СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Ганс Гейнц Эверс
«Альрауне (Alraune). 3 часть.»

"Альрауне (Alraune). 3 часть."

"У тебя большие глаза",- сказал он. Она кивнула головою. Он продолжал: "И красивые волосы. Такие волосы были у матери Вольфа".

Альрауне сказала: "Я их обрежу".

Тайный советник вспылил: "Ты не сделаешь этого! Слышишь?"

...Но когда она сошла к ужину, волосы были уже острижены. Она стала похожа на пажа: вокруг мальчишеской головы спадали мягкие локоны.

- Где твои волосы? - закричал он.

Она спокойно ответила: "Вот". Она принесла с собой большую коробку: там лежали блестящие, длинные пряди.

Он начал опять: "Зачем ты их обрезала? Не потому ли, что я тебе это запретил? Из упрямства?"

Альрауне улыбнулась: "Вовсе нет. Я бы и так это сделала".

- Зачем же?- не унимался профессор.

Она взяла коробку и вынула волосы, семь длинных прядей, каждая завязана тонким шнурком, а на шнурках висело по маленькой карточке. Семь имен на семи карточках: Эмма, Маргарита, Луизон, Эвелина, Анна, Мод и Андреа.

- Это твои подруги?- спросил тайный советник.- И ты, глупая девочка, обрезала волосы, чтобы послать им сувениры?!- Он рассердился. Неожиданная сентиментальность подростка ему не понравилась, он считал девушку гораздо более зрелой и трезвой.

Она широко раскрыла глаза. "Нет, - ответила она.- Они мне безразличны. Только затем..."

Она запнулась.

- Зачем?! - настаивал профессор.

- Только затем-только затем-чтобы и они обрезали себе волосы.

- Что? - спросил старик.

Альрауне расхохоталась: "Чтобы они тоже обрезали волосы. Совсем обрезали! Еще больше, чем я. Коротко. Я им напишу, чтобы они совсем остриглись,- и они это сделают".

"Ну, такими глупыми они, наверное, не будут",- заметил он. "Нет, будут! - воскликнула она.

-Они это сделают. Я сказала, что мы все острижемся, и они обещали, если я сделаю это первая. Но я позабыла и вспомнила только тогда, когда ты заговорил о моих волосах".

Тайный советник рассмеялся: "Они обещали, - мало ли, что обещаешь; но они не сделают: ты останешься в дурах". Она встала со стула и подошла вплотную к профессору.

"Нет,- хрипло прошептала она,- они сделают. Они знают превосходно, что я им вырву все волосы, если они этого не сделают. А они-они боятся меня даже когда я не с ними".

Взволнованная, слегка дрожа, стояла она перед тайным советником.

"Ты так уверена, что они это сделают?" - спросил он. И она ответила с самоуверенной гордостью: "Иначе быть не может!"

Он заразился тотчас же ее самоуверенностью и больше не удивлялся.

- Зачем тебе это нужно? - спросил он.

В одно мгновение она преобразилась. Все странное вдруг исчезло, она снова предстала перед ним капризным, упрямым ребенком.

- Да, да, - засмеялась она, и ее маленькие ручки погладил ли пышные пряди волос.- Да, да. Видишь, в чем дело: мне тяжело с волосами, у меня иногда болела голова. И кроме

того - мне очень идут короткие локоны, я знаю. А они будут уродами, - как обезьяны будут они там, в первом классе мадемуазель де Винтелен. И будут выть, все эти дуры, а мадемуазель де Винтелен будет ругаться, а новая мисс и классная дама побелеют от злости.

Она захлопала в ладоши и громко, весело рассмеялась.

- Ты мне поможешь? - спросила она.- Как их упаковать?

Тайный советник ответил: "Поодиночке. Заказною бандеролью". Она кивнула: "Хорошо, хорошо".

За столом она начала рассказывать ему, как будут выглядеть девочки - без волос. Высокая, стройная Эвелина Клиффорд с гладкими белокурыми волосами и толстушка Луизон, которая носит высокую прическу. И две графини Роденберг, Анна и Андреа,- их длинные кудри вьются вокруг хорошеньких личиков.

- Все остригутся, - засмеялась она, - они станут похожи на морских котов, над ними все будут смеяться.

Они пошли в библиотеку. Тайный советник помог уложить волосы, дал ей коробки, бечевку, сургуч, почтовые марки. Закурил сигару, изжевал кончик, глядя, как она пишет письма.

Семь писем к семи девушкам в Спа. На конверте старинный герб тен-Бринкенов: наверху Иоганн Непомук, а внизу серебристая цапля, борющаяся со змеей. Цапля - эмблема тен-Бринкенов.

Он посмотрел на нее, и по его старой коже пробежали мурашки. Проснулись старые воспоминания, сластолюбивые мысли о подростках, мальчиках и девочках... Она, Альрауне, - и мальчик и девочка в одно и то же время.

По его толстым губам потекла слюна, увлажняя черную гаванну. Он опять посмотрел на нее жадным дрожащим взглядом. И он понял в одну минуту, что влечет людей к этому странному маленькому созданию. Они будто рыбы, которые плывут на приманку и не видят крючка, он же хорошо видит острый крючок и думает, как бы его избегнуть - и все-таки съесть лакомый кусок...

Вольф Гонтрам служил в городской конторе тайного советника. Приемный отец взял его из гимназии и поместил волонтером в один из крупных банков. Вольф забыл там, чему с трудом научился в школе, и пошел своею дорогой, делая все, что от него требовали. Потом, когда окончилось время учения, он поступил в контору тайного советника, которую тот назвал своим "секретариатом".

Это было странное учреждение, секретариат его превосходительства. Заведовал им Карл Монен, доктор четырех факультетов, - старый патрон был им доволен. Он все еще не женился, но имел много знакомств и завязывал новые. Но все они ни к чему не вели. Волос у него давно уже не было, но он остался по-прежнему чутким: он всюду что-нибудь чуял-жену для себя, дела для тайного советника.

Двое молодых людей оформляли книги и корреспонденцию. В конторе существовала особая комната с дощечкой: юрисконсульство. Здесь советник юстиции Гонтрам и Манассе, все еще не достигший этого звания, сидели по утрам. Они вели процессы тайного советника, которые росли изо дня в день: Монассе - наиболее верные, оканчивавшиеся выигрышем, а старый советник юстиции - безнадежные: он постоянно откладывал их и в конце концов приводил к желанному результату.

Доктор Монен тоже имел отдельную комнату, вместе с ним сидел Вольф Гонтрам, которому он протежировал и которого старался образовывать на свой лад. Этот Монен знал много, едва ли меньше маленького Манассе, но никогда его познания ни в чем не соприкасались с его личностью. Он никогда не умел применять их на деле. Он собирал познания, будто мальчик коллекцию почтовых марок, - только потому, что их собирают сверстники. Они лежали где-то в ящике, он о них не заботился: только когда кто-нибудь выражал желание видеть редкую марку, вынимал альбом и раскрывал его: "Вот саксонская, три гроша, красная".

Его что-то влекло к Вольфу Гонтраму. Быть может, большие черные глаза, которые он когда-то любил, когда они еще принадлежали его матери, - любил, как мог он любить и как любил сотни других. Чем отдаленнее были отношения с какой-либо женщиной, тем значительнее казались они ему. Он считал себя теперь интимным советником женщины, хотя на самом деле никогда не отваживался даже поцеловать ей руку. К тому же молодой Гонтрам так доверчиво выслушивал его любовные похождения, не сомневался ни на секунду в его геройских подвигах и видел в нем величайшего ловеласа, которым хотелось сделаться самому.

Доктор Монен одевал его, учил завязывать галстук; давал книги, брал с собою в театр и на концерты, чтобы постоянно иметь благодарного слушателя для своей болтовни. Он считал себя светским человеком - и такого же хотел сделать из Вольфа Гонтрама.

Нельзя отрицать, что одному ему Вольф был обязан тем, чем он стал. Ему нужен был такой учитель, который не требовал ничего и постоянно только давал, день за днем, почти каждую минуту, который воспитывал его совершенно незаметно, - и жизнь пробуждалась в Вольфе Гонтраме.

Он был красив,- это видел и знал весь город. Один только Карл Монен не замечал этого: для него мысль о красоте была возможна лишь в тесной связи с какой-нибудь юбкой. И ему казалось красивым все то, что носило длинные волосы, - ничего больше. Но другие видели это. Когда он еще учился в гимназии, старики оборачивались, глядя ему вслед. Зато теперь за ним устремлялись взгляды из-под вуалей и из-под больших шляп, глаза красивых женщин.

- Что-нибудь да выйдет, - проворчал маленький Манассе, сидя с советником юстиции и его сыном в концертном саду, - если она не отвернется, клянусь честью. У нее скоро заболит шея.

- У кого? - спросил советник юстиции.

- У кого? Да у ее королевского высочества, - воскликнул адвокат.- Поглядите, коллега, уже с полчаса она смотрит, не отрываясь, на вашего сына. Шею скоро себе свернет.

- Ах, оставьте ее,- равнодушно заметил советник юстиции.

Но маленький Манассе не унимался: "Сядь-ка сюда, Вольф!" - сказал он. Молодой человек повиновался и сел рядом с ним, повернувшись спиной к принцессе.

Ах, эта красота пугала маленького адвоката, - как у его матери казалось ему, он видит за ней маску смерти. Это его мучило, терзало: он почти ненавидел мальчика, так же как когда-то любил его мать. Ненависть была какой-то странной - точно кошмар, точно горячее желание, чтобы судьба молодого Гонтрама свершилась скорее, - все равно она должна неминуемо разразиться над его головою - так лучше сегодня, чем завтра. Адвокату казалось, это принесло бы избавление, но тем не менее он делал все, лишь бы отсрочить его, помогал во всем, в чем только мог, молодому человеку, поддерживал словами и делом.

Когда его превосходительство тен-Бринкен украл капитал приемного сына, он был вне себя. "Вы болван, вы идиот", - обрушился он на советника юстиции и чуть в него не вцепился, словно его покойная собачка Циклоп.

Он рассказал отцу со всеми подробностями, как нагло надули его сына. Тайный советник взял себе виноградники и участки земли, которые Вольф получил по наследству от тетки, и заплатил за них ничтожную сумму. А ведь он открыл там целых три источника минеральной воды и теперь их эксплуатировал.

- Ведь вам никогда бы это и в голову не пришло,-спокойно возразил советник юстиции.

Маленький Манассе плюнул с досады. Не все ли равно? Земля стоит сейчас вшестеро больше. А то, что заплатил старый мошенник, он почти все засчитал за содержание мальчика. Это уж прямо свинство...

Но сказанное не произвело никакого впечатления на советника юстиции. Он был добр, настолько добр, что видел в каждом человеке лишь хорошие стороны. В самых жестоких преступниках он умел находить частицу доброго чувства. Он был от души благодарен тайному советнику, что тот поместил мальчика в своем секретариате, и говорил постоянно о там, что профессор обещал не позабыть Вольфа в своем завещании.

- Профессор? - адвокат побагровел от скрытого негодования.- Он не оставит ни гроша мальчику!

Но советник юстиции закончил спор: "Да, впрочем, ведь ни одному Гонтраму никогда не было плохо".

До некоторой степени он был действительно прав.

С тех пор, как вернулась Альрауне, Вольф каждый вечер ездил верхом в Лендених. Доктор Монен достал ему лошадь у своего друга ротмистра графа фон Герольдингена. Ментор заставил подопечного учиться танцам и фехтованию. "Это должен уметь каждый светский человек",- заявил он и начал рассказывать о победных поединках и неотразимых успехах на балах, - хотя сам никогда не садился на лошадь, никогда не дрался на дуэли и едва мог танцевать старомодную польку.

Вольф Гонтрам отводил графскую лошадь в стойло и шел по двору в господский дом. Он привозил с собою розу, никогда не больше одной, как его учил доктор Монен,- но всегда самую лучшую во всем городе.

Альрауне тен-Бринкен брала розу и начинала медленно дощипывать ее. Так бывало каждый вечер. Она обрывала лепестки, складывала их и хлопала о лоб и щеки. Это был знак особого расположения к нему.

Большего он и не требовал. Он мечтал только,- но мечты его не облекались даже в форму желаний, они только витали где-то в воздухе и наполняли собою старинные комнаты.

Как тень, ходил Вольф Гонтрам за стройным существом, которое любил.

Она называла его Вельфхеном, как в детстве. "Потому что ты как большая собака,-говорила она, - такое же, хотя и глупое, но верное животное. Черная, косматая, с большими мечтательными глазами. Только поэтому. Только потому, что ты ни к чему другому не способен, кроме как ходить за мною по пятам". Она заставляла его ложиться на пол перед ее креслом и ставила свою ножку ему на грудь. Гладила по щекам своими крохотными лаковыми туфельками; сбрасывала их и давала целовать пальцы ног. "Целуй же, целуй",- смеялась она.

И он целовал тонкий шелковый чулок, облегавший ее стройную ножку.

Тайный советник с кислой улыбкой смотрел на молодого Гонтрама. Он был столь же уродлив, сколь Гонтрам красив, - он это знал. Он не боялся, что Альрауне влюбится, просто ему были не по душе эти ежедневные визиты.

- Ему незачем таскаться сюда каждый вечер, - ворчал он.

- Нет, я хочу,- заявила Альрауне, - и Вольф приезжал каждый вечер.

Профессор думал: "Пусть будет так, - глотай же крючок, дорогой мой".

Альрауне стала полновластной госпожой поместья тен-Бринкенов, стала ею с первого дня, как вернулась из пансиона. Она была госпожой - и оставалась все же чужою: оставалась "втирушей", не срослась с этой древней землею, не имела ничего общего с тем, что дышало здесь и пускало корни. Прислуга, кучер и садовник называли ее "фрейлейн". Так же обращались к ней и крестьяне. Они говорили: "Вот идет фрейлейн" - и говорили о ней, точно о какой-нибудь гостье. Вольфа же Гонтрама они называли: "молодой барин".

Умный профессор замечал это, но ему даже нравилось. "Люди видят, что в ней есть нечто особенное, - писал он в свой кожаной книге.- Даже животные это видят".

Животные-лошади и собаки. И красивый козел, бегавший по саду, и даже маленькие белки, прыгавшие по ветвям и сучьям деревьев. Вольф Гонтрам был их приятелем: они поднимали головы, подходили к нему совсем близко,- но зато всегда старались уйти, как только замечали Альрауне. "Только на людей простирается ее влияние,- думал профессор, - животные - иммунны". Крестьян и прислугу он тоже причислял к животным. "У них тот же здоровый инстинкт, то же невольное отвращение - своего рода страх. Она может быть довольна, что родилась теперь, а не пятьсот лет назад: ее бы через месяц прозвали ведьмой, и епископ сделал бы из нее себе вкусное жаркое". Эта антипатия прислуги и животных приводила старика в такой же восторг, как и странное обаяние, которое она оказывала на людей высшего круга. Он отмечал все новые и новые факты такой привязанности и такой ненависти. Хотя и с той, и с другой стороны были исключения.

Из заметок тайного советника явствует, что он был убежден в наличии у Альрауне какого-то особого свойства, способного оказывать вполне определенное влияние на окружающих. Этим объясняется то, что профессор старался собирать все факты, которые способны подтвердить его гипотезу. Правда, благодаря этому жизнеописание Альрауне, составленное ее "создателем", было не столько сообщением о том, что она делала, сколько скорее перечислением того, что делали другие - под ее влиянием: лишь в поступках людей, соприкасавшихся с нею, отражалась жизнь Альрауне. Она казалась тайному советнику своего рода фантомом, призрачным существом, которое не может жить в себе самом, тенью, излучающей вокруг себя ультрафиолетовые лучи и воплощающейся лишь в том, что происходит вокруг. Он до такой степени ухватился за эту мысль, что по временам не верил, что перед ним человек: ему казалось, будто он говорит с каким-то нереальным созданием, которое он лишь воплотил в кровь и плоть, с бескровной, безжизненной куклой, на которую он надел маску жизни. Это льстило его старому тщеславию: ведь только он был конечной причиной всего того, что свершилось благодаря и через Альрауне.

Он наряжал свою куколку с каждым днем все красивее и красивее. Он передал ей бразды правления, подчинялся сам не меньше других ее капризам и желаниям. С той только разницей, что воображал, будто на самом деле властвует он, что в конечном итоге лишь его воля проявляется через посредство Альрауне.

Глава 9

Которая рассказывает, кто были поклонники Альбрауне и что с ними стало

Их было пятеро, любивших Альрауне тен-Бринкен: Карл Монен, Ганс фон Герольдинген, Вольф Гонтрам, Якоб тен-Бринкен и Распе, шофер.

Обо всех них повествует кожаная книга тайного советника,- о всех них нужно рассказать и в этой истории Альрауне.

Распе, Матье-Мария Распе, управлял "Опелем", который подарила Альрауне княгиня Волконская, когда той исполнилось семнадцать лет. Распе служил в гусарах и помогал старому кучеру ухаживать за лошадьми. Он был женат и имел двоих сыновей. Лизбетта, его жена, стирала в доме тен-Бринкена. Они жили в маленьком домике рядом с библиотекой, у самых железных ворот.

Матье был белокурый, высокого роста, сильный. Он знал свое дело, и мускулам его повиновались как лошади, так и машина. По утрам он седлал ирландскую кобылу своей госпожи, выводил на двор и ждал.

Альрауне медленно сходила с каменного крыльца господского дома. Она была одета мальчиком: в желтых гетрах, в сером костюме, с маленькой жокейской шапочкой на коротких локонах. Она не вдевала ногу в стремя, а заставляла Распе подставлять руку, становилась на нее и с мгновение оставалась в такой позе,- потом садилась на мужское седло. Ударяла лошадь хлыстом, и та, как бешеная, вылетала в настежь распахнутые ворота. Матье-Мария едва поспевал на своей кляче.

Лизбетта запирала за ними ворота, сжимала губы и смотрела им вслед-мужу, которого любила, и фрейлейн тен-Бринкен, которую ненавидела.

Где-нибудь в поле Альрауне останавливалась, оборачивалась, поджидая Матье.

- Куда же мы сегодня поедем? - спрашивала она.

И он отвечал: "Куда прикажете". Она подхватывала удила и галопом мчалась дальше.

Распе не менее жены своей ненавидел эти утренние прогулки. Альрауне ехала, словно в одиночестве,- он был словно воздух, для нее он вообще не существовал. Когда же она на

мгновение оборачивалась и заговаривала с ним, он чувствовал себя еще хуже. Он знал заранее, что она опять потребует от него невозможного.

Она остановилась у Рейна и спокойно подождала его. Но он не торопился: он знал, у нее появился какой-то новый каприз, но надеялся, что, пока доедет, она успеет забыть. Но она никогда не забывала своих капризов.

"Матье,- сказала она.- Давай переплывем?" Он принялся ее отговаривать, но знал заранее, что это ни к чему не приведет. "Тот берег слишком крутой,- сказал он,- не подняться, да и течение здесь особенно сильное..."

Ему было досадно. К чему это? К чему переплывать через реку? Они только промокнут, озябнут, - хорошо, если отделаются одним насморком. А ведь рискуют и утонуть-из-за ничего, из-за пустого каприза. Он твердо решил остаться,- пусть делает глупости. Какое ему до нее дело? У него жена и дети...

Но на том и кончилось-минуту спустя он уже очутился в воде, погнал свою клячу, с трудом достиг противоположного берега и с трудом взобрался наверх. Отряхнулся, произнес вслух проклятие и частою рысью поехал вслед за Альрауне. А та едва посмотрела на него своим быстрым насмешливым взглядом.

- Что, промок, Матье?

Он смолчал, раздосадованный и оскорбленный. Почему она его называет по имени, почему говорит ему "ты"? Ведь он же шофер, а не простой конюх! В его голове роились всевозможные ответы, но он молчал.

Или же они направлялись к военному плацу, где упражнялись гусары. Это было ему еще более неприятно, так как офицеры и солдаты его знали: он прежде служил в их полку. Бородатый вахмистр второго эскадрона иронически кричал ему вслед: "Ну, Распе, как дела?"

- Чтоб черт побрал проклятую бабу! - ворчал Распе, но мчался галопом вслед за хозяйкой. Подъезжал ротмистр граф Герольдинген на своей английской кобыле и беседовал с барышней. Распе стоял поодаль, но она говорила так громко, что он все слышал: "Ну, граф, как вам нравится мой оруженосец?"

Ротмистр улыбался: "Великолепен. Он так подходит к юной принцессе".

Распе хотелось дать ему пощечину, а заодно и Альрауне, и вахмистру, и всему эскадрону, который насмешливо улыбался, глядя на него. Ему становилось стыдно, он краснел, точно школьник.

Но хуже всего было, когда после обеда он ездил с нею на автомобиле. Он сидел за рулем и смотрел на крыльцо, вздыхая с облегчением, когда с Альрауне выходил еще кто-нибудь, и подавляя проклятие, когда она выходила одна; нередко он посылал жену разведать, поедет ли хозяйка кататься одна. Тогда он вынимал поспешно из машины несколько частей, ложился на спину и начинал смазывать, свинчивать, делая вид, будто автомобиль нуждается в починке.

- Сегодня, фрейлейн, ехать нельзя, - говорил он и радостно улыбался, когда она выходила из гаража.

Но иногда хитрость ему не удавалась. Она оставалась и спокойно ждала. Ничего не говорила, но ему казалось, будто она понимает обман. Он, не торопясь, собирал механизм.

"Готово?" - спрашивала она. Он кивал головою.

"Вот видишь, гораздо лучше, когда я смотрю за тобою, Матье".

Когда он возвращался из этих поездок, ставил "Опель" в гараж и садился за стол, накрытый женою,- его часто охватывала дрожь. Он был бледен, с тупыми испуганными глазами. Лизбетта не спрашивала, она знала, в чем дело.

"Проклятая баба",- ворчал он. Жена приводила белокурых голубоглазых мальчуганов в свежих, белых рубашонках, сажала к нему на колени. Он забывал свою досаду и играл

с детьми. А когда мальчики ложились спать, он выходил во двор, садился на скамейку, закуривал сигару и начинал говорить с женою.

"Добром тут не кончится,- говорил он,- она торопит - ей все слишком медленно. Подумай только: четырнадцать протоколов за одну неделю..."

"Какое тебе до этого дело? Не тебе ведь придется платить",- отвечала Лизбетта.

"Нет,- говорил он,- но я порчу себе репутацию. Полицейские вынимают записную книжку, как только издали завидят белый автомобиль 1.2.937". Он засмеялся: "Надо сознаться, все протоколы вполне заслуженные".

Он умолкал, вынимал из кармана французский ключ и поигрывал им. Жена брала его за руку, снимала с него фуражку и гладила по волосам.

"А ты знаешь, чего она хочет?"- спрашивала жена, стараясь придать вопросу невинный и безразличный тон.

Распе качал головою: "Нет, жена, не знаю. Но она сумасшедшая. У нее какой-то проклятый характер: делаешь все, чего бы она ни захотела,- сколько ни борешься с нею, сколько ни знаешь, что пахнет бедой. Вот сегодня, например..."

"Что сегодня?"- взволнованно спросила Лизбетта.

Он ответил: "Ах, все то же самое, она не терпит, чтобы впереди ехал автомобиль, - ей нужно перегнать, пусть он будет в три раза сильнее нашего. Она называет это "взять". "Возьми его", - говорит она мне, а когда я колеблюсь, кладет руку мне на плечо, и уж тогда я пускаю машину, точно сам дьявол гонит меня". Он вздохнул и отряхнул сигарный пепел с колен. "Она сидит всегда возле меня,- продолжал он,- и уже из-за одного этого я волнуюсь, только и думаю, какое сумасшествие охватит ее сегодня. Брать препятствия - для нее самое большое удовольствие, она велит мчаться через бревна, кучи навоза. Я, правда, не трус, но ведь рисковать жизнью стоит из-за чего-нибудь. Она мне как-то сказала: "Поезжай со мною, ничего не случится!" Она и не шелохнется, когда мы мчимся сто километров в час. Кто ее знает, может быть, с нею и ничего не случится. Но я разобьюсь - насмерть".

Лизбетта сжала его руку: "Попробуй попросту ее не послушаться. Скажи нет - когда она потребует такой глупости. Ты не имеешь права рисковать жизнью, ты должен помнить обо мне и о детях".

Он посмотрел на нее спокойно и тихо: "Да, я помню. О вас - и о себе немного тоже. Но видишь ли, в том-то и дело, что я не могу сказать: нет. Да и никто не может. Посмотри только, как за ней бегает молодой Гонтрам - словно собачка - и как все другие исполняют ее глупые прихоти. Прислуга терпеть не может ее,- а все-таки каждый делает, что она хочет, исполняет ее желания".

"Неправда, - вскричала Лизбетта,- Фройтсгейм, старый кучер, ее не слушается".

Он свистнул: "Фройтсгейм! Да, правда, он поворачивается и уходит, как только завидит ее. Но ведь ему скоро девяносто лет, у него и капли крови нет уже больше".

Лизбетта широко раскрыла глаза: "Так, значит, Матье, - ты только потому и слушаешься ее приказаний".

Он старался не смотреть на нее и отвел взгляд. Но потом взял ее за руку и посмотрел в упор: "Видишь ли, Лизбетта, я сам хорошенько не знаю. Я часто думал об этом, но сам не пойму. Мне хочется ее задушить, я видеть ее не могу. Я все время боюсь, как бы она меня не позвала". Он сплюнул: "Будь она проклята! Мне хочется уйти с этого места. Да и зачем я только сюда поступил?" Они продолжали разговаривать, обсуждая "за" и "против". И пришли к заключению, что он должен отказаться от места. Но предварительно нужно подыскать другое,- пусть он завтра же отправится в город.

Эту ночь Лизбетта проспала спокойно, первый раз за весь месяц, Матье же не заснул ни на минуту.

На следующее утро он отпросился и отправился в город в посредническое бюро. Ему посчастливилось: агент отвел его тотчас же к советнику коммерции Зеннекену, которому нужен шофер. Распе сговорился: получил больше жалованье, да и работы было меньше,- лошадей совсем не было.

Когда они вышли из дому, агент поздравил его. Распе ответил: "Спасибо...", но у него было такое чувство, будто благодарить не за что, что он никогда не поступит на это место.

Но он все же обрадовался, когда увидел радость жены. "Ну, значит, еще две недели,- сказал он,- хоть бы только скорее прошло время".

Она покачала головою. "Нет,- твердо сказала она, - не через две недели - а завтра же. Они отпустят тебя, поговори с самим хозяином".

- Это не поможет,- ответил Распе. - Он пошлет меня все равно к барышне - а та...

Лизбетта схватила его за руку. "Оставь,- сказала она.- Я сама поговорю с нею".

Она пошла в дом и велела о себе доложить. Хозяйка решила, что Распе хочет уйти без предупреждения, лишь кивнула головою и тотчас же согласилась.

Лизбетта побежала к мужу, обняла его, поцеловала. Одна только ночь - и всему конец. Ну, скорее укладываться! Пусть он позвонит по телефону коммерции советнику, что уже завтра может прийти. Она вытащила старый сундук из-под кровати. Ее нетерпение заразило и его. Он принес ящики, вытер их и стал помогать ей укладываться. Сбегали в деревню, заказали телегу, чтобы утром увезти вещи. Он смеялся и был очень доволен - в первый раз в доме тен-Бринкенов. Когда он снимал кухонные горшки с очага и завертывал в газетную бумагу, в комнату вошел Алоиз и сказал: "Барышня хочет ехать кататься". Распе посмотрел на него, но ничего не ответил. "Не езди",- закричала жена.

Он было начал: "Скажите барышне, что я сегодня..."

Но не кончил фразы: в дверях стояла сама Альрауне тен-Бринкен.

Она сказала спокойно: "Матье, завтра я тебя отпускаю. Но сегодня я хочу еще покататься".

Она вышла, и следом за нею Распе.

- Не езди, не езди, - закричала жена. Он слышал ее крик, но не сознавал, ни кто говорит, ни что именно.

Лизбетта тяжело опустилась на скамейку. Она услышала, как они пошли по двору и вошли в гараж. Слышала, как раскрылись ворота, слышала, как выехал на дорогу автомобиль и услышала наконец гудок. То был прощальный сигнал, который подавал ей муж всякий раз, как выезжал из деревни.

Она сидела, сложив руки на коленях, и ждала. Ждала, пока его не принесли. Принесли его четверо крестьян, положили посреди комнаты между ящиков и сундуков. Раздели его, обмыли: так велел врач. Длинное белое тело, покрытое кровью, пылью и грязью.

Лизбетта опустилась перед ним на колени молча, без слез.

Пришел старый кучер и увез с собою кричавших детей. Наконец крестьяне ушли; вслед за ними и доктор. Она его даже не спросила ни словами, ни взглядом. Она знала, что он ответит.

Ночью Распе очнулся и широко открыл глаза. Узнал ее, попросил пить. Она подала ему кружку воды.

- Кончено,- тихо сказал он.

Она спросила: "Как? Почему?"

Он покачал головою: "Сам не знаю. Она сказала: "Поезжай, Матье". Я не хотел. Но она положила руку мне на плечо и я почувствовал ее через перчатку и помчался. Больше я ничего не помню".

Он говорил так тихо, что она должна была приложить уха к его губам. И когда он замолчал, она прошептала: "Зачем ты это сделал?"

Он снова зашевелил губами: "Прости меня, Лизбетта, я - должен был это сделать. Барышня..."

Она посмотрела на него и испугалась блеска его глаз. И закричала,- мысль была так неожиданна, что язык произнес ее раньше, чем успел подумать мозг: "Ты-ты любишь ее?"

Он чуть приподнял голову и прошептал с закрытыми глазами: "Да... - да".

Это были его последние слова. Он снова впал в глубокое забытье и пролежал так до утра.

Лизбетта вскочила. Побежала к двери, столкнулась со старым Фройтсгеймом.

"Он умер..." - закричала она. Кучер перекрестился и хотел пройти в комнату, но она удержала. "Где барышня? - спросила она быстро.- Она жива? Она ранена?"

Глубокие морщины на старом лице еще больше углубились: "Жива ли она? Жива ли! Да, вот она. Ранена? Ни царапинки"- только немножко испачкала себе платье". И дрожащей рукой он указал на двор. Там в мужском костюме стояла Альрауне. Подняла ногу и поставила ее на руку гусара, а затем вскочила в седло...

- Она протелефонировала ротмистру,- сказал кучер,- что ей не с кем сегодня гулять, и граф прислал своего денщика.

Лизбетта побежала по двору. "Он умер!- закричала она.- Он умер!"

Альрауне тен-Бринкен повернулась в седле и ударила себя хлыстом по ноге. "Умер? - медленно произнесла она.- Умер - как жаль!" Ока стегнула лошадь и рысью поехала к воротам.

- Фрейлейн,- крикнула Лизбетта,- фрейлейн, фрейлейн!

Но копыта зачастили по старым камням, и опять, как раньше так часто, она увидела, как Альрауне едет уже по дороге дерзко и нагло, точно заносчивый принц. А вслед за нею гусар, а не муж ее-не Матье-Мария Распе...

- Фрейлейн,- закричала она в диком ужасе,- фрейлейн-фрейлейн...

Лизбетта побежала к тайному советнику и излила перед ним все свое горе и отчаяние. Тайный советник спокойно выслушал и сказал, что он понимает ее горе и не в обиде на нее.

Несмотря на отказ ее покойного мужа от места, он готов заплатить его трехмесячное жалованье. Но пусть она будет благоразумна,- должна же она понять, что он один виноват в этом несчастье...

Она побежала в полицию. Там к ней отнеслись не столь вежливо. Они ждали этого и заявили: всем известно, что Распе - самый дикий шофер на Рейне. Он вполне справедливо наказан,- она должна была вовремя его предупредить. Ее муж виноват во всем, сказали они, стыдно обвинять в катастрофе барышню. Разве та управляла автомобилем?

Она побежала в город к адвокатам, к одному, к другому, к третьему. Но это были честные люди: они ей сказали, что не могут вести процесса, сколько бы она ни заплатила. Конечно, все возможно и вероятно. Почему бы и нет? Но разве у нее есть доказательства? Никаких? - Ну, так значит, пусть она спокойно вернется домой,- тут ничего нельзя поделать. Если и было все так и если бы даже можно было привести доказательства - все равно виноват ее муж. Ведь он был мужчиной и опытным, искусным шофером, а барышня - неопытное существо, почти ребенок...

Она вернулась домой. Похоронила мужа за церковью на маленьком кладбище, уложила вещи и сама взвалила их на телегу. Взяла деньги, которые дал тайный советник, захватила своих мальчиков и ушла.

В их домике через несколько дней поселился новый шофер - толстый, маленький. Он выпивал. Альрауне тен-Бринкен невзлюбила его и редко выезжала одна. На него протоколов не писали, и люди говорили, что он превосходный человек, гораздо лучше, чем дикий Распе.

"Мотылек",- говорила Альрауне тен-Бринкен, когда по вечерам Вольф Гонтрам входил в ее комнату. Красивые глаза мальчика загорались. "А ты огонек", - отвечал он.

И она говорила: "Ты спалишь себе крылышки, упадешь и станешь уродливым червяком. Берегись же, Вольф Гонтрам!"

Он смотрел на нее и качал головою. "Нет, нет,- говорил он, - мне так хорошо".

И он порхал вокруг огонька, порхал каждый вечер.

Еще двое порхали вокруг и обжигали себе крылья: Карл Монен и Ганс фон Герольдинген.

Доктор Монен тоже ухаживал. "Богатая партия,- думал он,- наконец-то, на этот раз уж действительно".

Немного увлекался он каждою женщиною. Теперь же его маленький мозг горел под голым черепом, заставляя делать всякие глупости и перечувствовать возле нее все то, что он испытывал возле десятков других. И, как всегда, ему казалось, что и она чувствует то же самое: он был убежден, что Альрауне тен-Бринкен без ума от него, что любит его безгранично, страстно и сильно.

Днем он рассказал Вольфу Гонтраму о своей крупной новой победе. Ему нравилось, что мальчик каждый вечер ездит в Лендених,- он смотрел на него как на своего любовного гонца и посылал вместе с ним много поклонов, почтительных поцелуев руки и маленькие подарки.

Посылал он не по одной розе,- это может делать лишь кавалер, стоящий поодаль. А он ведь был возлюбленный и должен посылать другое: цветы и шоколад, пирожные, безделушки, веера. Сотни разных мелочей и пустяков.

Вместе с ним выезжал часто в усадьбу и ротмистр. Они много лет были друзьями: как теперь Вольф Гонтрам, так прежде граф фон Герольдинген питался из той сокровищницы знаний, которую накопил доктор Монен. Тот давал полною, щедрою рукою, довольный, что вообще может как-нибудь применить свой хлам. По вечерам они нередко вместе пускались на поиски приключений. Знакомства завязывал всегда доктор и представлял затем своего друга, графа, которым он очень гордился. И почти всегда гусарский офицер срывал в конце концов спелые вишни с дерева, которое находил Карл Монен. В первый раз у него были угрызения совести. Он счел себя непорядочным, мучился несколько дней и затем откровенно признался во всем другу. Он извинился перед ним: но девушка делала такие авансы, что он не мог отказаться. Он добавил еще, что в душе очень доволен происшедшим, так как, по его мнению, девушка недостойна любви его друга. Доктор Монен не моргнул даже глазом, сказал, что ему это совершенно безразлично, привел в виде причины индейское племя майя на Юкатане. У которого господствует принцип: "Моя жена-жена моего друга". Но Герольдинген, однако, заметил, что Монен все же обижен, и поэтому счел лучшим скрывать от него правду, когда в другой раз знакомые доктора предпочитали графа. А тем временем многие "жены" доктора Монена становились "женами" красивого ротмистра; совсем как на Юкатане, с той только разницей, что большинство их до этого не являлись женами Карла Монена. Он был загонщиком, находящим добычу,- охотником же был граф Ганс фон Герольдинген. Но тот был очень скромен, имел доброе сердце и избегал задевать самолюбие друга, - поэтому загонщик не замечал, когда охотник стрелял, и считал себя самым славным Немвродом на Рейне.

Карл Монен говаривал часто: "Пойдемте со мною, граф, я одержал новую победу - прелестная англичанка. Поймал ее вечером на концерте. И сегодня мы встретимся с нею на набережной".

- А Элли? - спрашивал ротмистр.

- В отставку,- высокопарно отвечал Карл Монен.

Положительно невероятно, как часто пламя его искало пиши. Находя новую, он тотчас же забывал о старой и никогда потом не вспоминал даже о ней. Он относился к этому очень легко. И в этом действительно превосходил другая - ротмистру была трудно расставаться, да и женщины не так легко покидали его. Требовались вся энергия и все красноречие доктора, чтобы отвлечь от старого увлечения к новому.

На этот раз доктор сказал: "Вы должны ее посмотреть, граф. Клянусь честью, я рад, что вышел целым из всех моих приключений и нигде не застрял: теперь, наконец, я нашел то, что мне нужно. Она страшно богата,- у старого профессора больше тридцати миллионов, а пожалуй, и все сорок. Ну, что вы скажете, граф? И какая хорошенькая, свеженькая. Да и к тому же попалась в тенета. Никогда еще я не был так уверен в победе".

- Хорошо, но что будет с Кларой?- заметил ротмистр.

- В отставку!- отрезал доктор.- Я ей сегодня уже написал письмо, что хотя мне и очень обидно, но у меня слишком много забот и для нее нет ни минуты свободной.

Герольдинген вздохнул. Клара была учительницей в одном английском пансионе. Доктор Монен познакомился с нею на балу и представил ей своего друга. Клара влюбилась в ротмистра, а тот твердо надеялся, что Монен ее у него возьмет, - когда захочет жениться. Последнее рано или поздно случится: долги росли с каждым днем. Он должен был в конце концов как-нибудь устроиться.

"Напишите ей то же самое,- посоветовал Карл Монен.- Господи, да ведь если я это сделал, вам тем легче, вам - всего только ее другу. Вы слишком честны, слишком порядочны". Ему очень хотелось взять графа с собою в Лендених: в его присутствии он еще больше выиграет во мнении маленькой фрейлейн тен-Бринкен. Он слегка потрепал графа по плечу: "Да вы сентиментальны, будто школьник. Я бросаю женщину, - а вы себя упрекаете. Старая песня. Но подумайте только, из-за чего я это делаю: из-за прелестнейшей богатой наследницы, - тут колебаться нельзя".

Ротмистр поехал вместе с другом в Лендених и тоже влюбился в Альрауне, - она была совершенно другой, чем те, которые до сих пор протягивали ему свои красивые губы для поцелуев.

Когда он в ту ночь вернулся домой, у него было такое же чувство, как тогда, лет двадцать назад, когда он в первый раз нарушил свой дружеский долг с возлюбленной Монена. Он считал, что успел уже закалить свою совесть после стольких обманов, - а все-таки ему теперь было стыдно. Эта - эта - дело другое. Иным было его чувство к девушке, да и друг его испытывал совершенно иные намерения, - он это заметил.

Его успокаивало только одно: фрейлейн тен-Бринкен наверняка не возьмет доктора Монена, - тут у него меньше шансов, чем у всех других женщин. Правда, предпочтет ли она его, он тоже не был уверен. Его вера в себя исчезла перед этой хорошенькой куколкой.

Что касается молодого Вольфа Гонтрама, то несомненно, что Альрауне любила мальчика, которого называла своим хорошеньким пажом,- но несомненно и то, что он для нее был только игрушкой. Нет, оба они не соперники, ни умный доктор, ни хорошенький мальчик. Ротмистр взвесил свои шансы - первый раз в жизни. Он из хорошей старинной семьи, а гусарский полк считался лучшим на Западе. Он строен, высокого роста, еще молод на вид,- хотя его и ждало уже производство в майоры. Он дилетант во всех искусствах. Положа руку на сердце, он должен признаться, что трудно найти второго прусского офицера, у которого было столько же интересов и столько же познаний, как у него. По правде говоря, нет ничего удивительного, что женщины и девушки виснут у него на шее. Почему бы этого не сделать и Альрауне? Ей пришлось бы долго искать, чтобы найти что-нибудь лучшее. Тем более приемная дочь его превосходительства обладает в столь крупном масштабе тем, чего ему единственно недостает: деньгами. По его мнению, они были бы превосходной парой.

Вольф Гонтрам бывал каждый вечер в доме, посвященном святому Непомуку, но по крайней мере три раза в неделю вместе с ним приезжал ротмистр и доктор. Тайный советник после ужина обычно уходил к себе, но иногда все же оставался с полчасика, слушал, наблюдал и тогда уходил. Трое поклонников сидели вокруг маленькой девушки, смотрели на нее и играли в любовь, каждый по-своему.

Одно время ей нравились молоденькие девушки, но потом стали надоедать. Ей казалось, что это чересчур однообразно и что нужно подбавить немного пестрых красок в монотонные вечерние идиллии в Ленденихе.

- Нужно было бы что-нибудь сделать,- сказала она однажды Вольфу Гонтраму.

Юноша спросил: "Кому сделать?"

Она посмотрела на него: "Кому? Да им обоим. Доктору Монену и графу!"

- Скажи им, что сделать,- сказал Вольф,- они сейчас же послушаются.

Альрауне широко раскрыла глаза. "Разве я знаю? - произнесла она медленно.- Они сами должны это знать". Она подперла голову руками и смотрела куда-то в пространство. Но через минуту спросила: "Разве не весело было бы, Вельфхен, если бы они вызвали друг друга на дуэль? Стали бы драться?"

Вольф Гонтрам заметил: "Зачем же им драться? Они ведь такие друзья!"

- Ты глупый мальчик, Вельфхен, - сказала Альрауне. - При чем тут - дружны они или нет? Раз они так дружны, их нужно поссорить.

- Да, но к чему же? - спросил он.- Ведь это же лишено всякого смысла.

Она засмеялась, взяла его кудрявую голову и поцеловала прямо в нос: "Да, Вельфхен, особенного смысла здесь, правда, нет,- но зачем и искать его? Ведь это внесло бы какое-нибудь разнообразие. Ты меня понимаешь?"

Он промолчал. Но она спросила опять: "Вельфхен, ты меня понимаешь?"

Он кивнул головою.

В тот вечер Альрауне обсудила с молодым Гонтрамом, как поссорить обоих друзей, но так, чтобы один вызвал другого на дуэль. Альрауне задумалась, потом стала развивать свои планы и вносить одно предложение за другим. Вельфхен Гонтрам лишь кивал, все еще немного смущенный. Альрауне его успокоила: "В конце концов они ведь не убьют друг друга: на дуэлях всегда проливается мало крови. А потом они опять помирятся. Это только больше укрепит их дружбу".

Он успокоился. Он стал помогать. Открыл ей всевозможные мелкие слабости того и другого, указал, в чем особенно чувствителен доктор и в чем граф Герольдинген, - их маленький план был готов. Это была отнюдь не хитросплетенная интрига, а скорее наивная ребяческая затея: только двое людей, слепо влюбленных, могли поскользнуться и попасть в неискусно расставленную западню. Профессор тен-Бринкен заметил проделку. Он спросил Альрауне, но та молчала, и он обратился за разъяснениям и к Вольфу. От него он узнал все подробности, рассмеялся и внес в их маленький план кое-какие поправки.

Но дружба между графом и доктором была крепче, чем казалась Альрауне. Целых четыре недели прошло, пока ей удалось уверить доктора Монена, столь непоколебимо убежденного в своей неотразимости, что на сей раз ему придется уступить место ротмистру, а в последнем, в свою очередь, заронить сомнение, что она, вполне вероятно, может предпочесть доктора. Необходимо объясниться, думал ротмистр. Так же думал и Карл Монен. Но Альрауне тен-Бринкен искусно уклонялась от объяснения, которого с одинаковым усердием добивались оба поклонника. Она то приглашала вечером доктора и не звала ротмистра, то на следующий день ездила кататься с графом и заставляла доктора ждать ее на концерте. И тот, и другой считали себя ее избранниками, но оба признавались в душе, что ее отношение к сопернику не совсем равнодушно. В конце концов раздуть тлеющую искру пришлось самому тайному советнику.

Он отвел в сторону своего заведующего, сказал длинную речь о том, что чрезвычайно доволен его работой и что ничего не имел бы против, если бы человек, столь близко знакомый с его делами, стал его преемником. Он никогда, правда, не решится насиловать волю ребенка, он хочет только предупредить: против него ведется интрига человеком, имени которого он не может назвать,- про его бурную жизнь распускают всевозможные слухи и нашептывают на ухо Альрауне. Почти то же самое сказал профессор тен-Бринкен и ротмистру: только ему он сказал, что не имел бы ничего против, если бы его маленькая дочурка стала членом такого хорошего старинного рода, как графы Герольдингены.

Последнюю неделю соперники старались не встречаться друг с другом, но оба удвоили свое внимание к Альрауне: особенно доктор Монен исполнял все ее прихоти и желания. Едва услышав, что ей понравилось прелестное жемчужное колье, которое она видела в Кельне у ювелира, он тотчас же поехал и купил драгоценность. Когда он заметил, что на минуту она пришла в искренний восторг от подарка, он окончательно убедился, что нашел путь к ее сердцу, и начал осыпать ее подарками. Ему, правда, приходилось заимствовать деньги из кассы конторы, но он был так уверен в победе, что делал это с легким сердцем и смотрел на растрату как на вполне законный заем, который тотчас же покроет, как только получит в приданое миллионы профессора. Профессор же - он был убежден - только посмеется его смелым проделкам.

Профессор, правда, смеялся,- но совсем по иному поводу, чем представлял себе добрый Карл Монен. В тот самый день, когда Альрауне получила в подарок жемчужное колье, он поехал в город и с первого же взгляда убедился, откуда доктор взял деньги. Но он не произнес ни звука.

Граф Герольдинген не мог покупать драгоценностей. В его распоряжении не было кассы, и ни один ювелир ему не поверил бы в долг. Но он сочинял Альрауне сонеты, действительно довольно удачные, писал ее портрет в костюме мальчика и играл ей на скрипке,- но не Бетховена, которого очень любил, а Оффенбаха, который ей нравился больше всех.

Наконец, в день рождения тайного советника, когда они оба были приглашены, дело дошло до открытого столкновения. Альрауне попросила их, каждого в отдельности, быть ее кавалером, и поэтому оба подошли к ней в одно и то же время,- когда лакей доложил, что кушать подано. Оба сочли друг друга бестактными и дерзкими и обменялись парой резких фраз.

Альрауне кивнула Вольфу Гонтраму. "Если они не могут столковаться друг с другом, тогда..." - смеясь, сказала она и взяла его под руку.

За столом вначале все шло очень мирно, и разговор приходилось поддерживать тайному советнику. Но вскоре поклонники разгорячились, выпив за здоровье виновника торжества и

его прелестной дочери. Карл Монен сказал тост, и Альрауне одарила его взглядом, который заставил броситься кровь в голову ротмистра. Потом за десертом она коснулась своей маленькой ручкой руки графа - правда, на секунду,- но этого было достаточно, чтобы доктор пришел в ярость.

Когда встали из-за стола, она подала обоим ручки и танцевала тоже с обоими. Во время вальса она сказала каждому в отдельности: "О, как некрасиво со стороны вашего друга. Я на вашем месте, наверное, этого так не оставила бы".

Граф ответил: "Конечно, конечно". А доктор Монен ударил себя кулаком в грудь и заявил: "Я этого так не оставлю".

На следующее утро и ротмистру, и доктору ссора показалась чрезвычайно ребяческой, - но у обоих было такое чувство, как будто они что-то обещали Альрауне тен-Бринкен. "Я вызову его на дуэль",- решил Карл Монен, хотя и думал про себя, что это вовсе не так необходимо. Но ротмистр уже на следующее утро послал к нему двух товарищей,- на всякий случай,- пусть суд чести решит потом, как ему поступить.

Доктор Монен разговорился с секундантами и заявил, что утром послал к нему двух товарищей - на всякий случай, - граф - его самый близкий друг и что он не имеет ничего против него. Пусть он только попросит извинения, и все будет прекрасно. По секрету он может им сказать, что на следующий день после свадьбы заплатит долги друга.

Но оба офицера заявили, что хотя это и очень благородно с его стороны, это отнюдь их не касается. Ротмистр чувствует себя оскорбленным и требует удовлетворения, им поручено лишь спросить, примет ли он вызов. Троекратный обмен выстрелами, дистанция пятнадцать шагов.

Доктор Монен испугался. "Троекратный..." - пробормотал он. Один из офицеров рассмеялся. "Успокойтесь, доктор, суд чести никогда в жизни не разрешит таких страшных условий из-за пустяков. Это только pro forma". Доктор Монен согласился с ним. В расчете на здравый смысл членов суда чести он принял вызов. Даже больше - помчался тотчас же в Саксонскую корпорацию и послал двух студентов к ротмистру с предложением: пятикратный обмен выстрелами, дистанция десять шагов. Этот красивый шаг с его стороны наверняка понравится Альрауне

Смешанный суд чести, состоявший из офицеров и корпорантов, был достаточно благоразумен: он назначил однократный обмен выстрелами и дистанцию в двадцать шагов. Условия довольно легкие: никто особенно не пострадает, а честь будет все-таки спасена. Ганс Герольдинген улыбнулся, выслушав решение суда, и поклонился. Но доктор Монен побледнел. Он надеялся, что суд признает дуэль вообще излишней и потребует обоюдного извинения. Хотя предстоит всего одна пуля, но ведь и одна может попасть.

Рано утром они поехали в Коттенфорст, все в штатском, - но очень торжественно, в семи экипажах. Три гусарских офицера и штабной врач; доктор Монен и Вольф Гонтрам; два студента из корпорации "Саксония" и один из "Вестфалии"; доктор Перенбом, двое служителей из корпорации, два денщика и фельдшер штабного доктора.

Присутствовал еще один человек: его превосходительство профессор тен-Бринкен. Он предложил своему заведующему врачебную помощь.

Целых два часа ехали они в яркое, ясное утро. Граф Герольдинген был в прекрасном настроении; накануне вечером он получил письмецо из Лендениха. В нем был трилистник и одно только слово "Маскотта". Письмо лежало сейчас в жилетном кармане и заставляло улыбаться и мечтать о разных вещах. Он беседовал с товарищами и смеялся над этой детской дуэлью. Он был лучшим стрелком во всем городе и говорил, что ему хочется сбить у доктора пуговицу с рукава. Но несмотря на все, нельзя быть полностью уверенным, особенно когда не свои пистолеты, - лучше уж выстрелить в воздух. Ведь это низость, если он причинит хотя бы легкую царапину славному доктору.

Доктор Монен, ехавший в экипаже вместе с тайным советником и молодым Гонтрамом, однако, не говорил ни слова. Он тоже получил маленькое письмецо, написанное красивым почерком фрейлейн тен-Бринкен, и изящную золотую подковку, но даже не прочел его как следует, пробормотал что-то о "привычке к суеверию" и бросил письмо на письменный стол. Он испытывал страх - настоящий трусливый страх, словно грязными помоями заливал яркий костер своей любви. Он называл себя форменным идиотом за то, что встал так рано, чтобы отправиться на эту бойню. В нем все еще боролось горячее желание попросить извинения у ротмистра и таким образом избегнуть дуэли с чувством стыда, которое он испытывал перед тайным советником, а еще больше, пожалуй, перед Вольфом Гонтрамом, которому так высокопарно повествовал о своих подвигах. Он старался сохранять геройский вид, закурил сигару и равнодушно озирался по сторонам. Но он был бледен как полотно, когда экипаж остановился в лесу у дороги и все отправились по тропинке на большую поляну.

Врач приготовил перевязочный материал, секунданты открыли ящики с пистолетами и зарядили их. Потом отвесили аккуратно порох, чтобы оба выстрела были совершенно одинаковы. Затем стали бросать жребий на спичках: кто вынет длинную, тому стрелять первому. Ротмистр с улыбкой глядел на торжественные приготовления, а доктор Монен отвернулся и тупо смотрел в землю. Секунданты отмерили двадцать шагов - таких больших, что все улыбнулись.

"Поляна слишком мала",- воскликнул иронически один из офицеров. Но длинный вестфалец ответил спокойно: "Тогда дуэлянты могут зайти в лес: это еще безопаснее".

Дуэлянты стали на места, секунданты последний раз предложили им примириться, но не дождались ответа: "Так как примирение обеими сторонами отклоняется, то я прошу слушать команду..."

Слова прервал глухой вздох доктора. У Карла Монена вдруг задрожали колени, и пистолет выпал из рук; он был бледен как смерть.

- Подождите минуту, - крикнул врач и подбежал к доктору Монену. Вслед за ним тайный советник, Вольф Гонтрам и оба саксонца.

- Что с вами? - спросил доктор Перенбом.

Доктор Монен ничего не ответил. Он тупо смотрел куда-то в пространство.

- Что с вами, доктор?- повторил вопрос его секундант, поднял пистолет и вложил снова в руку.

Но Карл Монен молчал, у него был вид приговоренного к смерти.

Улыбка пробежала по широкому лицу тайного советника. Он подошел к саксонцу и сказал на ухо: "С ним случилась самая обыкновенная вещь". Корпорант не сразу понял. "В чем дело, ваше превосходительство?" - спросил он.

Тот шепнул ему что-то.

Саксонец расхохотался. Но оба поняли серьезность положения, вынули носовые платки и зажали себе носы.

"Incontinentia alvi"-заявил с достоинством доктор Перенбом. Он достал из жилетного кармана бутылочку, налил две капли опиума на кусок сахара и протянул доктору Монену.

"Вот, пососите,- сказал он и сунул тому прямо в рот.- Соберитесь же с духом. Хотя, правда, дуэль - довольно страшная вещь".

Но бедный доктор не слышал ничего и не видел,- его язык не почувствовал даже горького вкуса опиума. Он только смутно сознавал, что все отошли от него. Потом, точно в тумане, услыхал команду секундантов: "Раз - два" - и тотчас же вслед за этим выстрел. Он закрыл глаза, зубы стучали, вертелось перед глазами. "Три",- послышалось с опушки леса,- он поднял пистолет и выстрелил. Громкий выстрел настолько его оглушил, что ноги подкосились. Он не упал, а просто свалился; сел на влажную от росы землю. Он просидел так, наверное, с минуту, но она показалась ему целой вечностью. Потом вдруг он понял, что все уже кончилось. "Кончено", - пробормотал он со счастливым вздохом. Он ощупал себя-нет, он не ранен.

Никто не обращал на него ни малейшего внимания, и он быстро поднялся. С невероятной быстротой вернулись к нему силы. Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух, - ах, как хорошо все-таки жить!

Позади, на другом конце опушки, столпилась куча людей. Он вытер пенсне и посмотрел - все повернулись к нему спиной. Он медленно пошел туда, увидел Вольфа Гонтрама, который стоял немного поодаль, потом двух других на коленях и одного лежавшего навзничь на земле.

Неужели это ротмистр? Так, значит, доктор попал в него - да - но разве он вообще выстрелил? Доктор подошел ближе и увидел, что взгляд графа устремлен на него. Граф кивнул ему головою. Секунданты расступились. Ганс Герольдинген протянул ему правую руку: доктор Монен встал на колени и пожал ее. "Простите меня, - пробормотал он,- я ведь, право, не хотел..."

Ротмистр улыбнулся: "Знаю, дружище. Это лишь случайность - проклятая случайность". Он почувствовал вдруг сильную боль и застонал. "Я хотел вам, доктор, только сказать, что я на вас не сержусь",-тихо произнес он.

Доктор Монен ничего не ответил: губы его нервно дрогнули и в глазах показались крупные слезы. Врач отвел его в сторону и занялся раненым.

- Ничего не поделаешь! - прошептал штабной доктор.

- Надо попробовать отвезти его возможно скорее в клинику,- заметил тайный советник.

- Что толку? - возразил доктор Перенбом. - Он скончается по дороге. Мы причиним ему только излишние страдания.

Пуля попала в живот, пробила кишечник и застряла в позвоночнике. Казалось, будто ее влекла туда какая-то таинственная сила: она проникла через жилетный карман, через письмо Альрауне, пробила трилистник и заветное словечко "Маскотта"...

Маленький адвокат Манассе спас доктора Монена. Когда советник юстиции Гонтрам показал ему письмо, только что полученное из Лендениха, адвокат заявил, что тайный советник - самый отъявленный мошенник из ему известных, и умолял коллегу не подавать жалобу в прокуратуру, пока доктор не будет в полной безопасности. Дело шло не о дуэли - по этому поводу власти начали следствие в тот самый день,- а о растрате в конторе же профессора. Адвокат сам побежал к преступнику и вытащил его из постели.

- Вставайте,- протявкал он.- Вставайте, укладывайте чемоданы, уезжайте с первым же поездом в Антверпен, а потом скорее в Америку. Вы осел, вы идиот, как вы могли наделать все эти глупости?

Доктор Монен протирал заспанные глаза. Но он не мог никак понять, в чем дело. Он ведь в таких отношениях с тайным советником...

Но Манассе не дал ему вымолвить ни слова. "В каких отношениях? - залаял он. - Нечего сказать, в хороших вы с ним отношениях. В превосходных! В изумительных! Ведь сам тайный советник поручил Гонтраму подать на вас жалобу прокурору за растрату в конторе, - понимаете вы, идиот?"

Карл Монен решился наконец встать с постели. Ему помог уехать Станислав Шахт, его старый приятель. Он составил маршрут, дал денег и позаботился об автомобиле, который должен был отвезти доктора в Кельн. Прощание было довольно трогательным. Свыше тридцати лет Карл Монен прожил в этом городе, в котором каждый камешек вызывал у него воспоминания. Здесь, в этом городе, его корни, здесь его жизнь имела хотя бы какой-нибудь смысл, и вот теперь он должен уехать так неожиданно, уехать куда-то в далекую чужую страну...

- Пиши мне,- попросил толстый Шахт.- Что ты думаешь там предпринять?

Карл Монен задумался. Казалось, все разбито, разрушено: грудой обломков стала вдруг его жизнь. Он пожал плечами, мрачно смотрели его добродушные глаза.

- Не знаю,- пробормотал он.

Но привычка - вторая натура. Он улыбнулся сквозь слезы:

- Я там женюсь. Ведь много богатых девушек там - в Америке.

Глава 10

Которая рассказывает, как Вольф Гонтрам погиб из-за Альрауне.

Карл Монен был не единственным, кто попал под колеса пышной колесницы его превосходительства. Тайный советник завладел всецело крупным народным земельным банком, давно уже находившимся под его влиянием, и взял на себя контроль над широко распространенными в стране кооперативными сберегательными кассами. Этого он достиг не без труда: против него восстали старые чиновники, у которых новый режим отнял всякую самостоятельность. Адвокат Монассе, помогавший вместе с советником юстиции юридической легализации плана, пытался сгладить целый ряд неприятных сторон, но не мог воспрепятствовать, однако, том, что профессор тен-Бринкен действовал беспощадно, выбрасывая за борт то, что казалось ему хоть сколько-нибудь излишним, и заставив несколько самостоятельных потребительных союзов и сберегательных касс подчиниться его всесильному контролю. Его власть простиралась далеко вплоть до самого промышленного района. Все, что имело связь с землею,- уголь, металлы, минеральные источники, земельные участки и здания сельскохозяйственных коопераций, путевые сооружения, плотины и каналы - все это так или иначе находилось в зависимости от него. С тех пор как вернулась домой Альрауне, он еще смелее брался за дела, уверенный в своем неизменном успехе. Для него не существовало ни препятствий, ни сомнений, ни опасений.

В кожаной книге он подробно рассказывает о всех этих делах. Ему, по-видимому, доставляло удовольствие детально расследовать, что противодействовало его начинаниям, насколько ничтожны были шансы успеха,- но он брался тем энергичнее и в конце концов приписывал успех присутствию в доме Альрауне. Он иногда спрашивал у нее совета, не посвящая, однако, в подробности. Он спрашивал только: "Делать ли это?" Если она кивала головою утвердительно, он тотчас же брался за новое предприятие и отказывался от него, как только она не советовала.

Законы, по-видимому, давно уже перестали существовать для профессора. Если прежде он зачастую целыми часами совещался со своим адвокатом, стараясь найти какой-нибудь выход, какую-нибудь потайную дверь в темном извилистом коридоре, если он прежде подробно изучал всевозможные параграфа гражданского уложения и сотнями разных хитростей облекав свои проделки флером законности, то теперь ради этого не шевелил даже пальцем. Твердо веря в свою силу и счастье, он нередко совершенно открыто нарушал закон. Он знал превосходно, что там, где никто не посмеет пожаловаться, не может быть и суда. Правда, против него вчинялись иски, посылались анонимные донесения, а иногда даже с подписью. Но у него были огромные связи, его защищало и государство и церковь,- он с обоими был на короткой ноге. Его голос в управлении провинции был чрезвычайно влиятелен, а политика епископского дворца в Кельне, который он постоянно поддерживал материально, служила ему твердым оплотом. Власть его простиралась до самого Берлина: это подтверждал высший орден, собственноручно надетый ему императором при открытии памятника. Правда, на постройку памятника он пожертвовал большую сумму, но государство зато купило у него по очень высокой цене участок земли, на котором памятник был воздвигнут. К тому же и титул его, почтенная старость и признанные заслуги в науке - разве провинциальный прокурор возбудил бы против него дело?

Несколько раз тайный советник сам просил давать ход таким жалобам, - и они оказывались глупыми преувеличениями, лопались как мыльные пузыри. Скептицизм властей по отношению к этим донесениям возрастал с каждым днем. Дошло до того, что когда один молодой асессор захотел выступить против профессора в деле, простом и ясном как день, прокурор, не просмотрев даже документов, заявил ему: "Чепуха, ни тени серьезности. Мы только опять осрамимся".

Дело это возбудил временный директор висбаденского музея, который, купив у тайного советника различные археологические древности, счел себя обманутым и теперь подал жалобу. Власти, однако, жалобы не приняли и сообщили о ней тайному советнику. Тот постарался оправдаться: в своем лейборгане, воскресном приложении к "Кельнской газете", он написал превосходную статью под заглавием "Наши музеи". Он не защищался от обвинений противника, а сам напал так жестоко, выставив его невеждой и кретином, что бедный ученый был повержен в прах. Профессор пустил в ход все свои связи - и через несколько месяцев в музей был назначен новый директор. Прокурор улыбнулся, прочтя в газетах это сообщение. Он показал газету асессору и сказал: "Прочтите, коллега. Поблагодарите Бога, что вы меня тогда спросили и не сделали непростительной глупости". Асессор поблагодарил, но удовлетворенным себя не почувствовал.

Наступил карнавал. В городе состоялся большой бал. На нем присутствовали высшие особы, а вокруг них все, что носило в городе форму или пестрые ленточки и шапочки корпораций. Были все профессора, все судейские деятели, все чиновники и все богачи, советники коммерции и крупные фабриканту - все в костюмах, даже старики должны были оставить дома фраки и надеть черное домино.

Советник юстиции Гонтрам председательствовал за большим столом тайного советника. Он знал толк в винах и заказывал лучшие марки. Тут сидела княгиня Волконская с дочерью, графинней Фигурерой д''Абрант, и Фрида Гонтрам - обе приехали погостить, -адвокат Манассе, два приват-доцента, трое профессоров и столько же офицеров и сам тайный советник, впервые вывезший дочку на бал.

Альрауне была одета в костюм шевалье де Мопена - костюм мальчика в стиле Бердсли. Она опустошила много шкафов в доме тен-Бринкена, вытряхнула сундуки и ящики. И наконец нашла старинные дорогие мехельнские кружева. Они носили на себе следы слез бедных швей, как и все кружевные платья прелестных женщин, но костюм Альрауне была окроплен еще и другими слезами-слезами портнихи, которая никак не могла угодить вкусу Альрауне, слезами парикмахерши, которую она ударила за то, что та не понимала прически, и маленькой камеристки, которую она, одеваясь, колола булавками. О, как было трудно одеть эту девушку Готье в причудливом толковании англичанина,- но когда все было готово, когда капризный мальчик прошелся по зале на высоких каблучках, с изящной маленькой саблей на боку, тогда все глаза жадно устремились следом за ним-все без исключения.

Шевалье де Мопен делил успех с Розалиндой. Розалиндою был Вольф Гонтрам,- и никогда еще на сцене не появлялось такой красивой героини, даже во времена Шекспира, когда женские роли играли стройные мальчики, да и впоследствии, когда Маргарита Гюи, возлюбленная принца Роберта, исполняла в первый раз женскую роль в комедии "Как вам будет угодно". Альрауне сама одевала Гонтрама. С невероятными усилиями научила она его ходить и танцевать, обмахиваться веером и улыбаться. И подобно тому как сама она была мальчиком и в то же время девушкой в костюме Бердсли, так и Вольф Гонтрам не хуже ее воплотил образ своего великого земляка, написавшего "Сонет": он в своем платье со шлейфом был прекрасной девушкой и в то же время все-таки мальчиком.

Может быть, тайный советник и замечал все это, может быть, и маленький Манассе, и даже Фрида Гонтрам, быстрый взгляд которой скользил от одного к другому. Но больше уже, наверное, никто в огромной зале, где тяжелые гирлянды красных роз свисали с высокого потолка. Но все зато чувствовали, что тут нечто особенное, нечто из ряду вон выходящее.

Ее королевское высочество послала адъютанта, попросила их обоих к столу и познакомилась. Она протанцевала с ними вальс, сперва за кавалера с Розалиндой, а потом за даму с шевалье де Мопеном. Она громко смеялась, когда после в менуэте мальчик Теофиля Готье кокетливо склонялся перед юной мечтой Шекспира.

Ее королевское высочество сама превосходно танцевала, была первой в теннисе и на катке, - она с удовольствием танцевала бы с ними всю ночь напролет. Но другие тоже настаивали на своем праве. Де Мопен и Розалинда переходили из одних объятий в другие: их то обнимали крепкие руки мужчины, то они чувствовали высоко вздымающуюся грудь прекрасной женщины.

Советник юстиции Гонтрам смотрел равнодушно; пунш, который он собирался варить, интересовал его значительно больше, чем успех сына. Он начал было рассказывать княгине Волконской длинную историю о каком-то фальшивомонетчике, но ее сиятельство не слушала. Она разделяла удовлетворение и радостную гордость тайного советника тен-Бринкена, чувствуя себя до некоторой степени участницей создания Альрауне, своей крестницы. Только маленький Манассе был настроен мрачно, ругался и все время ворчал.

"Зачем ты так много танцуешь?- обратился он к Вольфу.-Ты должен больше думать о своих легких". Но молодой Гонтрам не слушал его.

Графиня Ольга вскочила и бросилась к Альрауне. "Прекрасный кавалер..."-шепнула она, а шевалье ответил: "Пойдем со мною, милая Тоска". Он завертел ее быстрее и быстрее, она едва переводила дыхание. Потом привел ее обратно к столу и поцеловал прямо в губы.

Фрида Гонтрам танцевала со своим братом и долго смотрела на него своими умными, проницательными глазами. "Жаль, что ты мой брат",- сказала она.

Он не понял. "Почему?" - спросил он.

Она засмеялась: "Ах, глупый мальчик. Хотя, впрочем, ты прав, спросив "почему". Ведь, в сущности, никаких препятствии не существует, не правда ли? Все только потому, что на нас тяготеют, точно свинцовые гири, моральные предрассудки нашего нелепого воспоминания- ведь правда, дорогой братец?"

Но Вольф Гонтрам не понял ни слова. Она остановилась со смехом и взяла за руку Альрауне тен-Бринкен. "Мой брат - более красивая девушка, нежели ты,- сказала она, - но ты зато более прелестный мальчик".

- А тебе,- рассмеялась Альрауне,- тебе, белокурая монашка, больше нравится прелестный мальчик?

Она ответила: "Что может требовать Элоиза: печально жилось моему бедному Абеляру, ты ведь знаешь - он был стройный и нежный, как ты. Приходится скромничать. Тебе же, дорогой мой мальчик, никто не сделает зла: ты похож на провозвестника новой, свободной религии".

- Но мои кружева старинные и очень почтенные,- заметил шевалье де Мопен.

- Они хорошо покрывают сладостный грех,- засмеялась белокурая монахиня, взяла бокал со стола и протянула.- Пей, мальчик мой.

Подошла графиня, вся разгоряченная, с умоляющими глазами. "Отдай его мне,- сказала она подруге,- отдай его мне". Но Фрида Гонтрам покачала головою. "Нет, - ответила она сухо,- не отдам. Будем соперничать, если хочешь".

"Она поцеловала меня",- возразила Тоска. Но Элоиза ответила: "Ты думаешь: тебя одну в эту ночь?" Она повернулась к Альрауне. "Решай же, мой Парис, кого из нас ты хочешь: светскую даму или монахиню?"

- Сегодня? - спросил шевалье де Мопен.

- Сегодня - и на сколько захочешь,- вскричала графиня Ольга.

Мальчик расхохотался: "Я хочу и монахиню - и Тоску".

Он, смеясь, побежал к белокурому тевтонцу, который в красном костюме палача размахивал огромным топором из картона.

- Послушай, любезный,- закричала она,- у меня оказалось две матери. Не хочешь ли казнить их обеих?

Студент выпрямился во весь рост и засучил рукава и закричал: "Где же они?"

Но Альрауне некогда было отвечать: ее пригласил танцевать полковник двадцать восьмого полка.

...Шевалье де Мопен подошел к профессорскому столу.

- Где же твой Альберт? - спросил историк литературы. - И где твоя Изабелла?

"Мой Альберт повсюду, господин экзаменатор,- отвечала Альрауне,- их целая сотня здесь в зале. А Изабелла..." - она оглянулась по сторонам. "Изабеллу, - продолжала она, - я тебе сейчас покажу".

Она подошла к дочери профессора, пятнадцатилетней робкой девочке, смотревшей на нее с изумлением большими голубыми глазами. "Хочешь быть моим пажом, маленькая садовница?"- спросила она.

Девушка ответила: "Хочу-очень хочу. Если ты только хочешь".

"Ты могла бы быть моим пажом, если бы я сама была дамой,- обратился к ней шевалье де Мопен,- и моей камеристкой, если бы я была кавалером". Девочка кивнула головою.

- Ну, выдержала я экзамен, профессор?- засмеялась Альрауне.

- С величайшей похвалой - подтвердил историк литературы.- Но оставь мне все-таки мою маленькую Труду.

- Теперь экзаменовать буду я,- сказала Альрауне тен-Бринкен. Она обратилась к маленькому круглому ботанику: - Какие цветы растут у меня в саду, профессор?

- Красивые гибиски,- ответил ботаник, знакомый с флорой Цейлона,- золотые лотосы и белые цветы храма.

- Неправда,- воскликнула Альрауне,- неправда. Ну, а ты, стрелок из Гаарлема? Быть может, ты скажешь, какие цветы растут у меня в саду?

Профессор истории искусств пристально посмотрел на нее, легкая улыбка пробежала по его губам.

- Цветы зла,- сказал он,- правильно?

-Да, да,- воскликнула Альрауне,- правильно. Но они растут не для вас, господа ученые,-вам придется подождать, пока они завянут и засохнут в гербарии.

Она вынула из ножен свою миниатюрную саблю, поклонилась, шаркнула высокими каблучками и отдала честь. Потом повернулась, протанцевала тур вальса с бароном фон Мантейфелем, услыхала звонкий голос ее королевского высочества и быстро подбежала к столу принцессы.

- Графиня Альмавива,- начала она,- чего хотели бы вы от вашего верного Керубино?

- Я им недовольна,- ответила принцесса,- сегодня он заслужил розги. Он перебегает по зале от одного Фигаро к другому.

- И от одной Сусанны к другой,- засмеялся принц.

Альрауне тен-Бринкен состроила гримасу.

"Что же делать бедному мальчику, - воскликнула она, - который еще ничего не знает?" Она засмеялась, сняла с плеча адъютанта гитару, отошла на несколько шагов и запела:

Вы, что знакомы

С сердечной тоской,

Тайну откройте

Любви неземной!

- От кого же ты ждешь ответа, Керубино? - спросила принцесса.

- А разве графиня Альмавива не может ответить?- ответила Альрауне.

Принцесса расхохоталась. "Ты очень находчив, мой паж", - сказала она.

Керубино ответил: "Таковы уж все пажи".

Она приподняла кружево с рукава принцессы и поцеловала ей руку высоко и чересчур долгим поцелуем.

- Не привести ли тебе Розалинду?- шепнула она и прочла

ответ в ее глазах.

Розалинда как раз проносилась мимо с кавалером - ни минуты не давали ей покоя в тот вечер. Шевалье де Мопен отнял ее у кавалера и подвел к столу принцессы. "Дайте выпить,- воскликнула она, - мой возлюбленный умирает от жажды". Она взяла бокал, который подала принцесса, и поднесла к красным губам Вольфа Гонтрама. Потом обратилась к принцу; "Не хочешь ли протанцевать со мною, неистовый рейнский маркграф? 0й рассмеялся и показал на свои огромные сапоги с исполинскими шпорами: "Могу я, по-твоему, в них танцевать?"

- Попробуй,- настаивала она и потянула его за собою,- как-нибудь выйдет. Только не наступай мне на ноги и не раздави меня, суровый маркграф.

Принц задумчиво посмотрел на нежное создание, утопавшее в кружевах. "Ну, хорошо, пойдем танцевать, маленький паж",- сказал принц.

Альрауне послала принцессе воздушный поцелуй и понеслась по зале с грузным принцем. Толпа расступалась перед ними. Он подымал ее, вертел в воздухе, она громко кричала - как вдруг он запутался в своих шпорах: бац, оба лежали на полу. Она тотчас же поднялась и протянула ему руку.

"Вставай же, суровый маркграф,- крикнула она,- я, право, не в силах тебя поднять". Он хотел сам приподняться, но только ступил на правую ногу, вскрикнул от боли. Он оперся на левую руку и опять попробовал встать. Но не смог: сильная боль в ноге мешала ему.

Он сидел так, большой и сильный, посреди залы и не мог подняться. К нему подбежали и попробовали снять огромный сапог, покрывавший всю ногу. Однако нога сразу распухла; пришлось разрезать кожу острым ножом. Профессор доктор Гельбан, специалист-ортопед, исследовал его и нашел перелом кости. "На сегодня достаточно",- проворчал принц.

Альрауне стояла в толпе, теснившейся вокруг принца,- рядом стоял красный палач. Ей вспомнилась песенка, которую пели по ночам студенты на улицах.

- Скажи-то,- спросила она,- как эта песенка о камне и трех ребрах?

Длинный тевтонец, бывший уже немного навеселе, ответил, словно автомат, в который кинули монету. Он замахнулся своим топором и прогремел:

На камень он упал

И три ребра сломал-

Килэ, килэ, килэ,

Килэ, килэ, ки!

На землю повалился,

Ногою поплатился,

Килэ, килэ, килэ,

Килэ, килэ, ки!

- Замолчи,- крикнул ему товарищ.- Ты совсем взбесился? Он замолчал. Но добродушный принц рассмеялся. "Спасибо за подходящую серенаду. Но три ребра ты бы мог мне оставить, с меня вполне достаточно и ноги".

Его посадили в кресло и перенесли прямо в сани. Вместе с ним уехала и принцесса, она осталась очень недовольна происшедшим.

Альрауне принялась искать Вольфа Гонтрама и нашла его за опустевшим столом принцессы.

- Что она делала?- спросила Альрауне быстро.- Что говорила?

- Не знаю,- ответил Вельфхен.

Альрауне схватила веер и сильно ударила его по руке. "Ты знаешь,- не отставала она. - Ты должен знать и должен рассказать мне".

Он покачал головой: "Право, не знаю. Она угостила меня вином, погладила по волосам Кажется, она пожала мне руку.Но точно не помню,-не помню и о чем она говорила. Я несколько раз отвечал ей "да", но совсем не слушал. Я думал совсем о другом".

- Ты страшно глуп, Вельфхен,- сказала с упреком Альрауне.- Опять ты мечтал. О чем же ты, собственно, думал?

- О тебе, - ответил он.

Она топнула ногой.

- Обо мне! Всегда обо мне! Почему ты всеегда думаешь только обо мне?

Его большие глубокие глаза умоляюще обратились к ней.

"Я же не виноват",- прошептал он.

Заиграла музыка и нарушила тишину, воцарившуюся после отъезда их высочеств. Мягко и обаятельно зазвучала мелодия "Южные розы". Альрауне взяла его руку и увлекла за собой: "Пойдем, Вельфхен, пойдем танцевать".

Они закружились одни в большом зале. Седовласый историк искусств увидел их, влез на стул и закричал:

- Тишина! Экстренный вальс для шевалье де Мопена и его Розалинды.

Несколько сотен глаз устремились на прелестную пару. Альрауне заметила это, и каждое ее движение было рассчитано на то, чтобы ею восхищались. Но Вольф Гонтрам не замечал ничего, он чувствовал только, что он в ее объятиях, что его уносит какими-то мягкими звуками. Его густые черные брови сдвинулись и оттеняли задумчивые глаза.

Шевалье де Мопен кружил его в вальсе - уверенно, твердо, точно паж, привыкший с колыбели к гладкому блестящему паркету. Слегка склонив голову, Альрауне держала левою рукою пальцы Розалинды и в то же время опиралась на золотую рукоятку сабли. Напудренные локоны прыгали, точно серебряные змейки, - улыбка раздвигала губы и обнажала ряд жемчужных зубов.

Розалинда послушно следовала ее движениям. Золотисто-красный шлейф скользил по полу: словно нежный цветок, поднималась стройная фигура.

Голова откинулась назад, тяжело спадали с огромной шляпы белые страусовые перья. Далекая от всего, отрезанная от мира, кружилась она среди гирлянд роз, вдоль залы-еще и гости столпились вокруг, встали на стулья, на столы. Смотрели, еле переводя дыхание.

"Поздравляю, ваше превосходительство",- прошептала княгиня Волконская. Тайный советник ответил: "Благодарю, ваше сиятельство. Видите - наши старания не совсем были тщетны". Они закончили, и шевалье повел свою даму по зале. Розалинда широко открыла глаза и бросала молчаливые, изумленные взгляды на толпу.

"Шекспир пришел бы в восторг, если бы увидел такую Розалинду",- заметил профессор литературы. Но за соседним столом маленький Манассе пристал к советнику юстиции Гонтраму: "Посмотрите, коллега, да посмотрите же, как похож сейчас мальчик на вашу покойную супругу. Боже, как похож!"

Но старый советник юстиции продолжал спокойно сидеть и варить пунш. - "Я плохо помню ее лицо",- заметил он равнодушно. Он помнил хорошо, но зачем высказывать свои чувства перед чужими.

Они опять начали танцевать. Быстрее и быстрее поднимались и опускались белые плечи Розалинды. Все ярче и ярче загорались ее щеки, а личико шевалье де Мопена нежно улыбалось под слоем пудры.

Графиня Ольга вынула красную гвоздику из волос и кинула в танцующих. Шевалье де Мопен поймал на лету, приложил к губам и поклонился. Все бросились к цветам, стали вынимать их из ваз, из причесок, отстегивать от платьев. Под цветочным дождем кружились теперь они, оба уносимые сладкими звуками "Южных роз".

Оркестр был неутомим. Музыканты, устав от бесконечной игры каждую ночь, казалось, проснулись, смотрели через перила балкона и не сводили глаз с прелестной пары. Быстрее и быстрее отбивала такт палочка дирижера, и неутомимо, в глубоком молчании скользила прелестная пара по розовому морю красок и звуков: Розалинда и шевалье де Мопен.

Но вот дирижер прервал вдруг, все кончилось. Полковник Двадцать восьмого полка фон Платен закричал: "Ура! Да здравствует фрейлен тен-Бринкен! Да здравствует Розалинда!" Зазвенели бокалы, раздались громкие аплодисменты, их чуть не задавили.

Два корпоранта из "Ренании" притащили огромную корзину роз, купленную где-то наспех, два офицера заказали шампанское. Альрауне только пригубила, но Вольф Гонтрам, разгоряченный, измученный жаждой, осушил целый бокал, потом еще и еще. Альрауне увлекла его за собой, прокладывая путь через толпу.

Посреди залы сидел красный палач. Он склонил шею и протянул ей обеими руками топор. "У меня нет цветов,- закричал он,- я сам красная роза, отруби же мне голову!..."

Альрауне равнодушно прошла мимо и повела свою даму дальше, мимо столов, по направлению к зимнему саду. Она оглянулась: здесь было тоже полно - все аплодировали им и кричали. Наконец за тяжелой портьерой она заметила маленькую дверь, которая вела на балкон.

- Ах, как хорошо,- воскликнула она.- Пойдем, Вельфхен.

Она отдернула портьеру, повернула ключ и нажала ручку двери. Но пять грубых пальцев легли на ее пальчики. "Куда вы идете?"- закричал грубый голос. Она обернулась. Это был адвокат Манассе в длинном черном домино. "Что вам надо на улице?"- повторил он.

Она отдернула руку. "Какое вам дело?- сказала она.- Мы хотим немного подышать воздухом".

Он кивнул головой. "Так я и знал. Именно поэтому я и побежал за вами. Но вы не сделаете этого, не сделаете!"

Альрауне тен-Бринкен выпрямилась и упрямо посмотрела на него: "Почему я этого не сделаю? Быть может, вы собираетесь мне запретить?"

Он невольно вздохнул под ее взглядом. Но все-таки не отступил: "Да, я вас не пущу, я, именно я. Разве вы не понимаете, что это безумие? Вы оба разгорячены, вы оба мокрые, и хотите идти на балкон. Ведь сейчас двенадцать градусов мороза".

- А мы все-таки пойдем! - настаивала Альрауне.

- В таком случае идите одна,- крикнул он.- Мне нет ни малейшего дела до вас. Я не пущу только мальчика, я не пущу с вами Вольфа.

Альрауне смерила его с ног до головы презрительным взглядом. Она вынула ключ из замка и широко распахнула дверь.

"Ах, так",- сказала она. Она вышла на балкон, подняла руку и кивнула своей Розалинде. "Пойдешь со мной сюда? Или останешься в зале?"

Вольф Гонтрам оттолкнул адвоката и поспешно вышел на балкон. Маленький Манассе бросился за ним. Уцепился за руку, но тот опять его оттолкнул.

"Не ходи, Вельфхен,- закричал адвокат,- не ходи". Он чуть не плакал: хриплый голос прерывался от волнения.

Но Альрауне громко смеялась. "Прощай же, свирепый монах",- сказала она, захлопнула дверь перед самым его носом, всунула ключ и дважды повернула в замке.

Маленький адвокат посмотрел сквозь замерзшее стекло, начал трясти дверь, яростно затопал ногами. Потом понемногу успокоился. Вышел из-за портьеры и вернулся в залу.

- Таков фатум!- сказал он, крепко стиснул зубы, вернулся к столу тайного советника и тяжело опустился на стул.

-Что с вами, господин Манассе?- спросила Фрида Гонтрам.- У вас такой вид, будто все корабли у вас потонули.

-Нет, ничего,- ответил он, - ничего. Но ваш брат - идиот. Да не пейте же один, коллега. Дайте мне тоже чего-нибудь.

Советник юстиции налил ему полный бокал. Фрида Гонтрам ответила уверенным тоном:

- Да, я с вами вполне согласна. Он - идиот!

Альрауне тен-Бринкен и Вольф Гонтрам вышли на балкон, весь занесенный снегом, и подошли к балюстраде. Полнолуние заливало широкую улицу, бросало сладостный свет на причудливые формы университета и на старый дворец архиепископа, играло на льду реки, бросало фантастические тени на мост.

Вольф Гонтрам вдыхал ледяной воздух. "Как хорошо",- прошептал он и показал рукою на белую улицу, объятую мертвой тишиной. Но Альрауне посмотрела на него, его плечи, сиявшие в лунном свете, на большие глаза, горевшие, как два черных опала. "Ты красив,- сказала она, - красивее лунной ночи".

Руки его оторвались от каменной балюстрады и обняли ее. "Альрауне,- сказал он,-Альрауне..." - Мгновение она не мешала ему. Потом вырвалась и слегка ударила по руке.

"Нет, - засмеялась она,- нет, ты Розалинда, а я - кавалер: и я за тобой буду ухаживать".

Она оглянулась по сторонам, схватила стул, притащила и шляпой стряхнула с него снег. "Вот, садись сюда, прекрасная дама,- как жаль, что ты немного высок для меня".

Она грациозно поклонилась и опустилась на одно колено.

"Розалинда,- прошептала она,-Розалинда, позволено ли рыцарю похитить у вас поцелуй..."

"Альрауне..."-начал он. Но она вскочила и закрыла ему рот рукой. "Ты должен говорить мне: мой рыцарь,- вскричала она.- Ну, так могу я похитить у тебя поцелуй, Розалинда?"

"Да, мой рыцарь",- пробормотал он. Она обошла сзади, взяла его голову обеими руками и начала медленно: "Сперва ухо, правое, затем левое, и щечки - обе щечки. И глупый нос,

я уже не раз его целовала, и потом, наконец, твои прекрасные губы". Она нагнулась и приблизила свою кудрявую голову. Но тотчас же вновь отскочила: "Нет, прекрасная дама, твои рука должны послушно лежать на коленях".

Он опустил свои дрожащие руки и закрыл глаза. Она поцеловала его - долгим горячим поцелуем. Но в конце ее маленькие зубки нашли его губы и быстро укусили - крупные капли крови тяжело упали на снег.

Она отскочила и, широко раскрыв глаза, устремила взгляд на луну. Ей было холодно, она вся дрожала. "Мне холодно"- прошептала она. Она подняла ногу, потом другую. "Этот глупый снег забрался ко мне в туфли". Она сняла туфельку и вытряхнула ее.

"Возьми мои,- воскликнул он,- туфли большие, теплые".

Он быстро снял их и подал ей. "Так лучше, не правда ли?"

-Да,- засмеялась она,- теперь опять хорошо. Я тебя за это еще раз поцелую, Розалинда.

Она снова поцеловала его - и опять укусила. Они засмеялись тому, как при луне искрились красные капли на ослепительно белом снегу.

- Ты любишь меня, Вольф Гонтрам?- спросила она. Он ответил: "Я только о тебе и думаю".

Она помолчала немного, потом спросила опять: "Если бы я захотела - ты бы спрыгнул с балкона?"

- Да,- сказал он.

- И с крыши? - Он кивнул.

- И с башни собора?- Он опять кивнул головой.

- Ты бы сделал все для меня, Вельфхен?- спросила она.

- Да, Альрауне, если ты только любишь меня.

Она подняла голову и выпрямилась во весь рост. "Я не знаю, люблю ли тебя, - медленно произнесла она.-Но ты бы сделал это, если бы я тебя не любила?"

Дивные глаза, которые он унаследовал от своей матери, как-то особенно полно и глубоко заблестели. И луна наверху позавидовала этим глазам - спряталась поскорее за башню собора.

- Да, - ответил юноша, - и тогда.

Она села к нему на колени и обвила руками шею: "За это, Розалинда,- за это я тебя еще раз поцелую".

И она поцеловала его еще более продолжительным, пламенным поцелуем и укусила еще больнее и сильнее. Но они уже не видели красных капель на белом снегу - завистливая луна спрятала свой серебряный факел...

- Пойдем, - прошептала она, - пойдем, пора!

Они обменялись туфлями, стряхнули снег с платьев, открыли дверь и вошли в зал. Там ярким светом сверкали люстры, - их окутал горячий душный воздух.

Вольф Гонтрам зашатался и обеими руками схватился за грудь. Она заметила. "Вельфхен?!" - вскричала она. Он ответил: "Ничего. Ничего - что-то кольнуло, но теперь

опять хорошо". Они под руку прошли через залу.

Вольф Гонтрам не пришел на следующий день в контору. Не встал даже с постели: его мучила страшная лихорадка. Он пролежал девять дней. Он бредил, звал Альрауне, - но ни разу не пришел в сознание. Потом умер. От воспаления легких. Похоронили его за городом на новом кладбище. Огромный венок темных роз прислала Альрауне тен-Бринкен.

Глава 11

Которая рассказывает о том, как из-за Альрауне кончил свои дни тайный советник

В ночь на 29-е февраля, в високосную ночь, над Рейном пронеслась страшная буря. Она примчалась с юга, принесла с собою ледяные глыбы, взгромоздила их друг на друга и кинула с грохотом о стену Старой Таможни. Сорвала крышу с иезуитской церкви, повалила древние липы в дворцовом саду, сорвала крепкие сваи школы плавания и разбила о могучие быки моста.

Дошла она и до Лендениха. Сорвала несколько крыш и раз рушила старый сарай. Но самое большое зло она причинила дому тен-Бринкенов: погасила вечную лампаду, горевшую перед изваянием святого Иоганна Непомука.

Такого никогда не бывало, с тех пор как стоял господский дом, не бывало много веков. Правда, благочестивые крестьяне на следующее утро снова наполнили маслом лампаду и снова зажгли ее,- но они говорили, что это предвещает большое несчастье и конец тен-Бринкенов. Святой снимает руку свою с благочестивого дома: и он дал тому знамение в страшную ночь. Ни одна буря в мире не могла бы загасить лампады, если бы он не захотел...

Знамение - так считали люди. Однако некоторые шептали друг другу, что это была вовсе не буря: это барышня вышла в полночь - и загасила лампаду.

Но, казалось, люди ошибались в пророчествах. В господском доме, несмотря на пост, шел праздник за праздником. Окна ярко светились каждую ночь. Слышалась музыка, громкий смех, пение и крики.

Так хотела Альрауне. Ей надо было развлечься, говорила она, после тяжелой утраты, ее постигшей. И тайный советник ходил за нею по пятам, будто взял на себя роль Вольфа Гонтрама. Жадно окидывал он ее взглядом, когда она входила в комнату, и провожал ее жадным взглядом, когда она уходила. Она замечала, как горячая кровь струится по его старым жилам, - громко смеялась и дерзко закидывала голову.

Все капризнее и капризнее становилась она, все преувеличеннее и причудливее были ее желания.

Старик исполнял все, что она хотела, но торговался, требовал постоянно награды. Заставлял гладить себе лысину, требовал, чтобы она садилась к нему на колени и целовала его, и постоянно просил ее одеваться в мужской костюм.

Она надевала то костюм жокея, то костюм пажа. Одевалась рыбаком с открытой блузой и голыми ногами. Наряжалась мальчиком-портье в красном, плотно облегавшем мундирчике с обтянутыми бедрами. Наряжалась и охотником Валленштейна, принцем Орловским и Неррисой. Или пикколо в черном фраке, или пажом в стиле рококо, или Эвфорионом в трико и белой тунике.

Тайный советник сидел на диване и заставлял ее ходить взад и вперед. Он смотрел на нее, гладил по спине, по груди и по бедрам. И, еле переводя дыхание, размышлял, как бы ему начать. Она останавливалась перед ним; смотрела вызывающе. Он весь дрожал под ее взглядом, не находил слов, тщетно придумывал какую-нибудь маску, которой мог бы прикрыть сластолюбивые желания и похоть.

С насмешливой улыбкой выходила она из комнаты. Но как только закрывалась за нею дверь, как только до него доносился с лестницы ее звонкий смех, - им тотчас же вновь овладевали мысли. Он сразу решал, что ему нужно сказать, что сделать и как начать. Он часто звал ее обратно,- и она приходила.

"Ну, в чем дело?" - спрашивала она. Но он снова терялся, снова не знал, с чего начать. "Ничего..." -бормотал он только.

Было ясно: ему не хватает решимости. Он озирался вокруг, искал новой жертвы, чтобы убедиться, что он все еще господин своих старых талантов.

Наконец он нашел - тринадцатилетнюю дочку жестянщика, принесшую в дом какую-посуду.

- Пойдем, Марихен, - сказал он ей. - Я тебе подарю кое-что. - И увел ее в библиотеку.

Тихо, словно раненый зверек, вышла через полчаса девочка, прошла вдоль стены молча, широко раскрыв недоумевающие глазенки...

А тайный советник с широкой улыбкой торжествующе направился по двору к дому.

Но Альрауне теперь избегала его. Она приходила, когда видела его спокойным, и убегала, как только глаза его начинали блестеть.

"Она играет - она играет со мною",- задыхался профессор. Однажды, когда она встала из-за стола, он взял ее за руку. Он знал превосходно, что ей скажет, слово от слова, - но в этот момент все позабыл. Он рассердился на себя и на высокомерный взгляд, которым его смерила девушка. И быстро вскочил, вывернул ей руку и бросил Альрауне на диван. Она упала, но вскочила тотчас же, пока он успел подбежать, и засмеялась, громко, пронзительно засмеялась. И болью отозвался ее смех у него в ушах. Он вышел, не произнеся ни единого слова.

Она заперлась у себя в комнате, не появилась ни к чаю, ни к ужину. Не показывалась несколько дней.

Он умолял, стоя у ее двери, говорил добрые слова, просил, заклинал. Но она не выходила. Он посылал ей письма, умолял, обещал все блага мира. Но она не отвечала.

Наконец, когда он несколько часов подряд провел у ее двери, она открыла ему. "Замолчи,- сказала она, - мне неприятно. Что ты хочешь?"

Он попросил прощения, сказал, что у него был припадок, что он утратил всякую власть над собой...

- Ты лжешь,- спокойно возразила она.

Он сбросил маску. Сказал ей, как он ее хочет, как он не может жить без нее. Сказал, что любит ее.

Она смеялась над ним. Но все-таки вступила в переговоры, начала ставить условия.

Он все еще торговался, не уступал во всем сразу. Один раз, хотя бы один только раз в неделю она должна приходить к нему в мужском костюме.

- Нет, - воскликнула она. - Если захочу, каждый день, - а если не захочу-никогда.

Он согласился. И стал с того дня безвольным рабом Альрауне. Стал ее верной собакой, не отходил ни на шаг, подбирал крошки, которые она бросала ему со стола. Она заставляла бегать его, как старое ручное животное, которое ест хлеб из милости,- только потому, что к нему настолько равнодушны, что даже не хотят убивать...

Она отдавала ему приказания: закажи цветы! Купи моторную лодку! Позови сегодня этих, а завтра тех. Принеси носовой платок. И он слушался. И считал щедрой награду, когда она неожиданно приходила вниз в мужском костюме с высокой шляпой и круглым большим воротником, когда протягивала ему свои маленькие ножки в лаковых туфельках, чтобы он завязал шнурок.

По временам, оставаясь один, он пробуждался. Медленно поднимал свою уродливую голову, раскачивал ею и старался понять, что, в сущности, с ним произошло. Разве не привык он повелевать? Разве не его воля господствует здесь, в поместье тен-Бринкенов? У него было такое чувство, будто у него растет большой нарыв в мозгу - растет и душит его мысли. Туда вползло какое-то ядовитое насекомое - через ухо или через нос - и ужалило. А теперь оно жужжит у него перед глазами, не дает ни минуты покоя. Почему он не растопчет противное насекомое? Он приподымался на постели, боролся с решением.

"Надо положить конец", - бормотал он.

Но тотчас же забывал обо всем, как только видел ее. Глаза его расширялись, слух обострялся, он слышал малейший шорох ее шелка. Он раздувал ноздри, жадно впитывал аромат ее тела, - старые пальцы дрожали, язык слизывал слюну со старых губ. Все его чувства неотступно следовали за нею - жадно, похотливо. То была неразрывная цепь, которую она влекла за собой.

Себастьян Гонтрам приехал в Лендених и нашел тайного советника в библиотеке.

- Берегитесь,- сказал он,- нам будет не легко привести дела снова в порядок. Вам следовало бы самому немного позаботиться...

- У меня нет времени, - ответил тайный советник.

- Меня это не касается,- спокойно заметил Гонтрам.- Вы должны. Последнее время вы ни о чем не заботитесь, предоставляете всему идти своей дорогой. Смотрите, ваше превосходительство, как бы не было плохо.

- Ах, - засмеялся тайный советник. - В чем, собственно, проблема?

- Я ведь писал вам, - ответил советник юстиции, - но вы, по-видимому, совсем не читаете моих писем. Бывший директор Висбаденского музея написал брошюру- вы знаете,- в которой он утверждает всевозможные нелепые вещи. За это его притянули к суду. Он потребовал допроса экспертов,- теперь комиссия осмотрела вещи и большую часть их признала подложными. Все газеты шумят, - обвиняемый будет безусловно оправдан.

- Ну и пусть, - заметил тайный советник.

- Если вы так хотите - пожалуй, - продолжал Гонтрам. - Но он опять подал на вас жалобу прокурору, и суд должен произвести следствие. Впрочем, еще не все. На конкурсе герстенбергского завода куратор на основании некоторых документов возбудил против вас обвинение в неправильном составлении баланса и мошенничестве. Аналогичная жалоба поступила и по поводу дел кирпичного завода в Карпене. И, наконец, адвокат Крамер, поверенный жестянщика Гамехера, настаивает на медицинском освидетельствовании его дочери.

- Девочка лжет,- закричал профессор,- это какая-то истеричка.

- Тем лучше, - согласился советник юстиции. - Имеется также иск некоего Матизена на пятьдесят тысяч франков; вместе с иском он тоже обвиняет вас в мошенничестве. Поверенный акционерного общества "Плутон" обвиняет вас в подлоге и просит немедленно же приступить к уголовному следствию.

Вы видите, ваше превосходительство, жалобы множатся, когда вы подолгу не бываете у нас в конторе: почти каждый день приносит что-нибудь новое.

- Вы кончили?- перебил его тайный советник.

- Еще нет,- спокойно ответил Гонтрам,- не кончил. Это только несколько лепестков из того пышного букета, который ожидает вас в городе. Я настоятельно вам советую съездить туда-и не относиться ко всему с такой легкостью.

Но тайный советник ответил: "Я ведь уже сказал, что мне некогда. Оставьте меня в покое с вашими глупостями".

Советник юстиции встал, уложил бумаги в портфель и аккуратно его запер.

- Как вам будет угодно,- сказал он.- Кстати, знаете, ходят слухи, что Мюльгеймский банк приостановит на днях платежи.

- Глупости,- ответил тайный советник,- да, впрочем, у меня там почти ничего нет.

- Как нет?- удивленно спросил Гонтрам.- Вы ведь только полгода назад внесли в банк одиннадцать миллионов, чтобы забрать в свои руки весь контроль. Я ведь сам с этой целью продал акции княгини Волконской.

Тайный советник тен-Бринкен кивнул:

- Княгине - пожалуй. Но я ведь не княгиня?

Советник юстиции задумчиво покачал головой.

- Она потеряет все деньги, - пробормотал он.

- Какое мне дело?- воскликнул тайный советник.- Но все же надо постараться спасти что возможно.

Он поднялся и забарабанил пальцами по письменному столу. "Вы правы, Гонтрам, я должен немного заняться делами. Часов в шесть я буду в конторе,- ждите меня. Благодарю вас".

Он подал руку и проводил советника юстиции до двери.

Но в тот день в город он не поехал. К чаю прибыли двое офицеров,- он то и дело входил в столовую, не решаясь покинуть дом. Он ревновал Альрауне к каждому человеку, с которым она говорила, к стулу, на который садилась, и к ковру, на который ступала ее ножка.

Не поехал он и на следующий день. Советник юстиции посылал одного гонца за другим,-но он отправлял их обратно без ответа. Он выключил даже телефон, чтобы к нему не звонили.

Тогда советник юстиции обратился к Альрауне, сказал ей, что тайный советник должен обязательно приехать в контору.

Она приказала подать автомобиль, послала горничную в библиотеку и велела передать тайному советнику, чтобы он одевался и ехал вместе с нею в город.

Он задрожал от радости: в первый раз за долгое время она согласилась выехать с ним. Он надел шубу, вышел во двор, помог ей сесть в автомобиль. Он ничего не говорил, но для него было уже счастьем сидеть возле нее. Они подъехали прямо к конторе, и она велела ему там выйти.

- А ты куда поедешь? - спросил он.

- За покупками,- ответила Альрауне.

Он попросил: "Ты за мною заедешь?"

Она улыбнулась: "Не знаю, возможно". Уже за это "возможно" он был ей несказанно благодарен.

Он поднялся по лестнице и отворил дверь в комнату советника юстиции.

- Вот и я,- сказал он, входя.

Советник юстиции подал документы, целую груду:

- Недурная коллекция. Тут еще несколько старых дел. Мы думали, они уже кончены, но оказалось, что они опять всплыли. И совсем новые, поступили третьего дня.

Тайный советник вздохнул: "Как будто много: расскажите же мне все подробно, Гонтрам".

Советник юстиции покачал головой: "Подождите, пока придет Манассе, он знает лучше меня. Я его вызвал. Он поехал к следователю по делу Гамехера".

- Гамехер?- спросил профессор.- Кто это?

- Жестянщик,- напомнил ему советник юстиции.- Медицинский осмотр дал неблагоприятные результаты; прокуратура постановила начать следствие. Вот повестка. Вообще должен вас предупредить, сейчас это дело самое важное.

Тайный советник взял документы и стал просматривать, одну тетрадь за другой. Но он волновался, нервно прислушивался к каждому звонку, к каждому шагу в соседней комнате.

- У меня мало времени,- сказал он наконец.

Советник юстиции пожал плечами и спокойно закурил новую сигару.

Они молча сидели и ждали, но адвокат все не приходил.

Гонтрам позвонил по телефону в его бюро, потом в суд, но нигде его не нашел.

Профессор отодвинул от себя документы.

- Сегодня я не могу читать, сказал он.- Да они и мало меня интересуют.

- Быть может, вы нездоровы, ваше превосходительство,- заметил советник юстиции. Он послал за вином и за сельтерской.

Наконец приехала Альрауне. Тайный советник услышал гудок автомобиля, выбежал тотчас же, схватил шубу и поспешил навстречу Альрауне в коридор.

- Ты готов? - спросила она.

"Конечно, - ответил он,- совершенно готов". Но тут подошел советник юстиции. "Неправда, фрейлейн, мы даже еще не приступали к делу. Мы ждем адвоката Манассе".

Старик был вне себя: "Ерунда, все это неважно. Я поеду с тобой, дитя мое".

Она взглянула на советника юстиции. Тот быстро сказал: "Мне кажется наоборот,-это чрезвычайно важно для его превосходительства".

"Нет, нет",- настаивал тайный советник. Но Альрауне решила: "Ты останешься!"

- До свиданья, господин Гонтрам.- крикнула она, повернулась и сбежала по лестнице.

Тайный советник вернулся в комнату, подошел к окну. Он видел, как она села и уехала, но продолжал стоять и смотреть на темнеющую улицу. Гонтрам зажег газовый рожок, опустился в кресло, стал курить и пить вино.

Они ждали. Контору заперли. Один за другим ушли служащие, открыли дождевые зонты и побрели по клейкой грязи улицы. Оба не говорили ни слова.

Наконец приехал адвокат, взбежал вверх по лестнице, распахнул дверь. "Добрый вечер",- процедил он сквозь зубы, поставил зонтик в угол, снял галоши и бросил мокрое пальто на диван.

- Ну, и долго же вы, коллега,- заметил советник юстиции.

"Долго, конечно долго",- ответил Манассе. Он подошел к тайному советнику, встал перед ним и закричал прямо в лицо: "Подписан приказ об аресте".

- Ах, что там,- пробурчал профессор.

- Ах, что там,- передразнил маленький адвокат.- Да ведь я его видел собственными глазами! По делу Гамехера; самое позднее завтра утром приказ будет приведен в исполнение.

- Надо внести залог,- спокойно заметил советник юстиции.

Маленький Манассе обернулся: "По-вашему, я сам не подумал об этом? Я сейчас же предложил внести крупный залог, хотя бы полмиллиона. Но мне отказали. Настроение в суде изменилось. Я этого ждал. Следователь совершенно спокойно заявил мне: "Подайте письменное прошение, господин адвокат, но боюсь, что вам будет отказано, улики подавляющие, - нам необходимо принять крутые меры". Вот его дословный ответ, мало утешительного, не правда ли?"

Он налил полный стакан вина и медленно выпил его.

- Можно вам сказать еще больше, ваше превосходительство? Я встретил в суде адвоката Мейера П., нашего противника по Герстенбергскому делу; он состоит поверенным Гуккигенской общины, которая вчера подала на вас жалобу. Я попросил его подождать; потом долго с ним совещался. Поэтому-то я так и запоздал, коллега. От него я узнал, что адвокаты всех наших противников объединились и позавчера вечером у них была продолжительная конференция. Присутствовало несколько журналистов-среди них ловкий доктор Ландман из "General-Anzeiger". А вы превосходно знаете, что в этой газете у вас нет ни единого гроша. Роли распределены превосходно,- могу уверить, что на сей раз вам не так-то легко будет выпутаться.

Тайный советник обратился к советнику юстиции: "Каково ваше мнение, Гонтрам?"

Ганс Гейнц Эверс - Альрауне (Alraune). 3 часть., читать текст

См. также Ганс Гейнц Эверс (Hanns Ewers) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Альрауне (Alraune). 4 часть.
- Надо выждать время,- заявил тот,- какой-нибудь выход найдется. Но Ма...

Альрауне (Alraune). 5 часть.
- Что же ты намерена теперь делать?- торжественно спросила она. Альрау...