголовное дело.

- Именно, сэр,- подтвердил адвокат.- Закон, джентльмены, не знает лицеприятия в свободной стране. Один из великих заветов, переданных нам предками, тот, что все люди равны в глазах закона, как они равны по природе. Пусть один из них имеет собственность,- неизвестно, каким образом приобретенную,- но это не дает ему права нарушать закон, как и беднейшему из граждан. Такое мое мнение, джентльмены; и я думаю, что если молодой человек поведет дело толком, то у него будет чем заплатить за лечение. Вы какого мнения, доктор?

- Видите ли, сэр,- возразил доктор, которому, по-видимому, не совсем нравился оборот, принятый разговором,- я имею обещание судьи Темпля, сделанное при свидетелях... Не то, чтобы я считал его слова менее надежными, чем расписка, но... оно было дано при свидетелях. Тут были... позвольте... мосье Лекуа, и сквайр Джонсон, и майор Гартман, и мисс Петтибон, и двое-трое негров: все они слышали, как он сказал, что его карман щедро вознаградит меня за операцию.

- Это обещание было сделано до или после операции? - спросил законник.

- Не все ли равно! - отвечал доктор.- Впрочем, помню, что он сказал это раньше, чем я взялся за дело.

- Но ведь он, кажется, сказал, что его карман вознаградит вас, доктор,- вмешался Гирам.- Не знаю, что тут поделает с ним закон. Он может отдать вам карман с шестипенсовой монетой внутри.

- Это не будет вознаграждением в глазах закона,- перебил адвокат.- Карман не считается лицом, а только частью личности человека. Я того мнения, что из этого обещания вытекает действие, и я готов взяться за это дело бесплатно, если он не заплатит.

На это предложение доктор ничего не ответил, но обвел глазами комнату, словно пересчитывая свидетелей, которые, если понадобится, смогут подтвердить и это обещание. Такая щекотливая тема, как публичная угроза иском землевладельцу - судье Темплю, не могла вызвать оживленной беседы. Наступило молчание, прерванное появлением самого Натти, который неожиданно вошел в комнату.

Старый охотник держал в руке своего неизменного товарища - "ланебой", и хотя все присутствующие были без шапок, исключая адвоката, на котором была шляпа, надетая залихватски набекрень,- он прошел к камину, не снимая своей шапки. К нему обратились с вопросами по поводу убитой им дичи, на которые он отвечал с видимой неохотой. Хозяин, друживший с Натти, так как оба они служили солдатами в молодости, подал ему стакан какого-то напитка, который был принят не без удовольствия. Осушив стакан, охотник спокойно уселся возле камина, а адвокат вернулся к прерванному разговору.

- Свидетельство негров не принимается судом, сэр,- сказал он,- потому что они собственность мистера Джонса, который располагает ими. Тем не менее судью Темпля, как и всякого, кто стреляет в другого человека, можно заставить отвечать,- я в этом уверен.

- Жестоко ошибаетесь,- воскликнула хозяйка,- если думаете затевать кляузы с судьею Темплем, у которого кошелек длиннее любой сосны, и с которым всегда можно столковаться. Судья Темпль хороший и честный человек, такой человек, которому не нужно грозить судом, чтобы он поступил по справедливости. Я надеюсь, Кожаный Чулок, вы не будете подстрекать молодца жаловаться в суд. От этого вы оба только наживете неприятности. Скажите ему, что он может жить здесь бесплатно, пока его плечо не заживет.

- Вот это великодушно! - раздались восклицания, а старый охотник вместо того, чтобы выразить раздражение по поводу раны, полученной его молодым товарищем, разразился припадком своего странного беззвучного смеха. Затем он ответил:

- Я знал, как только судья вышел из саней, что он не сделает ничего путного со своим гладкоствольным ружьем. Я только раз видел гладкоствольное ружье, которое хорошо действовало на Больших озерах. Это было ружье с таким же длинным стволом, как мое, и оно набило столько уток и гусей, что нам пришлось везти их в лодке. Когда я служил под начальством сэра Вильяма в форте Ниагара, у всех были длинные ружья. Это страшное оружие в руках того, кто умеет стрелять и у кого верный глаз. Капитан знает это, потому что он был солдатом, и хотя они работали только штыками, но он помнит наши схватки с французами. Чингачгук - это значит по-английски Великий Змей - теперь старый Джон-могикан, который живет в моей хижине, был тогда великим воином и стоял заодно с нами. Он тоже может порассказать об этих делах, хотя действовал больше томагавком, чем ружьем, и, выстрелив раз или два, кидался за скальпами. Ах, времена изменились с тех пор! Да, Доктор, в то время от Джерман Флэтс до фортов шла только тропа вдоль Могаука, по которой можно было проехать только верхом. А теперь всюду дороги, собаки то и дело сбиваются со следа, и если бы не такое хорошее чутье у Гектора, мне пришлось бы по целым дням сидеть без дичи.

- Напрасно, Натти, вы называете вашего товарища таким именем,- заметила хозяйка,- притом же старый Джон вовсе не похож на змею.

- Старый Джон и Чингачгук совсем разные люди,- ответил охотник, печально покачивая головой.- В войну пятьдесят восьмого года он был в цвете лет и даже выше ростом, чем теперь. Если бы вы видели его, как я, в то утро, когда мы разбили Диско, вы бы сказали, что другого такого молодца краснокожего нелегко найти. Он был наг до пояса, и вряд ли вы видели когда-нибудь человека, который был бы так красиво разрисован. Одна половина лица была у него красная, другая - черная. Голова была начисто выбрита, оставлен только чуб на маковке, а в нем пучок орлиных перьев,- ярких, точно из хвоста павлина. Он раскрасил себе бока и ребра так, что загляденье,- потому что Чингачгук понимал толк в этих вещах,- и со своей гордой осанкой, ножом, томагавком выглядел таким гордым воином, какого я и не видывал. И дрался молодцом, потому что я видел у него на другой день после боя тринадцать скальпов. А Великий Змей снимал скальпы только с тех, кого одолевал сам.

- Ну, ну! - воскликнула хозяйка.- Война всегда война, и ведется разными способами, но мне не нравится, когда уродуют тело убитого. Надеюсь, сержант, ты никогда не участвовал в таких дурных делах?

- Мое дело было оставаться в рядах, да ждать либо пули, либо штыка,- возразил ветеран.- Мы стояли в крепости и почти не покидали ее, так что я редко видел индейцев, которые обычно тревожили неприятеля с флангов или с фронта. Я помню все-таки, что много наслышался о Великом Змее, как о знаменитом вожде. Да, я не ожидал тогда, что он примет христианство и превратится в старого Джона.

- Его окрестили моравские братья, которые всегда вертелись около делаваров,- сказал Кожаный Чулок.- По моему мнению, если бы они оставили их в покое, было бы гораздо лучше. Мы бы не дошли до такого положения, как сейчас, и эти холмы принадлежали бы их законному владельцу, который хотя еще молод, но умеет владеть ружьем и...

Слова его были прерваны шумом отворяющейся двери. В комнату вошла компания обитателей усадьбы судьи в сопровождении старого могикана.

ГЛАВА XIII

Появление новых гостей вызвало некоторое волнение. Адвокат незаметно исчез из комнаты. Большинство мужчин подошли к Мармадюку и обменялись с ним рукопожатиями, выразив надежду, что "здоровье судьи в надлежащем состоянии". Майор Гартман снял шляпу и парик, заменив последний теплым гарусным ночным колпаком, и спокойно уселся на скамье со спинкой, которая оказалась теперь свободной. Хозяин подал ему трубку. Закурив ее, майор выпустил клуб дыма, повернул голову к буфету и сказал:

- Бетти Холлистер, дайте грог!

Судья поздоровался с большинством присутствующих и уселся рядом с майором. Ричард Джонс выбрал себе самое удобное кресло в комнате. Последним уселся мосье Лекуа, не решавшийся занять место, пока не убедился, что не причинит этим никому беспокойства. Могикан поместился на конце одной из скамей, довольно близко к прилавку. Когда все успокоилось, судья шутливо заметил:

- Я вижу, Бетти, что вы сохраняете свою популярность при всякой погоде и наперекор всякому соперничеству. Как вам понравилась проповедь?

- Проповедь? - воскликнула хозяйка.- Что ж? Я не могу назвать ее плохою, но уж очень она беспокойная. Не так-то легко в пятьдесят девять лет суетиться в церкви. Впрочем, мистер Грант, кажется, добрый человек, а его дочка смирная и славная девушка. Джон, вот кружка сидра с виски! Индеец не откажется от сидра, хоть бы и не чувствовал жажды.

- Я должен сказать,- заметил Гирам внушительным тоном,- что проповедь была красноречивая. Правда, кое-что можно было бы выкинуть, а кое-что вставить, но ведь проповедь, я полагаю, была писаная, и не так легко было изменить ее.

- Вот в том-то и дело, судья,- подхватила хозяйка.- Как же может человек говорить свободно, когда все, что он скажет, уже написано, и он привязан к бумаге, как часовой к своему посту?

- Будет, будет! - засмеялся судья, махнув рукой.- Ну что, Джотэн, я слышал, будто вы продали свои расчистки новому поселенцу, а сами переселились в деревню и открыли школу. На наличные или в обмен?

Человек, к которому он обратился, сидел непосредственно позади него. Это была тощая, невзрачная личность с недовольной физиономией и выражением какой-то беспомощности во всей своей внешности. Услыхав обращенный к нему вопрос, он встрепенулся, помялся и, наконец, ответил:

- Да, частью на наличные, частью в обмен. Мой покупатель дал мне десять долларов за акр (Акр - 889 квадр. саженей. (Примеч. ред.).) расчистки и доллар сверх моей цены за акр леса. Оценить постройки мы предоставили соседям. Я пригласил Аза Монтэгю, а он - Абсалома Бемента; они же пригласили старого сквайра Нафтали Грина. Вот они сошлись и порешили на восьмидесяти долларах за постройки. Расчисток будет двенадцать акров по десяти долларов да лесу восемьдесят восемь по одному, так что всего мне достанется двести восемьдесят шесть долларов с половиной после уплаты оценщикам.

- Что же вы думаете предпринять зимою? Знаете, время - деньги.

- Видите ли, учитель уехал повидаться с матерью, которая, говорят, при смерти, а я взял на себя школу до его возвращения. Весной же, я надеюсь, какое-нибудь дело найдется. Если же нет, то я займусь своим ремеслом: я ведь сапожник.

Наступило непродолжительное молчание, нарушенное Гирамом, который спросил:

- Что нового в Нью-Йорке, судья? Кажется, эта сессия конгресса не решила ничего важного? А что слышно о французах? Все воюют?

- Воюют,- отвечал судья.- Характер нации, по-видимому, изменился. Законодательный корпус,- продолжал Мармадюк,- издал законы, в которых наша страна давно нуждается. Между прочим, закон, который запрещает ловить неводом рыбу в небольших озерах и некоторых реках в известное время года, и другой, который запрещает убивать оленей в период кормления детенышей. Этих законов давно уже требуют рассудительные люди; и я не теряю надежды, что будет издан закон также против хищнической порубки лесов.

Бумпо прислушивался к этим словам с напряженным вниманием и, когда судья закончил, засмеялся с очевидным презрением.

- Стряпайте ваши законы, судья! - крикнул он.- Но кто будет стеречь горы в долгие летние дни или озера по ночам? Дичь - только дичь, и кто ее нашел, тот ее и убивает. Таков был закон в этих горах все сорок лет, в течение которых я живу здесь, а я думаю, что старый закон стоит двух новых. Только совсем зеленый юнец убьет лань с детенышем, а мало-мальски опытный охотник знает, что ее мясо жестко и невкусно. Разве что его мокасины износились и ему нужна шкура для новых. Но выстрел в горах отдается в пятидесяти местах, и трудно вам будет узнать, где стоит тот, кто его сделал.

- Вооруженный силой закона, мистер Бумпо,- с важностью возразил судья,- бдительный чиновник может предупредить много злоупотреблений, благодаря которым дичь уже сделалась редкой. Я надеюсь дожить до того дня, когда права владельца на дичь будут так же уважаться, как его права на землю.

- Ваши права и ваши фермы - все это новые выдумки,- отвечал Натти,- притом закон должен быть равным для всех, а не помогать одному во вред другому. Недели две тому назад я подстрелил оленя и хотел выстрелить в него еще раз, но пока заряжал ружье, он перескочил через изгородь, а я не мог перелезть через нее, и олень ушел. Спрашивается, кто мне заплатит за него? Не будь изгороди, я успел бы дать по нему еще выстрел и убил бы его, потому что никогда еще не бывало, чтобы я три раза стрелял по зверю. Нет, нет, судья, не охотники, а фермеры виновны в том, что дичь стала редка.

- Дичи теперь не бывать столько, сколько во время старой войны, мистер Бумпо,- сказал майор, внимательно слушавший среди клубов дыма,- но земля существует не для дичи, а для людей.

- Я думаю, майор, что вы друг справедливости и права, хотя частенько бываете в большом доме. Скажите же, разве не тяжело человеку, когда законы отнимают у него возможность честно добывать свой хлеб? Да если еще вспомнить, вдобавок, что, будь соблюдена справедливость, он мог бы охотиться и ловить рыбу в любой день недели на самой лучшей расчистке, если бы ему вздумалось.

- Я понимаю вас, Кожаный Тшулок,- отвечал майор, уставив на охотника свои черные глаза,- но ви не бивали такой благоразумный, чтобы видеть вперед.

- В голову не приходило,- угрюмо ответил охотник и погрузился в молчание.

- Судья начал рассказывать нам что-то о французах,- заметил Гирам после продолжительной паузы.

- Да, сэр,- сказал Мармадюк,- французская революция продолжается.

- Чудовищно! - пробормотал мосье Лекуа, судорожно заерзав на стуле.

- Провинция Вандея наводнена республиканскими войсками, и восстание подавлено. Вероятно, мосье Лекуа знаком с этой провинцией и может сообщить нам о ней что-нибудь.

- Нет, нет, нет, мой дорогой,- возразил француз скороговоркой, делая растерянный жест правой рукой и закрывая левой глаза.

- В последнее время было много сражений, и республиканцы почти всегда остаются победителями. Я, впрочем, не жалею, что они отняли Тулон у англичан, потому что за ними все права на эту крепость.

- О-о-о! - воскликнул мосье Лекуа, вскакивая и в волнении размахивая обеими руками.

Несколько мгновений француз бегал по комнате, издавая бессвязные восклицания. Затем он бросился вон из комнаты и побежал в свою лавочку, размахивая на бегу руками. Уход его не вызвал удивления, так как все уже привыкли к его странностям. Майор Гартман расхохотался и, подняв кружку, сказал:

- Француз с ума сошел, но ему нетшего пить, он пьян от радости.

- Французы - хорошие солдаты,- заметил капитан Холлистер,- они много помогли нам при Йорктоуне, и хотя я мало знаю о движениях войск, но думаю, что без их помощи Вашингтону не удался бы поход против Корнваллиса (Значительная победа американцев над англичанами 17 октября 1781 года.).

- Ты правду сказал, сержант,- подтвердила его супруга,- и я желала бы, чтобы ты всегда говорил ее. Французы - храбрые ребята и бравые кавалеры. Помню, тащилась я со своей тележкой, когда вы были в авангарде, и повстречала полк французских джентльменов; они живо разобрали у меня весь запас. Вы спросите, заплатили ли? Еще бы нет, и все звонкими кронами; этих дурацких американских бумажонок у них и в помине не было. Но как бы то ни было, французы платили чистым серебром. Притом, когда с ними имеешь дело, то из пяти стаканов один остается в твою пользу, потому что они никогда не осушают стакана до дна, а всегда оставят сколько-нибудь. А ведь это выгодная торговля, судья, когда платят хорошо, а требуют мало.

- Конечно, мистрис Холлистер,- ответил Мармадюк.- Но куда девался Ричард? Он присел было на минутку и тотчас исчез, и так долго не возвращается, что я боюсь, не замерз ли он где-нибудь.

- Не бойся, кузен Дюк,- воскликнул Джонс, появляясь в дверях.- Работа согреет в самую морозную ночь. Бетти, ваш муж сказал мне, что у ваших свиней сделалась короста; вот я и зашел взглянуть на них и убедился, что он прав. Тогда я сбегал к вашему помощнику, доктор, заставил его отвесить мне фунт разных специй и подмешал в свиное пойло. Готов поставить оленя против белки, что они будут здоровы через неделю. А теперь, Бетти, я не прочь от кружки флипа (Подслащенная смесь пива и джина (водки). (Примеч. ред.).).

- Я знала, что вы его потребуете,- отвечала хозяйка,- он готов и уже вскипел... Любезный сержант, достань-ка кружку... нет, вон ту, самую большую, у огня. Попробуйте, мистер Ричард, и скажите, как она вам покажется.

- Превосходно, Бетти, вы мастерица составлять флип,- ответил Ричард, отхлебнув из кружки и переводя дух.- А, Джон, и вы здесь! Пейте, дружище, пейте! Я, вы и доктор Тодд исполнили сегодня хорошую операцию над плечом того молодца. Дюк, я сочинил песню в ваше отсутствие - выдалась как-то свободная минутка. Слушайте, я вам спою куплет или два, хотя еще не подобрал мотива:

В жизни горя не избегнешь,

Такова судьба! Ну так что же?

Не горюем, Распеваем да пируем...

Все нам трын-трава!

Веселись назло судьбине,

А не то в лихой кручине

Побелеет голова!

- Что скажешь, Дюк? Готов и еще куплет, почти весь, да я не нашел еще рифмы для последней строчки. Как тебе нравится моя песня, старый Джон? Ведь не хуже ваших военных песен?

- Хороша,- сказал могикан, который, осушив кружку, поданную ему хозяйкой, не упускал случая хлебнуть и из круговых кружек майора и Мармадюка.

- Браво, браво, Ритшард! - воскликнул майор, черные глаза которого становились уже влажными. - Брависсимо! Короший песня! Но Натти Бумпо знает лючше. Кожаный Тшулок, спевайте песню, старина! А? Спевайте лесную песню.

- Нет, нет, майор,- возразил охотник, грустно покачивая головой.- Не думал я, что мне придется на своем веку увидеть то, что теперь делается в этих горах, и не до пения мне. Если тот, кому по праву следует быть здесь господином и хозяином (Земли вокруг Темпльтона, до образования этого поселка, принадлежали майору Эффингаму и после их конфискации были, как мы уже знаем, скуплены Мармадюком. (Примеч. ред.).), принужден утолять жажду снеговой водой, то не пристало тем, которые жили его добротой, веселиться, как будто на свете только солнечный свет да лето.

Сказав это, Кожаный Чулок снова опустил голову и закрыл руками свое загорелое, морщинистое лицо. Переход от крайнего холода к духоте бара и быстрая расправа с флипом привели к тому, что деятельный Ричард уже захмелел. Он протянул кружку с дымящимся флипом охотнику и воскликнул:

- Веселей, старина! Веселей встречайте Рождество! Солнечный свет и лето,- нет, вы слепы, Кожаный Чулок, надо было сказать: лунный свет и зима. Откройте глаза и наденьте очки...

Веселись назло судьбине,

А не то в лихой кручине

Побелеет голова.

- Послушайте-ка, старый Джон затянул песню. Какой ужасный вой - индейские песни! Они совсем не умеют петь по нотам!

Пока Ричард болтал и пел, могикан затянул унылую, однотонную песню, покачивая в такт головой и туловищем. Он произносил какие-то слова на своем родном языке, понятным только ему и Натти. По временам его голос повышался до резкой, пронзительной ноты, затем снова падал до низких, дрожащих звуков.

Гости, сидевшие на задних скамьях, разбились на группы, толковавшие о разных предметах, главным образом о лечении свиней от чесотки и о проповеди пастора Гранта. Доктор Тодд объяснял Мармадюку свойства раны, полученной молодым охотником.

Могикан продолжал петь, лицо его под черными косматыми волосами приняло мало-помалу свирепое выражение, голос раздавался все громче, так что присутствующие должны были прекратить разговор. Охотник поднял голову и ласково обратился к вождю на делаварском языке.

- К чему петь о прежних битвах, Чингачгук, и о павших в бою воинах, когда злейший враг подле тебя и отнимает у Молодого Орла его право? Я сражался в стольких же битвах, как любой воин твоего времени, но мне нечем хвастаться в такое время.

- Соколиный Глаз,- сказал индеец, вставая и пошатываясь.- Я Великий Змей делаваров. Я могу выслеживать минга, как уж выслеживает яйца козодоя, и поражать их смертельно, как гремучая змея. Белый человек хотел сделать томагавк Чингачгука светлым, как воды Отсего. Но он еще красен от крови магуасов.

- А для чего ты убивал воинов минга? Не для того ли, чтобы сохранять за детьми твоего отца эти земли и воды? А разве кровь воина не течет в жилах молодого вождя, который должен был бы говорить здесь громко, между тем как голос его едва слышен?

Обращение охотника, по-видимому, заставило индейца собраться с мыслями. Он повернул голову к слушателям и пристально посмотрел на судью. Покачав головой, он откинул с лица волосы, нависшие перед ставшими злобными глазами. Он уже не владел собой. Рука его тщетно пыталась схватить томагавк, ручка которого торчала у него за поясом, глаза его стали блуждающими. В эту минуту Ричард поставил перед ним кружку. Лицо могикана исказилось бессмысленной гримасой, он схватил кружку обеими руками, опустился на скамью и пил, пока не поперхнулся, а затем в полном изнеможении выпустил кружку из рук.

- Не проливай крови! - воскликнул охотник, следивший за движениями Чингачгука.- Но нет, он пьян и не может сделать зла. Потерпи, Чингачгук, пока будет восстановлено право!

Натти говорил на делаварском языке, которого никто не понимал. Едва он кончил, Ричард воскликнул:

- Ну, старый Джон готов! Уложите его где-нибудь в сарае, капитан, я плачу за него. Я сегодня богат, вдесятеро богаче Дюка со всеми его землями, и фермами, и закладными, и арендами, и доходами.

Веселись назло судьбине,

А не то в лихой кручине

Побелеет голова.

- Пей, Гирам, пей, мистер Дулитль, пейте, сэр, говорят вам!

- Хе, хе, хе! Сквайр сегодня что-то расходился,- сказал охмелевший Гирам.

- Ты так шумишь, Дик,- вмешался в разговор Мармадюк,- что я не могу расслышать, что говорит доктор Тодд. Вы, кажется, сказали, что ране угрожает опасное воспаление вследствие холодной погоды?

- Не согласно с природой, сэр, совершенно не согласно с природой,- сказал Эльнатан, пытаясь отхаркаться,- совершенно не согласно с природой, чтобы ране, из которой я вынул пулю, и которая так хорошо перевязана, могло угрожать опасное воспаление. Вы говорили, сэр, что возьмете молодого человека к себе в дом. Ввиду этого, я полагаю, мне будет удобнее представить один общий счет?

- Да, я думаю, что одного счета будет достаточно,- отвечал Мармадюк с двусмысленной улыбкой, выражавшей не то иронию по адресу своего собеседника, не то просто веселое настроение духа.

Хозяин с помощью нескольких гостей перенес индейца на солому в одну из своих пристроек, где могикан Джон и оставался до утра, закутавшись в свое одеяло.

Мало-помалу майор Гартман развеселился, начал шутить и принял участие в разговоре. Стакан следовал за стаканом, кружка за кружкой, и веселье затянулось до глубокой ночи или, вернее, до утра, и только тогда германский ветеран выразил намерение вернуться домой. Большинство гостей давно уже разошлось, но Мармадюк слишком хорошо знал привычки своего друга, чтобы настаивать на раннем возвращении. Но как только майор захотел идти домой, судья немедленно воспользовался этим, и все трое отправились. Мистрис Холлистер проводила их до дверей, усердно рекомендуя быть осторожными на ступеньках крыльца.- Возьмите руку мистера Джонса, майор,- говорила она,- он молод и поддержит вас. Очень рада видеть вас у "Храброго драгуна", и, конечно, нет греха в том, чтобы встретить Рождество весело и с легким сердцем. Ведь неизвестно, придется ли нам встречать его еще раз. Покойной ночи, судья, и желаю вам всем, джентльмены, весело провести праздник!

Собутыльники распрощались, выговаривая слова не совсем отчетливо, и направились посередине улицы, ровной, гладкой и хорошо утоптанной. Они добрались до ворот усадьбы без особенных приключений, но, очутившись во владениях судьи, натолкнулись на кое-какие препятствия. Когда Мармадюк добрался до подъезда, его спутников при нем не оказалось, так что он принужден был вернуться за ними и нашел их в глубоком сугробе, из которого торчали только их головы, причем Ричард во все горло распевал:

Веселись назло судьбине,

А не то в лихой кручине

Побелеет голова!

Судья не без труда заставил их встать и, поместившись между ними, взял их под руки и, как выразился Бенджамен, успел прибуксировать эти неустойчивые суда в гавань без новых аварий.

ГЛАВА XIV

Ремаркабль присутствовала на службе мистера Гранта, и ее раздражение, возбужденное резким замечанием судьи, несколько улеглось. Она соображала, что Елизавета еще очень молода, и что нетрудно будет, внешне уступая, сохранить фактическую власть, которую до сих пор у нее никто не оспаривал. Мысль о том, что ею будут командовать, или что ей придется стать на один уровень с прислугой, была для Ремаркабль невыносима, и она уже несколько раз пыталась завести разговор, который позволил бы ей выяснить свое положение. Но всякий раз, когда ее взгляд встречался с черными гордыми глазами Елизаветы, которая ходила взад и вперед по комнате, размышляя о своем детстве, о перемене в своей судьбе и, может быть, о событиях дня, ключница испытывала какую-то робость, которую, как она думала, не мог бы возбудить в ней ни один человек. Как бы то ни было, это странное чувство заставляло ее всякий раз прикусить язык. Наконец она решилась начать разговор на такую тему, которая могла сгладить все различия и давала ей возможность проявить дипломатические способности.

- Весьма велеречивую проповедь сказал нам сегодня пастор Грант,- начала Ремаркабль.- Церковники вообще мастера проповедовать, но ведь они записывают свои мысли, а это большое удобство. Зато вряд ли они умеют так умилительно проповедовать от избытка сердца, как проповедники стоячего богослужения.

- Что вы называете стоячим богослужением? - не без удивления спросила мисс Темпль.

- Ну, пресвитериане, конгрегационисты, баптисты, да и все те, которые не становятся на колени.

- В таком случае, вы называете исповедание, к которому принадлежит мой отец, сидячим богослужением? - заметила Елизавета.

- Я всегда слыхала, что их называют квакерами,- возразила Ремаркабль с некоторым смущением,- и я ни в коем случае не назову их иначе, как никогда в жизни не отзывалась непочтительно о судье или о ком-нибудь из его семьи. Квакеры сидят смирно и почти не говорят, тогда как церковники и встают, и поют, и проделывают всякие движения, так что поглядев на них, подумаешь, что это какое-нибудь музыкальное собрание.

- Вы указываете преимущество, которого я до сих пор не замечала. Но я устала и хочу отдохнуть. Будьте добры посмотреть, есть ли огонь в моей комнате.

Ключнице невероятно хотелось ответить молодой хозяйке, что она может сделать это сама, но благоразумие одержало верх над раздражением, и, помедлив несколько мгновений для соблюдения достоинства, она повиновалась. Ответ оказался утвердительным, и молодая леди, пожелав спокойной ночи ключнице и Бенджамену, подкладывавшему в камин дрова, удалилась.

Как только дверь за ней затворилась, Ремаркабль завела какую-то загадочную двусмысленную речь, не высказывая ни явного осуждения, ни явного одобрения молодой хозяйке, но довольно ясно давая заметить свое недовольство. Дворецкий не отвечал ни слова, но усердно продолжал свое занятие, затем взглянул на термометр и, наконец, достал из буфета изрядный запас "крепительных" напитков, которые могли бы поддержать теплоту в его организме, если бы он даже не развел огня. Придвинув к камину маленький столик, он поставил на него бутылки и стаканы, придвинул к нему два кресла и, только устроив все это, как-будто впервые заметил ключницу.

- Пожалуйте сюда,- крикнул он,- пожалуйте сюда, мистрис Ремаркабль, бросайте якорь в этом кресле! На дворе здоровый вест-норд-вест, вот что я вам скажу, моя добрейшая, но какое мне дело? Шквал или затишье,- для Бенджамена все едино. Негры устроились в трюме перед огнем, на котором можно зажарить целого быка!.. Термометр показывает пятьдесят пять градусов (По Фаренгейту.), но если хорошие кленовые дрова чего-нибудь стоят, то я готов поклясться, что не пройдет и одной склянки (Склянка - морское выражение: полчаса. (Примеч. ред.).), как он будет показывать десятью градусами больше. Пожалуйте, сударыня, причаливайте к этому креслу и скажите мне, как вам нравится наша новая хозяйка?

- По моему мнению, мистер Пенгвильян...

- Помпа, Помпа,- перебил Бенджамен,- сегодня сочельник, мистрис Ремаркабль, и потому, изволите видеть, вам лучше называть меня Помпой. Это имя короче, и так как я намерен выкачивать жидкость из этой бутылки, пока ее дно не будет сухо, то вы можете называть меня Помпой.

- Вот забавник! - воскликнула Ремаркабль с хохотом, от которого ходуном заходило все ее тело.- Вы престранное создание, Бенджамен, когда бываете в духе. Но, как я вам уже сказала, я предвижу большие перемены в этом доме...

- Перемены! - воскликнул дворецкий, поглядывая на бутылку, которая пустела с поразительной быстротой.- Все это пустяки, мистрис Ремаркабль, пока ключи от камбуза (Кухня, вообще продовольственный склад. Выражение моряков.) у меня в кармане.

- Могу сказать,- продолжала ключница,- что съестного и выпивки в этом доме хватило бы на целый полк,- еще немножко сахара, Бенджамен, в этот стакан,- потому что сквайр Джонс запасливый хозяин. Но ведь новые господа - новые законы, и я не удивлюсь, если мое и ваше положение здесь окажется непрочным.

- Жизнь непостоянна, как ветер,- сказал Бенджамен наставительным тоном,- а нет ничего изменчивее ветра, мистрис Ремаркабль, разве только вам удастся попасть в полосу попутных ветров. Тогда вы, действительно, можете плыть целый месяц, поставив лиселя с обеих сторон, вверху и внизу, и поручив руль юнге.

- Я знаю, что в жизни нет ничего прочного,- отвечала Ремаркабль, подлаживаясь к настроению своего собеседника.- Но я не о том говорю. Я ожидаю, что в доме произойдут большие перемены, и что вам на голову посадят какого-нибудь молокососа, как и мне желает некто сесть на голову. А это вряд ли покажется вам приятным.

- Повышение в должности должно сообразоваться с продолжительностью службы,- отвечал дворецкий,- и если это правило не будет соблюдаться, то я подам в отставку быстрее, чем они успеют повернуть на другой галс (Галс - направление корабля относительно ветра. (Примеч. ред.).). Сквайр Джонс славный джентльмен и отличный командир, лучше которого и желать нельзя. Но я скажу сквайру, изволите видеть, на чистом английском языке, что если мне вздумают посадить на голову молокососа, то только меня и видели. Человек, который прослужил тридцать лет на разных кораблях и знает досконально всякую штуку от носа до кормы, никогда не затруднится, что делать с своей особой. Ну-с, и, стало быть, за ваше драгоценнейшее...

Ремаркабль кивнула головой на это приветствие и отхлебнула из стоявшего перед ней стакана. Вообще она не отказывалась время от времени выпить, если вино было хорошо подслащено. После этого обмена любезностями достойная чета продолжала беседу.

- Вы, должно быть, много испытали в жизни, Бенджамен; ведь кто плавает в море на корабле, тот видит многое.

- Ну, иной раз и скверное, мистрис Петтибон! Но, в конце концов, море много дает человеку по части знаний, потому что он видит обычаи разных народов и разные земли. Вот хоть меня возьмите, даром, что я неученый человек в сравнении с иными мореходами, а все-таки вряд ли найдется от Гаагского мыса до мыса Финистера такая земля или такой остров, которых я не мог бы назвать, и о которых не мог бы чтонибудь рассказать... Вот сахар, почтеннейшая, да подбавьте рома... Да-с, я знаю весь этот берег не хуже, чем дорогу отсюда до "Храброго драгуна". А чего стоит один Бискайский залив! (Бискайский залив - очень бурная часть Атлантического океана между сев. Испанией и зап. Францией.) Ух! Послушали бы вы, как там ревет ветер. Волосы дыбом встанут. Плавать по этому заливу все равно, что путешествовать в здешней стране с горы на гору.

- Скажите! - воскликнула Ремаркабль.- Неужели море поднимается так же высоко, как горы, Бенджамен?

- Сейчас я вам все доложу по порядку, сударыня, но сначала попробуем грог. Гм! Недурно! В этой стране можно иметь хороший материал, недаром же она так близко от Ямайки (Остров из группы Больших Атлантических островов, славящийся изготовляемым там ромом.). Что касается моря, то в Бискайском заливе оно еще довольно покойно, если только не дует зюйд-вест. Тогда валы громоздятся здоровые. Но если вы хотите узнать, какие бывают волны, то попробуйте проплыть мимо Азорских островов (Азорские острова - 9 островов в Атлантическом океане, причисляются к Европе. (Примеч. ред.).) при западном ветре так, чтобы земля была под левым бортом, а кормой держите к югу. Вот тогда увидите горы. Когда я был там на "Боадицее", почтеннейшая, то случалось, что фрегат почитай что упирался грот-мачтой в небо, а под ветром у него открывалась такая пропасть, в которую мог бы провалиться весь британский флот.

- Страсти какие! Небось, натерпелись вы страху, Бенджамен? Да как же вы оттуда выбрались?

- Страху! А какого нам черта бояться,- что соленой водой спрыснет? Велика беда! Как выбрались? Когда палуба была вымыта начисто, и нам надоело это, мы вызвали всех наверх, потому что те, чья очередь еще не наступила, спали себе внизу на койках, точно в наилучшей спальне. Вызвали всех наверх, принялись за дело, и то-то полетел наш фрегат! Ну, да и ходок был он, вы бы залюбовались, мистрис Петтибон! Уверяю вас, почтеннейшая,- а я лгать не стану,- что он прыгал с горы на гору точно белка с дерева на дерево.

- Как! Совсем над водой! - воскликнула Ремаркабль, разводя от изумления костлявыми руками.

- Под водой или над водой, этого я и сам не скажу, почтеннейшая, потому что брызги и пена были так густы, что никто бы не разобрал, где тут вода, где туман. Но летел он стрелой, сударыня, и выдерживал как нельзя лучше. Это такой фрегат, что в нем покойнее жить, чем в наилучшем доме.

- Ну, а вы, Бенджамен,- воскликнула ключница, ошеломленная рассказом об опасностях, которым подвергался буфетчик,- что собственно вы делали?

- Что делал?.. Известно, что! Исполнял свой долг, как и все остальные. Будь на корабле соотечественники мосье Лекуа, они посадили бы его на камни у какого-нибудь островка, но мы такой глупости не сделали, мы держались вдоль берегов, пока не поравнялись с Пиком, а там стали забирать то левым бортом, то правым. Я сам хорошенько не знаю: то ли мы перескочили через остров, то ли обогнули его, только были мы здесь, а стали там, вертелись во все стороны, шли то носом, то кормой, то одним галсом, то друтим, а там и ветер утих.

- Удивительно! - сказала Ремаркабль, которая ничего не понимала в рассказе Бенджамена, но все-таки вынесла из него смутное представление о жестокой буре.- Должно быть, ужасно страшно жить на море, и я не удивляюсь, что вам не хочется покидать такой покойный дом. Положим, свет не клином сошелся. Когда судья пригласил меня приехать и поселиться у него, я вовсе не рассчитывала остаться здесь. Я приехала посмотреть, что поделывает семья спустя неделю после смерти мисс Темпль, и думала уехать в тот же вечер. Но семья была в таком расстройстве, что я не могла не остаться: надо же было помочь ей.

- И долгонько-таки оставались на борту, сударыня; видно, корабль оказался хоть куда.

- Что вы говорите, Бенджамен! Вам нельзя верить ни в одном слове. Ну да, судья и сквайр Джонс до сих пор поступали разумно, но теперь, я вижу, начинается совсем другое. Я знала, что судья уехал за дочерью, но не ожидала ничего подобного. По-моему, Бенджамен, ничего путного нельзя ждать от этой безобразной девчонки.

- Безобразной? - воскликнул дворецкий, вытаращив глаза, которые начали было слипаться.- Клянусь лордом Гарри, сударыня, это все равно, что назвать "Боадицею" плохим фрегатом! Что вы мелете? Да разве ее глаза не блестят, как самый лучший деготь? Разве ходит она не так же плавно, как перворазрядный фрегат при попутном ветре?

- Выражайтесь прилично, Бенджамен,- сказала ключница,- иначе я не стану водить с вами компанию. Я не отрицаю, что она выглядит смазливой, но я уверена, что она окажется плохого поведения. Она так много о себе думает, что и говорить с людьми не хочет. По рассказам сквайра Джонса, я воображала, что она очарует меня, а теперь вижу, что Луиза Грант куда милее, она не захотела со мной разговаривать, когда я спросила ее, как она себя чувствует дома и скучает ли по своей маме.

- Может быть, она не поняла вас, почтеннейшая! Вы язык-то калечите на здешний лад, а мисс Лиза училась языку у настоящей лондонской леди и владеет им почти так же хорошо, как я сам и любой прирожденный англичанин. Вы позабыли, чему в школе учились, а наша молодая хозяйка только что закончила ученье.

- Хозяйка! - воскликнула Ремаркабль.- Вы принимаете меня за негритянку, Бенджамен! Мне она не хозяйка и никогда не будет ею. А по части разговора я никому в Новой Англии не уступлю. Я родилась и выросла в графстве Эссекс у залива, а оно славится своим произношением.

- Слыхал я об этом заливе,- возразил Бенджамен,- но, признаться, никогда не бывал там и не знаю, где он лежит. Может быть, там и вправду хорошая якорная стоянка, но уж, конечно, перед Бискайским заливом он то же, что ялик перед линейным кораблем. А если вы хотите услышать хорошее произношение, то потрудитесь отправиться в лондонское предместье Уоппинг, населенное матросами, да послушайте, как там объясняются. Ну да ладно, все-таки я не вижу, добрейшая моя, чем вас обидела мисс Лиза, а потому забудьте худое и хлопнем по стаканчику за ее здоровье.

- Ну нет! Я на это не согласна, Бенджамен. Такое обращение для меня новость, и я не намерена его выносить. У меня полтораста долларов, да кровать, да двадцать овец, и я не намерена оставаться в доме, где нельзя назвать человека по его имени. Я буду называть ее Бесси или как мне вздумается. Мы живем в свободной стране, и никто не может мне это запретить. Я хотела остаться здесь до лета, но уйду завтра же утром, и буду разговаривать с ней, как мне вздумается.

- По этой части, мистрис Ремаркабль,- сказал Бенджамен,- никто не станет спорить с вами, потому что легче остановить ураган носовым платком, чем удержать ваш язык, когда он снялся с якоря. А скажите-ка, добрейшая, много ли обезьян водится на берегах вашего залива?

- Сами вы обезьяна или медведь, мистер Пенгвильян! - взвизгнула взбешенная ключница.- Неуклюжий черный медведь, с которым нельзя иметь дела приличной женщине! Никогда больше не стану водить с вами компанию, сэр, хоть бы мне пришлось прожить у судьи тридцать лет. Такие разговоры приличны на кухне, а не в гостиной порядочного дома.

- Послушайте, мистрис Питти-Патти-Преттибон, может быть, я и похож на медведя и, пожалуй, покажусь медведем всякому, кто вздумает меня тронуть, но уж, конечно, я не обезьяна, не трещотка, которая болтает, сама не зная что, не попугай, который готов беседовать на каком угодно языке: на греческом, на голландском, на языке графства Эссекс... Но понимает ли он сам, что говорит? Можете вы мне ответить на этот вопрос, добрейшая? Мичман может передать распоряжение капитана, но заставьте-ка его самого вести корабль, и поперхнуться мне этим грогом, если он не насмешит всех, до последнего юнги.

- И лучше бы вам поперхнуться грогом! - сказала Ремаркабль, вставая с негодованием и хватая свечку.- А то вы насосались грогу так, что порядочной женщине лучше уйти из вашей компании, Бенджамен!

Ключница удалилась, стараясь держаться с таким же достоинством, как молодая хозяйка дома, и с треском захлопнула за собой дверь, пробормотав предварительно: "пьяница, болван, животное".

- Кто это пьяница! - крикнул Бенджамен с сердцем, приподнимаясь и делая угрожающее движение в сторону Ремаркабль.- Туда же корчит из себя леди, старая карга! А у самой ни кожи, ни рожи, ни манер, ни обращения!..

Бенджамен снова опустился в кресло и вскоре принялся издавать звуки, которые в самом деле походили на рычание медведя. Прежде, однако, чем окончательно заснуть, он успел послать по адресу ключницы,, соблюдая должные паузы, ряд выразительных прозвищ, вроде "мартышка", "попугай", "трещотка", "чертова перечница" и "болтушка".

Через два часа сон его был нарушен шумным возвращением Ричарда, майора Гартмана и хозяина дома. Бенджамен пришел в себя настолько, что мог проводить двух первых в их помещение, а затем исчез. Задвижки и засовы в те времена не были в ходу в новых поселениях, и Мармадюк, убедившись, что огни везде погашены, отправился спать.

ГЛАВА XV

К счастью для гуляк, засидевшихся у "Храброго драгуна", мороз значительно ослабел к тому времени, когда они пробирались по сугробам в свои жилища. Легкие, тонкие облака неслись по небу, и луна скрылась за массой паров, гонимых к северу южным ветром, обещавшим оттепель.

Утро уже давно наступило, хотя солнце еще боролось с облаками, когда Елизавета вышла из дома взглянуть на места, где протекло ее детство. Она хотела это сделать прежде, чем заспавшиеся обитатели дома соберутся к завтраку. Закутавшись в шубку, так как холод, хотя и ослабевший, все еще был достаточно силен, Елизавета шла по садику, примыкавшему к заднему фасаду дома, направляясь к молодой сосновой рощице. Ее окликнул Джонс.

- С веселым праздником, кузина Бесс! - крикнул он.- А, а! Вы, я вижу, рано встаете. А все-таки я вас опередил. Еще ни разу не случалось, чтобы кто-нибудь в доме - мужчина, женщина, ребенок, малый или большой, черный, белый или желтый - встретил Рождество раньше меня. Но постойте минуточку, я сейчас оденусь. Вы хотите посмотреть улучшения, которые сделались в ваше отсутствие, а кроме меня, никто не сумеет вам показать и объяснить их, потому что все планы составлены мною. Пройдет еще не меньше часа, пока Дюк и майор проспятся после чертовского пойла мистрис Холлистер, и мы с вами успеем к тому времени все осмотреть. Сейчас я сойду к вам.

Елизавета повернулась на голос и увидела голову своего кузена, в ночном колпаке, высунувшуюся из окна его спальни. Она засмеялась и, сказав, что подождет его, вернулась в свою комнату, откуда вышла снова с каким-то пакетом, запечатанным несколькими большими печатями, в руках как раз в тот момент, когда Джонс спускался с лестницы.

- Идем, Бесси, идем,- воскликнул он, беря ее под руку,- снег начинает таять, но еще сдержит нас. Не правда ли, здесь сам воздух пахнет старой Пенсильванией? Отвратительный климат: вечером на закате солнца такой холод, что может душу выморозить из человека; между девятью и десятью уже помягче; в двенадцать совсем не холодно; а под конец ночи такая теплынь, что я не мог спать под одеялом. Эй! Эгги, с веселым Рождеством! Эгги, слышишь ты меня, черный пес? Вот тебе доллар: если джентльмены встанут до моего возвращения, уведоми меня немедленно. Если Дюк опередит меня, я тебе голову сорву.

Негр подобрал монету, брошенную Ричардом, пообещал ему не прозевать, подбросил доллар метров на семь вверх и, поймав его налету, побежал в кухню похвастаться подарком.

- О, не беспокойся, дорогой кузен,- сказала девушка,- я было заглянула к папе, но он спит так крепко, что, наверно, проспит еще не менее часа, и вы окажетесь всюду впереди.

- Видите ли, Дюк - ваш отец, Елизавета, но он человек, который любит быть первым даже в пустяках. Что касается меня, то мне это безразлично, если только речь идет не о состязании: потому что самая пустая вещь может оказаться важной в случае азарта. Так-то и с вашим отцом - он любит быть первым, а я только состязаюсь с ним.

- Понимаю, сэр,- отвечала Елизавета,- вы бы не дорожили отличием, если б никого, кроме вас, не было на свете, но так как есть много других, то вам приходится бороться со всеми ради азарта.

- Именно; я вижу, что вы умная девушка, Бесс, и ваши учителя могут гордиться вами. Это я выбрал для вас школу, потому что, как только ваш отец заикнулся об этом, я написал в Нью-Йорк одному приятелю, очень рассудительному человеку, который и рекомендовал ваш пансион. Дюк было уперся сначала, по обыкновению, но когда лучше ознакомился с делом, должен был уступить.

- Пощадите Дюка, сэр! Он мой отец; если бы вы знали, как он хлопотал для вас в Альбани, вы бы отнеслись к нему снисходительнее.

- Для меня? - воскликнул Ричард, остановившись на минуту и задумываясь.- Он! Он добывал для меня проект новой голландской церкви, но я не особенно забочусь о нем, потому что человек, обладающий талантом, редко нуждается в посторонних внушениях. Его собственный мозг - лучший архитектор.

- Нет, я не то подразумевала,- возразила Елизавета с улыбкой, которая раззадорила его любопытство.

- Не то! Позвольте, может быть, он предложил меня кандидатом в инспекторы застав?

- Может быть, но я намекала не на это назначение.

- Не на это назначение! - повторил мистер Джонс, любопытство которого достигло высшей точки.- Значит, дело идет о назначении. Если в милицию, то я откажусь от него.

- Нет, нет, вовсе не в милицию,- воскликнула Елизавета, показывая лукаво пакет и снова пряча его,- это назначение и почетное, и выгодное.

- Почетное и выгодное! - повторил Ричард в мучительном нетерпении.- Дайте мне бумагу, мисс! Скажите, в этой Должности придется что-нибудь делать?

- Без сомнения, кузен Дик! Отец, отдавая мне этот пакет, чтобы я передала его вам в качестве рождественского подарка сказал: "уж если что-нибудь понравится Дику, так это исполнительная власть в графстве".

- Исполнительная власть! Что за вздор! - воскликнул нетерпеливый джентльмен, выхватывая пакет из ее рук.- Такой и должности не существует. А, вот оно что! Указ назначающий Ричарда Джонсона, эсквайра, шерифом графства! Ну, это очень мило со стороны Дюка, положительно! Я должен сознаться, что Дюк обладает любящим сердцем и никогда не забывает своих друзей. Шериф! Главный шериф графства!.. Это недурно звучит, но я буду исполнять должность еще лучше. В конце концов, Дюк рассудительный человек и знает человеческую натуру. Я очень обязан ему,- продолжал он, бессознательно вытирая рукавом глаза,- но и я со своей стороны рад все сделать для него, он это знает, и я надеюсь, что новая должность даст мне случай доказать это. Вот увидите, кузина Бесс, увидите! Как слезятся глаза от этого проклятого южного ветра!

- Теперь у вас будет дело, Ричард,- сказала девушка, смеясь.- Я часто слышала, как вы жаловались, что в новой стране нечего делать, хотя, на мой взгляд, в ней нужно сделать все.

- Сделать! - воскликнул Ричард, выпрямившись во весь свой маленький рост и принимая серьезный вид.- Главное, во всем нужна система. Я сегодня же примусь за дело и приведу в систему графство. Мне необходимы помощники, да! Я разделю графство на округа и поставлю над каждым помощника, в Темпльтоне тоже. Здесь будет мое министерство внутренних дел. Посмотрим... О! Бенджамен! Да, Бенджамен будет хорошим помощником. Он здесь совсем освоился и как нельзя больше подходит для этого дела... Жаль одно: он не умеет ездить верхом.

- Да, мистер шериф,- заметила девушка,- и так как он имел много дел с веревками, то окажется очень полезным при исполнении судебных приговоров...

- Нет,- перебил Ричард,- смею думать, что никто не сумеет повесить человека лучше, чем... то есть... кха... хм!.. Да, конечно, Бенджамен сумел бы выполнить эту печальную обязанность, если бы мне удалось убедить его взяться за нее. Но я не надеюсь на это. Никогда он не согласится ни повесить человека, ни ездить верхом. Придется искать другого помощника.

- Однако, сэр, у вас будет довольно времени заняться всеми этими важными делами, а теперь потрудитесь забыть, что вы главный шериф, и покажите себя любезным кавалером. Где же те красоты и улучшения, которые вы собирались показать мне?

- Где? Как где? Везде. Здесь я заложил несколько новых улиц, и когда они будут окончательно проведены, деревья вырублены и дома построены, город выйдет хоть куда. Да, да, Дюк великодушный малый при всем своем упрямстве. Мне потребуется четыре помощника, кроме тюремщика.

- Я не вижу никаких улиц,- возразила Елизавета,- если только вы не называете улицами эти просеки. Вряд ли эти болота и леса скоро заменятся домами.

- Мы должны проводить улицы по компасу, кузина, невзирая на леса, холмы, озера, болота, помня только о потомстве. Такова воля вашего отца, а ваш отец, сами знаете...

- Сделал вас шерифом, мистер Джонс,- перебила девушка таким тоном, который ясно показывал, что он коснулся запрещенного предмета.

- Знаю, знаю,- ответил Ричард,- и если бы это было в моей власти, я сделал бы Дюка королем. Он благородный малый и был бы отличным королем, если бы, то есть, имел при себе хорошего первого министра. Но кто это там? Я слышу голоса в кустах. Какие-нибудь злоумышленники... Пущу-ка я в ход свое назначение. Подойдем поближе и посмотрим, что там такое.

Ричард и его кузина отошли довольно далеко от дома и находились на поляне за деревней. Здесь все "улучшения" ограничились покамест просекой через сосновый лес, заросший кустарниками и мелкими сосенками. Их шаги заглушались шумом ветра и шорохом ветвей, а деревья закрывали их фигуры, так что они подошли незамеченными к тому месту, где молодой охотник, Кожаный Чулок и индейский вождь сошлись для какого-то серьезного совещания. Первый говорил с жаром и, по-видимому, придавал предмету, о котором шла речь, важное значение, а Натти слушал его с необычайным вниманием. Могикан стоял несколько в стороне от них, понурив голову. Лицо его было закрыто прядями волос, и вся поза его была какой-то пришибленной.

- Уйдем, кузен,- прошептала Елизавета,- мы не имеем права подслушивать секреты этих людей.

- Не имеем права! - возразил Ричард так же тихо, удерживая ее руку.- Вы забываете, кузина, что мой долг блюсти порядок в графстве и следить за исполнением законов. Эти бродяги часто совершают бесчинства, хотя я не думаю, чтобы Джон мог затеять что-нибудь дурное. Бедняга! Он напился до положения риз вечером и, кажется, до сих пор еще не оправился. Подойдемте поближе и послушаем, что они говорят.

Несмотря на сопротивление девушки, Ричард одержал верх, и они подошли так близко, что могли слышать разговор.

- Надо добыть птицу,- сказал Натти,- во что бы то ни стало. Ох-хо-хо, я помню, малый, время, когда индейки попадались здесь на каждом шагу, а теперь за ними нужно идти в Виргинские леса. Конечно, откормленная индейка не то, что куропатка. Хотя, по-моему, нет ничего лучше бобрового хвоста и медвежьего окорока. Ну, да у всякого свой вкус. Я отдал все, кроме этого шиллинга, французскому торговцу за порох, так что, если у вас ничего нет, то мы имеем только один выстрел. Я знаю, что Билли Кэрби тоже намерен попытать счастье. У Джона верный глаз, а у меня иногда дрожит рука, если дело не совсем обыкновенное, и я боюсь промахнуться. Осенью, когда я убил медведицу, я уложил ее одним выстрелом, но тут совсем другое дело, мистер Оливер!

- Вот,- сказал молодой человек таким тоном, как-будто сознание своей бедности доставляло ему какое-то горькое удовольствие,- вот все мое богатство: этот шиллинг да ружье! Теперь я в самом деле стал лесным человеком и могу рассчитывать только на охоту. Идем, Натти, доставим последний шиллинг на эту птицу, вы не промахнетесь.

- Не лучше ли Джону попытать счастье? Я не могу стрелять спокойно, зная, как важно вам получить птицу, и, пожалуй, промахнусь. Индеец же стреляет всегда одинаково, его ничто не смутит. Слышишь, Джон, бери шиллинг и мое ружье и попробуй убить индейку. Мистеру Оливеру очень важно иметь ее, а я не могу стрелять спокойно.

Индеец угрюмо поднял голову и, пристально посмотрев на своих собеседников, сказал:

- Когда Джон был молод, пуля его летела прямо, как взгляд. Женщины мингов кричали, услыхав его выстрел. Воины мингов становились женщинами. Орел поднимался за облака, когда пролетал над вигвамом Чингачгука. Но,- прибавил он, в волнении повышая голос до резких, пронзительных нот и протягивая руки,- взгляните: они дрожат, как тело лани, заслышавшей волчий вой. Не оттого ли, что Джон стар? Но когда же семьдесят зим превращали могикана в женщину? Нет! Бледнолицый принес ему старость: ром - томагавк бледнолицего!

- Зачем же вы пьете ром, старина? - воскликнул молодой человек.- Зачем вы унижаете себя, превращаясь в скота?

- В скота? Значит, Джон - скот? - медленно возразил индеец.- Да, ты не солгал, сын Пожирателя Огня! Джон - скот. Когда-то огни были редки на этих холмах. Лань лизала руки бледнолицего, птица садилась ему на голову. Они еще не знали его. Мои отцы пришли сюда с берегов соленого озера. Они бежали от рома. Они собрались к своим дедам и жили в мире. Их томагавк поднимался только для того, чтобы раздробить голову минга. Они собирались вокруг костра совета, и то, что они решали - исполнялось. Тогда Джон был человеком. Но воины и торговцы со светлыми глазами последовали за ними. Одни принесли длинные ножи, другие принесли ром. Их было больше, чем сосен на горах, и они затушили костры совета и завладели землями. Злой дух был заключен в бочонках с ромом, и они выпустили его на волю. Да, да, ты не солгал, Молодой Орел: Джон - христианский скот.

- Простите меня, старый воин! - воскликнул юноша, хватая его руку.- Не мне бы упрекать вас! Пусть проклятие тяготеет над алчностью, погубившей такое благородное племя! Вспомните, Джон, что я принадлежу к вашей семье, и это моя величайшая гордость.

Лицо могикана смягчилось, и он сказал ласково:

- Ты делавар, сын мой; я не слышал твоих слов. Но Джон не может стрелять.

- Я так и думал, что в нем есть индейская кровь,- прошептал Ричард,- по его неловкому обращению с моими лошадьми. Индейцы ведь не употребляют сбрую. Но бедный малый будет иметь два выстрела, если ему так хочется получить эту индейку; я дам ему шиллинг, хотя, быть может, лучше было бы мне самому выстрелить за него. Как я вижу, там, в кустах, устраивается рождественское состязание в стрельбе по индейке - слышите смех и голоса? Видно, этот малый большой охотник до индейки. Впрочем, мясо ее действительно вкусно.

- Послушайте, кузен Ричард,- возразила Елизавета, удерживая его,- деликатно ли будет предложить шиллинг джентльмену?

- Опять джентльмену! Неужели вы думаете, что метис (Метис - человек, происшедший от смешанного брака индейца и белой или наоборот. (Примеч. ред.).) откажется от денег? Нет, нет, мисс, он возьмет шиллинг; да и от рома не откажется, даром что проповедует трезвость. Но я дал ему лишний шанс выиграть индейку, потому что Билли Кэрби один из лучших стрелков в стране, то есть за исключением... одного джентльмена.

- Ну, если так,- сказала Елизавета, видя, что с ним ничего не поделаешь,- то я сама поговорю с ними, Сэр!

Она опередила своего кузена и решительно вышла из-за кустов на полянку, где собралось трое охотников. При ее появлении молодой человек вздрогнул и сделал недвусмысленное движение, показывавшее его желание уйти, но, опомнившись, приподнял шляпу и поклонился, а затем принял прежнюю позу. Ни Натти, ни могикан ничем не выразили своего удивления, хотя появление Елизаветы было для них совершенно неожиданным.

- Я узнала,- сказала она,- что старинный рождественский обычай стрельбы в индейку еще не вышел из употребления. Я хочу попытать счастья. Кто из вас согласен выстрелить за меня, уплатив эту монету?

- Разве это подходящее занятие для леди? - воскликнул молодой охотник с жаром, показывавшим, что он не успел обдумать своих слов.

- Почему же нет, сэр? Если оно бесчеловечно, то вина лежит не на мне. У меня могут быть свои фантазии, как и у других. Впрочем, я не прошу вашей помощи, но вот старый лесной ветеран,- прибавила она, обращаясь к Натти и вкладывая доллар в его руку,- он, наверное, будет настолько любезен, что не откажет мне в выстреле.

Кожаный Чулок опустил доллар в карман, засмеялся своим молчаливым смехом и, вскинув ружье на плечо, сказал:

- Если Билли Кэрби не застрелит птицу раньше меня и если французский порох не отсыреет в это туманное утро, то через несколько минут вы увидите убитую индейку, лучше которой не подавалось на стол судьи. Я видел на Могауке и Скогари голландских женщин, которые охотно участвовали в таких увеселениях, так что вы напрасно осуждаете леди, мистер Оливер! Идемте, а не то опоздаем.

- Но я имею право на выстрел раньше вас, Натти, и сначала сам попытаю счастье. Вы меня извините, мисс Темпль, у меня есть серьезные причины добиваться этой птицы, и хотя это может показаться нелюбезным, но я настаиваю на своем праве.

- Настаивайте на всем, что вам принадлежит, сэр,- возразила девушка,- мы оба соискатели, а вот мой рыцарь. Я вверяю свое счастье его руке и глазу. Ведите нас, сэр Кожаный Чулок, а мы следуем за вами.

Натти, которому, по-видимому, пришлись по душе свободные манеры девушки, так неожиданно возложившей на него необычное поручение, отвечал на ее улыбку своим характерным смехом и пошел по снегу к тому месту, откуда раздавались веселые голоса и смех. Его товарищи последовали за ним. На ходу молодой человек несколько раз с видимым смущением оглядывался на Елизавету, которую задержал на минуту Ричард.

- Мне кажется, мисс Темпль,- сказал Джонсон, когда остальные отошли на такое расстояние, что не могли их слышать,- что если вам действительно хочется выиграть индейку, то не следовало бы поручать это постороннему человеку, да еще Кожаному Чулку. Но я не верю, что вы затеяли это серьезно, потому что у вашего отца пятьдесят индеек, которых я откормил на славу. Шесть из них я для опыта откормил толченым кирпичом с...

- Довольно, кузен Дик,- перебила девушка,- я хочу выиграть эту птицу и поручила это сделать мистеру Кожаному Чулку.

- Неужели вы никогда не слыхали, как я стрелял в волка, который утащил овцу из стада вашего отца? Он вскинул ее себе на спину, и если бы голова волка была на моей стороне, я убил бы его, но так как она была заслонена...

- То вы убили овцу! Я знаю это хорошо, дорогой кузен! Но разве главному шерифу... прилично участвовать в подобных увеселениях?

- Я вовсе не собирался стрелять сам,- возразил мистер Джонс.- Но идем за ними и посмотрим на стрельбу. Будьте покойны, здесь нечего опасаться женщине, а тем более вам и в моем присутствии.

- Я ничего не боюсь, сэр, особенно, когда нахожусь под охраной "высшей исполнительной власти в стране".

Она взяла его под руку, и он повел ее между кустами на стрельбище, где собралось большинство молодых людей деревни, к которым уже присоединились Натти и его товарищи.

ГЛАВА XVI

Старинный обычай стрельбы в рождественскую индейку был одним из тех увеселений, от которых редко отказывались поселенцы в новой стране.

Владельцем птиц был свободный негр, откормивший для этого случая коллекцию индеек, которая могла соблазнить любого лакомку и удовлетворить требованиям всех состязавшихся. Стрелки помоложе и понеопытней уже испробовали свои силы над несколькими птицами худшего качества, к большой выгоде владельца.

Порядок состязаний был очень прост. Птицу привязывали к сосновому пню, сторона которого, обращенная к стрелкам, была обтесана топором, чтобы служить мишенью, дающей возможность оценить искусство каждого из состязающихся. Расстояние между пнем и стрелком равнялось тридцати пяти метрам. Негр назначил цену выстрела в каждую птицу и правила стрельбы, но раз эти условия были установлены, он, в силу строгого "обычного права", господствовавшего в стране, не мог отказать никому из состязавшихся.

Публика состояла из двадцати или тридцати молодых людей, вооруженных ружьями, и всех ребятишек деревни. Малыши, закутанные в грубые, но теплые одежды, собирались толпами вокруг лучших стрелков и слушали россказни о подвигах, совершенных на прежних состязаниях, сгорая желанием отличиться когда-нибудь самим.

Главным оратором был человек, о котором упоминал Натти, называя его Билли Кэрби. Это был рослый детина, лесоруб по профессии, характер которого хорошо чувствовался в его манерах. Задорный, шумный, неугомонный малый, он вечно бурлил и спорил, но добродушное выражение его глаз противоречило буйной речи. По целым неделям он шатался по местным тавернам, бил баклуши или работал урывками, чтобы раздобыть денег на напитки и еду, и под предлогом сохранения независимости отказывался от работы из-за какого-нибудь цента. Не раз, заключив условие, он брал топор и ружье, отправлялся в лес и принимался за дело с необычайной энергией и силой.

Первой его заботой было наметить участок, предназначенный для расчистки, посредством зарубок на крайних деревьях. Затем он отправлялся с решительным видом в середину участка и измерял опытным взором два-три дерева, уходившие далеко ввысь. Выбрав самое лучшее для первого испытания своей силы, он подходил к нему, беззаботно посвистывая и помахивая топором, словно фехтовальщик, салютующий противнику шпагой, наносил легкий удар и определял расстояние. Следовала зловещая пауза - предвестник гибели дерева, простоявшего здесь века. Затем следовали мощные, быстрые удары, а немного спустя раздался страшный треск дерева, ломавшего в своем падении верхушки соседних деревьев и с грохотом валившегося наземь.

С этого момента удары топора раздавались непрерывно, сопровождаясь грохотом валившихся деревьев, напоминавшим отдаленную канонаду, и солнечный свет начинал прорываться в сумрак леса.

В течение дней, недель, месяцев Билли Кэрби работал с неостывающим жаром, и результаты его труда были неоценимы. Лес валился у него с быстротой, соответствовавшей его ловкости и силе. Закончив работу, он собирал свои орудия и удалялся, подпалив срубленный лес, как завоеватель, предавший огню взятый и опустошенный им город. После этого Билли Кэрби снова принимался шататься по трактирам, проводя время в бездельи, развлекаясь боями петухов или состязаниями вроде того, которое происходило на Святках.

Между ним и Кожаным Чулком, как стрелками, издавна существовало соперничество. Несмотря на продолжительную практику Натти, говорили, что твердая рука и верный глаз лесоруба делают его равным старому охотнику. До сих пор, впрочем, соперничество ограничивалось похвальбой и сравнениями взаимных успехов на охоте, теперь же они в первый раз сходились в открытом состязании.

Когда Натти с товарищами явился на стрельбище, Билли Кэрби спорил с негром насчет цены выстрела в лучшую из его птиц. Наконец сошлись на шиллинге за выстрел - высшей цене, какая когда-нибудь назначалась. Индейка уже была привязана к цели, но туловище ее скрывалось в снегу, над которым торчали только ее длинная шея и голова. Решено было, что если, пуля попадет в часть, зарытую в снегу, то индейка останется за владельцем, если же пуля хотя бы только заденет шею или голову, птицу получит победитель.

Негр, сидевший на снегу, неподалеку от своей птицы, громко объявил эти условия, и в это время Елизавета и ее кузен подошли к шумному сборищу. Шум и гвалт затихли при этом неожиданном появлении, но после минутной паузы любопытство, написанное на лице девушки, и ее веселая улыбка вернули свободу собравшимся. Только в выражениях появилась известная сдержанность, внушаемая присутствием женщины.

- Прочь с дороги, ребята! - крикнул лесоруб, приготовляясь стрелять.- Брысь, пострелята! Застрелю! Брум, убирайтесь подальше от индейки.

- Стой! - крикнул молодой охотник.- Я тоже участвую в стрельбе. Вот мой шиллинг, Брум! Я тоже хочу стрелять.

- Вы можете хотеть сколько угодно,- крикнул Кэрби,- но если я хоть задену индейку, плакали ваши денежки. Или у вас ими карманы набиты, что вы готовы платить за неверный шанс?

- Почем вы знаете, сэр, сколько у меня денег в кармане?- сердито ответил молодой человек.- Вот мой шиллинг, Брум, я тоже буду стрелять.

- Не горячитесь, молодец,- заметил Кэрби, спокойно поднимая ружье.- У вас, говорят, дыра в плече. Поэтому Брум должен был бы уступить вам выстрел за полцены. Трудно вам будет попасть в птицу, если даже я промахнусь, а это вряд ли случится.

- Не хвастайся, Билли Кэрби! - сказал Натти, опуская ружье прикладом на снег и опираясь на него.- У вас только один выстрел в птицу, и если парень промахнется, что не будет удивительно при раненом плече, то на смену вам найдется хорошее ружье и опытный глаз. Может быть, и правда, что я стреляю не по-прежнему, но здесь небольшое расстояние для длинного ружья.

- Как, и вы здесь, Кожаный Чулок? - воскликнул его соперник.- Ну вот, потягаемся! Только за мной первый выстрел, и вам придется уйти ни с чем.

Физиономия негра отражала не только его корыстные мысли, но и глубокий интерес к состязанию, хотя он желал совсем других результатов, чем остальная публика. Пока лесоруб медленно поднимал ружье, он орал во всю глотку:

- Не плутовать, Билли Кэрби! Отступите-ка на шаг! Заставьте его отступить на шаг, ребята, не обманывайте бедного негра! Резвее, индюшечка! Верти головой, дурочка! Видишь, он целится!

Эти крики, целью которых было, главным образом, отвлечь внимание стрелка, оставались бесплодными. Не так-то легко было потревожить нервы Билли Кэрби, который прицелился совершенно хладнокровно. На минуту водворилось молчание. Он выстрелил. Птица рванулась вверх, голова ее метнулась в сторону, но затем она спокойно опустилась на снег, пугливо поводя вокруг себя глазами. Все затаили дыхание. Несколько мгновений стояла мертвая тишина. Она была нарушена смехом и криками негра, который в восторге кувыркался на снегу.

- Добрая птичка! - кричал он, целуя индейку.- Я тебе говорил: "верти головой", и вот видишь, они остались с носом! Давайте еще шиллинг, Билли Кэрби, и делайте еще выстрел.

- Нет, теперь моя очередь,- сказал молодой охотник.- Вы получили от меня шиллинг. Отойдите от цели и не мешайте мне попытать счастья.

- Эх, брошенные деньги! - сказал Кожаный Чулок.- Голова и шея индейки - слишком трудная цель для раненой руки. Лучше уступите мне выстрел, и попытаемся поладить с леди насчет птицы.

- Очередь моя,- сказал молодой охотник.- Дайте мне место, я буду стрелять.

Рассуждения и споры, вызванные выстрелом Кэрби, закончились решением, что если бы птица не дернула головой в момент выстрела, то, несомненно, была бы убита. Приготовления молодого охотника возбудили мало внимания. Он уже хотел спустить курок, когда Кожаный Чулок остановил его.

- У вас дрожит рука,- сказал он,- и вы волнуетесь. Вам не удастся выстрелить, как обычно. Если хотите попасть, стреляйте разом, как только наведете ружье, иначе потеряете прицел.

- Не плутовать! - снова заорал негр.- Не плутовать, не обманывать бедного негра! Натти Бумпо не имеет права давать советы молодому человеку. Пусть он стреляет, живо!

Молодой человек вскинул ружье и выстрелил, но индейка даже не шелохнулась; и когда осмотрели цель, оказалось, что пуля не задела даже шеи.

Елизавета заметила, как он изменился в лице, и не могла не удивиться, что человек, стоявший, как ей казалось, гораздо выше своих товарищей, принимает близко к сердцу такой пустяк. Но теперь готовился стрелять Бумпо.

Радость Брума, возбужденного неудачей молодого человека, исчезла, когда Натти взялся за ружье. На его черной коже выступили бурые пятна, толстые губы плотно сжались, закрыв два ряда блестящих белых зубов, ноздри расширились; он судорожно царапал пальцами снег, забывая даже о чувствительном для него холоде.

Между тем человек, вызвавший такое волнение, держался так спокойно и равнодушно, как будто был простым зрителем своего искусства.

- Перед началом последней войны,- сказал Натти, снимая кусок кожи, которым был обвернут замок его ружья,- был я в голландских поселениях на Скогари и участвовал в стрельбе, которую устроили тамошние ребята. Я выиграл пороховницу, три бруса свинца и фунт пороха лучшего качества. Как таращили глаза голландцы, как они бранились на своем языке! Мне говорили, что один пьяный голландец клялся, что не выпустит меня живым из поселка.

Говоря это, старый охотник приготовился к выстрелу, отставил назад правую ногу и, поддерживая левой рукой дуло своего ружья, прицелился в птицу. Глаза всех обратились от стрелка на цель, но в ту минуту, когда все ожидали выстрела, курок щелкнул и, к общему разочарованию, выстрела не последовало.

- Осечка, осечка! - гаркнул негр, пускаясь в пляс перед индейкой.- Осечка считается за выстрел! Ружье Натти Бумпо дало осечку! Натти Бумпо не попал в индейку!

- Натти Бумпо попадет в негра,- с негодованием крикнул охотник,- если ты не отойдешь с дороги, Брум! По каким это правилам осечка считается за выстрел, когда выстрела-то и не было? Отойди же, малый, и не мешай мне показать Билли Кэрби, как надо стрелять в рождественскую индейку.

- Нельзя обижать бедного негра! - закричал Брум, оставаясь на месте и обращаясь к зрителям.- Всякий знает, что осечка считается за выстрел! Спросите масса Джонса, спросите леди!

- Конечно,- сказал Билли Кэрби.- Это закон стрельбы в здешних местах, Кожаный Чулок! Если вы хотите стрелять еще раз, заплатите еще шиллинг. Я сам намерен еще раз попытать счастье. Вот шиллинг, Брум, следующий выстрел мой.

- Вам ли не знать лесных законов лучше, чем мне, Билли Кэрби! - возразил Кожаный Чулок.- Что и говорить! Вы пришли сюда с поселенцами, подгоняя кнутиком волов, а я пришел в мокасинах, с ружьем на плече, когда о вас еще не было ни слуху, ни духу. Так кому же лучше знать законы стрельбы? Нет, никто не может говорить, будто осечка все равно, что выстрел.

- Спросите масса Джонса! - крикнул в тревоге негр.- Он все знает!

Ссылка на знание Ричарда была слишком лестной, чтоб не вызвать его вмешательства. Он выступил вперед и высказал свое мнение с важностью, приличествовавшей его званию и серьезности дела:

- По-видимому, возникло разногласие в мнениях по поводу права Натаниэля Бумпо стрелять в индейку Абрагама Фриборна, не уплатив шиллинга за пользование этим правом.

Никто не мог отрицать этого факта, и, подождав минуту, чтобы дать время аудитории обдумать свое предисловие, Ричард продолжал:

- Полагаю, что мне подобает решить этот вопрос, так как на меня возложена обязанность охранять порядок в стране и так как людей, вооруженных смертоносным оружием, нельзя предоставлять их страстям. По-видимому, соглашения по спорному пункту не было, ни письменного, ни устного. Поэтому нам остается решать по аналогии, то есть сравнивая одну вещь с другою. Теперь: в дуэли, когда двое людей стреляют друг в друга, принято считать осечку за выстрел. Тот, у кого случалась осечка, не имеет права стрелять в беззащитного противника вторично. Этим правилом следует и нам руководствоваться, так как иначе придется допустить, что человек целый день может давать осечки по беззащитной индейке, что, очевидно, нелепо. Итак, я того мнения, что Натаниэль Бумпо утратил право на второй выстрел и должен заплатить второй шиллинг, если желает восстановить свое право.

Мнение, высказанное таким важным лицом и так торжественно, прекратило начавшиеся споры, уже разделившие было публику на два лагеря, но не убедило Кожаного Чулка.

- По-моему, надо спросить мисс Елизавету,- сказал он.- Я знаю, что сквау (Сквау - женщина - индейское выражение. (Примеч. ред.).) часто дают очень разумные советы, когда индейцы не знают, как им быть. Если она скажет, что я потерял право на выстрел, то я покоряюсь.

- Если так, то я решаю, что вы потеряли право,- сказала мисс Темпль.- Но вот шиллинг, заплатите и стреляйте еще раз, если только Брум не уступит мне птицу за доллар. Я предпочла бы заплатить эту цену и спасти жизнь невинной жертве.

Это предложение, очевидно, не встретило сочувствия среди публики, даже со стороны негра, увлеченного азартом состязания. Билли Кэрби уже готовился выстрелить вторично, и Натти крайне неохотно уступил ему место, ворча:

- С тех пор, как белые торговцы явились в эту местность, не купишь хорошего кремня; а если пойдешь искать его у подошвы холмов, то окажется, что все кремни занесены илом с распаханных полей. Ох-хо-хо! Чем меньше дичи, тем важнее хороший припас, чтобы добыть ее, а он как назло становится все хуже и хуже. Но я переменю кремень, потому что Билли Кэрби не попасть в эту цель, я вижу.

Лесоруб, по-видимому, сознавал, что его репутация зависит от тщательности прицела, и не пренебрег на этот раз никакими средствами обеспечить за собой успех. Он несколько раз прицеливался и снова опускал ружье. Все затихли, даже Брум хранил молчание. Наконец Кэрби выстрелил, но с тем же результатом, что и раньше. Восторгу негра не было пределов. Крики его раздавались в лесу, точно боевой клич целого племени индейцев. Он хохотал до упаду, плясал, кувыркался.

Билли Кэрби приложил все свое старание и потому был очень разочарован неудачей. Он внимательно осмотрел птицу и пытался было доказать, что пуля тронула перья; но публика оказалась против него и приняла сторону Брума, вопившего: "нельзя обижать бедного негра!"

Убедившись, что выстрел его пропал даром, Кэрби сердито повернулся к негру и сказал:

- Закрой свой зев, ворона! Да разве есть человек, который может попасть в голову индейки на этом расстоянии? Глупо было и пробовать. Нечего шуметь, как подрубленная сосна. Покажи мне человека, который может сделать это!

- Взгляните сюда, Билли Кэрби! - крикнул Кожаный Чулок.- Да, пусть они отойдут от цели, и я вам покажу человека, который делал и лучшие выстрелы в старые времена, когда его теснили и дикари, и звери...

- Может быть, кто-нибудь предъявит право на выстрел раньше вас, Кожаный Чулок! - сказала мисс Темпль.- В таком случае уступите ему.

- Если вы намекаете на меня,- отозвался молодой охотник,- то я отказываюсь от второго выстрела. Мое плечо действительно не позволяет мне стрелять.

От внимания Елизаветы не ускользнула выступившая на его лице легкая краска, свидетельствовавшая о том, что молодой человек стыдится своей бедности. Она ничего не сказала и предоставила старому охотнику готовиться к выстрелу. Хотя Натти Бумпо насчитывал на своем веку сотни гораздо более удачных выстрелов по неприятелю или по дичи, но никогда он не прицеливался так тщательно. Он три раза поднимал и опускал ружье: в первый раз, чтобы определить расстояние, во второй - чтобы поймать прицел, в третий - потому, что индейка, обеспокоенная внезапно наступившей тишиной, тревожно повернула голову. Но в четвертый раз он выстрелил. Дым от выстрела помешал зрителям сразу увидеть результат, но Елизавета, видя, что ее стрелок опустил ружье и открыл рот в припадке своего беззвучного смеха, а затем спокойно принялся заряжать снова, поняла, что выстрел был удачен. Ребятишки бросились к цели и подняли вверх мертвую индейку, голова которой была почти начисто снесена пулей.

- Несите сюда птицу,- крикнул Кожаный Чулок,- и положите ее к ногам леди! Я выполнил ее поручение, и птица принадлежит ей.

- И умело выполнили,- подтвердила Елизавета,- так умело, что я советовала бы вам, кузен Ричард, обратить на это внимание.

Она замолчала, и веселость на ее лице сменилась более серьезным выражением. Слегка покраснев, она обратилась к молодому охотнику и сказала ему с чарующей улыбкой:

- Мне, собственно, хотелось видеть образчик искусства Кожаного Чулка, о котором я столько наслышалась. Только для этого я и приняла участие в состязании. Не угодно ли вам, сэр, принять от меня эту птицу, как слабое вознаграждение за рану, помешавшую вам самому получить приз?

Юноша принял этот подарок с некоторым замешательством. Казалось, он льстил ему и в то же время будил в нем какую-то внутреннюю борьбу. Он поклонился и поднял птицу, но ничего не сказал.

Елизавета дала негру серебряную монету, при виде которой его лицо снова просияло, а затем, обратившись к своему спутнику, пожелала возвратиться домой.

- Постойте минуточку, кузина! - воскликнул Ричард.- Я вижу, что в правилах состязания есть невыясненные пункты, которые желательно привести в ясность. Если вы изберете комитет, джентльмены, и он явится ко мне сегодня утром, то я займусь составлением устава...

Он остановился в негодовании, чувствуя, что чья-то дружеская рука фамильярно ударила по плечу главного шерифа графства.

- С веселым Рождеством, кузен Дик,- сказал судья, незаметно подошедший к группе.- Как вижу, мне не мешает следить за своей дочкой, раз ты оказываешься таким любезным кавалером. Прилично ли водить леди на такие зрелища?

- Это ее собственная прихоть! - воскликнул шериф, раздосадованный тем, что не ему первому удалось поздравить домашних с праздником.- Я повел ее, чтобы показать ей улучшения, но при первом же звуке выстрелов она помчалась сюда по снегу, точно воспитывалась в лагере, а не в перворазрядном пансионе. Я думаю, судья Темпль, что такие опасные увеселения следует запретить законом, и даже сомневаюсь, разрешаются ли они существующими правилами.

- Что же, сэр, так как вы - шериф графства, то ваша обязанность рассмотреть это дело,- с улыбкою возразил Мармадюк.- Я вижу, что Бесс исполнила мое поручение, и надеюсь, что оно встретило благоприятный прием.

Ричард взглянул на конверт, который держал в руке, и его раздражение сразу исчезло.

- Ах, Дюк, дорогой кузен! - сказал он.- Отойдем немного в сторону, мне нужно что-то сказать тебе.

Шериф отвел Мармадюка в кусты и продолжал:

- Во-первых, Дюк, позволь мне поблагодарить тебя за дружеское ходатайство перед советом и губернатором, без чего, я уверен, самая крупная заслуга осталась бы неоцененной. Но мы дети родных сестер, и ты можешь распоряжаться мною, как своей лошадью: ездить на мне или запрягать меня, Дюк, я на все готов для тебя. Но, по моему скромному мнению, не мешает следить за молодым товарищем Кожаного Чулка. Он обнаруживает опасное пристрастие к индейкам.

- Предоставь его моим попечениям, Дик,- сказал судья.- Я излечу его от этого пристрастия, удовлетворяя его аппетит. Мне хотелось поговорить с ним. Пойдем к стрелкам.

ГЛАВА XVII

Взяв под руку свою дочь, судья Темпль подошел к молодому человеку, который стоял, опираясь на ружье, и задумчиво глядел на индейку, лежавшую у его ног. Присутствие судьи не прекратило состязания, и теперь разгорелся громкий и шумный спор по поводу условий стрельбы в индейку гораздо худшего качества, чем предыдущая. Только Кожаный Чулок и могикан оставались возле своего товарища.

- Я жестоко обидел вас, мистер Эдвардс,- начал судья, но внезапно остановился, пораженный резким и необъяснимым движением молодого человека, вздрогнувшего при этом обращении.

Судья подождал немного и, видя, что волнение юноши понемногу улеглось, продолжал:

- Но, к счастью, я имею возможность до некоторой степени вознаградить вас за то, что сделал. Мой родственник, Ричард Джонсон, получил назначение, которое не позволяет ему в будущем оставаться моим помощником и лишает меня возможности пользоваться его пером. Ваши манеры, несмотря на внешность, достаточно доказывают ваше образование, а раненое плечо не позволяет тебе работать. (Мармадюк, увлекаясь, бессознательно для себя самого перешел к фамильярному обращению квакеров.) Мой дом открыт для тебя, молодой человек! В этой новой стране мы не питаем подозрительности к незнакомым. Сделайся моим помощником, хотя бы на этот год, и позволь мне назначить тебе вознаграждение, которого будут заслуживать твои труды.

По-видимому, ни в предложении, ни в манерах судьи не было ничего такого, что могло бы объяснить отвращение, граничившее с ненавистью, с каким молодой человек слушал его слова. Однако, сделав над собой усилие, он ответил спокойно:

- Я готов был бы служить вам, сэр, или кому угодно за приличное вознаграждение, так как не стану скрывать, что мои обстоятельства плохи, хуже даже, чем можно подумать по моей внешности, но я боюсь, что новые обязанности помешают другому, более важному для меня делу, и потому должен отклонить ваше предложение и добывать средства к существованию своим ружьем.

- Изволите видеть, кузина Бесс,- шепнул Ричард Елизавете, которая немного отошла от говоривших,- это естественное отвращение метисов к культурной жизни. Их привязанность к дикому, бродяжническому состоянию, я думаю, непобедима.

- Это очень неверное существование,- сказал Мармадюк, не слышавший замечания шерифа,- оно может навлечь на тебя зло хуже твоих теперешних невзгод. Поверь мне, друг, я опытнее тебя, и я говорю тебе, что бродячая охотничья жизнь очень плохо обеспечивает человека.

- Нет, нет, судья,- перебил Кожаный Чулок, на которого судья до сих пор не обращал внимания,- возьмите его к себе в дом, если хотите, но говорите ему правду. Я прожил в лесах сорок лет, пять лет провел в такой чаще, где не попадалось расчистки шире той, что бывает от бурелома, а найдите-ка человека, который бы в шестьдесят восемь лет добывал средства к жизни так легко, как я, несмотря на все ваши расчистки и законы об оленях. Что же до честности или справедливости, то я не спасую перед самым длиннополым проповедником во всем вашем округе.

- Ты - исключение, Кожаный Чулок,- возразил судья, благодушно кивая охотнику,- так как отличаешься умеренностью, необычайной для твоих сотоварищей, и здоровьем, против которого бессильны годы. Но этот юноша создан из материала слишком хрупкого, чтобы растрачивать его в лесах. Прошу тебя, живи в моей семье по крайней мере до тех пор, пока выздоровеет твоя рука. Моя дочь, хозяйка моего дома, подтвердит, что мы рады тебя принять.

- Конечно,- сказала Елизавета, живость которой умерялась естественной сдержанностью,- наш дом открыт для всякого нуждающегося, а тем более для того, кто пострадал по нашей вине.

- Да,- сказал Ричард,- а если вы охотник до индеек, молодой человек, то их довольно в нашем птичнике, и притом наилучшего качества, могу вас уверить!

Найдя такую "искусную" поддержку, Мармадюк продолжал настаивать. Он подробно объяснил, какие именно обязанности возлагаются на его помощника, как велико вознаграждение, перечислил все пункты, которые считаются важными у деловых людей. Молодой человек слушал с заметным волнением. В душе его, очевидно, происходила борьба. По временам он как будто хотел согласиться, но затем на его лице снова появлялось выражение необъяснимого отвращения, точно черная туча в ясный день.

Индеец прислушивался к предложениям судьи с интересом, возраставшим при каждом слове. Понемногу он придвинулся поближе к группе, и когда его зоркий взгляд заметил на лице молодого товарища желание согласиться, он внезапно стряхнул с себя выражение стыда и смущения и, приняв гордую осанку индейского воина, с достоинством подошел к говорившим и сказал:

- Послушайте вашего отца, его слова - слова опытности. Пусть Молодой Орел и Великий Вождь едят за одним столом, пусть они спят под одной кровлей, не опасаясь друг друга. Дети Микуона не любят крови; они справедливы и хотят поступать справедливо. Солнце должно взойти не раз, прежде чем люди соединятся в одну семью, это дело не одного дня, а многих зим. Минги и делаваы,- прирожденные враги; их кровь никогда не смешивается в одном вигваме; она никогда не прольется за общее дело в битве. Но что делает врагами брата Микуона и Молодого Орла? Они одного племени, их отцы и матери одни и те же. Научись ждать, сын мой! Ты - делавар, а индейский вождь умеет быть терпеливым.

Эта образная речь, по-видимому, оказала большое влияние на молодого человека, который постепенно сдался на увещания Мармадюка и условно принял его приглашение, с тем, чтобы быть свободным в любую минуту отказаться от новой службы.

Странное и плохо скрываемое отвращение юноши к предложению, которое большинство людей в его положении считало бы неожиданной удачей, немало удивляло всех и произвело впечатление не совсем в его пользу. Когда собеседники разошлись, оно послужило предметом разговора между судьей, его дочерью и Ричардом, медленно возвращавшимися в усадьбу.

- Не понимаю,- сказал Мармадюк,- что может так пугать его в моем доме, разве только твое присутствие и лицо, Бесс!

- Нет, нет,- простодушно возразил Ричард,- это не кузина Бесс. Но где же ты видел метиса, Дюк, который бы мог выносить цивилизацию? На этот счет они хуже дикарей. Заметили вы, кузина, какой у него дикий взгляд?

- Я не следила за его взглядами и заметила только, что он не в меру горд. Действительно, дорогой папа, я думаю, что он жестоко испытывал твое терпение. Мне очень не понравилась его манера задолго до того, как он согласился сделаться членом нашего семейства. Право, это высокая честь для нас! Какое помещение ему отвести, сэр? - иронически добавила Елизавета.

- С Бенджаменом и Ремаркабль,- подхватил Джонс.- Не думаете же вы заставить этого юношу есть вместе с неграми? В нем есть индейская кровь, но здешние туземцы с презрением относятся к неграм. Нет, нет, он скорее умрет с голода, чем сядет за один стол с черными.

- Он будет есть за одним столом с нами,- сказал Мармадюк,- и я не хочу слышать о таком оскорбительном предложении, как твое, Дик!

- В таком случае, сэр,- сказала Елизавета с слегка недовольным видом, как будто подчиняясь воле отца против собственного желания,- вам угодно относиться к нему, как к джентльмену?

- Конечно! Будем относиться к нему соответственно месту, которое он займет, пока он не покажет себя недостойным его.

- Ну, ну, Дюк,- воскликнул шериф,- трудновато будет тебе сделать из него джентльмена!

- Здесь все равны, кто умеет держать себя с достоинством, и Оливер Эдвардс войдет в семью на равной ноге с главным шерифом и судьей.

- Я не спорю, только заставь его уважать законы, иначе я покажу ему, что даже в этой стране свобода не значит распущенность.

- Конечно, Дик, ты не казнишь его раньше, чем я его осужу. Но что скажет Бесс по поводу нового члена нашей семьи? В конце концов мы должны считаться с мнением дам в этих вещах.

- О, сэр,- возразила Елизавета,- я, кажется, похожа в этом отношении на некого судью Темпля - нелегко отказываюсь от своего мнения. Однако вы можете быть уверены, что я отнесусь с уважением ко всякому вашему решению.

Пока происходил этот разговор, Бумпо, Эдвардс и старый Джон молча пробирались по околице деревни. Только когда они достигли озера и направились по его замерзшей поверхности к хижине, стоявшей у подошвы горы, молодой человек воскликнул:

- Кто бы мог предвидеть это какой-нибудь месяц тому назад! Я согласился служить Мармадюку Темплю, жить в доме моего злейшего врага! Но, что же мне было делать? Эта служба не может быть продолжительной, и когда причина, заставившая меня согласиться, перестанет существовать, я стряхну ее, как пыль со своих ног.

- Разве он минг, что вы называете его своим врагом? - сказал могикан.- Делаварский воин остается спокойным и ждет, когда придет время. Он не женщина, чтобы плакать, как дитя.

- Меня берет сомнение, Джон,- заметил Кожаный Чулок, лицо которого в течение всего разговора выражало недоверие и тревогу.- Говорят, что здесь вводят новые законы, и я уверен, что обычаи в здешних горах меняются. И теперь уже не узнаешь прежних озер и рек,- так все переменилось. Не доверяю я этим краснобаям. Я знаю, что белые умеют вести сладкие речи, когда хотят отобрать земли у индейцев. Это я всегда скажу, хотя я сам белый и родился близ Йорка от честных родителей.

- Я покорюсь,- сказал юноша,- забуду, кто я такой. Не напоминай мне, могикан, что я потомок вождя делаваров, которые были когда-то владельцами этих холмов этих прекрасных долин и вод, над которыми мы идем. Да, да, я сделаюсь его слугою! Разве это не почетная служба, старик?

- Старик! - торжественно повторил индеец, приостанавливаясь, как всегда, когда он был вззолнован.- Да, Джон стар! Сын моего брата! Если бы могикан был молод, разве бы молчало его ружье? Разве мог бы укрыться от него олень? Но Джон стар; его рука - рука сквау; его томагавк поражает не врагов, а камыш и лозняк для корзин и щеток. Голод и старость приходят вместе. Вот Соколиный Глаз! Когда он был молод, он мог по целым дням оставаться без пищи, а теперь, если он не подложит хвороста в костер, пламя угаснет.

- Правда твоя, я уже не тот, что был, Чингачгук,- отвечал Кожаный Чулок,- но я и теперь могу при случае обойтись без еды. Когда мы преследовали ирокезов в "Буковых лесах", они гнали перед собою дичь, так что у меня крошки во рту не было с утра понедельника до вечера в среду, а затем я застрелил на пенсильванской линии оленя, лучше которого не попадалось на глаза человеку. Весело было смотреть, как делавары - я воевал тогда с ними заодно - принялись за еду. Индейцы лежали неподвижно и поджидали, пока случай пошлет им дичи. Я отправился на поиски, выследил оленя и уложил его, прежде чем он сделал десяток прыжков. Я был слишком слаб и голоден, чтобы ждать мяса, и напился его крови, а индейцы ели мясо сырьем. Джон был там и помнит это. Но теперь такая голодовка была бы мне не под силу, хотя я всегда был плохой едок.

- Довольно разговоров, друзья мои! - воскликнул молодой человек.- Я чувствую, что жертва необходима с моей стороны, и она будет принесена, но прошу вас, не будем больше говорить об этом. Этот разговор невыносим для меня.

Его спутники умолкли, и вскоре они добрались до хижины и вошли в нее, разобрав довольно хитроумный и сложный затвор, несколько странный здесь, где, по-видимому, не было никакого ценного имущества. Хижина была завалена с одной стороны сугробами, с другой перед ней возвышалась куча хвороста, сучьев и веток, обломанных ветром. Небольшой столб дыма поднимался из трубы, сложенной из бревен, вымазанных глиной.

К вечеру хлынул дождь как из ведра. Черные верхушки пней начали показываться из-под снежных шапок. Изгороди и заборы, заметные до сих пор только по грядкам снега, стали выступать над его поверхностью. Обугленные деревья зачернелись резче, обнажаясь от быстро тающего снега и льда.

Защищенная от непогоды в теплом зале отцовского дома Елизавета, в обществе Луизы Грант, с удивлением смотрела на быстро изменяющуюся картину природы. Деревня, еще утром одетая пеленой снега, сбрасывала этот белый покров, показывая темные крыши и закопченные трубы. Сосны стряхивали свою снежную одежду, и все принимало природную окраску с необычайной быстротою.

ГЛАВА XVIII

Когда наступившая темнота окончательно скрыла деревню и ее окрестности от глаз Елизаветы, она отошла от окна, у которого сидела до тех пор, пока последние лучи заходящего солнца еще озаряли верхушки сосен. Сцены лесной жизни скорее возбуждали, чем удовлетворяли ее любопытство.

Юная хозяйка дома медленно прохаживалась с мисс Грант взад и вперед по зале, припоминая эпизоды своего детства и, может быть, останавливаясь по временам мыслью на странных обстоятельствах, которые ввели в дом ее отца молодого человека, чьи манеры и тон так поражали ее. Теплый воздух жарко натопленной комнаты вызвал яркую краску на ее щеках, тогда как мягкие черты Луизы едва подернулись слабым, болезненным румянцем, придававшим ее красоте грустный оттенок.

Глаза джентльменов, еще угощавшихся за столом, стоявшим в конце залы, превосходными винами судьи Темпля, часто следили за двумя молчаливыми женскими фигурами. Ричард по обыкновению был в веселом настроении и проявлял его порою очень шумно. Майор Гартман еще не дошел до надлежащего градуса. Мармадюк, из уважения к пастору, сидевшему за его столом, не давал воли даже легкому юмору, составлявшему одну из черт его характера.

Ставни уже были закрыты и в различных местах залы были зажжены свечи, сменявшие свет угасшего дня. Появление Бенджамена, сгибавшегося под тяжестью огромной вязанки дров, прервало беседу собутыльников.

- Как, мистер Помпа! - крикнул новоиспеченный шериф.- Разве лучшая мадера Дюка не достаточно греет в такую оттепель? Помните, старина, что судья трясется над своими буками и кленами, так как уже предвидит недостаток дров. Ха! Ха! Ха! Дюк, ты хороший, добрый родственник, но у тебя бывают странные идеи.

Веселись назло судьбине...

Его громкий голос постепенно превратился в глухое мурлыканье, а дворецкий, сбросив вязанку, с важностью повернулся к нему и сказал:

- Изволите видеть, сквайр Джонс, может быть, ваш стол действительно под теплой широтой, но меня бы это не согрело. Мою температуру может поддержать только старый ямайский ром, хорошие дрова или ньюкестльский уголь. Но если я что-нибудь смыслю в погоде, то не мешает нам заткнуть все щели поплотнее да подбросить дров. Недаром же я плавал по морям двадцать семь лет да еще семь прожил в этих лесах.

- Так вы думаете, Бенджамен, что погода переменится? - сказал хозяин дома.

- Ветер меняется, ваша честь,- ответил дворецкий,- а когда ветер меняется, в здешнем климате можно ожидать перемены погоды. Я был в эскадре Роднея, когда мы поколотили де Грасса, соотечественника мосье Лекуа. Ветер был юго-восточный, а я готовил внизу грог для военного начальника, который обедал в этот день в капитанской каюте. Приготовив его наконец по своему вкусу, попробовав не раз, потому что на солдата не так-то легко угодить, я собрался было нести, и вдруг - хлоп! Ветер меняется! Бац! Фок шлепается о грот-мачту, и - трах! Корабль перевертывается, точно волчок, и громаднейшая волна окатывает палубу. Никогда в жизни мне не случалось проглотить столько соленой воды, потому что я как раз стоял лицом к ахтер-люку.

- Удивляюсь, Бенджамен, что вы не умерли от водянки! - сказал Мармадюк.

- Так бы, пожалуй, и было,- отвечал Бенджамен, осклабившись,- да у меня лекарство оказалось под рукой. Я сообразил, что грог-то, в который плеснула волна, вряд ли придется по вкусу командиру, а вторая волна испортит его и для меня,- и осушил кружку, не сходя с места. А тут закричали: "к помпам", и мы принялись выкачивать...

- Хорошо, Бенджамен, но погода? - перебил Мармадюк.- Вы начали о погоде.

- А насчет погоды... ветер был южный весь день, и сейчас затихло, не шелохнет, точно из мехов вышел весь воздух. Но к северу, над горами, я заметил полоску не шире вашей ладони, а над ней собираются тучи, и звезды блещут так ярко, точно сигнальные огни, а это значит, если я что-нибудь смыслю в погоде, что нужно хорошенько топить печи, а не то, будьте уверены, бутылки с портером и вином в буфете полопаются к утру от мороза.

- Ты заботливый сторож,- сказал судья.- Ну, делай, как знаешь. Можешь не жалеть моих лесов, по крайней мере, на этот вечер.

Бенджамен растопил печи. Не прошло и двух часов, как его предусмотрительность оказалась как раз ко времени. Южный ветер упал и сменился затишьем, которое обыкновенно служит предвестником резкой перемены погоды. Задолго до того, как семья разошлась на ночь, наступил сильный мороз, и когда мосье Лекуа отправился восвояси, при свете луны, он принужден был попросить одеяло в дополнение к многочисленным облачениям, которыми он предусмотрительно запасся. Пастор с дочерью остались ночевать в усадьбе, и так как бессонная ночь накануне утомила джентльменов, то они рано разошлись, и задолго до полуночи в усадьбе все стихло.

Елизавета и ее подруга еще не успели заснуть, когда северо-западный ветер завыл на дворе. Прислушавшись сквозь дремоту к гулу ветра, Елизавета услышала какой-то продолжительный жалобный вой, слишком странный для собаки, хотя и напоминавший голос этого верного животного, когда ночная темнота возбуждает его бдительность. Луиза Грант инстинктивно прижалась к своей подруге, которая, видя, что она еще не спит, сказала вполголоса, точно опасаясь нарушить очарование ночи:

- Этот отдаленный вой хотя и очень жалобен, но, по-моему, красив. Это, верно, собаки в хижине Кожаного Чулка.

- Это волки спустились с гор к озеру,- прошептала Луиза.- И только огни мешают им забраться в деревню. С тех пор, как мы здесь, голод однажды пригнал их к самым дверям нашего дома. Ах, какую ужасную ночь я провела! Но судья Темпль достаточно богат, чтобы устроить себе безопасное жилище.

- Судья Темпль укротил даже лесных зверей! - воскликнула Елизавета, приподнимаясь на постели.- Как быстро распространяется цивилизация! - прибавила она и снова прислушалась к отдаленному вою. Заметив, однако, что ее робкой подруге неприятны эти тоскливые звуки, Елизавета снова улеглась и вскоре забыла о переменах в местности и в ее собственной судьбе, погрузившись в глубокий сон.

На следующее утро возня служанки, явившейся в спальню, чтобы затопить печь, разбудила девушек. Они встали и стали быстро одеваться при утреннем холоде, проникшем в комнату, несмотря на все предосторожности. Одевшись, Елизавета подошла, к окну, отдернула занавес и открыла ставню, желая взглянуть на деревню и озеро. Но плотный слой инея, насевшего на стекло, не позволял рассмотреть что-нибудь. Она отворила окно и залюбовалась пейзажем.

Белоснежный покров озера сменился гладким темным льдом, отражавшим, как зеркало, лучи восходящего солнца. Дома блестели, как полированная сталь, а огромные ледяные сосульки, свешивавшиеся с крыш, сверкали и искрились всеми цветами радуги. Но больше всего очаровала Елизавету картина бесконечных лесов, одевавших холмы, громоздившиеся один над другим. Огромные сучья сосен гнулись под тяжестью льда, а их верхушки выдавались над волнистыми вершинами дубов, вязов и кленов, точно серебряные колокольни над куполами из того же металла.

Вдоль западной окраины неба тянулась яркая светлая полоса. Все: деревня, горы, озеро, леса - блестело и сияло, отражая лучи всевозможных оттенков соответственно своей естественной окраске и местоположению.

- Взгляните! - воскликнула Елизавета.- Взгляните, Луиза! Какая перемена!

Луиза подошла к окну и сказала вполголоса, словно опасаясь, что ее услышит кто-нибудь посторонний:

- Действительно, перемена удивительная! Не понимаю, как мог он так скоро преобразиться.

Елизавета взглянула на нее, удивленная этим ответом, и заметила, что голубые глаза мисс Грант, вместо того, чтобы любоваться пейзажем, смотрели на хорошо одетого молодого человека, который стоял у дверей дома, беседуя с ее отцом. Вглядевшись, она узнала молодого охотника в простом, но приличном костюме.

Фенимор Купер - Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 2 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 3 часть.
- В этой волшебной стране чудеса на каждом шагу,- сказала Елизавета,- ...

Пионеры, или У истоков Сосквеганны (The Pioneers, or The sources of the Susquehannh). 4 часть.
ГЛАВА XXVI Было ясное и теплое утро, когда Мармадюк и Ричард сели на к...