СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«У алтаря (Am Altar). 3 часть.»

"У алтаря (Am Altar). 3 часть."

- Ни за что и никогда! - воскликнул граф. - Я не допущу, чтобы Бруно стал твоей жертвой; достаточно я подчинялся твоей необузданной воле, теперь мы дошли до предела. Повторяю тебе - не трогай Бруно, я подниму весь свет для его защиты, предъявлю свои права и разоблачу тебя и весь твой монастырь!

Прелат отступил на несколько шагов. На лбу у него появилась грозная морщина, как всегда у Ранеков в порыве гнева.

- Ты, вероятно, с ума сошел, Оттфрид, что решаешься угрожать мне? - все с тем же ледяным спокойствием произнес он. - Да кто поверит твоим разоблачениям? Разве на моем имени и моей чести лежит хоть малейшее пятнышко? Если ты вздумаешь заговорить о том, что произошло двадцать лет тому назад, то где у тебя доказательства? Попробуй, впрочем. Начни с Бруно. Он прежде всего спросит тебя о своей матери.

Граф побледнел и молча опустил руки.

- Бенедикт никогда не любил тебя, - безжалостно продолжал прелат, - твою заботу о нем, твою нежность он всегда отклонял с каким-то страхом, он испытывает какое-то инстинктивное недружелюбие к тебе. Открой ему роковую тайну, и он всеми силами души возненавидит тебя.

Настоятель нашел правильный путь для того, чтобы образумить брата.

- Я знаю, - беззвучно проговорил граф, и легкая судорога исказила его лицо, - и вот именно этого я и не могу перенести. Ты всегда упрекал меня за мою любовь к Бруно, но что бы ты ни говорил, я нахожу, что это чувство - самое лучшее, что осталось во мне. Во всяком случае, предупреждаю тебя, брат, что наступил конец твоей власти надо мной. Если Бруно провинился, суди его по законам, которые дают тебе духовные и светские права, но не смей делать его жертвой вашей монашеской мстительности. Этого я не потерплю! Ты не скроешь от меня судьбу Бруно, я сумею узнать, что с ним случилось, и тогда покажу вам, что может всесильный граф Ранек! Твоему духовному владычеству тоже можно положить предел, и я ни перед чем не остановлюсь, если ты выведешь меня из себя. Прощай!

Граф ушел. Его последние слова, произнесенные спокойным тоном, подействовали на прелата сильнее, чем можно было ожидать. Настоятель мрачно посмотрел вслед брату, он убедился, что граф ускользнул из-под его влияния и знал, что, если Оттфрид пожелает, то его неограниченной власти на самом деле придет конец.

Прелат был погружен в самые мрачные мысли, когда в кабинет вошел своей скользящей походкой его помощник.

- Я пришел узнать приказание вашего высокопреподобия относительно отца Бенедикта, - проговорил он вкрадчивым голосом. - С завтрашнего дня мы можем ждать его с часа на час. Вам угодно будет лично выслушать его объяснения?

- Объяснения? - резко возразил прелат. - Ни о каких объяснениях не может быть и речи! Если он подтвердит свои слова - в чем я не сомневаюсь - мне останется только строго наказать его. Я уже сообщил его святейшеству об этом случае и жду ответа, хотя знаю наперед, что мне будет предоставлено право действовать по своему усмотрению.

- Я тоже убежден, что вам будут даны самые широкие полномочия, - подтвердил приор, благоговейно глядя на потолок. - Нужно строго наказать дерзкого, оскорбившего святую католическую церковь, примирить ее с нами...

- Бросьте, пожалуйста, этот елейный тон! - нетерпеливо прервал настоятель своего помощника. - Вы знаете, я не люблю ханжества, в особенности когда между нами нет посторонних. Нам нужно не церковь примирять с собой, а оградить свой монастырь от опасности. Пример отца Бенедикта может вызвать подражание, а это пошатнет устои монастыря. Вот потому я и решил применить к Бенедикту высшую меру наказания.

Глаза приора вспыхнули торжеством, но он поспешил скромно опустить их. Прелат был в таком раздраженном состоянии, что следовало вести себя крайне осторожно.

Хитрый монах сразу догадался, что привело настоятеля в дурное настроение; он знал о визите графа и был убежден, что между братьями состоялся разговор о Бенедикте.

- Несомненно, здесь нужна высшая мера наказания, да как бы не помешал граф Ранек! - осторожно проговорил приор. - То есть я хочу сказать, что граф, вероятно, употребит все свое влияние, чтобы вымолить у вас прощение для своего воспитанника.

- В таких обстоятельствах я не поддаюсь влиянию брата! - сухо возразил прелат.

- Я знаю это, ваше высокопреподобие, хорошо знаю, - льстиво произнес монах. - Однако граф проявляет такой необычайный интерес к отцу Бенедикту, что может помимо вашего желания...

Приор вдруг умолк. Он боялся сказать лишнее, но тот факт, что прелат выслушал его предположение, убедительно свидетельствовал о ссоре, происшедшей между братьями из-за отца Бенедикта.

- Граф, очевидно, знает или, по крайней мере, догадывается, что ожидает его любимца, - еще тише и вкрадчивее продолжал монах после некоторого молчания, - и вряд ли пожелает...

- Вы, кажется, забываете, что здесь только я один могу чего-нибудь желать или не желать! - резко оборвал своего помощника прелат, гордо поднимая голову.

- Никоим образом не забываю этого, ваше высокопреподобие! Вся суть в том, что с отцом Бенедиктом нужна особенная осторожность. Мы могли поступать как угодно строго с другими непокорными монахами, наши братья-бенедиктинцы говорили прихожанам все то, что мы им приказывали, и послушные духовные чада удовлетворялись их показаниями. Теперь будет не то. У отца Бенедикта есть могущественный защитник в лице графа Ранека. Графа очень любят при дворе, а наш государь весьма легко смотрит на религиозные вопросы. Если дело дойдет до него, то малейший произвол с нашей стороны может окончиться гибелью монастыря.

Приор прекрасно знал, какое впечатление производят его слова на настоятеля. Последний, конечно, все это уже обдумал и взвесил, но не хотел показать свое беспокойство подчиненному.

- Во всех духовных делах решающий голос принадлежит мне, - высокомерно возразил он, - и я не подчинюсь ничьему желанию, ни брата, ни кого-либо другого, какое бы высокое положение он ни занимал. Я тридцать лет управляю монастырем, и всегда служил примером для всей страны, на моей репутации нет ни одного пятнышка. В других монастырях бывали беглецы, отщепенцы, о них знали все кругом, но наш монастырь оставался чист, и никакая дурная молва не коснулась его. Что бы у нас ни случилось, мы не выносили сора из избы, и отпавший от нашей церкви не выходил из пределов монастыря. Бенедикт или вернется к нам раскаявшимся, или жестоко поплатится за свое отступничество. Ни граф Ранек, ни даже сам император не изменят моего решения. Надо мной, духовным лицом, существует лишь одна власть - власть папы в Риме.

Прелат выпрямился во весь рост с чисто королевским величием. Приор снова видел перед собой могущественного настоятеля, который не склонится ни перед кем, и низко опустил голову, как бы пораженный этим величием.

- Однако было бы очень рискованно ставить на карту честь и даже само существование монастыря из-за одного отщепенца, - осторожно начал он опять. - Отец Бенедикт вызовет много неприятностей своим возвращением, лучше, если бы он вовсе не вернулся сюда.

- Нет, он вернется, - решительно возразил прелат, - и ответит мне за каждое свое слово. Я убежден, что он не сделает попытки бежать.

- Да, если от него будет зависеть возвращение, то он, несомненно, вернется, - заметил монах. - Но ведь может возникнуть какой-нибудь несчастный случай... Пути в горах так опасны. Ливни, которые прошли в последнее время, сделали многие дороги совершенно непроходимыми. Отец Бенедикт очень неосторожен, он ходит один по горам с разными требами, и с ним легко может случиться несчастье.

Прелат посмотрел на своего помощника долгим, пристальным взглядом, затем повернулся к нему спиной и отошел к окну. Скрестив руки на груди, он смотрел на расстилавшуюся перед ним картину осенней природы.

Монах последовал за настоятелем.

- Я говорю, конечно, лишь о несчастном случае, - вкрадчивым шепотом продолжал он, - но нельзя не сознаться, что такой случай был бы для нас как нельзя более кстати, он вывел бы нас из крайне тяжелого положения. Отец Бенедикт ни за что не раскается; отнестись к нему снисходительно - значит открыть двери для кощунства и поощрить его последователей, если же вы решите строго наказать его, то нам предстоит нешуточная борьба с графом Ранеком. Я положительно не вижу никакого выхода.

Прелат упорно молчал.

- Несчастный случай развязал бы нам руки, - продолжал приор, еще ближе подходя к настоятелю. - Он освободил бы наш монастырь от позора и избавил от конфликта со светской властью. Граф Ранек тоже не мог бы ничего иметь против нас, ибо кто же виноват, если случилось несчастье?

Монах говорил очень тихо, но с ударением на каждом слове. Настоятель стоял неподвижно, лицо его оставалось непроницаемо спокойным.

- Когда должен вернуться отец Бенедикт? - спросил он наконец.

- Думаю, что послезавтра.

Наступила длинная тяжелая пауза. Настоятель медленно повернулся, холодным взглядом посмотрел на приора и равнодушно произнес:

- Да, вы правы: несчастный случай был бы лучшим решением вопроса. Однако не в нашей власти приказать, чтобы он произошел,

- Ваше высокопреподобие... - начал приор, но остановился и пристально посмотрел на своего начальника, точно хотел проникнуть в самые сокровенные его мысли.

Прелат невольно взглянул на письменный стол, где лежала революционная проповедь отца Бенедикта, и со значением произнес:

- Отец приор, я ничего не приказываю и не разрешаю, помните это, но если что-нибудь делается для блага церкви, то я оправдываю и отпускаю всякий грех.

Приор молча поклонился, теперь он знал, что нужно делать. Поговорив еще несколько минут о текущих делах, он простился с настоятелем.

Последний стоял у письменного стола, положив руку на проповедь отца Бенедикта. Когда дверь за приором закрылась, он посмотрел ему вслед с глубоким презрением и прошептал:

- Ничтожный человек!.. Ты хотел сделать меня орудием твоей ненависти к отцу Бенедикту! Бери же все сам на свою голову! Во всяком случае, я охотнее пожертвовал бы десятью подобными приорами вместо одного Бенедикта. К сожалению, другого выхода нет...

В это же время приор стоял у окна коридора, соединявшего квартиру настоятеля с другими помещениями монастыря, смотрел на закрытые туманом горы и внутренне торжествовал:

"А, ты позволил себе угрожать мне, - со злорадной улыбкой думал он, - теперь ты попомнишь это! С моей стороны было бы большой глупостью допустить, чтобы Бенедикт вернулся: он мог бы выдать меня! Теперь же я в полной безопасности. Что бы ни случилось, настоятель всегда будет на моей стороне; при самом худшем исходе он вынужден защищать меня, так как в моем лице защищает доброе имя всего монастыря. Да, отец Бенедикт, вы захотели быть апостолом, а будете мучеником!"

Глава 10

Осень в горах представляет совсем другую картину, чем на равнине, где она не встречает препятствий на своем пути. Усталая земля покорно готовится заснуть под белоснежным саваном. Серое свинцовое небо густым туманом обволакивает все кругом, скрывая очертания отдельных предметов. Монотонно падают холодные капли дождя на обнаженный, печальный лес. Вся природа умирает медленной, тихой смертью.

Не то в горах. Здесь идет упорная, дикая борьба. Сильнейший ветер, не знакомый жителям равнин, с воем налетает на высокие, могучие скалы и со стоном умолкает, сознавая свое бессилие перед ними. Столетние сосны, не теряющие зеленого убора, ни за что не хотят склониться перед осенней непогодой. Быстрые горные реки, даже зимой с презрением сбрасывающие с себя ледяные оковы, с шумом мчатся вниз, такие же светлые и прозрачные, как летом.

Село Р., в котором находился приход пастора Клеменса, располагалось на самой высокой точке горы. В течение шести месяцев в году сообщение между этим селом и местами, лежащими ниже, почти совершенно прекращалось. Осенняя непогода, зимние бури и весенний разлив рек делали приход пастора Клеменса недоступным. Чахлые сосны окружали село (большой лес был значительно ниже), посередине которого стояла старая, убогая церковь. И церковь, и дома местных жителей, совершенно затерянные среди высоких гор со снежными вершинами, казались в сравнении с ними еще более жалкими и ничтожными. Сносной проезжей дороги в Р. тоже не было, и даже в хорошую погоду в село трудно было добраться иначе, чем пешком.

Из дома священника, внешний вид которого убеждал в том, что прихожане отца Клеменса не отличаются богатством и щедростью, вышли два человека в духовном одеянии. Они медленно подвигались вдоль села, по временам останавливаясь, когда встречные подходили под их благословение. Вскоре последние дома селения остались позади, и они вышли на открытое место, где горный ветер свирепствовал с удвоенной силой.

- Вы бы вернулись, ваше преподобие, - сказал младший священник, плотнее застегивая свое пальто. - Воздух слишком сырой и холодный. Вероятно, опять будет буря.

- Я, во всяком случае, провожу вас до креста, милый Бенедикт, - ответил старший. - С тех пор как вы здесь, я и так слишком избаловался. Недалекая прогулка будет мне даже полезна.

Отец Бенедикт не стал возражать, и несколько минут длилось полное молчание.

- Ах, если бы вам не нужно было ходить ежедневно в часовню! - снова заговорил пастор Клеменс, - я никак не могу отделаться от какой-то тревоги, когда вы идете туда.

- Почему? - равнодушно спросил отец Бенедикт. - Это совсем недалеко.

- Но дорога опасна. Ведь вы постоянно проходите через ущелье, самое скверное место в горах. Летом еще куда ни шло, а теперь, из-за этих постоянных дождей, почва совсем размыта, ноги скользят. Нет даже уверенности, что мостик, перекинутый через ущелье, уцелел после последней бури.

- Крестьяне всегда проходят по этой тропинке, - возразил отец Бенедикт, - так гораздо ближе.

- Да, но наши крестьяне - другое дело, они родились и выросли здесь. Они крепко держатся на ногах и привыкли преодолевать всякие препятствия. А за вас я всегда тревожусь и только тогда успокаиваюсь, когда вы благополучно возвращаетесь домой.

- Напрасно, отец Клеменс, я тоже твердо стою на ногах и не страдаю головокружением. Нельзя не ходить каждый день в часовню, раз у людей есть привычка молиться там. Я должен удовлетворить их потребность в молитве.

- Но это никоим образом не входит в круг ваших обязанностей, - живо возразил старик. - Я сам, даже когда был молод и здоров, служил обедню в часовне лишь в дни больших праздников, когда собирается много богомольцев.

- Служба в часовне - большое облегчение для верующих, - заметил отец Бенедикт, - особенно для крестьян, разбросанных по отдаленным деревням. Им гораздо удобнее собираться внизу, в часовне, чем подниматься вверх к нам, в нашу церковь. Таким образом они экономят время и силы, необходимые им для работы. У меня же, с тех пор как мне запрещено произносить проповеди, времени более чем достаточно. Впрочем, завтра я в последний раз пойду в часовню.

- Как в последний? - испуганно спросил пастор.

- Вы ведь знаете, что я должен вернуться в монастырь.

- Надеюсь, только на несколько дней?

- Ну, вряд ли меня снова отпустят сюда, - ответил отец Бенедикт, мрачно покачав головой, - я слишком хорошо знаю настоятеля. Та небольшая свобода, которой я пользовался здесь, показалась в монастыре чересчур широкой; настоятель находит, что я злоупотребил ею.

- Вы намекаете на свою последнюю проповедь? Ах, брат мой, брат!.. Мне не хотелось тревожить вас, но должен сознаться, что я очень обеспокоен. Оставайтесь здесь, отец Бенедикт! Сошлитесь на болезнь, на непроходимость дорог, придумайте какой-нибудь другой предлог, но не возвращайтесь в монастырь. Там замышляется что-то дурное. Здесь вы в безопасности. Все население обожает вас и в случае нужды будет защищать до последней капли крови. Пока вы среди нас, никто не отважится причинить вам зло.

- Нет, я должен вернуться! - решительно заявил отец Бенедикт.

- На вас давно смотрят с недоверием, - продолжал убеждать старик, - наш школьный учитель - он мне никогда не нравился, хотя я не могу сказать о нем ничего дурного, так как у меня нет доказательств, - так вот, наш школьный учитель что-то слишком любезно отнесся к вам с первого дня вашего приезда, и это мне кажется чрезвычайно подозрительным. Вы были очень неосторожны: не прятали своих книг и бумаг, и я думаю, что вас не раз обыскивали. Мне тоже было приказано...

Священник остановился и смущенно потупился.

- Вам тоже предложили унизительную роль шпиона? - с горечью спросил отец Бенедикт. - Неприятная обязанность, в особенности если дело касается гостя, живущего в течение нескольких месяцев под вашей кровлей!

- Мои сообщения не принесут вам вреда, - ласково произнес старик. - Пусть меня считают в монастыре слабоумным, ничего не видящим и не слышащим - мне гораздо приятнее потерять в их мнении, чем подвергнуть вас опасности каким-нибудь неосторожным словом.

Молодой монах молча пожал руку отцу Клеменсу.

- Итак, вы останетесь здесь, не правда ли? - умоляющим тоном спросил старик.

- Я не могу остаться. Не думайте, что я надеюсь на снисходительность настоятеля. Я знаю или по крайней мере предвижу, что меня ожидает, но для того чтобы последовать вашему совету, нужно было бы любить жизнь, а я очень мало привязан к ней. Уверяю вас, мне совершенно безразлично, существовать или нет. Если мне грозит смертельная опасность, я не шевельну пальцем, чтобы спастись.

- Не говорите так, мой брат, - с мягким укором возразил отец Клеменс, - вы еще слишком молоды.

- А вы уже стары, ваше преподобие, и все же держитесь за жизнь, - с легкой насмешкой заметил отец Бенедикт. - И что она вам дала? Чего вы достигли? Почти двадцать лет вы живете в этой жалкой деревушке, отрезанной от мира и людей. Кое-как перебиваетесь, только чтобы не умереть от голода, не видите человеческого лица, на каждом шагу встречаетесь с горем и нищетой. Стоит ли дорожить подобным существованием?

Светлые кроткие глаза священника спокойно встретились со сверкающим взглядом молодого монаха.

- Я никогда не задавался вопросом, стоит или не стоит жить, - просто ответил он, - я смотрю на себя, как на слугу Господа, призванного исполнять свою обязанность, и стараюсь исполнить ее как можно добросовестнее. Да, мне приходилось переживать тяжелые минуты, испытывать сильную нужду, потому что я не мог видеть, как голодали мои прихожане, и делился с ними последними крохами. Мне было очень больно, когда часто я не мог принести нуждающимся существенную пользу и ограничивался лишь духовной помощью, но что поделаешь? Видно, так желал Господь. Теперь мне уже перевалило за семьдесят, и скоро для меня наступит вечный покой. Прощаясь с жизнью, я не стану сетовать на то, что она дала мне мало хорошего. Я убежден, что получил столько, сколько заслуживаю. Бог знает, что кому по силам, вероятно, ни на что другое я и не годился.

Трогательная покорность судьбе звучала в простых словах священника. Отец Бенедикт молча смотрел на старика, который приближался к могиле, не жалуясь на выпавшую ему участь. Однако эта покорность еще более взволновала и задела молодого человека - он не мог, не хотел примириться с такой скучной, серенькой жизнью. Он собирался возразить старику, но раздавшиеся вблизи шаги помешали ему. Со стороны села показались фигуры двух мужчин, закутанных в дождевые плащи.

Появление посторонних было таким необычным явлением в этой местности, что оба священнослужителя с удивлением уставились на них. Отец Бенедикт, однако, быстро узнал, с кем ему придется иметь дело, и его лицо моментально приняло холодное, сдержанное выражение.

- Ваше сиятельство, какими судьбами вы здесь? - сказал он, вежливо кланяясь тому, кто был постарше.

Граф Ранек протянул ему руку и затем обратился к отцу Клеменсу:

- Простите, пожалуйста, ваше преподобие, что я врываюсь к вам непрошеным гостем. Мне необходимо было видеть вашего помощника. Я заходил к вам в дом, но там мне сказали, что отец Бенедикт только что вышел, и я могу его догнать.

Старик почтительно поклонился важным посетителям.

- Не пожелаете ли вы, ваше сиятельство, вернуться в мой дом? - Пригласил он. - Место и в особенности погода мало подходят для разговора на воздухе.

- Нет, благодарю, - быстро возразил граф, - наша беседа будет очень коротка. Кроме того, я слышал, что отец Бенедикт вышел из дома по делам службы, и не хочу, чтобы из-за меня он опоздал.

По взволнованному виду графа отец Клеменс вывел заключение, что разговор предстоит серьезный и не допускающий промедления; поэтому он поспешил откланяться, выразив надежду, что граф не откажется зайти к нему на обратном пути.

Граф рассеянно согласился, с видимым нетерпением ожидая ухода священника.

- Мы искали тебя, Бруно, - обратился он к отцу Бенедикту, как только старик ушел, - ты видишь, я привел с собой и Оттфрида. Вы расстались в ссоре, а теперь должны непременно помириться. Тогда, в запальчивости, вы оба отказали мне в моей просьбе, надеюсь, что сегодня старая распря будет забыта. Бруно, Оттфрид первый протягивает тебе руку в знак примирения.

Хотя граф говорил мягким тоном, но с непоколебимой уверенностью, что его желание будет исполнено. По лицу Оттфрида было видно, что он действует по принуждению, тем не менее он протянул монаху руку. Однако тот не принял ее.

- Бруно! - воскликнул граф более резко.

Монах отступил на несколько шагов и холодно произнес:

- Прошу вас избавить меня и графа Оттфрида от тягостной для нас обоих формальности, тем более, что она ни к чему не поведет, наши отношения все-таки не изменятся.

Оттфрид с удовольствием опустил протянутую руку, но в его глазах промелькнула откровенная ненависть к отцу Бенедикту. Он не мог понять, как этот "выскочка", сын их служащего, осмеливается не принять его, графа, руки.

Взор старшего Ранека медленно переходил с одного молодого человека на другого. Черты лица Оттфрида, блондина со светлыми глазами, очень напоминали черты старого графа, но в них не было того благородного выражения, которое было присуще всем Ранекам; наоборот, Бенедикт, несмотря на черные волосы и темные глаза, гораздо больше походил на графа именно благодаря тому, что к нему перешло это характерное родовое выражение благородства. Ни по чертам лица, ни по цвету глаз и волос Бруно и Оттфрид не были похожи друг на друга, но в то же время было в них и что-то общее: оба высокие и стройные, с одинаковой гордой посадкой головы и осанкой. Оттфрид в своем черном плаще сейчас и по костюму походил на отца Бенедикта, так что на некотором расстоянии легко можно было принять одного за другого. Старому графу в первый раз бросилось в глаза необыкновенное сходство их фигур.

- На этот раз, Бруно, ты сам постарался углубить пропасть, образовавшуюся между вами, - с упреком обратился он к монаху. - Пусть будет так. Я знаю, что через какой-нибудь час ты иначе посмотришь на все, и сам протянешь руку Оттфриду. Мне нужно поговорить с тобой. Оттфрид, оставь нас вдвоем!

Молодой граф повиновался, затаив в глубине души еще большую злобу против ненавистного монаха. События последних дней не были тайной для Оттфрида, и он прекрасно понимал, что внезапная поездка отца в горы имела целью предупредить Бруно о грозящей ему опасности. Граф, очевидно, хотел сообщить своему воспитаннику, до какой степени настоятель монастыря сердит на него, и дать ему советы, как действовать.

Одного не мог постичь Оттфрид: для чего отцу понадобилось, чтобы он сопровождал его в этй поездке, и почему он так настойчиво требовал, чтобы молодые люди помирились именно теперь, тогда как они были в ссоре уже несколько месяцев. К ненависти, испытываемой Оттфридом к монаху, присоединилась еще и обида на отца. Для того чтобы поговорить с Бруно, он почти прогнал в его присутствии своего родного сына. Само собой разумеется, что после этого отец Бенедикт будет позволять себе еще больше! Не понимал молодой граф и почему отец не может заставить повиноваться себе человека, обязанного ему всем своим благополучием. Он, требовавший от Оттфрида слепого послушания, пасовал перед упрямством какого-то сына служителя! И невольно в голове Оттфрида снова возникла мысль, что между его отцом и Бруно существуют какие-то загадочные отношения, но он не мог представить себе, в чем тут дело.

Отец Бенедикт стоял перед графом с мрачным, спокойным лицом, совершенно равнодушный к участию, которое принимал в нем его покровитель.

- Бруно, скажи, ради Бога, что ты наделал? - скорбно воскликнул граф, когда Оттфрид отошел от них на довольно большое расстояние.

- Я отвечу сам за свои поступки! - холодно ответил молодой монах. - Во всяком случае, только настоятель монастыря имеет право требовать у меня отчета. И только с ним я буду вести разговор по этому поводу.

Дерзкий ответ вызвал гнев графа, но он тут же уступил место другому, более глубокому чувству.

- Так-то ты благодаришь меня за все мои заботы о тебе, - с горечью проговорил Ранек. - Я никогда не пользовался твоим расположением, но в последнее время ты прямо-таки враждебно отворачиваешься от меня.

Отец Бенедикт опустил глаза. Этот упрек всегда вызывал в нем чувство стыда за свою неблагодарность, но он никак не мог ощутить симпатию к графу, хотя прекрасно сознавал, как много тот сделал для него.

- Я сам знаю, что недостаточно ценю вашу доброту ко мне, я на самом деле неблагодарен; простите и перестаньте заботиться обо мне!

Эти слова, сказанные кротким голосом, погасили последнюю искру гнева графа.

- Перестать заботиться! - повторил он. - Да знаешь ли ты, какая опасность теперь тебе угрожает? Как ты отважился произнести такую проповедь? Следовало подумать, сообразить, какие последствия она вызовет, какие проклятия посыплются на твою голову!

- Если бы я мог заранее обдумать все, то, вероятно, вообще не произнес никакой проповеди, - мрачно сказал Бруно. - Хотя я и плохой монах, но отлично знаю, что обязан подчиняться своему духовному начальству и говорить лишь то, что придется ему по вкусу. Когда же я увидел вокруг себя этих, бедных людей, которые со слепой верой склонились передо мной, то невольно подумал, что, может быть, сотни детей, подобно мне, будут обречены на жизнь в монастыре, принесены ему в жертву своими родителями. И я не мог не сказать им, что они заблуждаются, что счастье человека и служение Богу зависит не от монастырей и духовенства... Вот в чем заключалась моя проповедь... Уже произнося эти слова с кафедры, я сообразил, что поступаю наперекор своему духовному начальству...

- Если бы хоть ты произнес свою речь не при таком стечении богомольцев, - сказал граф, - и это произошло бы в сельской церкви, последствия не были бы так тяжелы для тебя. Богомольцы, стекающиеся к часовне целыми селами, разнесут твои слова в самые дальние углы нашей местности; такого подрыва католической церкви мой брат не простит тебе никогда.

- Я это знаю! - спокойно заметил Бенедикт.

- Отчего ты никогда не говорил мне, что ненавидишь профессию, которая была предназначена для тебя? - спросил граф. - Если бы ты сказал мне, что не хочешь быть священником, я ни за что не отдал бы тебя в монастырь, несмотря на все уговоры брата. Я был уверен, что ты сам стремишься быть монахом.

- Если бы я раньше знал то, что знаю теперь, никакая сила не заставила бы меня поступить в монастырь, - с горькой улыбкой ответил Бруно. - Вы забываете, что я с детства воспитывался в духовной семинарии, где все было устроено так, чтобы у воспитанников не оставалось ни одной свободной минуты для размышлений. Они, закрыв глаза, идут туда, куда ведет их рука воспитателя, не имея права ни взглянуть вперед, ни оглянуться назад. Только после поступления в монастырь у меня появилось время кое-что сообразить. Мои глаза открылись, но было уже слишком поздно.

- Не станем говорить о том, что было и остается непоправимым, - с глубоким вздохом проговорил граф, - подумаем лучше о настоящем. Оно далеко не радостно. Тебя требуют обратно в монастырь?

- Да.

- И ты поедешь?

- Конечно! Ведь этого требует мой настоятель.

Граф ближе подошел к Бруно и взволнованно прошептал:

- Ты не должен возвращаться в монастырь ни в коем случае. Ты не знаешь, что там ожидает тебя. Ведь ты недавно в монастыре и не имеешь понятия о том, какая судьба постигла многих монахов, осмелившихся смотреть на служение церкви так же, как смотришь ты, и не представляешь себе, как мстительны твои братья-монахи, как они настроены против тебя, Бруно! Ты бросил в них камень, и они никогда не простят тебе этого!

Молодой священнослужитель отошел к деревянному кресту, стоявшему на краю дороги и, глядя на графа, спросил:

- Что же я должен делать, по-вашему? Если я не вернусь добровольно, меня потащат туда силой.

Граф быстро осмотрелся. Оттфрид был так далеко, что до его слуха не мог долететь ни один звук, тем не менее граф подошел еще ближе к монаху и шепотом произнес:

- Остается лишь одно средство спастись - бежать отсюда далеко, в другую страну, и бежать немедленно, не откладывая своего отъезда ни на минуту.

- И это говорите мне вы, граф Ранек, - с удивлением сказал Бруно, - вы, брат моего настоятеля, глава старинного рода, все предки которого были строгими католиками? Ведь графы Ранеки особенно гордились тем, что всегда оставались решительными приверженцами церкви и служили опорой для католического духовенства. Неужели вы искренне даете мне совет не возвращаться в монастырь?

- Ты можешь по этому судить, как велика опасность, ожидающая тебя, - беззвучно ответил Ранек.

Молодой монах с величайшим удивлением взглянул на Ранека.

- Прежде чем продолжить разговор, ваше сиятельство, я прошу вас объяснить мне, почему вы принимаете такое необыкновенное участие в моей судьбе? Что побуждает вас так сильно переживать за совершенно чужого вам бедного человека? Я и раньше искал ответа на эти вопросы. Теперь, когда вы ради меня жертвуете семейными традициями, я особенно прошу вас разъяснить мое недоумение.

В голосе и словах Бруно выражалось неподдельное недоумение, ясно показывавшее, как он далек от разгадки истинного положения вещей. Граф долгим взглядом посмотрел на монаха и наконец произнес:

- Хорошо, я исполню твое желание. Я и так решил сказать тебе все, прежде чем мы расстанемся с тобой. Ты ведь уедешь?

- Нет!

- Бруно, умоляю тебя!

- Нет, я вернусь в монастырь!

- Боже, что за упрямство! - воскликнул граф, безнадежно махнув рукой. - Совершенно такой же, каким был я... - и, не окончив фразы он смущенно остановился. - Почему ты не хочешь уехать? - спросил он снова после недолгого молчания. - Повторяю тебе, что это единственный путь к спасению.

- Потому что мне запрещает моя совесть! - ответил отец Бенедикт, гордо поднимая голову. - Настоятель может быть безжалостен до жестокости, но я должен вынести всякое наказание. У него нет специальной цели причинить мне зло, а если он найдет нужным покарать меня во имя церкви - я должен покориться этой каре. Я поклялся перед алтарем подчиняться всем правилам монастыря и не имею права нарушать свою клятву, даже если от того зависит моя жизнь. Если бы клятва ни к чему не обязывала человека, то муж мог бы бросить свою жену, которой клялся в любви и верности, на свете не было бы ничего святого... И я должен безропотно принять свою участь.

Каждое слово этой отповеди ранило душу старого графа... Он стоял перед молодым человеком, как осужденный, которому суд только что вынес приговор. Лицо его было страшно бледно, лишь на лбу выделялась красная полоса, служившая признаком глубокого волнения.

Бруно провел рукой по лицу и поправил плащ, спустившийся с одного плеча.

- Теперь вы знаете мое решение, оно непоколебимо, - сказал он после минутного молчания. - Я жду обещанного разъяснения.

Граф медленно поднял глаза и устремил их на молодого монаха. В его чертах выражались одновременно и стыд, и безнадежное отчаяние.

- Нет, теперь я ничего не скажу тебе! - глухо и с большим усилием произнес он.

- Но ведь вы обещали!

- Нет, - повторил граф, - ты никогда ничего не узнаешь, по крайне мере из моих уст; ты сам заставил их сомкнуться навсегда.

Бруно замолчал. Он не пытался больше проникнуть в так тщательно скрываемую тайну, но еще холоднее, еще недоверчивее смотрел на своего покровителя.

Граф старался подавить волнение, вызванное словами монаха, но это ему плохо удавалось. Он решил ничего не говорить Бруно о его происхождении и, чтобы отрезать себе возможность поддаться искушению, позвал Оттфрида. Однако ему так хотелось назвать Бруно сыном, что даже в присутствии Оттфрида признание готово было сорваться с его уст.

- Значит, ты решил вернуться в монастырь? - спросил он.

- Да, завтра вечером я буду там, - ответил отец Бенедикт. - Передайте настоятелю, что если бы у него и не было никакой власти надо мной, я все равно вернулся бы в монастырь, так как не могу нарушить данное слово. Прощаясь со мной, настоятель сказал, что считает меня способным на все, но знает, что клятва для меня священна, и я никогда не изменю ей. И он не ошибся!

Граф вздрогнул, и его рука, протянутая к монаху, бессильно опустилась.

Оттфрид и Бруно стояли молча, отвернувшись друг от друга и с трудом сдерживая проявление враждебности. Присутствие старого графа стесняло их, удерживало в известных границах. Если бы его не было, между ними, вероятно, повторилась бы сцена, разыгравшаяся в лесу. Граф не знал настоящей причины, вызвавшей вражду между молодыми людьми; он хотел навсегда примирить их, сказав что они - братья, но так и не мог сделать свое признание в тот день, важнейшее слово не было произнесено...

О, если бы граф мог предвидеть, какие испытания обрушатся на его голову из-за этого молчания!

Прощание было коротким и очень холодным со стороны отца Бенедикта. Граф в сопровождении своего сына пошел обратно в село, а монах торопливо направился к часовне, где его уже давно ожидали собравшиеся со всех сторон богомольцы.

Отец Клеменс не без основания беспокоился, когда его молодой помощник шел к часовне по узкой тропинке, мимо так называемого Дикого ущелья. Это был очень опасный путь, в особенности в дурную, дождливую погоду. Две большие скалы круто поднимались по обе стороны дорожки, с них неслись бурные потоки воды, с шумом соединявшиеся в глубокой лощине, через которую был перекинут узенький деревянный мостик со старыми, полусгнившими перилами. Свет слабо проникал в ущелье, отчего в нем всегда было сумрачно и еще более страшно. Проходя по мостику, не следовало смотреть ни вверх, ни вниз. От вида высоко вздымающихся грозных скал кружилась голова, а внизу бешено кипела и бурлила вода, разбрасывая во все стороны белые холодные хлопья пены. Один неосторожный шаг - и одинокий путник легко мог погибнуть в безжалостных струях бурного потока.

Бруно так же бесстрашно пошел по опасному мостику, как делал это ежедневно в течение нескольких месяцев. Он не держался за перила, потому что не испытывал головокружения, а равнодушие к жизни, о котором он говорил отцу Клеменсу, делало его необыкновенно храбрым. Дойдя до середины мостика, молодой монах вдруг остановился и, опершись грудью на перила, стал смотреть в темную бездну. Не раз уже ему приходила в голову мысль броситься с мостика вниз и сразу покончить все счеты с жизнью, но никогда еще искушение не было так велико, как в этот день; ему казалось, что пенистые волны зовут его в свои объятия.

"Зачем отдавать себя на суд людской, когда имеешь возможность сам распорядиться своей жизнью? - думал Бруно. - Прыжок, мгновение - и все будет кончено. Холодные волны успокоят разгоряченную голову, заставят молчать неугомонное сердце, которое не хочет равнодушно биться под монашеской рясой. Зачем лишние мучения, лишняя борьба? Смерть освободит меня от ненавистных оков монашества, от которых невозможно освободиться другим способом! Один решительный шаг - и цепи будут порваны, непосильное бремя упадет с моих измученных плеч!"

Бруно, не отрываясь, смотрел в темную пучину, тело его отяжелело так, что старые перила уже трещали и гнулись под руками. Голова все ниже склонялась над бездной, еще миг - и могучие волны поглотили бы его...

Вдруг до него донесся какой-то посторонний звук. Бруно поднял голову и начал прислушиваться. Теперь ветер явственно донес звон колоколов - это звонили в часовне к обедне, церковь звала своего священника. Там, в часовне, верующие ждали появления любимого пастыря, благословения руки, которая едва не совершила тяжкое преступление - самоубийство!

Отец Бенедикт медленно снял руки с перил, которые готовы были в следующее мгновение сломаться под их тяжестью, и отвернулся от манившей его глубины. Звон колоколов напомнил молодому монаху о его обязанностях, ненавистная духовная служба явилась для отца Бенедикта спасением. Колокола звонили все громче и громче, все настойчивее звали его. Он выпрямился и решительными, твердыми шагами пошел вперед, туда, куда влекли его торжественные звуки колоколов, - к алтарю!

Глава 11

- Не сердитесь на меня, батюшка, но я не могу не сказать, что у вас здесь, в горах, дует возмутительный ветер. Нужно иметь десять рук, чтобы одновременно придерживать и шляпу, и накидку, и зонтик, и разные другие вещи - иначе этот невозможный ветер сорвет все в одну минуту и разнесет по свету. И самой трудно удержаться на ногах, того и гляди свалишься в яму, куда никогда не проникает солнечный луч. Будешь сидеть там до тех пор, пока какой-нибудь сердобольный крестьянин не извлечет тебя оттуда! А какие дороги! Даже наш экипаж отказал, - колеса предпочли лучше сломаться, чем катиться по таким ухабам и рытвинам! Мы принуждены были взбираться пешком по этой костоломке, которая у вас называется проезжей дорогой. Вот вам и прославленная красота гор! Я убеждена, что горы созданы для того, чтобы портить людям жизнь, и Господь Бог посылает сюда только тех, кого хочет наказать.

Отец Клеменс только что собирался войти в свой дом, когда услышал за спиной этот раздраженный женский голос. Он быстро оглянулся и с испугом посмотрел на высокую даму с недовольным лицом, которая говорила так гневно, точно он лично был виноват во всех испытанных ею неприятностях.

- Очень сожалею, - смущенно пробормотал старый священник, - но я, право, не виноват, что климат наших гор слишком суров.

Дама громко расхохоталась, выслушав это извинение, и подошла к священнику.

- Ну, конечно, ваше преподобие, вы нисколько не виноваты, - добродушно сказала она, - я ничего и не имею против вас, наоборот, мы, две беспомощные женщины, обращаемся к вам с просьбой приютить нас на несколько часов, если, конечно, это не слишком обеспокоит вас.

Отец Клеменс робко подвинулся к самой двери, внимательно посмотрел на свою гостью и решил, что она мало соответствует его представлению о беспомощности. Дама была высока ростом, и элегантная дорожная накидка не скрывала ее статной фигуры. Левой рукой она придерживала шляпу, съехавшую набок, несмотря на то, что была привязана к голове двумя шелковыми лентами, а правой опиралась на большой дождевой зонтик, который уже успел пострадать от непогоды. Острие его было в грязи - вероятно, он исполнял роль альпийской палки при восхождении на гору.

За высокой дамой стояла тоненькая, изящная девушка в длинном сером непромокаемом плаще, покрывавшем ее от шеи до кончиков ног. Она предпочла совсем снять шляпу вместо того, чтобы все время придерживать ее рукой, и ее локоны разметались во все стороны. "Возмутительный ветер" не приводил девушку в такое отчаяние, как ее спутницу, напротив, он, видимо, даже доставлял ей некоторое удовольствие, так как разрумяненное свежим воздухом личико было очень оживленно, и девушка с трудом сдерживала веселую улыбку, слушая обращенные к священнику грозные речи дамы.

Последний, несмотря на свою робость перед гостьей, тем не менее вежливо пригласил дам войти в его дом.

- Прежде чем мы переступим порог вашего жилища, я должна предупредить вас, что мы протестантки, - заявила дама постарше. - Следовательно, на ваш взгляд, мы еретички в полном смысле слова и притом не желаем, чтобы нас обращали в католичество. Если вам это неприятно, скажите откровенно, мы тогда поищем какую-нибудь гостиницу или постоялый двор.

Отец Клеменс не мог не улыбнуться, услышав столь решительное заявление.

- У меня нет обыкновения спрашивать своих гостей, какой религии они придерживаются, - возразил он. - Я предлагаю свою квартиру всем желающим воспользоваться ею, без различия вероисповедания.

- В таком случае вы представляете исключение среди католиков, - сказала гостья. - Я вообще не верю католикам, простите меня за откровенность. Не понимаю, Люси, что вы находите смешного в моих словах? Мне кажется, вам даже доставляет удовольствие наше ужасное положение. Только этого недоставало! Вы, точно дикая коза, бегали по горам, оставляя меня одну, и, если бы не мой зонтик, я вообще не смогла бы подняться наверх.

Войдя в дом, воспитательница Люси (как вы уже догадались, это была Франциска Рейх) сняла шляпу и накидку, причем не переставала говорить. Она сообщила отцу Клеменсу, что они предприняли маленькое путешествие в соседний город, что с ними был брат Люси, но так как их экипаж дорогой сломался, то господин Гюнтер решил остановиться в ближайшем селе, где он надеется найти какую-нибудь повозку. Лошади, слава Богу, не пострадали, и если поиски господина Гюнтера увенчаются успехом, то они еще сегодня вернутся в Добру. Люси и она ушли вперед, а господин Гюнтер остался пока на дороге, где случилось несчастье: надо было придумать, как поступить со сломанной коляской.

- Какой-нибудь экипаж можно найти, - заметил Клеменс, - но нужно, чтобы ваш спутник не медлил, иначе вам нельзя будет ехать - станет темно, а ночью ездить по горам весьма опасно. Если вы запоздаете, то я позволю себе предложить вам переночевать у меня. Хотя комнату, предназначенную для гостей, уже несколько месяцев занимает мой молодой помощник, но он охотно уступит ее дамам, а для вашего спутника тоже найдется место.

Люси все еще не снимала плаща. Она с детским любопытством осматривала незатейливую обстановку комнаты, служившую священнику кабинетом и гостиной. На стенах висели картины, изображающие события священной истории. При последних словах Клеменса о молодом помощнике, живущем у него уже несколько месяцев, молодая девушка внезапно заинтересовалась разговором.

- Где мы собственно находимся, ваше преподобие? - быстро спросила она, и старик очень удивился, что при таком простом вопросе Люси покраснела до самых ушей.

- Да, как называется эта трущоба, то есть, простите, пожалуйста, я хотела сказать - ваш приход? - воскликнула Франциска. - Нам по дороге указали на ближайшее село, но не сообщили, как оно называется.

- Вы находитесь в Р.

Хорошо, что священник повернулся в этот момент к гувернантке и оба они не увидели, как густой румянец еще сильнее залил лицо Люси. Она перестала интересоваться обстановкой комнаты и, подбежав к окну, не спускала взора с входной двери. Девушка ждала, что вот-вот покажется некто, кого она и хотела видеть, и боялась в то же время его прихода.

Мадемуазель Рейх между тем спокойно уселась в кресло и учинила форменный допрос хозяину дома: давно ли он здесь живет, в каких отношениях находится со своими прихожанами, какой имеет доход и так далее. Отец Клеменс, совершенно смущенный строгим тоном гостьи, стоял перед ней в почтительной позе и старался отвечать на ее вопросы так точно, будто от этого зависела его дальнейшая жизнь. По окончании допроса Франциска сердито и сострадательно покачала головой.

- Не хотела бы я быть на вашем месте, ваше преподобие, - решительно заявила она. - Летом еще сносно; но как вы можете проводить зиму в этой трущобе, в полном одиночестве, без жены и детей - для меня совершенно непонятно.

Священник улыбнулся; но и улыбка его была печальной, и во взгляде, которым он посмотрел сначала на гувернантку, а затем на ее воспитанницу, стоявшую у окна, виднелась глубокая грусть.

- Духовный сан не позволяет нам иметь семью, - кротко проговорил он.

- Но ведь это - безобразное постановление вашей церкви, простите меня за откровенность, ведь это бессмыслица! - воскликнула Рейх. - У нас, на моей родине, каждый благочестивый священник имеет жену и, по крайней мере, полдюжины ребят. У моего отца, тоже сельского священника, нас было двенадцать человек, это не шутка, особенно если принять во внимание, что жалованье он получал не министерское. Тем не менее, уверяю вас, он служил Богу и проповедовал не хуже католического священника. Рядом с тои комнатой, где шумели и возились дети, он сочинял свои проповеди, и выходили они гораздо лучше, чем те, которые пишутся в могильной тишине скучного, мрачного, пустынного дома. Мой отец не мог посвящать много времени ни одному из нас, а все-таки все дети вышли удачными и еще какими удачными!

При последних словах Франциска поднялась со своего места, выпрямилась во весь немалый свой рост и так вызывающе посмотрела на отца Клеменса, точно приглашала его полюбоваться ею. Пусть бы он посмел сказать, что ее пример недостаточно убедителен! К счастью, добродушный старик и не думал возражать. Он низко поклонился, и этот поклон лучше всяких слов выразил его почтение и к самой мадемуазель, и ко всей ее семье. Удовлетворенная Франциска снова опустилась в кресло.

- Не понимаю, почему до сих пор нет Бернгарда, - вмешалась в разговор Люси. - По-моему, он уже давно должен быть здесь. Я пойду к нему навстречу.

- Что за выдумки! - возразила гувернантка. - Неужели вам еще недостаточно, Люси, нашего хождения по горам! Вам непременно хочется, чтобы ветер сдул вас куда-нибудь?

- Я недалеко, - уверяла Люси, - заблудиться я не могу, так как буду держаться проезжей дороги.

Франциска продолжала отрицательно качать головой.

- Позвольте барышне пойти, - обратился к ней добродушный священник. От его внимания не ускользнула затаенная тревога молодой девушки, и он объяснил ее беспокойством об отсутствующем брате. - Пусть она прогуляется. С ней ничего не может случиться в наших горах, здесь нет никаких обвалов, по крайней мере вблизи села. Нужно только все время идти по проезжей дороге, не сворачивая в сторону.

- Посмотрите на эту непоседу, ваше преподобие, - воскликнула Франциска, - она не может оставаться в покое даже четверть часа. Опять ей понадобилось выйти в ветер и дождь! Ну ладно, я ничего не имею против. Идите, только не слишком далеко. Ваш брат будет смеяться над вами - он как раз такой беспомощный человек, о котором следует тревожиться!

Последних слов Люси не слышала - она была уже за дверью. На лестнице Люси остановилась, услышав чьи-то шаги. Решив, что это, по-видимому, прислуга, она облегченно вздохнула, шагнула за порог и быстро пошла по улице. Только когда последние дома оказались далеко позади, Девушка замедлила шаги. Собственно, она не знала, куда и зачем идет, но мысль, что Франциска и отец Клеменс будут смотреть на нее в тот момент, как откроется дверь и в комнате появится высокая, мрачная фигура молодого монаха, заставила ее убежать из дома. Сознание, что этот человек близко, снова пробудило в ней все то, что в последнее время как будто стушевалось, сгладилось. Люси опять почувствовала тяжесть, которую испытывала в присутствии отца Бенедикта, и ушла, желая избавиться от нее. Она думала, что опасность осталась позади, а между тем сама стремилась ей навстречу.

Выйдя на проезжую дорогу, девушка тщетно искала глазами Бернгарда. Нигде не видно было ни его, ни кучера с лошадьми. Она решила идти вперед, пока не встретит брата, ведь самое главное заключалось в том, чтобы как можно дольше не возвращаться в дом...

В течение нескольких минут Люси шла по горной тропинке; дорога, причинившая столько страданий Рейх, не казалась тяжелой для молодой девушки. Она легко и свободно ступала по каменистой почве, углубленная в свои мысли. Вдруг она услышала чьи-то шаги позади себя и, обернувшись, застыла в страхе. Но он длился лишь мгновение. Подходивший сзади человек снял шляпу, она увидела светлые волосы, ниспадавшие на черный воротник дождевого плаща, и облегченно вздохнула. Это был граф Ранек, а она чуть не приняла его за другого. Как странно!.. Она только теперь заметила, что у молодого графа и отца Бенедикта были совершенно одинаковые походка и общие очертания фигуры.

Оттфрид быстро подошел к Люси.

- На этих дорогах можно голову сломать, - проговорил он. - Вы фея, вам легко порхать по горам, а вот нам, обыкновенным смертным, не обладающим вашими волшебными ножками и легкостью сильфиды, туго приходится. Если бы не надежда встретить вас, я ни за что не пустился бы в такое рискованное путешествие.

Граф пошел рядом с Люси, почти касаясь ее плеча; девушка невольно отшатнулась и всю дорогу старалась держаться подальше от своего спутника.

- Как же вы могли рассчитывать встретить меня, - спросила она холодно, - разве вы знали, что я здесь?

- Я слежу за вами более получаса, - улыбаясь, ответил граф. - Вы вошли с вашей спутницей в дом священника как раз в тот момент, когда я со своим отцом вернулся в село после небольшой прогулки. Я уже потерял надежду видеть вас и только благодаря счастливой случайности имею удовольствие беседовать с вами.

Оттфрид мог бы прибавить, что не решался подойти к Люси в присутствии Франциски, которую мог назвать Цербером с большим правом, чем Бернгард. Он не счел нужным сообщить молодой девушке также и о том, что, заметив их, под каким-то благовидным предлогом уговорил отца уехать раньше и оставить его здесь одного.

- Как я рад, что вижу вас! - воскликнул он. - Скажите, кому и чему я обязан этим великим счастьем?

Люси коротко и сдержанно рассказала о том, как сломался их экипаж и они должны были остановиться в ближайшем селе.

- Я иду теперь навстречу брату, - прибавила она, - он еще внизу, но сейчас поднимется сюда.

При напоминании о Гюнтере лицо графа омрачилось, а на губах появилась презрительная улыбка.

- Вы позволите мне предложить вам один вопрос, имеющий отношение к вашему брату? - проговорил Оттфрид и, не ожидая согласия Люси, продолжал: - Несколько времени тому назад я имел честь получить от него письмо. Знаете ли вы что-нибудь об этом письме?

- Я? Нет! - с удивлением ответила Люси.

Она искренне недоумевала, почему Бернгарду понадобилось писать графу. После всего того, что брат говорил о нем, она никак не ожидала, что он вступит с графом в какие бы то ни было переговоры.

- Я так и думал, - с довольным видом заметил Оттфрид. - Само собой разумеется, что вы нисколько не виноваты в этой истории, и я не стану сам говорить о ней, хотя она причинила мне много горя. Из-за нее я не мог видеть ваше прекрасное личико в течение нескольких месяцев... О, Люси, если бы вы знали...

Граф почувствовал себя в своей сфере и снова начал осыпать молодую девушку комплиментами. Однако на сей раз его ухаживание не произвело желаемого впечатления. С того момента, как мрачный монах властно взял Люси за руку и увел от графа, чары Оттфрида рассеялись, как дым. Может быть, сравнение с отцом Бенедиктом послужило не в пользу графа. Он говорил теперь со всей страстностью, на какую был способен, но его взгляд оставался пресыщенно-равнодушным, и девушка невольно вспомнила глубокие темные глаза, сладко и мучительно проникавшие в ее душу и имевшие неотразимую власть над ней. Франциска была права: с того памятного дня в лесу ее воспитанница стала другой. Сейчас она равнодушно, скорее даже с неудовольствием, слушала те же самые речи, которые еще так недавно наполняли ее сердце восторгом.

Граф не мог не заметить, что Люси необычайно холодна с ним и едва отвечает на его вопросы. Он объяснял эту холодность тем, что Гюнтер и воспитательница девушки восстановили ее против него. В своем самомнении он не допускал даже мысли, что он, граф Ранек, блестящий офицер, может не нравиться какой-то деревенской девчонке! Желая склонить Люси на свою сторону, граф удвоил любезность. Он клялся в своей страстной любви и уверял, что никакие силы не заставят его покинуть Ранек и уехать в столицу, если у него будет надежда время от времени встречаться с Люси. Одним словом, он повторил все то, что нашептывал своей даме на вечере у барона, не было только коленопреклонения, так как земля была сырой.

- Замолчите, пожалуйста, граф, - вдруг остановила его излияния Люси, - я не желаю слушать о вашей любви.

Оттфрид остолбенел: он не ожидал подобного решительного отпора.

- Вот как? Вы не хотите слушать о моей любви? - насмешливо повторил он. - Я не думал, что вы будете так жестоки!.. Ведь один раз вы уже выслушали мое признание очень благосклонно.

Люси покраснела от стыда и обиды. Она в первый раз заметила, что ухаживание графа оскорбительно.

- Мне кажется, я имею право располагать собой, - гордо ответила она, - и еще раз заявляю, что не желаю слушать вас. Прошу оставить меня.

Люси глубоко заблуждалась, рассчитывая, что Оттфрид уйдет. Наоборот, неожиданное сопротивление молодой девушки только усилило желание графа овладеть ею во что бы то ни стало.

- Как идет вам гневное выражение! - с той же насмешливой улыбкой сказал он. - Вы забываете, что мы здесь совершенно одни, и я не так глуп, чтобы исполнить ваше приказание. Я не оставлю вас, прежде чем не поцелую прелестный ротик, который говорит мне такие злые слова.

Граф наклонился к Люси, но она одним прыжком очутилась на противоположной стороне дороги. Не помня себя от страха и гнева, она не знала, что предпринять дальше. Они находились как раз на том месте, откуда начинался кратчайший и наиболее опасный спуск к часовне. В стороне, среди елей, не более чем в ста шагах от проезжей дороги, уже виднелись ее белые стены. Люси посмотрела вдоль дороги: увы, ее брата еще не было видно. Тогда, недолго думая, она повернулась спиной к графу и помчалась по узкой боковой тропинке прямо к часовне. Все это совершилось с быстротой молнии.

Оттфрид был так поражен, что несколько секунд стоял неподвижно, а затем, вне себя от раздражения, решил последовать за Люси и добиться своего. Но было поздно - пока он спускался с горы, девушка вошла в часовню. Оттфрид закусил губы от досады. Он был слишком католиком для того, чтобы не отнестись с уважением к Божьему храму. Воспитанный отцом и дядей в известных традициях, он считал неприличным преследовать девушку под кровлей церкви. Нужно же было часовне очутиться именно на этом месте! Оттфрид не знал, как поступить. Оставить Люси в покое - значило покориться ей, признать себя побежденным, а с этим он никак не мог смириться. После недолгого раздумья граф решил войти в часовню. Он снял шляпу, перекрестился и подошел к Люси, точно между ними ничего не произошло.

- Не правда ли, в этой местности церкви отличаются особой красотой? - спросил он самым невинным светским тоном.

Люси, в первую минуту пораженная приходом Оттфрида, вспыхнула от негодования. Хотя она чувствовала, что здесь, в Божьем храме, он не посмеет преследовать ее, но тот факт, что он позволил себе, как ни в чем не бывало, заговорить с ней после своей страшной дерзости, глубоко оскорблял девушку. Не удостаивая графа ответом, она повернулась к нему спиной.

Церковь была пуста. Богомольцы уже успели разойтись, и священник теперь выходил из ризницы, где снял облачение, в котором служил обедню. За ним вышел псаломщик, с удивлением посмотрев на запоздавших посетителей, он прошел мимо них и скрылся в своей квартире, примыкавшей к часовне. Отец Бенедикт постоял несколько секунд у алтаря, затем тоже повернулся к выходу. И тут, внезапно увидев Люси и рядом с ней Оттфрида, он остановился, как оглушенный громом. Всего мог ожидать Бруно, только не этого! Но постепенно он пришел в себя и судорожно сжал складки длинной рясы. Так вот к чему привело его предостережение! Небольшое же значение придала Люси его словам!

Оттфрид был не менее удивлен неожиданной встречей. По-видимому, все было против него в этот злополучный день. Однако он никоим образом не мог допустить, чтобы ненавистный монах видел его поражение у Люси, и решил выйти с честью из неловкого положения.

- Простите, пожалуйста, ваше преподобие, наш поздний приход, - самым спокойным тоном обратился он к монаху, - но фрейлейн Гюнтер пожелала зайти сюда на несколько минут. Вы позволите нам осмотреть вашу церковь?

Люси побледнела: от такого неслыханного нахальства она буквально онемела, точно лишилась языка.

Лицо молодого священника казалось еще бледнее, чем лицо Люси. Он взглянул на смущенную девушку с уничтожающим презрением, затем, переведя взор на ее спутника и обращаясь к нему, произнес:

- Наш скромный храм не представляет ничего интересного. Мне кажется, граф, что для ваших разговоров церковь является неподходящим местом, и вам было бы лучше избавить ее от своего присутствия.

Сначала презрительный взгляд отца Бенедикта, а затем его резкий тон заставил Люси овладеть собой и вернул ей дар речи. Презрения мрачного монаха она не могла перенести!..

- Граф Ранек говорит неправду, - воскликнула она дрожащим от возмущения голосом, - я прибежала сюда, чтобы спастись от его дерзкой навязчивости. Я надеялась, что Божий храм защитит меня от него, но граф не постыдился прийти и сюда.

Окаменелое лицо отца Бенедикта ярко вспыхнуло, глаза загорелись страстным огнем. Он подошел к молодой девушке к покровительственно положил руку на ее плечо.

- Вы придаете моей невинной шутке какое-то странное значение, - сердито, но смущенно проговорил Оттфрид. - Я никак не думал...

- Довольно! - прервал его отец Бенедикт, - фрейлейн Гюнтер находится под моей защитой. Потрудитесь уйти отсюда, граф Ранек!

Оттфрид страшно побледнел, им овладело бешенство.

- Вы обладаете редким счастьем, монах Бенедикт, всегда быть неуязвимым. - внезапно охрипшим голосом проговорил он. - То вас защищает ряса, то место, в котором вы находитесь, как в данном случае. Однако вы злоупотребляете своим положением. Берегитесь! Мое терпение может лопнуть!

Бруно близко подошел к графу.

- Да, я заставлю вас уважать храм Божий, если у вас нет уважения к женщине. Я пока еще священник и имею право, как представитель церкви, сказать вам, что здесь не место для ваших развлечений.

- Да, пока вы - еще священник, - насмешливо повторил Оттфрид. - Постарайтесь же использовать свое право, так как это, вероятно, будет в последний раз. Кажется, больше вам не придется выступать в качестве представителя церкви; вы в достаточной степени осрамили ее, и мой дядя примет строгие меры, чтобы оградить ее от таких проповедников, как вы.

- А вам доставляет большую радость предстоящий суд? - презрительно усмехаясь, спросил отец Бенедикт. - Что будет дальше - мы посмотрим, а пока я прошу вас, граф Ранек, удержаться от насмешливого тона; не забывайте, что мы находимся в священном месте, иначе...

И монах, не окончив своей фразы, так взглянул на Оттфрида, что Люси вздрогнула. Она помнила этот взгляд! Точно так же смотрел он тогда, на балу у барона, а граф сказал, что монах готов сбросить их в преисподнюю или в глубочайшую пропасть! Теперь пропасть была недалеко.

Оттфрид прекрасно понимал, что в споре с отцом Бенедиктом победа будет не на его стороне, и предпочел стушеваться.

- Мы еще поговорим с вами, монах Бенедикт! - высокомерно произнес он и вышел из часовни.

Ветер уже несколько стих, но горы начал обволакивать туман. Все ниже и ниже опускались облака, так что верхушки гор уже скрылись за ними.

Граф взглянул на дорогу. Не хватало только, чтобы еще Гюнтер встретился с ним и вступил в объяснения!.. Оттфрид не боялся встречи с владельцем До6ры - когда он шел по дороге рядом с Люси, он каждую минуту мог оказаться с ним лицом к лицу, - но в том настроении, в каком он находился в данный момент, он предпочитал не видеть ее брата. Судя по его письму, он мог наговорить ему достаточно дерзостей, и Бог знает, чем бы окончилось их объяснение. Не мог же Оттфрид вызвать его на дуэль! Разве он, граф Ра Мог драться с сыном какого-то помощника лесничего! Самое лучшее было бы не встречаться с ним, в особенности после того, что сейчас случилось. Граф с неприятным чувством оглянулся на часовню и подошел к псаломщику, который в эту минуту вышел из дома и с озабоченным видом смотрел на опускавшийся все ниже туман.

- Можно пройти в село какой-нибудь другой дорогой? - спросил Оттфрид у псаломщика.

Старик, подойдя к нему, ответил:

- Конечно, ваше сиятельство! По этой тропинке налево вы вдвое скорее попадете в Р.

Псаломщик, родившийся в горах и ступавший по горным дорогам, как по гладкому полу, не подумал о том, что указанная им тропинка почти непроходима для изнеженных ног горожанина. Но Оттфрид был не в таком настроении, чтобы долго расспрашивать об удобствах или неудобствах пути, а потому снисходительно поклонился старику в знак благодарности и вскоре скрылся между скал.

Отец Бенедикт остался в часовне вдвоем с Люси. Священник был прав, назвав убранство церкви скромным, хотя бедные горные жители украсили ее всем, чем только могли. Запах ладана еще носился в храме легким душистым облаком. Дневной свет слабо проникал через узкие маленькие окна, оставляя алтарь в полутьме. По стенам висели выцветшие образа с ликами святых, украшенные венками, перевитыми лентами. Вместо цветов, которых мало растет в горах, перед образом Божьей Матери и вокруг него были развешены гирлянды свежей зелени. Над алтарем висела большая неугасимая лампада, разливая вокруг красноватый свет. Цепи, которыми она прикреплялась к потолку, были скрыты темнотой, и казалось, чей-то огромный блестящий глаз смотрит сверху на молодых людей.

Отец Бенедикт не спрашивал Люси, как она попала сюда вместе с графом; ему достаточно было знать, что это свидание - вынужденное и что Люси прибегла к его защите, желая избавиться от назойливых ухаживаний Оттфрида. При виде молодой девушки все сомнения Бруно относительно своего чувства к ней окончательно рассеялись. Он каждый день, каждый час ясно сознавал, что напрасно борется со своей страстью; образ Люси так же неотступно преследовал его и здесь, как там, в монастыре. Теперь, видя ее перед собой, он чувствовал, что это юное существо с детски-чистыми синими глазами, видящими в жизни только радость, полностью завладело им и у него больше не было ни сил, ни воли, сопротивляться чарам.

Люси робко стояла рядом с монахом, не подозревая, какую душевную бурю он переживает; она чувствовала себя свободнее даже в присутствии Оттфрида, хотя граф был противен ей до последней степени. Он вызывал негодование своим наглым поведением, но Люси нисколько не боялась его, тогда как бледный, мрачный молодой человек, взявший ее под свое покровительство, внушал ей необъяснимый страх. Она знала только один взгляд, заставлявший ее робеть, и теперь этот взгляд не отрывался от ее лица.

От Бруно не укрылось состояние молодой девушки.

- Не бойтесь ничего! - сказал он. - Я буду с вами до тех пор, пока не передам вас в надежные руки; граф не посмеет больше преследовать вас.

Люси подняла глаза и взглянула на монаха: что-то в его голосе внушалло ей беспокойство, и выражение его лица соответствовало голосу. Брови Бруно были мрачно сдвинуты, и на гладком лбу выделялась суровая, гневная складка, которой она раньше не замечала.

- Я очень жалею, - тихо проговорила Люси, - что из-за меня вы так резко говорили с графом. Он никогда не простит вам этого.

Отец Бенедикт презрительно улыбнулся.

- Не беспокойтесь, наша вражда с графом Ранеком началась уже очень давно, он меня всегда ненавидел.

- А что означали его слова о том, что скоро наступит конец вашей духовной власти? - робко спросила Люси. - Разве вы не хотите больше быть священником?

На лице Бруно появилось выражение глубокой печали.

- Здесь не может быть речи о желании или нежелании - наш обет нерасторжим. Католическая церковь не позволяет духовным лицам отказываться от своего звания. Вопрос только в том, не лишить ли меня даже той небольшой свободы, которой я пользовался до сих пор в качестве священника.

Люси смотрела на молодого монаха испуганно-недоумевающим взглядом.

- Вы, вероятно, думаете, что я совершил какой-нибудь смертный грех? - покачав головой, продолжал он. - Нет, ничего подобного. Я имел неосторожность сказать в проповеди то, что подсказало мне сердце, а это запрещено, католический священник обязан говорить лишь то, что предписано в Риме. По понятиям нашего духовенства, я совершил преступление, и в монастыре уже заседает суд, который наверно очень строго накажет меня.

- А что он может сделать вам?

- Все, что только пожелает.

Люси невольно вздрогнула от ужаса.

- Мой брат говорит, что очень опасно раздражать монахов, - озабоченно сказала она. - Если они настроены против вас, то, ради Бога, не возвращайтесь в монастырь. Оставайтесь здесь или скройтесь куда-нибудь. Ведь вас могут погубить!

Молодая девушка не заметила, что голос ее дрожит от волнения, и что она умоляющим движением положила свою руку на руку священника. Она спохватилась только тогда, когда почувствовала горячее пожатие монаха. Люси хотела забрать руку, но Бенедикт не выпускал ее.

- Мне сегодня уже дважды давали этот совет, - проговорил он, - а теперь из ваших уст я слышу его в третий раз. Но я не могу последовать ему, не могу, Люси!.. Тем не менее, я очень благодарен вам.

Молодая девушка затрепетала от звука голоса монаха. В нем была глубокая нежность, ее имя прозвучало в его устах как сладкая музыка, и она не в состоянии была отнять свою руку.

- Но, отец Бенедикт... - начала она и остановилась, так как рука, державшая ее руку, внезапно дрогнула.

- Отец Бенедикт! - медленно повторил монах. - Вы правы... Хорошо, что напомнили мне, что я - отец Бенедикт. Я готов был забыть об этом.

- Ведь вас же зовут так! - смущенно пробормотала Люси.

- Да, в монастыре, с тех пор как я надел монашескую рясу. Нам даже не оставляют настоящего имени, чтобы оно не напоминало о том времени, когда мы были свободны. Я должен был свое светское имя "Бруно" заменить монашеским именем "Бенедикт" И оно вовсе не радует меня.

Монах замолчал.

Сумерки сгущались. Через открытое окно врывался легкий ветер и тихо шевелил увядшие листья венков. Тускло мерцала лампада, бросая красноватый отблеск на ступеньки алтаря, на которых стояли молодые люди.

- Вы не любите своего монастыря? - спросила наконец Люси.

- Я ненавижу его.

- Почему же вы не уйдете оттуда?

Темные глаза монаха с загадочным выражением остановились на лице молодой девушки, затем он глухо спросил:

- А вы... разве вы могли бы отказаться от каких-нибудь уз, связывающих вас клятвой? Были бы вы в состоянии уважать человека и доверять ему, если бы знали, что он нарушил данное слово? Согласились бы вы, например, протянуть у алтаря руку на всю жизнь тому, кто изменил своей клятве?

Люси молчала, пораженная не столько этими странными вопросами, сколько тоном, которым они были заданы. В нем слышался страх, точно у обвиняемого, ждущего приговора судей и не знающего, осудят его или помилуют.

- Не знаю, - пробормотала молодая девушка, - я...

- Вы не согласились бы на это, - ответил за нее отец Бенедикт сразу упавшим, беззвучным голосом. - Я так и знал. Не бойтесь меня, - прибавил он, заметив, что Люси, испуганная его волнением, инстинктивно отшатнулась от него. - Не бойтесь, я не потребую вашей руки. Католическому духовенству навеки запрещено то, что допускается у лютеран и протестантов. Те свободно выбирают себе жену и у алтаря получают благословение на совместную жизнь, а у католиков алтарь преграждает путь к личному счастью. У нас существует выбор лишь между самоотречением и преступлением. Тому, кто не может отречься от личного счастья и не желает нарушить обет, остается один выход - смерть.

Люси, стоя неподвижно, слушала слова отца Бенедикта, подавленная смутным предчувствием. Неужели трагедия, о которой говорил монах, имела какое-нибудь отношение к ней?

Ей недолго пришлось сомневаться. Страсть, так давно сдерживаемая, прорвалась наружу, и ее уже нельзя было заключить в прежние тесные рамки. Но в том, как она выливалась, была видна долгая привычка скрывать свои чувства. Бруно стоял, точно пригвожденный к полу, вдали от молодой девушки и не приблизился к ней ни на один шаг.

- Я полюбил вас, Люси, с первой минуты, как увидел, - тем же беззвучным голосом проговорил он, - с той минуты, когда вы, не подозревая о моем присутствии, с детской радостью бросились к кусту малины. Я не знаю, что влекло меня к вам, имеющей так мало общего с моим мрачным существованием, к вам - олицетворению жизнерадостности и света. Эта любовь властно и всецело захватила меня. Я боролся со своим чувством с нечеловеческими усилиями, пытаясь освободиться от него, я молился, призывал Бога на помощь, уехал в самый отдаленный приход, чтобы, не встречаясь с вами, забыть вас но ничто не помогло. Страсть к вам, точно демон, впилась в мою душу и неотступно терзала днем и ночью, во сне и наяву. Но все имеет границы. Мои силы иссякли, я не могу бороться больше с любовью к вам, я погибаю!

Бруно умолк и тщетно ждал ответа. Люси закрыла лицо руками, она испытывала такое ощущение, какое мог бы испытывать слепорожденный, впервые увидевший свет и вновь ослепленный его яркостью. Ее любил этот человек!

Второй раз в жизни ей признавались в любви. Граф Оттфрид стоял перед ней на коленях, нашептывая льстивые речи, наполнявшие гордостью ее детское сердце, а вокруг них раздавались чарующие звуки музыки и неслись мимо веселые танцующие пары. Теперь все было иначе: вместо музыки шелестели колеблемые ветром сухие листья; слабо мерцал огонек лампады и алтарь, соединяющий сердца любящих, на этот раз навеки разлучал стоявшую перед ним пару. Никто не преклонял коленей, высокий мужчина стоял в стороне, и беззвучно лились страстные слова, столь не похожие на любовные речи графа.

Тем не менее они проникали в самую глубину души Люси. Ей казалось, что все прошлое исчезло безвозвратно, что она больше не ребенок, смотрящий на жизнь, как на залитый солнечным светом сад, в котором можно срывать лишь цветы радости. То, что наступило взамен прошлого, было нечто очень важное, серьезное, захватывающее, хотя и совсем не похожее на ту любовь, о которой мечтала Люси. Темная тень, появившаяся на пути молодой девушки, приняла форму и жизнь, воплотилась в образ высокого, стройного человека с темными, мрачно блестящими глазами. Теперь Люси было ясно, почему эти глаза производили на нее такое сильное впечатление, и она сознавала, что никогда не освободится от их власти.

В маленькой часовне царила мертвая тишина. Отец Бенедикт медленно подошел к Люси и сказал более спокойно, но тем же беззвучным голосом:

- Вы молчите? Я так и думал, что мое признание вызовет в вас испуг и отвращение. Но больше не мог молчать, я должен был сбросить это бремя со своей души. Быть может, теперь мне будет легче перенести приговор, который ожидает меня. Позвольте обвиняемому сказать последнее слово в свое оправдание. Я нарушил ваш покой, Люси, простите меня, но я так много выстрадал, прежде чем решился открыть вам свои сердечные муки, что если вы прольете две-три слезы, то я, право, заслужил их! Неприятная минута, которую вы теперь переживаете из-за меня, пройдет бесследно, и, может быть, завтра вы уже забудете о том, что я сегодня сказал вам. Прощайте, будьте счастливы! - и, быстро повернувшись, Бруно вышел из часовни.

С его уходом тяжесть, приковавшая Люси к месту и лишившая ее возможности говорить, исчезла. Она бросилась вслед за монахом.

- Бруно! - воскликнула она с мольбой, с невыразимым беспокойством.

Но поздно: отец Бенедикт был уже далеко от нее и не слышал ее возгласа.

Люси осталась одна в часовне. Ветер, дувший в открытое окно, стал сильнее, и вдруг один из венков, как будто тронутый чьей-то невидимой рукой, отделился от стены и тяжело упал на пол. Огонек лампады всколыхнулся. У дверей церкви показалась какая-то фигура, и через несколько секунд к молодой девушке подошел небольшого роста старик.

- Если угодно, я могу проводить вас! - проговорил он, вежливо кланяясь.

- Кто вы? - с удивлением спросила Люси.

- Я - здешний псаломщик. Его преподобие отец Бенедикт поручил Мне проводить вас в...

- В село Р.! - закончила Люси тихим, срывающимся голосом.

- В село Р.? - вопросительно повторил старик. - Странно! Отец Бенедикт тоже пошел в Р. и мог бы сам проводить вас, фрейлейн. Впрочем, он, вероятно, думал, что дорога мимо Дикого ущелья будет слишком трудна для ваших ног. Мы, разумеется, пойдем по большой проезжей дороге - так будет хотя и дальше, но спокойнее.

Люси молча последовала за псаломщиком. Она шла точно во сне, не слыша ни слова из того, что рассказывал ей словоохотливый старик. Он говорил о зиме и осени в горах, но что именно, она не понимала. Ее преследовала одна мысль: "Он вернулся в Р., он вернулся в Р.".

Отец Бенедикт возвращался той же горной тропинкой, по которой перед ним прошел Оттфрид. Конечно, он шел быстрее, чем граф, и через несколько минут часовня осталась далеко позади.

Горы были снова покрыты туманом, иногда он рассеивался, и тогда показывались снежные вершины, но вскоре они опять прятались за облака. Из ущелья тоже выползал густой белый туман; он расстилался вдоль дороги и обволакивал ноги неосторожного путника, как будто стремился стащить его вниз, в бездну. Над Диким ущельем пронеслась буря, собиравшаяся с самого утра. Тучи еще ниже опустились над глубокой пропастью, затемняя свет, а в пропасти шумела и клокотала вода, покрытая белой пеной. Она праздновала победу: в ее бурные волны попала давно желанная жертва. Перила мостика, сломанные чьей-то рукой, беспомощно висели над бездной, а внизу то появлялась, то исчезала окровавленная голова молодого человека, упавшего с мостика и нашедшего смерть в холодных волнах.

Глава 12

Ужасная смерть молодого графа Оттфрида Ранека потрясла жителей всего округа. Погиб наследник майората, последний отпрыск старинного дворянского рода! Все, кто имел какое-нибудь отношение к семье графа Ранека, глубоко сочувствовали горю родителей. Графиня, холодная и сдержанная по натуре, была убита страшной вестью о гибели своего единственного сына. Старый граф, получив известие о смерти Оттфрида, сейчас же поехал обратно в горы и вернулся на следующий день с телом сына. Даже прислуга, не особенно любившая Оттфрида за его оскорбительное высокомерие, теперь искренне оплакивала его. Ужасная смерть заставила забыть обиды, нанесенные графом, и все непритворно жалели его.

- Я знал, что произойдет несчастье, - говорил старый кучер Флориан. - Помните, я рассказывал вам, что произошло, когда весной мы приехали сюда? Молодой граф поехал на Альманзоре в горы - это было в первый раз по приезде - и упал с лошади. Альманзор ничего не боится и слушается каждого слова хозяина, а тут вдруг подошел к мостику и ни с места. Сам дрожит, весь в пене, и ни хлыстом, ни шпорами нельзя было заставить его двинуться вперед. Косится одним глазом на пропасть и пятится назад. Как будто он уже тогда видел графа в том виде, в каком его привезли сюда. Что же, все может быть! Иногда животное видит и понимает больше, чем человек.

- Графиня не переживет смерти сына, - высказал свое мнение лакей. - Горничная и доктор говорят, что она не успевает прийти в себя от одного обморока, как сейчас же опять теряет сознание.

- Я предпочел бы иметь дело с обмороками графини, чем смотреть на лицо моего господина, - отозвался пожилой камердинер старого графа. - Если б вы видели его, когда священник из села Р. вошел к нему и сообщил о смерти молодого графа!.. А сегодня, когда он вернулся с телом сына, Господи, что за лицо было у него! Точно он перенес все муки ада! Я не решался приблизиться к нему.

- Да, эта история глубоко задела и нашего настоятеля, - вмешался в разговор выездной лакей настоятеля монастыря, ждавший в людской, когда его высокопреподобие поедет обратно. - Вы знаете, какое лицо у настоятеля: оно точно отлито из стали, можно подумать, что ничего и никогда не заставит его изменить выражение. Действительно, настоятель был спокоен даже в ту минуту, когда к нему вошел отец Клеменс со страшной вестью. Он сидел в то время за столом с другими монахами и сейчас же догадался, что произошло несчастье, но принял вестника печали так же хладнокровно, как и всех других. Только тогда, когда отец Клеменс произнес слова: "Граф Оттфрид..." - его высокопреподобие вскочил с места с перекошенным лицом и закричал: "Это неправда, этого не может быть!". Клянусь святым Бенедиктом, я никогда в жизни не забуду его крика!

Внизу прислуга обменивалась впечатлениями, а в верхнем этаже замка царила удручающая тишина. Графиня, окруженная врачами и прислугой, лежала в своей комнате; граф сидел в кабинете с братом, который приехал из монастыря, как только узнал о несчастье, постигшем их семью.

Да, страшное событие не прошло бесследно и для прелата, отразившись на нем даже сильнее, чем можно было ожидать. Казалось, он собрал всю силу воли, чтобы сохранить спокойствие, однако это плохо удавалось ему; но он все-таки держался на ногах, тогда как граф был совершенно разбит и беспомощно сидел в глубоком кресле, закрыв лицо руками.

- Приди в себя, Оттфрид, - произнес настоятель, положив руку на плечо графа, - не поддавайся так горю, обрушившемуся на тебя. Необходимо сохранить разум.

Граф опустил руки и простонал:

- Зачем я оставил его одного, послушался его уговоров? Оттфрид хотел непременно еще остаться в Р., хотя раньше ни за что не соглашался ехать со мной в горы. Я почти насильно заставил его сопровождать меня. Сам погубил его!

- Ты мучишь себя из-за каких-то фантазий, - возразил прелат, делая нетерпеливое движение рукой. - Разве ты мог предвидеть то, что случилось? Мы можем отвечать лишь за то, что совершилось по нашей воле; слепой случай, не входивший ни в наши планы, ни в расчеты, никоим образом не может быть поставлен нам в вину.

Прелат проговорил это так убедительно, точно хотел успокоить не только графа, но и самого себя.

- Не в этом дело, - воскликнул граф Ранек, вскакивая с места. - Смерть сына я бы еще мог перенести, но существует одно обстоятельство, которого ты не знаешь и которое сводит меня с ума.

Прелат не понял слов брата и с удивлением взглянул на него. Желая дать его мыслям другое направление, он заговорил с ним об отце Бенедикте, так как знал, что эта тема представит для графа наибольший интерес.

- Ты видел Бруно? - спросил он. - Я слышал, что он первый заметил погибшего Оттфрида и созвал местных жителей на помощь.

Прошло много времени, прежде чем граф ответил на этот вопрос.

- Я видел его только в течение нескольких минут, - проговорил он. - Бруно был очень смущен и бледен, как смерть. Я с сердечным трепетом ждал от него участливого взгляда, слова сочувствия, но он стоял предо мной молча, потупившись. Почему он избегал моего взгляда? Он держал себя, как преступник.

- Вздор! - возразил прелат. - Бруно не мог ничего иметь против твоего сына, ведь они почти не знали друг друга!

- Между ними была страшная вражда, - глухим голосом пробормотал граф. - Однажды мне пришлось вырвать из рук Оттфрида заряженное ружье, а у Бруно отнять нож. Теперь между ними, очевидно, снова возникла ссора; оружия не было ни у одного, ни у другого, но Бруно был сильнее - и вот результат. Боже, неужели все произошло так, как я предполагаю?

Граф снова закрыл лицо руками, он весь дрожал, представляя себе страшную картину. Настоятель побледнел, как будто вдруг тоже очутился на краю пропасти.

- Это невозможно! - воскликнул он. - Это было бы еще ужаснее, чем...

- Чем что? - спросил граф.

- Нет, ничего! - Настоятель никак не мог овладеть своим голосом, и тот выдавал его волнение. - Я постараюсь осветить эту темную историю, - продолжал он. - Сегодня Бенедикт должен вернуться в монастырь, думаю, он даже уже там. Я, как его настоятель, имею право потребовать от него полной исповеди.

Граф взглянул на брата, и, несмотря на всю растерянность, в его взгляде промелькнуло выражение прежней тревоги за Бруно и глубокой нежности к нему.

- Пощади его, - прошептал он, - пощади его, а также и меня!.. Если узнаешь что-нибудь ужасное, не говори мне ничего. Я теряю последний остаток сил.

- Я пролью свет на все темное в нашем общем несчастье, - успокаивающим тоном проговорил прелат, положив руку на плечо брата, - и все, что узнаю, перенесу один, не взваливая ничего на тебя. Теперь постарайся успокоиться и пойди к жене. Ты должен быть возле нее в минуты скорби, как бы вы ни были далеки и чужды друг другу. Нельзя оставлять ее одну в несчастье.

Не давая себе отчета в том, что он делает, граф прошел в апартаменты жены, а через несколько минут уехал и настоятель.

Наступил вечер. В монастыре можно было наблюдать тревожную суету, которая всегда возникает, когда происходят неожиданные события. Прелат был в таком близком родстве с графом Ранеком, что несчастье в семье последнего не могло не вызвать волнения среди монастырской братии. Еще вчера, когда отец Клеменс явился в монастырь с печальной вестью, монахи окружили его тесным кольцом и засыпали вопросами. Он не мог удовлетворить общее любопытство и вскоре после приезда отправился вместе с граф обратно в Р. Монахи с нетерпением ждали возвращения отца Бенедикта, надеясь от него узнать подробности несчастья, но их надежды не оправдались. Едва переступив порог монастыря, отец Бенедикт пожелал видеть настоятеля. Так как прелат еще не возвратился от графа, монахи начали расспрашивать его о происшедших событиях. Стремясь избежать лишних разговоров, монах поспешил пройти в квартиру настоятеля и там ждал его возвращения. Вскоре приехал прелат и прежде всего спросил, здесь ли отец Бенедикт.

- Его высокопреподобие приказал никого не пускать к нему и собственноручно запер двери обеих комнат, прилегающих к кабинету! - таинственно сообщил монахам камердинер настоятеля.

- Куда же девался отец Бенедикт? - полюбопытствовал один из них.

- Настоятель позвал его в кабинет, и вот уже больше часа они беседуют там вдвоем.

Большая лампа, спускавшаяся с потолка, ярко освещала прелата и его собеседника. Лицо настоятеля снова обрело свое обычное бесстрастное выражение, только необыкновенная бледность покрывала его щеки. Напротив прелата стоял отец Бенедикт. Он тоже был бледен, но дышал ровно и легко, точно сбросил с плеч тяжесть, угнетавшую его до сих пор. Темные глаза монаха были устремлены на прелата и выражали нетерпеливое ожидание.

- Ваше показание очень обстоятельно, отец Бенедикт, вы сказали даже больше, чем я мог рассчитывать, - проговорил прелат. - Теперь нужно, чтобы ваше сообщение осталось для всех тайной. Вы открыли кому-нибудь, кроме меня, всю правду? Нет? И отцу Клеменсу тоже нет?

- Никому!

- Вы поступили правильно. Честь монастыря должна быть спасена во что бы то ни стало. Вы обязаны хранить полное молчание и на будущее время.

- Обязан хранить молчание? - повторил Бруно с выражением ужаса на лице. - Нет, я этого не сделаю. Я не могу взвалить на себя тяжесть тайны и носить ее всю свою жизнь.

- Вы сделаете то, что необходимо, - холодно возразил прелат. - Мой племянник стал жертвой злодея, - голос настоятеля задрожал при этих словах, и рука судорожно сжала спинку кресла, - мой племянник погиб, и никакое искупление не воскресит его, не вернет родителям. Мы должны уберечь монастырь от позора. Нельзя допустить, чтобы светские власти проникли в священные стены монастыря и потребовали одного из членов нашего братства суд общества. Теперь, когда вера и так подорвана, такое зрелище совершенно погубило бы престиж католического духовенства. Если я буду уверен в вашем молчании, я сумею уберечь монастырь от позора.

- Ваше высокопреподобие, ваша совесть позволяет вам поступить так, - горячо возразил отец Бенедикт, - но я не могу. Требуйте от меня то, что мне по силам, а вечно страдать я не в состоянии.

- Я требую от вас только того, чего имеет право требовать настоятель монастыря от своего монаха, а именно - беспрекословного повиновения. Справляйтесь со своей совестью как знаете, а мы не можем считаться с нею - у нас есть более серьезные дела. Как ваш настоятель, я требую, вы молчали, и вы обязаны повиноваться мне, Бенедикт.

- Я не стану скрывать правду, - воскликнул молодой монах, - не выводите меня из терпения, моей клятве тоже есть предел!

Прелат взглянул на монаха мрачным, угрожающим взглядом, но тот спокойно выдержал этот взгляд. На его лбу тоже появилась фамильная морщина, отчего он стал вдруг поразительно похож на самого настоятеля.

Гордый прелат ясно почувствовал, что имеет дело с равным себе по твердости характера и что никакие запреты не заставят его поступить не так как он считает нужным.

- Вы находите, что погубить монастырь не будет нарушением вашей клятвы? - более спокойным тоном спросил он, подходя ближе к отцу Бенедикту. - Если вы выдадите кому-нибудь эту тайну, вы, без сомнения, погубите весь орден бенедиктинцев. Я давно знаю, что вы ненавидите наш монастырь, хотя всем обязаны ему. Благодаря монастырю вы, бедный мальчик простого происхождения, сделались равным всем нам; монастырь дал вам свет знаний, почетное место и родной угол. И за все это вы собираетесь погубить его? Вы хотите посрамить свою духовную мать - католическую церковь - и отдать ее на посмеяние врагам. Уважайте ее, по крайней мере, если не можете любить; вспомните, что вы обязаны ей своим образованием и всем тем, что представляете собой, всем, что есть в вас хорошего. Вы хотите погубить нас, но это вам не по силам! Говорю вам, сын мой, что более сильные, чем вы, пытались подорвать веру в католичество, пробовали разрушить то, что существует сотни лет; наша церковь переживала многие невзгоды, но возрождалась вновь в еще большем блеске и сиянии. Вы поднимаете руку на свою духовную мать, но этим высказываете лишь черную неблагодарность и ничего более.

Бруно стоял молча, тяжело дыша. Прелат видел, что молодой монах начинает колебаться, и не хотел отступать, пока не доведет дело до конца.

- Мой брат догадывается о том, что произошло, - продолжал он, понижая голос. - От его и своего имени я заявляю, что мы отказываемся мстить за пролитую кровь, а кроме нас двоих никто не имеет права никого призывать к ответу за эту смерть. Если мы - его отец и я, его дядя, хотим предать факт насильственной смерти полному забвению, то это дело должно быть погребено навеки.

- Если граф Ранек тоже требует, чтобы я никому не открывал ужасной тайны, то пусть будет по-вашему.

Прелат быстро подошел к столу и положил руку на распятие.

- Вы сейчас поклянетесь мне...

- Нет, - прервал его отец Бенедикт, отступая на несколько шагов, - больше я не даю никаких клятв. Достаточно с меня и той, которая связала меня по рукам и ногам и отдала в полное ваше распоряжение. Я буду молчать до тех пор, пока хватит сил; позаботьтесь лишь о том, чтобы меня не допрашивали в качестве свидетеля, тогда я не смогу скрыть правды.

- Да, для этого будут приняты все меры, - пообещал настоятель. - Теперь идите к себе, отец Бенедикт, а завтра как можно раньше возвращайтесь обратно в Р. Там вы пробудете до тех пор, пока я не решу, что делать с вами дальше. Да, вот еще что: чтобы успокоить вашу совесть, я даю вам отпущение этого греха.

На лице молодого монаха выразилось глубокое презрение.

- Если я когда-нибудь придавал значение отпущению грехов, то в последнее время должен был убедиться, что оно ничего не стоит. Я потерял всякое уважение к этому обряду после нашего последнего разговора.

Прелат скрестил на груди руки и внимательно посмотрел на отца Бенедикта.

- Вы больше не верите догматам нашей церкви, становитесь вероотступником, - уничтожающим тоном проговорил он. - Не возражайте!.. Я знаю, куда ведет тот путь, на который вы вступили, хотя вы, может быть, даже сами не знаете этого. Однако отложим разговор до более удобного времени, печальное происшествие с Оттфридом заставляет пока отказаться от каких бы то ни было решительных мер против вас. Неудобно в данный момент привлекать внимание посторонних к нашему монастырю. Суд над одним из членов нашего братства, происходящий в стенах монастыря, всегда может быть понят неправильно и вызвать нарекания, в такое опасное время это крайне нежелательно.

- У вас всегда и во всем на первом плане честь монастыря, я уже давно убедился в этом! - с горечью заметил отец Бенедикт.

Настоятель бросил негодующий взгляд на молодого монаха, но он не достиг цели, так как отец Бенедикт уже опустил свои длинные ресницы. Затем, низко поклонившись по монастырскому уставу, он открыл дверь и ушел в свою келью.

Прелат мрачно смотрел ему вслед.

"Я буду молчать до тех пор, пока хватит сил!", - мысленно повторил он фразу монаха. - Надежное ручательство, нечего сказать! Однако дольше настаивать было бесполезно. Я видел по его лбу, что он не уступит. На нем лежала печать нашего фамильного упрямства". Настоятель в глубоком раздумье начал ходить взад и вперед по комнате. "Его нужно отправить как можно дальше, пока Оттфрид не пришел в себя от неожиданного удара, пока дело не предано огласке. Когда мой брат опомнится, то будет способен на самые дикие проявления нежности по отношению к своему идолу и не позволит прикоснуться к нему. Теперь же он не посмеет противиться моим намерениям, и я могу сказать ему, что в интересах самого Бруно отправляю его куда-нибудь далеко, где не могут возникнуть никакие подозрения".

Настоятель подошел к письменному столу и быстрым, решительным почерком написал несколько строк своему брату:

"Я говорил с Бенедиктом... Завтра, рано утром, он возвращается в Р. Как только можно будет сделать это, не возбуждая лишних разговоров, я отправлю его в один из отдаленнейших монастырей. Ты должен подчиниться необходимости и не встречаться с ним до тех пор. Его исповедь останется между нами - им и мной. Я щажу тебя, согласно твоему желанию".

Настоятель вложил письмо в конверт, надписал адрес графа Ранека и запечатал его своей печатью; затем позвонил и приказал вошедшему камердинеру отправить письмо по назначению.

Все это было проделано так быстро, словно прелат не был уверен, что не изменит своего решения в последний момент. Только когда дверь за камердинером закрылась, он облегченно вздохнул и лицо его приняло обычное спокойное выражение, хотя было все так же бледно. Он подошел к окну и посмотрел на замок графа Ранека, освещенный слабым светом луны и полускрытый за высокими, мрачными скалами.

"Я не мог избавить тебя от этого горя, Оттфрид, - думал прелат, - я знаю, что нанес тебе глубокую рану. Но есть вещи гораздо более важные, чем страдание одного человека, хотя бы это и было истекающее кровью сердце отца".

Глава 13

Еще фамильный склеп Ранеков не успел принять под свой кров тело младшего отпрыска семьи, как вдруг пошли слухи, что молодой граф погиб от руки убийцы. Сначала они были смутными, неопределенными, слуги шептались между собой, боясь, чтобы не услышали господа, но затем люди заговорили громко и открыто, и наконец судебные власти заинтересовались этим делом.

Существовало лишь одно доказательство, что возле графа Оттфрида находился кто-то в то время, когда он упал в бездну. Доктор, призванный, когда Оттфрида извлекли из воды, мог только констатировать смерть, но заметил в судорожно сжатой руке умершего кусок темного сукна, оторванный от какой-то одежды. Так как плащ графа был совершенно цел, то явилось подозрение, что возле него был кто-то, за кого Оттфрид хотел схватиться во время падения, причем оторвал от его платья кусок материи. Возможность нападения с целью грабежа совершенно исключалась ввиду особенности места, где случилось несчастье: нападающий сам подвергался опасности сорваться с мостика и полететь вниз вместе со своей жертвой. Таким образом, мотивом преступления могла быть лишь месть или смертельная вражда.

Однако, насколько было известно, молодой граф не мог иметь врагов в этой местности, хотя его высокомерное обращение оскорбляло многих. Решили обратиться к отцу с вопросом о том, не подозревает ли он кого-нибудь в убийстве сына.

Граф Ранек отнесся к предположению о насильственной смерти Оттфрида совершенно не так, как можно было ожидать. Все думали, при одной мысли о том, что его единственный сын погиб от руки убийцы, он будет вне себя от гнева и станет упрашивать следственные власти во что бы то ни стало найти виновного. Вышло наоборот - казалось, граф всеми силами старается замять дело. Он уверял всех, что его сын погиб вследствие собственной неосторожности, не верил, что совершено преступление, и, ссылаясь на физическую и моральную усталость, отказывался принимать следователя и давать какие-либо показания. Вид у графа при этом был такой смущенный и растерянный, что невольно являлась мысль, нет ли у него оснований бояться следствия.

Прелат в свою очередь, более спокойно, но так же решительно, протестовал против дальнейшего расследования. Он доказывал, что о преступление не может быть и речи и что несчастье произошло совершенно случайно.

Такое поведение родственников было крайне загадочно и необъяснимо. Настоятель употребил все свое влияние для того, чтобы не возбуждать дело о смерти племянника, и, вероятно, достиг бы цели, если бы следствие не было передано в руки молодого, энергичного чиновника. Новый следователь был плохим католиком. Вмешательство в дело настоятеля монастыря заставило его предположить, что тут замешана какая-то монастырская тайна, и он решил во что бы то ни стало добиться истины. От успешности следствия зависела его дальнейшая служебная карьера, и он с большим рвением принялся за дело.

Платье умершего графа было тщательно исследовано еще раз, и тут нашлось нечто такое, чего никто не ожидал и что проливало некоторый свет на загадочное происшествие. В одном из боковых карманов мундира лежал скомканный листок почтовой бумаги. Очевидно, письмо засунули в карман и забыли о его существовании, так как оно было помечено давно прошедшим числом. Автором письма был "Бернгард Гюнтер, владелец Добры". В своем послании Гюнтер в резких выражениях просил графа избавить его самого и его сестру от дальнейших встреч с ним. Он заявлял, что примет решительные меры от вторжения графа в его владения, а если не подействует это письменное заявление, то он принужден будет лично говорить с графом, что едва ли доставит тому удовольствие. Тон письма был крайне оскорбителен и, конечно, мог послужить основанием для враждебных отношений.

Дальнейшее расследование подтвердило предположение следователя о том, что в деле замешан Бернгард Гюнтер. В день убийства владелец Добры находился недалеко от места, где произошло несчастье, а незадолго перед тем его сестра имела свидание с молодым графом. Псаломщик сообщил, что видел покойного графа вместе с Люси Гюнтер в часовне, где они разговаривали с отцом Бенедиктом. Псаломщик вернулся в свою квартиру, а затем отец Бенедикт просил его проводить молодую девушку в Р. Там, в доме отца Клеменса, уже ожидал ее Бернгард Гюнтер. Вероятно, несчастье произошло в тот промежуток времени, когда он, псаломщик, провожал барышню. Отец Бенедикт, проходивший мимо Дикого ущелья, первый заметил погибшего и поспешил в ближайшую гостиницу за помощью.

Эта часть показаний внушала следственным властям некоторые сомнения. Было непонятно, каким образом отец Бенедикт увидел в глубине ущелья, в пенящихся волнах труп графа. Всех поразили также необыкновенная бледность и растерянность молодого священника, когда он прибежал в гостиницу за помощью, хотя последнее обстоятельство легко объяснялось его близостью к семье Ранек. Все знали, что отец Бенедикт был многим обязан старому графу, что незадолго до печального события граф с сыном навестил его в Р. Немудрено, что ужасная смерть близкого человека в такой степени взволновала молодого монаха. Помимо всего, сан священника избавлял его от подозрений.

В то время как после долгих трудных поисков тело графа Оттфрида принесли в дом отца Клеменса, Гюнтер уже уехал вместе со своей сестрой и ее воспитательницей. Следственные власти решили, что когда Бернгард шел один в село Р., оставив внизу кучера с лошадьми, он поднялся не по проезжей дороге, а по боковой тропинке, которая вела к Дикому ущелью. Здесь он, очевидно встретился с молодым графом, и между ними произошла ссора, вызванная обстоятельствами, упомянутыми в письме. Возможно, это было и не первое столкновение между ними. Гюнтер оказался сильнее, и граф погиб...

Наличие преступления уже не вызывало сомнений, и следователь препроводил весь следственный материал в местный суд.

Владельцы Добры ничего не подозревали о том, какая гроза собирается над ними, хотя слухи о насильственной смерти молодого графа Ранека долетели и сюда. У Гюнтера не было никаких оснований оплакивать смерть Оттфрида, а между тем его смерть сильнее всего отразилась на нем и его семье.

Однажды вечером Гюнтер вернулся домой и застал в столовой Франциску Рейх, которая поджидала его, сидя за чайным столом.

- А где Люси? - спросил он, окидывая взглядом комнату и не видя сестры.

Франциска пожала плечами и указала толовой на соседнюю комнату, дверь которой была закрыта.

- Оставьте ее одну, так будет лучше, - тихо сказала она, - наше присутствие стесняет ее.

Бернгард положил шляпу и перчатки и подошел к столу.

- Я никак не ожидал, что дитя может так глубоко чувствовать, - проговорил он, озабоченно хмуря лоб. - Мне непонятна привязанность Люси к такому человеку, каким был граф. Очевидно, она очень любила его, если его смерть привела ее в такое отчаяние.

Франциска молча покачала головой; она не решалась настаивать на своем прежнем мнении, но в душе была убеждена, что ее воспитанница вовсе не любила Оттфрида.

- Неизвестно, что собственно приводит ее в отчаяние - сама ли смерть или те обстоятельства, при которых она произошла! - с загадочным видом заявила гувернантка.

Бернгард отодвинул стул, чтобы сесть к столу, но эти слова так поразили его, что он остановился, вопросительно глядя на Франциску.

- Что вы хотите этим сказать?

- Я думаю, - Рейх озабоченно взглянула на дверь и еще более понизила голос: - Я думаю, что Люси заставляет так страдать не смерть любимого человека, а какая-то тайная тревога, которую она старается скрыть и не может. Мне кажется, что для нее эта печальная история более ясна, чем для нac всех, вместе взятых, включая сюда и весь состав суда.

- Это невозможно, - решительно возразил Бернгард, - хотя она действительно была со мной в Р., когда произошел этот несчастный случай. Должен сознаться, что некоторые ее поступки мне тоже непонятны. До сих пор я щадил Люси и ни о чем не расспрашивал - ее состояние не позволяло еще больше волновать ее, но теперь нужно положить этому конец. Я поговорю с ней серьезно и заставлю рассказать все, что ей известно.

- Попробуйте, - с невеселой усмешкой заметила Франциска, - так она вам и расскажет! Вы не услышите ни звука. Одному Богу известно, что заставило этого жизнерадостного ребенка стать такой серьезной и замкнутой. Думаю, что с Люси ничего страшного не произошло, но она не хочет отвечать на вопросы. Если так будет продолжаться, бедная девочка непременно заболеет.

Бернгард опустил голову на руки и глубоко задумался. В комнате воцарилась тишина, которая, однако, вскоре была нарушена приходом лакея, доложившего о приезде местного следственного судьи.

- Очень приятно, - проговорил Гюнтер, быстро поднимаясь со стула. - Мадемуазель Рейх, скажите, пожалуйста, Люси, чтобы она не выходила в гостиную, пусть лучше раньше ляжет спать. Я уверен, что наш гость будет говорить и о печальном происшествии, заинтересовавшем всех, и для Люси будет лишним мучением присутствовать при разговоре. Завтра я побеседую с ней. А вырнетесь сюда, не правда ли?

Франциска утвердительно кивнула и вышла в соседнюю комнату, оставив дверь полуоткрытой. Бернгард пошел навстречу гостю и после обычных приветствий предложил ему сесть.

- Благодарю вас, - сухо ответил судья, - я пришел к вам в качестве служебного лица.

- Вот как? В чем же дело? - непринужденным тоном спросил Гюнтер, подумав, что среди многочисленных рабочих, живущих в его имении, кто-нибудь совершил какой-то проступок.

- Садитесь, пожалуйста, надеюсь, мы можем разговаривать, сидя за чайным столом? Прошу покорно!

Лицо судьи оставалось непроницаемо-холодным.

- Господин Гюнтер, я пришел к вам по очень серьезному и неприятному делу, - сухим тоном заявил он: - Мне приказано арестовать вас.

Гюнтер отшатнулся и с удивлением взглянул на судью; ему показалось, что он ослышался.

- Арестовать меня? - переспросил он. - Меня? Вы, вероятно, ошиблись, господин судья!

- К сожалению, об ошибке не может быть и речи, - сдержанно ответил судья. - В приказе ясно обозначена ваша личность. Прошу подчиниться необходимости и последовать за мной.

Бернгард отошел к столу. Он настолько умел владеть собой, что даже этот неожиданный арест не вывел его из обычного равновесия, только лицо несколько побледнело.

- В чем же меня обвиняют? - медленно спросил он.

- Об этом вы узнаете в городе!

- Но, мне кажется, я имею право сейчас же узнать, по какой причине меня вдруг отрывают от семьи и тащат в тюрьму, - сказал Гюнтер. - Уверяю вас, я не имею ни малейшего представления, почему это происходит.

Судья заколебался. Возможно, ему стало неловко перед владельцем Добры, с которым он до сих пор был почти в дружеских отношениях; вероятно также, что внезапным обвинением он надеялся вызвать невольное признание Гюнтера. Как бы то ни было, он решился несколько отступить от служебного долга и сказал Бернгарду правду.

- Ваш арест связан с убийством графа Ранека, - произнес он, пытливо глядя в глаза Гюнтера.

- Может быть, меня даже считают убийцей графа? - насмешливо спросил Бернгард.

- Дальнейшее следствие разъяснит, кто убийца, - уклонился судья от прямого ответа. - Я еще раз убедительно прошу вас последовать за мной. Внизу меня ждет карета, и ваш арест пройдет так незаметно, что никто ничего не узнает.

- Нет, нет, этого не будет! - вдруг раздался голос.

Дверь из соседней комнаты распахнулась, и на пороге показалась красная от возбуждения Франциска, за ней стояла Люси. Гувернантка решительными шагами подошла к Бернгарду и стала рядом с ним с таким видом, точно это место принадлежит ей по праву и она ни за что не уступит его никому.

- Этого не будет! - повторила Франциска. - Неужели вы думаете, что мы согласимся, чтобы нас тащили в тюрьму только потому, что вашим судьям приходят в голову нелепые подозрения? Господин Гюнтер, да не стойте вы, ради Бога, так спокойно, точно вас приглашают на прогулку! Покажите этому господину, кто здесь хозяин, и выпроводите его подобру-поздорову.

- Я понимаю, сударыня, что, находясь в возбужденном состоянии, вы не взвешиваете того, что говорите, - заметил судья, вежливо кланяясь Франциске, - однако должен напомнить, что нахожусь здесь по обязанностям службы и принужден в точности выполнить данный мне приказ. Если господину Гюнтеру не угодно добровольно последовать за мной, то в моем распоряжении имеются два жандарма. Надеюсь, их не придется звать.

- Во всяком случае это будет для них счастьем, - дрожа от гнева, возразила Франциска. - Если бы они вздумали явиться сюда, то господин Гюнтер одной рукой выбросил бы их в окно, а что касается вас, господин судья, - с издевкой прибавила она, - то с вами я сумею справиться и одна.

Судья попятился, опасливо посмотрев на дверь. Он знал решительный характер Рейх и не сомневался, что она приведет свою угрозу в исполнение. Присутствуя неоднократно при арестах, он видел в своей жизни много сцен, вызванных испугом и негодованием, но такого неуважения к требованиям законной власти ему еще не приходилось встречать.

К счастью, в дело вмешался сам Гюнтер.

- Успокойтесь, прошу вас, - повелительным тоном обратился он к своей энергичной защитнице, в то же время ласково беря ее за руку. - Повторяю, господин судья, что произошла какая-то судебная ошибка, какое-то недоразумение. Я убежден, что преступник рано или поздно найдется - все зависит от того, насколько умело будут вести следствие, но я в любом случае пострадаю, когда вы вынуждены будете освободить меня. Подобное подозрение оставит пятно на моем добром имени, его не сотрешь, и вы ничем не сможете вознаградить меня за содеянное зло.

Бледность, разлившаяся при этих словах по лицу Бернгарда, ясно показала, насколько он взволнован, несмотря на внешнее спокойствие.

- С нашей стороны будет сделано все, что только возможно, - несколько смущенно проговорил судья, - а теперь...

- Позвольте мне проститься с сестрой и ее воспитательницей! - прервал его Бернгард.

Судья поклонился в знак согласия и отошел к двери, не теряя, однако, арестованного из вида.

- Подойди ко мне, Люси! - позвал Гюнтер.

Люси все еще стояла на пороге соседней комнаты. Она сильно изменилась в последнее время. Прелестное розовое личико побледнело и осунулось, судорожно сжатые губы, казалось, сдерживали готовый вырваться болезненный стон. Напряженное выражение делало неузнаваемыми ее мягкие черты, а взгляд, всегда полный жизни и веселья, был неподвижно устремлен в одну точку.

Голос брата вывел девушку из забытья. Она подбежала к нему и припала головой к его плечу; глаза ее оставались сухими, несмотря на то, что раньше она легко плакала по каждому пустяку.

- Не беспокойся обо мне, Люси! - проговорил Бернгард, наклоняясь к сестре. - Я надеюсь скоро вернуться. Пока ты останешься на попечении мадемуазель Рейх; я передаю тебя в самые надежные руки... До свидания!

Люси подняла глаза на брата, и в них выразилось такое безнадежное, такое безграничное отчаяние, что лицо Гюнтера омрачилось.

- Дитя мое, - с ласковым упреком сказал он, - неужели ты считаешь своего брата убийцей?

Девушка вздрогнула при этом вопросе. С горячей нежностью обвила она руками шею брата и страдальческим, раздирающим душу голосом ответила:

- Нет, Бернгард, тебя - нет!

Элизабет Вернер - У алтаря (Am Altar). 3 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

У алтаря (Am Altar). 4 часть.
Гюнтер не понял этого вопля, приписав его беспокойству сестры за него,...

Фея Альп (Die Alpenfee). 1 часть.
1 Высоко над снежными венцами гор стояла яркая радуга. Гроза пронеслас...