СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«У алтаря (Am Altar). 4 часть.»

"У алтаря (Am Altar). 4 часть."

Гюнтер не понял этого вопля, приписав его беспокойству сестры за него, него, но Франциска инстинктом любящей женщины отметила подчеркнутое "тебя - нет", и догадалась, что Люси дрожит за участь кого-то другого. Она хотела сейчас же допросить ее, но, взглянув на стоявшего у дверей судью, промолчала.

Гюнтер выпустил сестру из своих объятии и подошел к Рейх.

- Я должен и с вами проститься, надеюсь, ненадолго, - сказал он так тихо, что только она одна могла расслышать его слова. - Хотя с вашей стороны было очень неразумно и бесполезно вступать в спор с судьей, вы это сделали ради меня, и я вам очень благодарен, Франциска!

После памятного разговора Бернгард в первый раз назвал гувернантку Франциской, и она невольно потупилась. Энергичная, храбрая особа, не побоявшаяся бы вступить в бой со всеми судьями округа, затрепетала, как юная пансионерка, когда ее рука очутилась в руке Гюнтера. Они обменялись крепким рукопожатием и разошлись.

- Ну вот, я к вашим услугам, господин судья, - проговорил Бернгард, подходя к двери.

Женщины остались одни. Франциска подбежала к окну, чтобы видеть, как Гюнтер сядет в карету, а Люси продолжала стоять на том же месте. Только когда вдали замолк стук колес, Франциска отошла от окна, вытерла катившиеся по ее щекам слезы (теперь не время было плакать), подошла к Люси и, обняв ее, пристально заглянула в глаза.

- Теперь, моя дорогая, вы должны откровенно поговорить со мной. Мне хотелось задать вам один вопрос раньше, но присутствие судьи удержало меня. Я боялась, что его нелепые подозрения еще усилятся. Теперь мы одни, и я спрашиваю вас, что означали ваши слова: "Тебя - нет, Бернгард"? Я знаю, конечно, что вы не можете считать своего брата убийцей, но по вашему тону ясно было, что есть кто-то, кого вы подозреваете в этом преступлении. Кто он?

Резким движением Люси освободилась из объятий своей воспитательницы, крепко сжала губы, и не оставалось сомнения, что никакие мольбы и никакие угрозы не заставят ее открыть рот. Франциска тщетно ждала ответа.

- Я серьезно начинаю бояться вас, дитя мое, - снова начала Рейх после некоторого молчания. - Вы ведете себя как-то странно. Вы слышите, что вашего брата обвиняют в преступлении, в котором он совершенно не виновен; вы видите, что его увозят, чтобы посадить в тюрьму; что его честь, даже сама жизнь висят на волоске, - и молчите, зная, что ваше слово, может быть, прольет свет на истинное положение вещей и даст брату свободу. Люси, скажите, ради Бога, кого вы щадите, из-за кого хотите молчать после всего, что произошло здесь четверть часа назад?

Люси продолжала неподвижно стоять, но слова гувернантки, казалось глубоко тронули ее.

- Жизнь Бернгарда? - тихо повторила она, переводя дыхание. - Вы думаете, что жизнь Бернгарда в опасности?

- Я думаю, что судьи не посмели бы арестовать такого человека, как ваш брат, если бы у них не было серьезных улик против него, - ответила Рейх, внезапно сама поняв это. - А раз они могли арестовать его, то могут и осудить. Часто убийцу приговаривают к смертной казни.

Молодая девушка задрожала с ног до головы.

- Бернгарда не осудят! - беззвучно, но решительно прошептала она.

- Не осудят? Вы в этом так уверены? - воскликнула Франциска, вскакивая со стула. - Значит, вы можете спасти его? Люси, ради Бога, скажите лишь одно слово: можете вы спасти Бернгарда?

- Я... - девушка хотела сказать "надеюсь", но не решилась. - Я... я попытаюсь! - прошептала она.

- Ну, слава Богу, лед оттаял! - сказала Франциска, облегченно вздохнув. - Скажите же мне, дитя мое, что вы собираетесь предпринять?

- Завтра... сегодня я не могу!

- Но, милая Люси...

- Не могу! - повторила девушка и ушла в свою комнату, чтобы прекратить дальнейшие расспросы.

Хотя Рейх и последовала за ней, но скоро убедилась, что Люси больше ничего не скажет.

Обе женщины и не думали о сне в эту ночь. Хотя Люси и прилегла совсем одетая на постель, но ни на минуту не сомкнула глаз. Франциска задремала лишь к самому утру и очень жалела об этом, так как, проснувшись, не нашла своей воспитанницы. Она прошла по всем комнатам, но девушки нигде не было.

Франциска вышла во двор и застала там домочадцев в большой тревоге. Известие об аресте Гюнтера переполошило всех. Вчера вечером никто не узнал об этом событии, но утром пришедший из города почтальон рассказал прислуге об аресте господина. Рейх с большим трудом удалось водворить некоторый порядок и расспросить слуг, не видел ли кто-нибудь из них Люси.

- Барышня уехала с час тому назад,, - сказала горничная, - она просила передать вам, чтобы вы не беспокоились, и обещала к вечеру вернуться домой.

Франциска стояла, точно громом пораженная.

- Барышня уехала? Куда? - наконец растерянно спросила она.

- Вот уж не знаю, - ответила девушка, - это известно, наверное, старому Иосифу, он повез барышню, а нам она не сказала ни слова.

"Хорошая история, нечего сказать! - подумала вконец расстроенная воспитательница. - Брат поручил Люси мне, а она тайком скрылась неизвестно куда. Куда же она могла поехать? Вероятно, к брату, чтобы открыть ему тайну, которую не хотела открыть мне. Ее, конечно, не пустят к Бернгарду. Глупое дитя!.. Почему она не попросила меня поехать вместе с ней? Я бы проникла даже в тюрьму, хотя бы ее охранял десяток судей и два десятка жандармов".

Думы Франциски то и дело прерывались целым потоком вопросов, сыпавшихся с разных сторон. Служащие из заводских контор ходили с испуганными лицами и не принимались за работу; прислуга беспомощно топталась на месте, не зная, за что взяться; в доме царил полнейший хаос. Франциске пришлось навести порядок и доказать всем, что и в отсутствие хозяина есть человек, который может руководить делом и требовать добросовестной работы.

- Эта барышня не уступит и мужчине! - говорил управляющий, вернувшийся через час домой. - Она умеет командовать не хуже самого Гюнтера. Слава Богу, что есть хоть один человек, не потерявший рассудка. Если бы мадемуазель Рейх не было, все в Добре пошло бы вверх дном.

Глава 14

В горах снова свирепствовала буря. Горные реки вышли из берегов и залили проезжие дороги; большие деревья, вывороченные с корнями, преграждали путь на каждом шагу. Село Р. оказалось отрезанным от всего мира. Проехать не было никакой возможности, и местные жители почти не покидали села, так как спускаться в долины и подниматься опять в горы пешком тоже было трудно и крайне опасно. Очень немногие решались выйти за пределы поселка, а потому большое удивление вызвала молодая девушка, поднимавшаяся в горы в сопровождении местного крестьянина. Она проехала в экипаже половину пути, дальше нельзя было уже пробраться. Напрасно старый кучер со слезами умолял ее возвратиться обратно, а крестьяне убеждали, что дорога в горы очень опасна, - девушка отвечала, что ей необходимо быть в Р. у отца Клеменса и она доберется пешком. Нашелся один крестьянин, который согласился за щедрую плату сопровождать ее, и они, не медля, отправились в тяжелый путь.

Дорога была невероятно трудна. На каждом шагу встречались следы пронесшейся ночью бури; к счастью, утром ветер стих. Проводник, шедший впереди, часто оглядывался на свою спутницу, сомневаясь, что она в состоянии будет достичь цели своего путешествия. Девушка легко ступала по камням, но ее ноги были малы и нежны, а обувь слишком тонка, так что острые камни должны были причинять ей боль. Дождевой плащ, наброшенный на легкое платье, слабо защищал юную путешественницу от холодного горного ветра. Однако она, казалось, не замечала ни холода, ни боли. Не жалуясь и не отдыхая, она поднималась все выше и выше, как будто не чувствуя усталости и страха.

Они шли уже около часа и, наконец, добрались до небольшой горной поляны. В нескольких шагах от дороги стоял столб с небольшим навесом, защищавшим от непогоды образ Божьей Матери. Буря сорвала и разрушила навес, разметав щепки во все стороны, образ валялся на земле; один только столб уцелел, хотя и накренился почти до земли. Несколько ниже поляны, приблизительно в ста шагах от нее, находилась убогая гостиница, окруженная высокими соснами.

Добравшись до столба, молодая девушка остановилась и тронула проводника за рукав.

- Отдохнем, я не могу идти дальше, - сказала она.

Крестьянин оглянулся и испугался вида своей спутницы. Девушка тяжело дышала. Обрамленное темными локонами измученное, мертвенно-бледное лицо и весь ее облик говорили о том, что она напрягла свои силы до предела и теперь находится в полном изнеможении. Добродушный крестьянин заботливо усадил Люси на накренившийся столб и, стоя возле нее, укоризненно покачал головой:

- Вы не сможете дойти, барышня, вы не выдержите. Вернемся лучше обратно!

- Нет, нет, - живо возразила девушка, - усталость пройдет, дайте мне только отдохнуть несколько минут. А еще далеко до Р.?

- Два или три часа ходьбы до часовни, а затем еще порядочный кусок до села. Через Дикое ущелье сегодня нельзя пройти. Нам предстоит преодолеть самую худшую часть дороги.

Молодая девушка вздрогнула, неизвестно, потому ли, что ее пугал дальнейший путь, или потому, что слова "Дикое ущелье" вызвали в ней тяжелые воспоминания. Она молчала, но крестьянин и без слов понял, что о возвращении назад не может быть и речи. Он стоял возле своей спутницы и терпеливо ждал, когда можно будет двинуться дальше.

- Посмотрите, пожалуйста, - вдруг воскликнул он, - я думал, что, кроме нас, никто не отважится выйти из дома, а вон с той стороны поднимается его преподобие, молодой помощник отца Клеменса. Этот ничего не боится, ему не страшны ни дождь, ни ветер. Он, верно, сегодня пришел из Р. в Экенгоф, потому что там лежит тяжелобольной.

Действительно, по дороге поднимался отец Бенедикт. Он бросил мимолетный взгляд на крестьянина, который стоял так, что загораживал Люси своей фигурой.

- А, Амвросий, ты тоже куда-то идешь? - проговорил священник, отвечая на почтительный поклон крестьянина.

- Да, ваше преподобие, только не один. Я состою проводником у приезжей дамы...

При последних словах он посторонился, чтобы показать священнику свою спутницу.

Отец Бенедикт остановился в таком ужасе, точно горный дух, о котором столько говорят в своих легендах жители гор, превратил его в каменного истукана. Лишь большие темные глаза горели на его застывшем лице. Эти глаза говорили и сказали очень многое...

Молодая девушка тоже замерла, увидев отца Бенедикта. Кровь прилила к ее лицу и на мгновение окрасила щеки слабым пурпуром, тут же снова уступившим место мертвенной бледности.

Встреча с отцом Бенедиктом избавляла Люси от опасного и утомительного путешествия в Р., на которое у нее, вероятно, и не хватило бы сил. Незачем было теперь идти к отцу Клеменсу, ведь ей нужен был лишь отеЦ Бенедикт, его она искала, к нему стремилась! Однако от встречи с ним еИ не стало легче...

- Барышня хочет пойти в Р., к отцу Клеменсу, - сказал крестьянин так как ни его спутница, ни священник не говорили ни слова.

- Нет, теперь это не нужно, - возразила молодая девушка, - мне трудно идти дальше, и я могу сообщить то, что хотела, отцу Бенедикту. Пойдите в гостиницу и подождите меня там. Через четверть часа мы пойдем обратно.

Крестьянин кивнул в знак согласия, почтительно поклонился священнику и ушел. Он был очень доволен, что не придется идти дальше, что он так легко заработал деньги, и нисколько не удивился, что и его спутница предпочла передать через отца Бенедикта то, что должна была сообщить отцу Клеменсу. Ведь оба священника жили вместе, а уж на отца Бенедикта можно было положиться - он в точности исполнит то, что ему поручат.

Бруно и Люси остались наедине. Они находились в предгорье, в самой красивой местности этого края. Над ними возвышались снеговые вершины, которые сейчас не были скрыты туманом. Кругом, насколько мог охватить глаз, росли высокие сосны, и их темная зелень составляла резкий контраст с девственно-белым снегом. Все вместе производило чарующее впечатление. Шум горных рек был единственным звуком, нарушавшим тишину прекрасной пустынной местности.

- Вы хотели видеть отца Клеменса? - прервал наконец молчание Бруно.

- Нет, не его, - тихо ответила Люси, покачав головой, - я надеялась найти там вас. Я шла к вам... мне нужны были только вы.

- Вы шли ко мне? - радостно переспросил монах, но, взглянув на Люси, смущенно замолчал.

Его поразило, до какой степени изменилось это прелестное детское личико в такое непродолжительное время. Всего несколько дней тому назад они виделись в последний раз. Что могло так сильно подействовать на нее?

- Вы шли ко мне? - снова повторил он внезапно упавшим голосом. - Что же привело вас ко мне?

Люси молчала. Теперь, когда нужно было произнести решающее слово, молодая девушка чувствовала, что силы оставляют ее. Она хотела спасти брата, но видела, что взяла на себя слишком много. Она чувствовала, что ей легче было перенести заточение Бернгарда, даже его смерть, чем спасти его такой ценой...

По лицу Люси отец Бенедикт видел, что она переживает какую-то внутреннюю борьбу.

- Вам трудно говорить со мной? - с горькой улыбкой спросил он. - Я понимаю, после того, что произошло, я стал еще более ненавистен вам. Но что делать? Вам все-таки придется сказать, чего вы от меня хотите...

Молодой монах плотнее запахнул свой плащ, так как весь дрожал, словно от холода. Взгляд Люси не отрывался от этого простого темного плаща, она смотрела на него со страхом, как будто боялась увидеть на нем нечто ужасное, но плащ ниспадал вниз глубокими складками, и Люси ничего не могла разглядеть.

- Я должна задать вам один вопрос и обратиться с просьбой! - чуть слышно прошептала она, собравшись наконец с духом.

- Я слушаю вас! - жестким, холодным тоном проговорил отец Бенедикт, и его взгляд снова стал мрачным, почти враждебным.

Люси знала, что стоит ей поднять взор на молодого монаха, и эта холодность исчезнет, но чувствовала, что не сможет совершить свои подвиг, если услышит его ласковый голос, увидит сияющий любовью взор. Она еще ниже опустила голову.

- Мой вопрос и просьба имеют отношение к смерти графа Ранека... - начала она и остановилась, так как ей показалось, что Бруно вздрогнул, услышав это имя.

Монах молчал.

- Говорят... говорят... - Люси не решалась произнести страшное слово, - говорят, что его гибель была не случайной, что он умер насильственной смертью...

Снова наступило тягостное молчание. Отец Бенедикт стоял, точно окаменев, и Люси все еще боялась поднять на него свой взор.

- Следствие подтвердило этот слух, - сделав последнее усилие над собой, продолжала она. - Обвиняют моего брата, и вчера его арестовали.

Теперь отец Бенедикт действительно вздрогнул всем телом, и его рука, державшая складки плаща, судорожно сжалась.

- Арестовали господина Гюнтера! - воскликнул он с таким негодованием, что луч надежды закрался в душу Люси.

- Вы этого не знали? - спросила она.

- Мы уже три дня отрезаны от всего мира, даже почта не доходит до нас. Я вообще не знал, что кого-нибудь подозревают, иначе бы я...

- Вы бы пришли и спасли моего брата, - прервала его Люси, - я так и думала.

Отец Бенедикт отступил на несколько шагов и взглядом, полным ужаса, смотрел на молодую девушку.

- Люси, ради Бога, скажите мне, кто направил вас сюда, - воскликнул он, - почему вы решили, что именно я могу спасти господина Гюнтера?

Губы молодой девушки так дрожали, что ей трудно было говорить.

- Я предчувствовала, я знала, что только у вас смогу найти помощь, - пробормотала она. - Мой брат сидит в тюрьме, его честь, его жизнь в опасности. Спасите его!

Люси взглянула на монаха, в ее глазах выражалась смертельная тревога и мольба, но в эту минуту она, думала не о брате. Она ждала и всеми силами души надеялась услышать отказ, а не согласие. Если бы Бруно с удивлением посмотрел на нее и сказал: "Я не в силах исполнить вашу просьбу", - она была бы счастлива; за такую фразу она готова была пожертвовать собственной жизнью, свободой брата, всем, чем угодно. Но этой фразы монах не сказал. Он несколько секунд молча смотрел на Люси, затем вдруг отвернулся.

Сомнений больше не оставалось... Люси опустилась на деревянный столб и прислонила голову к сырому дереву. Прошло несколько тяжелых минут. Они были так близки друг от друга, но их разделяла пропасть более глубокая чем та, в которой погиб Оттфрид. Над ними низко нависало серое небо, шумели верхушки сосен, внизу глухо бурлила вода.

Голос Бруно вывел Люси из забытья.

- Я не стану спрашивать вас, кто открыл вам ужасную тайну, - сказал он, - но ясно, что вы знаете ее, иначе не обратились бы ко мне. Во всяком случае, вы пришли вовремя. Не бойтесь за участь брата, я не стану больше молчать, и он будет свободен. Если бы я знал раньше, что подозрение падет на невинного, то давно положил бы этому конец. Я теперь никого не хочу щадить!

Люси поднялась с места и выпрямилась.

- Значит, вы знаете преступника? - чуть слышно спросила она.

Наступило минутное молчание.

- Да! - наконец с трудом произнес отец Бенедикт.

- И вы назовете его?

- Да! - так же лаконично ответил он.

- Благодарю вас! - прошептала Люси и повернулась, чтобы уйти, но последние силы оставили ее, она зашаталась и упала бы, если бы Бруно не подбежал к ней и не поддержал.

- Люси! - тревожно воскликнул он.

Молодая девушка задрожала от прикосновения его руки; ей показалось, будто острие ножа вонзилось в ее тело, но она все же осталась в объятиях монаха.

- Люси, ты верно проклинаешь меня за мое молчание? - тихо проговорил он. - Это будет последней жертвой, которую я принес им. Монастырь приказал мне молчать, и я повиновался, но теперь конец моей покорности. Я скажу все, и пусть делают со мной, что хотят. У меня хватит мужества для борьбы с настоятелем, для борьбы со всем монастырем, я могу вынести все на свете, не могу только допустить, чтобы ты с презрением отвернулась от меня.

В голосе молодого монаха снова зазвучала нежность, и этот голос, этот взгляд, полный страстной любви, уничтожили пропасть, которая недавно разделяла их. Все еще дрожа, но с чувством безграничной любви, Люси прильнула к Бруно и подняла на него свои прекрасные, полные слез синие глаза.

На лице монаха выразилось неземное счастье, но это длилось лишь мгновение, затем он, еще раз взглянув на прелестное бледное личико, склонившееся на его плечо, медленно выпустил молодую девушку из своих объятий, продолжая держать ее руку в своей руке. Грезы рассеялись, грозная действительность вступала в свои права.

- Я не могу сейчас идти с вами, - сказал монах, - мне необходимо вернуться к отцу Клеменсу, но сегодня вечером я буду в городе, и завтра вашего брата освободят. Не бойтесь, что меня может что-нибудь удержать. Я знаю теперь, в чем моя обязанность.

Люси ничего не ответила. Бывают минуты, когда боль достигает такой степени, что перестаешь ее ощущать, а Люси столько перенесла, что почти потеряла представление о действительности. Она безучастно пошла за Бруно, когда он за руку повел ее к гостинице, где ожидал проводник.

- Амвросий, я могу положиться на тебя? - спросил священник. - Ты будешь осторожен и благополучно доведешь барышню до ее экипажа? Не оставишь ее?

- Не беспокойтесь, ваше преподобие, я буду смотреть за барышней, как за малым ребенком.

Отец Бенедикт горячо пожал руку девушки и сердечно произнес:

- Итак, до свиданья!

Присутствие постороннего человека делало невозможным дальнейший разговор. В сопровождении своего проводника Люси отправилась в обратный путь. Через несколько минут крестьянин оглянулся назад и проговорил:

- Отец Бенедикт, видно, очень беспокоится, как мы сойдем вниз, он все еще стоит наверху и смотрит нам вслед.

Люси остановилась и взглянула по направлению руки крестьянина. Возле разбитого образа стояла высокая фигура. Бруно смотрел вниз, ветер развевал складки темного плаща, спустившегося с плеч. Он обещал, что завтра Бернгард будет свободен. Люси спасла брата, но какой ценой!

Глава 15

На следующее утро к начальнику тюрьмы явился молодой монах с просьбой позволить ему переговорить с заключенным Гюнтером, владельцем Добры. Отец Бенедикт приехал в город еще накануне вечером, но так поздно, что все присутственные места были уже закрыты. Начальник тюрьмы, увидев члена ордена бенедиктинцев, пользовавшегося большим уважением у должностных лиц, беспрекословно открыл перед ним двери тюрьмы. Он выразил лишь сомнение в том, согласится ли заключенный принять католического священника. Сверх ожидания Гюнтер сейчас же попросил гостя к себе, когда узнал, что это отец Бенедикт.

Тюремное начальство было убеждено, что монах явился по поручению настоятеля монастыря и потому не протестовало, когда отец Бенедикт выразил желание поговорить с заключенным наедине. Беседа продолжалась долго и, вероятно, представляла большой интерес, так как всегда спокойный Гюнтер казался очень взволнованным. Он с глубоким чувством протянул монаху руку и горячо благодарил его.

Отец Бенедикт молча, с мрачным видом пожал руку Бернгарда и собирался уйти, но тот задержал его.

- Вы все-таки хотите пойти в монастырь? - спросил Гюнтер.

- Да, к настоятелю. Он надеялся, что я не выдам монастырской тайны, а между тем я считал себя не вправе скрывать истину и скажу ему это. Я не хочу действовать тайно, он должен знать, что не может больше рассчитывать на мое молчание. На всякий случай оставляю вам свои письменные показания, им не могут не поверить, и вы при всех обстоятельствах будете свободны. Я делаю это из предосторожности, так как не исключено, что прелат не выпустит меня больше из стен монастыря.

- Почему же вы не обратитесь раньше в суд? Он защитил бы вас от монастырского произвола, - спросил Гюнтер.

- Потому что я знаю, как далеко распространяется власть нашего настоятеля, - с насмешливой улыбкой ответил отец Бенедикт. - Мое сообщение было бы немедленно доложено его высокопреподобию, по его приказу меня объявили бы "душевнобольным" и скрыли подальше от людских глаз. Нет, я предпочитаю добровольно прийти к нему и брошу ему свое обвинение в присутствии сотни свидетелей, тогда уж он не сможет скрыть факт преступления.

Монах снова направился к двери, но Гюнтер вторично задержал его.

- Ваш настоятель - бывший граф Ранек? - спросил он.

- Да, он родной брат владетеля майората.

- А когда вы видели графа Ранека в последний раз?

- Когда он стоял возле тела своего единственного сына, - ответил отец Бенедикт беззвучно и опустил глаза.

- Нет, не единственного, - возразил Гюнтер, - у него было два сына.

Монах отрицательно покачал головой:

- Насколько мне известно, у графа Оттфрида не было брата.

- Вы этого не могли знать, Бруно, - с каким-то особенным ударением заметил Бернгард, - именно от вас это обстоятельство скрывалось самым тщательным образом.

- Откуда вы знаете мое светское имя? - удивился монах. - Ведь мы с вами не встречались до моего поступления в монастырь.

Гюнтер уклонился от ответа.

- Вы очень привязаны к графу Ранеку? - в свою очередь спросил он.

- Я обязан ему всем, своим воспитанием и образованием; он взял меня, бедного мальчика...

- Бедного мальчика? - прервал его с иронией Бернгард. - Вы не были бедным мальчиком, Бруно, по крайней мере со стороны отца, вы ничем не обязаны графу за то, что он для вас сделал. Наоборот, вы можете обвинять его в том, что он дал вам слишком мало. Он хотел загладить преступление, которое совершил, украв у вас, своего старшего сына, титул и право на майорат.

- У меня? - воскликнул отец Бенедикт с выражением ужаса на лице.

- Да, у вас, Бруно Ранек! - подтвердил Гюнтер. - Вам одному принадлежало то место и то положение в свете, которое занимал граф Оттфрид.

Молодой монах стоял неподвижно, точно громом пораженный, в его лице не было ни кровинки. Вдруг он закрыл лицо обеими руками и в полном изнеможении опустился на стул.

Гюнтер подошел к нему и несколько минут не говорил ни слова. Затем тихо положил руку ча его плечо и с легким укором сказал:

- Бруно, отчего же вы не спрашиваете меня о своей матери?

Отец Бенедикт опустил руки; его лицо все еще оставалось смертельно бледным.

- Я знаю, что всегда существовала лишь одна графиня Ранек, - возразил он, - и эта графиня - не моя мать. Не говорите мне ничего больше, не заставляйте меня презирать память той, которую я чтил в душе, как святыню.

- Презирайте кого-нибудь другого, но не свою мать, она этого ничем не заслужила, - строго проговорил Бернгард. - Она была законной женой графа, точно так же, как вы были его законным сыном. Ваш дядя прелат расторгнул брак, совершенный перед алтарем церкви, он нарушил все божеские и человеческие законы. Теперь ему, конечно, не удалось бы сделать то, что возможно было раньше...

Отец Бенедикт вскочил со стула. Прежнее выражение стыда и отчаяния уступило место еле сдерживаемому гневу.

- Мои родители были повенчаны? - спросил он.

- Да. Однако успокойтесь, Бруно, иначе, вы ничего не поймете из того, что я собираюсь рассказать вам.

Совет был хорош, но оказался бесполезным. Несмотря на все старание, Бруно никак не мог побороть свое волнение.

- Помните, я сказал вам в тот день, когда вы отправлялись в Р., что вы мне кого-то напоминаете? Я прекрасно знал кого - вашу мать, но меня интересовало, имеете ли вы какое-нибудь представление о своем происхождении. Ваш ответ убедил меня в том, что вам ничего не известно. Я не мог тогда открыть вам эту тайну. Вы с фанатическим рвением исполняли свои обязанности духовного лица, и мое открытие только огорчило бы вас. Теперь у меня нет оснований молчать. Хотите выслушать меня?

Отец Бенедикт прошел раза два по камере, стараясь подавить волнение, и несколько успокоившись, подошел к Гюнтеру.

- Я слушаю!

- Года двадцать четыре тому назад я стал случайным свидетелем одной дуэли, - начал Бернгард. - Я помог перевезти тело убитого в его квартиру и присутствовал при душераздирающей сцене. Я видел отчаяние молодой женщины, потерявшей в умершем своего единственного защитника и опору. Доктор, приглашенный для медицинской помощи во время дуэли, взял на себя заботу об убитой горем женщине и дал ей приют в своем доме. Я часто бывал у доктора и там узнал все дальнейшие обстоятельства. Впрочем, об этой истории все говорили, она не была ни для кого тайной.

Отец Бенедикт молча слушал, не прерывая рассказа ни одним звуком и не спуская взора с Гюнтера.

- Граф Раггек не занимал тогда такого высокого положения, как теперь, - продолжал Бернгард, - он не был наследником майората. Как самый младший сын в семье, он не обладал большими средствами и даже служил не в столице, а в одной из отдаленных провинций, чтобы скорее составить карьеру. Здесь он познакомился с восемнадцатилетней девушкой, протестанткой, дочерью чиновника, умершего незадолго перед тем. Девушка жила со своим братом-доктором, занимавшимся медицинской практикой. Молодой блестящий офицер скоро покорил сердце юной девушки и сам увлекся ею. Он знал, что может обладать предметом своей страсти лишь в том случае, если она будет его законной женой. Граф был настолько влюблен, что, не колеблясь, решил жениться. Его высокомерная родня, строго придерживающаяся католической веры, ни за что не согласилась бы на этот брак, а потому молодой офицер решил скрыть от родственников свою женитьбу, что было нетрудно сделать, поскольку он жил далеко и от родных, и от общих знакомых.

Католический священник отказался венчать молодую пару без разрешения родителей жениха. Тогда граф Ранек обратился к протестантскому пастору, и тот обвенчал влюбленных в присутствии брата невесты и двух свидетелей. Может быть, при этом и не были соблюдены все формальности, необходимые при браке протестантки с католиком, но тогда на это никто не обратил внимания. Для молодой женщины было вполне достаточно, что брак заключен перед алтарем, по всем правилам ее религии, да и граф, по-видимому, удовлетворился этим церковным обрядом.

Молодые счастливо и спокойно прожили около года. Но внезапно умер старший брат графа, наследник майората. Средний успел уже в то время поступить в монастырь, и все состояние перешло к младшему, который должен был немедленно выехать в Ранек. Три месяца, проведенные им там, определили судьбу трех человек.

Новый наследник майората не решился сказать отцу о своей женитьбе но доверил эту тайну брату. Прелат посмотрел на дело с особой точки зрения. Он признал брак графа Ранека с дочерью мелкого чиновника преступлением, тем более, что жених был католиком, а невеста - протестанткой. Я видел этого прелата и с первого же взгляда убедился, что он жестокий человек, с железной волей и совершенно лишенный чувства сострадания к людям. С той минуты, как он узнал о существовании молодой графини, ей был вынесен смертный приговор. Какие только меры не были пущены в ход, чтобы расторгнуть этот брак! Прибегали и к угрозам, и к просьбам, и к уговорам. В конце концов молодой женщине объявили, нисколько не стесняясь, что, если она не даст добровольно развода графу Оттфриду, их брак все равно признают недействительным. Все это исходило, конечно, от прелата, граф не решился бы так оскорбить свою жену.

Отец Бенедикт продолжал молчать, но по лицу его было видно, что он переживает, слушая этот рассказ.

- Я не стану описывать вам все подробности, - быстро проговорил Гюнтер, заметив страдальческое выражение глаз молодого монаха, - скажу только, что графиня тщетно хлопотала о том, чтобы сохранить свои права, в особенности права сына, и глубоко раскаивалась, что так безгранично верила своему супругу. В конце концов граф Оттфрид и прелат одержали победу, ведь буква закона была на их стороне. Суд объявил, что брак, совершенный в протестантской церкви, ни к чему не обязывает католика, что он может считать себя свободным.

И вот молодую графиню Ранек и ребенка лишили чести и имени. Брат графини помогал ей добиться справедливости, но убедился, что ничего не может сделать; тогда он поставил на карту свою жизнь и вызвал графа Оттфрида на дуэль. Рука врача не привыкла иметь дело с пистолетом, и он промахнулся.

- А граф Ранек? - живо спросил отец Бенедикт.

- А граф Ранек застрелил брата своей жены.

Наступило долгое молчание.

Бернгард вдруг поднялся с места и, подойдя к молодому монаху и положив руку ему на плечо, строго произнес:

- Сгладьте эту морщину на своем лбу, Бруно, у всех Ранеков она всегда служит предвестником несчастья или преступления. У вашего отца было именно такое выражение в тот момент, когда он застрелил вашего дядю. Опытному стрелку, каким был граф, ничего не стоило только ранить своего противника; но когда на его лбу появилась эта грозная морщина, всем стало ясно, что он непременно убьет человека, публично назвавшего его мошенником. Берегитесь диких вспышек гнева, не допускайте этой грозной морщины, это единственная черта, унаследованная вами от рода Ранек.

Бенедикт медленно провел рукой по лбу и ответил:

- Не беспокойтесь! То, что я унаследовал от Ранеков, на них же и отразится. Скажите, а смерть моей матери тоже на совести графа?

- Она умерла вскоре после кончины своего брата. Ребенка взял к себе отец. Хотя он отнял у мальчика все, что принадлежало ему как старшему и законному сыну, он счел себя вправе лишить его и родины, и веры, так как мальчик, по желанию матери, был протестантом. Граф передал его в руки своего брата прелата, чтобы заключить потом в монастырь. Католическая церковь требовала "искупления греха", монашеский клобук должен был способствовать уничтожению капли "еретической" крови, осмелившейся присоединиться к крови графа Ранека.

- Ну, они узнают эту еретическую кровь! - решительно заявил отец Бенедикт. - Скажите, все, что вы рассказали мне, основано на слухах или это . - действительные факты?

- Я готов подтвердить каждое слово клятвой! - ответил Гюнтер.

- Благодарю вас. Я и раньше принял твердое решение освободиться от ненавистных уз, но вы сильно облегчили мою задачу. Меня связывало чувство благодарности, и потому я невольно покорялся обоим Ранекам. Теперь я знаю, почему испытывал к ним инстинктивную антипатию. Ну, пора идти к прелату!

Глава 16

В монастыре собирались служить торжественную панихиду по случаю кончины молодого графа Ранека. Высокое положение, занимаемое покойным, и его необычная смерть, о которой так много говорили, привлекли в монастырь огромное количество народа. Вся знать спешила выразить сочувствие графу и графине и потому считала своим долгом присутствовать на панихиде. Крестьяне всех деревень, принадлежавших Ранекам, прислали своих представителей, из города приехали разные должностные лица. Сотни людей собрались на огромном монастырском дворе в ожидании, когда настоятель пойдет в церковь, окруженный всем духовенством и почетными гостями.

Графиня Ранек уже несколько оправилась от постигшего ее удара, но была еще в таком состоянии, что не могла присутствовать на торжественном богослужении. Граф приехал давно и сидел в кабинете настоятеля в ожидании панихиды. На нем был мундир, обшитый траурным крепом. Граф настолько изменился за последние дни, что в нем - теперь в сгорбившемся старике, беспомощно сидящем в кресле, - с трудом можно было узнать красивого, бодрого, сильного человека, каким он был еще так недавно. Энергичный, мужественный прелат, стоявший рядом с ним, казался теперь гораздо моложе его.

- Не расстраивай себя такими пустяками, Оттфрид, - произнес настоятель успокаивающим тоном. - Улики против Гюнтера не так велики, чтобы ему угрожало что-нибудь серьезное. Мы можем не бояться следствия, тем более что в случае опасности кто же помешает нам пустить в ход свое влияние?

- Ты уже прибегал к своему влиянию, но безрезультатно, - возразил граф. - Ведь ты хотел не допустить следствия, однако тебе это не удалось.

Прелат нахмурился.

- Этот новый следователь - в высшей степени неприятная личность, - заметил он. - В первый раз нам приходится иметь дело с таким человеком, и я позабочусь о том, чтобы его поскорее убрали отсюда. Ты напрасно тревожишься. Ряд случайностей мог заставить суд заподозрить Гюнтера, но этого еще мало для того, чтобы он был осужден. Его освободят за недостатком улик.

- Но подозрение навечно оставит пятно на добром имени Гюнтера! - возразил граф.

- Если ты хочешь спасти его честь, то выполни свое желание! - со злой усмешкой заметил настоятель.

Граф сделал какое-то неопределенное движение рукой и подошел к окну. Его глаза безучастно смотрели на расстилавшийся перед ним ландшафт, мысли его были заняты совсем другим. Прелат чуть заметно улыбался. В душе он был доволен, что следствие приняло такой благоприятный оборот. Арест Гюнтера избавлял его от влиятельного врага, который уже начал пользоваться большим авторитетом среди местного населения. Какое дело было прелату до свободы и чести этого человека? Во всяком случае уважение он потеряет...

- Что ж, ты уже принял те меры, о которых писал мне? - вдруг спросил граф, не поворачивая головы от окна, чтобы не встретиться глазами с братом.

- Да, принял! - спокойно ответил прелат. - Три дня село Р. было отрезано от нас, только вчера дороги стали проходимы. Я воспользовался этим и сейчас же послал к Бруно человека с письмом, в котором приказывал ему немедленно оставить Р. и отправиться в один из отдаленных монастырей, я обозначил, в какой именно. Мой посыльный должен был вручить ему этот приказ еще вчера, и я думаю, что отец Бенедикт едет в эту минуту к месту своего нового назначения.

- В какой же монастырь ты послал его? - с нескрываемой тревогой спросил граф.

- Оттфрид, теперь все дело находится в моих руках, дай мне возможность довести его до конца, - холодно возразил прелат. - Прежде всего мы должны были позаботиться о том, чтобы отослать Бруно как можно дальше отсюда, чтобы его не могли вызвать в суд в качестве свидетеля. Я сделал это. О том, что будет дальше, не спрашивай меня пока.

С глубоким вздохом граф снова опустился в кресло. Его брат правильно рассчитал - теперь он ничего не мог просить для своего любимца.

Дверь кабинета тихо открылась, и на пороге показался камердинер настоятеля.

- Разве уже пора идти в церковь? - спросил тот.

- Нет, ваше высокопреподобие. Я пришел доложить, что отец Бенедикт желает...

- Кто? - удивленно переспросил настоятель.

Граф вздрогнул, услышав это имя.

- Отец Бенедикт желает немедленно видеть вас! - повторил камердинер, но тут же за его спиной внезапно выросла высокая фигура молодого монаха.

- Вы доложили, и прекрасно, - обратился он к камердинеру, - его высокопреподобие, конечно, примет меня.

Камердинер испугался - он никогда не видел, чтобы монахи так бесцеремонно входили к настоятелю. Отец Бенедикт вел себя так, словно имел право распоряжаться. Он в буквальном смысле слова выпроводил камердинера в соседнюю комнату, запер на ключ дверь кабинета и быстрыми шагами направился к прелату.

При появлении Бруно граф в волнении и тревоге поднялся со стула, но Бруно не обратил на него ни малейшего внимания, хотя прошел так близко, что даже коснулся рукавом его мундира. Подойдя к настоятелю, он отвесил обычный поклон, но последний вышел таким принужденным, точно спина отца Бенедикта потеряла способность гнуться.

- Каким образом вы здесь, отец Бенедикт? - строго спросил прелат. - Разве вы не получили моего письма?

- Какого письма?

- Приказа немедленно оставить отца Клеменса и отправиться в тот монастырь, который обозначен в письме. Кроме того, я запретил вам посещать город и прилегающие к нему местности. Мой приказ вы должны были получить еще вчера вечером.

- Вчера вечером я уже был в городе, - холодно ответил отец Бенедикт.

- Что вас заставило отправиться туда без моего разрешения?

- Арест Бернгарда Гюнтера.

Настоятель невольно сжал кулак от злости.

- Вы знаете...

- Знаю, - прервал его отец Бенедикт, - что вы непременно хотите спрятать меня куда-нибудь подальше и потому назначили отдаленный монастырь, а я пришел сюда затем, чтобы спросить вас, ваше высокопреподобие, продолжаете ли вы желать, чтобы я скрывал правду?

Прелат не мог ничего ответить, так как в разговор вмешался граф.

- Мой брат поступает правильно, требуя от тебя молчания, - сказал он, - я прошу тебя о том же, Бруно!

При звуке голоса графа отец Бенедикт быстро оглянулся, и в его глазах загорелся недобрый огонек.

- Вы тоже желаете, чтобы я скрыл истину? - насмешливо спросил он.

- Достаточно и одной жертвы, - продолжал граф глухим голосом, - ты должен молчать, твое признание погубит тебя!

Несколько секунд отец Бенедикт с удивлением смотрел на графа, не понимая смысла его слов, затем вдруг истина осенила его.

- Мое признание погубит меня? - медленно повторил он. - Вы, может быть, считаете меня убийцей вашего сына?

- А разве не ты убил его? - воскликнул граф, как будто сразу освобождаясь от смертельной муки.

- Нет!

- Слава Богу! А как же ты говорил мне... - обратился граф к своему брату...

- Я ничего не говорил тебе! - резко прервал его прелат. - Вспомни хорошенько, ты первый, а вовсе не я, высказал подозрение, что Бруно - убийца.

- А ты нарочно разными намеками и недомолвками укреплял во мне это подозрение, - мрачно возразил граф, - ты знал, в каком я отчаянии, Довольно было одного твоего слова, чтобы успокоить меня, и ты не произнес его.

Сбросив с души тяжесть подозрения и успокоившись насчет участи Бруно, граф сразу почувствовал себя бодрым и помолодевшим. Лицо его оживилось, голос зазвучал ровно и ясно.

- Его высокопреподобие не мог назвать вам имя преступника, граф, - сказал отец Бенедикт, - потому что тогда ему пришлось бы разъяснить всю эту загадочную историю. Он должен был бы сознаться, на кого готовилось покушение и как погиб ваш сын.

Лицо прелата так же побледнело, как тогда, когда молодой монах сообщил ему то, что знал об убийстве Оттфрида. Но он справился со своим волнением и, гордо выпрямившись, строго сказал:

- Отец Бенедикт, вы забываете, что стоите перед своим настоятелем!

- Я помню, что стою перед человеком, который хотел убить меня, - ответил отец Бенедикт. - Я знаю, что вами руководила не личная антипатия ко мне, вы просто решили избавиться от непослушного монаха, который, отпав от вашего монастыря, мог принести вред ордену бенедиктинцев. Весьма возможно, что вам было даже тяжело вынести смертный приговор именно мне.

Но Тот, Кто стоит выше всех, доказал вам, что только Он имеет право распоряжаться жизнью людей. Удар, предназначенный для меня, попал в вашего племянника, последнего отпрыска вашей семьи - по крайней мере в глазах света, - со смертью которого прекратится славный род графов Ранеков. Вы, конечно, перенесете и это, ибо стоите на такой высоте, что вам недоступны человеческие чувства. Если бы в ваших жилах текла кровь, а не ледяная вода, если бы вы способны были хоть на тень чувства, вы избавили бы графа от неимоверных мучений, которые он испытывал, думая, что его сын погиб от руки своего единокровного брата.

Действие последних слов Бруно произвело сильное, но совершенно разное впечатление на обоих слушателей. С уст настоятеля сорвалось бешеное проклятие, лицо графа засияло счастьем, и он со страстной нежностью протянул руки к сыну.

- Бруно, так ты знаешь...

Отец Бенедикт отшатнулся от объятий отца и, холодно взглянув на него, прервал его речь:

- Что вы изменили моей матери, оскорбили и бросили ее, что вы застрелили моего дядю? Да, я знаю это, граф Ранек!

Старый граф мог все перенести, только не презрение единственного любимого существа на свете. Обвинение, услышанное им из уст Бруно, совершенно уничтожило его, и он как подкошенный опустился в кресло.

Один прелат сохранил спокойствие. Он ясно видел, какую опасность представляет для него открытие отца Бенедикта, в особенности в данный момент. Он чувствовал, что власть ускользает из его рук, но не сдавался и, сделав последнее усилие, попытался еще раз натянуть узду.

- Ты забываешь, Бруно, что таким тоном не говорят ни с отцом, ни с дядей, - властно заявил он. - Как сына моего брата и моего племянника, я тебя прощаю, но теперь вспомни, что ты состоишь членом нашего братства и должен исполнять требования, предъявляемые тебе настоятелем монастыря.

Отец Бенедикт скрестил руки на груди, повернулся спиной к отцу и в упор посмотрел на прелата.

- Вы правы, ваше высокопреподобие, я это помню и потому явился сюда. Я жду вашего приказания, которое, вероятно, теперь изменится ввиду последних событий.

- Мой приказ, требующий от тебя молчания, сохраняет силу. То, что сейчас произошло, навсегда останется только между нами тремя. Ты никому не скажешь ни слова о печальном событии.

- А если Гюнтер будет осужден?

- Ответственность за это я беру на себя. Ты должен только молчать.

Бруно выпрямился. Казалось, он вдруг освободился от цепей, которыми был скован по рукам и ногам. Его глаза горели негодованием и ненавистью.

- "Подчиняться, беспрекословно подчиняться" - вот ваш единственный принцип! - резко воскликнул он. - Нет, довольно с меня рабства, я больше не могу и не хочу выносить его! С самого раннего детства вы связали меня, непроходимой стеной отделили от людей и от мира, а когда я протестовал, вы всегда вспоминали о клятве, данной мною перед алтарем. И я не нарушал своей клятвы, хотя тысячу раз имел повод сделать это; может быть, я не нарушил бы ее и теперь, если бы она требовала лишь моей гибели. Но когда речь идет о жизни и смерти неповинного человека, я не считаю себя более обязанным повиноваться вам. Вы злоупотребляли этой клятвой, вы заставляете меня совершить преступление! Вы открыли мне глаза, и я вижу теперь, что клялся не Богу, а вам, и что для вас клятва - лишь пустой звук. Тот самый алтарь, который на всю жизнь отдал меня вам в рабство, не помешал вам расторгнуть брак, совершенный перед ним, не помешал отнять у моей матери мужа, а у меня - отца... Вы сами блестяще показали мне, как нужно уважать клятву!

Прелат понял, что с отцом Бенедиктом покончены всякие счеты, однако для сохранения своего престижа не мог не прибегнуть к последней угрозе.

- Что, это - формальное отречение? - строго спросил он. - Мы найдем средство обуздать тебя, мы заставим тебя повиноваться, вероотступник!

Бруно покачал головой и, вздохнув всей грудью с сознанием полной свободы, воскликнул:

- Меня никто не может заставить делать то, чего я не хочу! Монастырские законы действительны только для монахов, обязанных подчиняться воле своего настоятеля. С того момента, как я перестаю быть монахом, ваша власть надо мной кончается. Я не считаю себя более членом вашего монастыря и нарушаю вынужденную клятву, данную не Богу, а вам - человеку, не уважающему, не признающему ни божеских, ни человеческих законов.

Он быстро повернулся и вышел, не взглянув на графа.

Прелат несколько минут неподвижно стоял, как будто в раздумье. Затем страшная мысль пронеслась в его голове. "В монастырском дворе сотни посторонних людей, - с ужасом осознал он. - Бруно на все способен, и если он заговорит, спасения нет".

Настоятель бросился за ним, но понял, что слишком поздно. Молодой человек поспешно прошел коридор и уже выходил во двор. У самого подъезда он встретил крестный ход, направлявшийся к квартире настоятеля. Шествие возглавлял приор. Масса народа стояла по обе стороны процессии. Бруно знал, что, если он отступит в сторону и пропустит шествие, ему грозит опасность быть отрезанным от всей публики; он должен был сейчас же выступить со своим обвинением. Глаза его горели воодушевлением, голова была высоко поднята, точно он вступал в борьбу с целым светом. Он пошел навстречу духовенству, положил руку на плечо приора и громко, звучным голосом, который услышали даже стоявшие в задних рядах, решительно проговорил:

- Не оскверняйте памяти графа Ранека, отец приор! Ведь это вы убили его, и я был свидетелем вашего преступления!

Со всех сторон раздались крики, произошло смятение; монахи, словно пораженные ударом молнии, расступились.

Если кто-нибудь сомневался в правдивости слов отца Бенедикта, то при первом взгляде на приора это сомнение рассеивалось. Он совершенно растерялся от страха, лицо его покрылось смертельной бледностью, губы дрожали, ноги отказывались служить. Удар был слишком неожидан, приор был не подготовлен к нему и даже не пробовал защищаться.

В это время показался прелат. Взглянув на дрожащего приора и взволнованную, возмущенную толпу, он понял, что пришел слишком поздно. Обвинение, произнесенное при таком количестве свидетелей, не могло пройти бесследно. Все узнали, что среди представителей ордена находится убийца, опозоривший священное облачение, и прелат с ужасом убедился, что нельзя ни скрыть, ни отвергнуть этого факта.

После минутной могильной тишины, наступившей при появлении прелата, поднялся страшный шум. Монахи устремились к своему настоятелю, ожидая от него помощи и каких-нибудь распоряжений. Друзья убитого окружили Бруно, надеясь узнать от него подробности страшного дела. Судебный следователь, пожелавший почтить память умершего и потому присутствовавший на панихиде, с почтительным видом подошел к настоятелю.

- Неприятная история, ваше высокопреподобие, - проговорил он, всем своим видом показывая при этом, что намерен и далее выполнять служебный долг.

Прелат стоял неподвижно, как скала среди бушующих волн. К нему были обращены все взоры, от него ждали решающего слова. И он, не дрогнув, не побледнев, сказал это слово. Он заявил, что ужасное обвинение, которое предъявил отец Бенедикт отцу приору, его самого страшно поразило, что он примет все меры для того, чтобы расследование велось самым тщательным образом, а пока велит арестовать виновного.

До этой минуты приор надеялся, что найдет у настоятеля защиту и оправдание, он не спускал с него полных немой мольбы глаз. Услышав, что настоятель отрекается от него и больше не на что надеяться, он закипел неудержимым гневом отчаяния.

Бруно стоял рядом с приором и по выражению его лица увидел, что тот сейчас обрушится на прелата.

- Пощадите настоятеля, - сказал он ему вполголоса, - поймите, он не мог не выдать преступника. Не накладывайте пятна на его честь, не позорьте монастырь!

Молодой человек глубоко заблуждался, думая, что приор поступит так, как поступил бы он сам на его месте. Приор не мог перенести мысли, что от него отвернулся тот, кто был с ним заодно и поддержал его замысел.

- Спросите настоятеля, кого я должен был убить! - закричал он со злобой. - Может быть, я метил в кого-то другого, а случайно попал в его племянника! Настоятелю это известно, и он заранее отпустил мне мой грех!

Снова наступила мертвая тишина, не слышно было ни звука. Все духовенство отшатнулось от прелата - он стоял одиноко среди многочисленной толпы.

Лицо его было спокойно, но последний удар попал в цель и потряс его до глубины души. Он знал, что невозможно будет ничем загладить впечатление от последних слов приора; он мог стократно доказать, что это клевета, но кто не поверит ему. Тем не менее он обратился к следователю и заявил, что "безумного" нужно сейчас же поместить в надежное место, ибо он не понимает, что делает, и может наговорить много нелепостей, думая этим спасти себя.

Прелат удалился среди гробового молчания присутствующих и в этом молчании прочел свой приговор. Гордый настоятель, видевший цель жизни в славе и величии монастыря, в одно мгновение потерял все, чему посвятил свою жизнь.

Глава 17

В тот же день вечером Гюнтер возвращался к себе в Добру. После публичного заявления отца Бенедикта его немедленно выпустили из тюрьмы, о чем сейчас же была извещена семья владельца Добры.

Рядом с Гюнтером сидел в экипаже его спаситель. Бернгард настоятельно просил его погостить у них в имении, но Бруно решительно отклонил приглашение.

- Я обещал освободить вас от тюрьмы и доставить домой, свое обещание я исполню, но большего не требуйте от меня! - ответил он на просьбу Гюнтера.

- Обещали доставить меня домой? - с улыбкой переспросил Бернгард. - Кому же вы дали это обещание? Впрочем, можно и не отвечать - я и так знаю. Конечно, моя храбрая домоправительница, Франциска Рейх, сообщила вам о моем аресте и просила спасти меня. Не понимаю только одного: как она могла узнать, что мое спасение зависит именно от вас?

- Вы ошибаетесь, - пробормотал Бруно, опустив глаза, - я ни разу не видел мадемуазель Рейх. За вас просила ваша сестра, от нее же я узнал, что вы в тюрьме.

- Люси? - воскликнул Бернгард с бесконечным удивлением. - Неужели это дитя вмешалось в такое серьезное дело?

Гюнтер вдруг замолчал, заметив, как вспыхнуло лицо молодого священника, и смутное подозрение закралось в его душу. По крепко сжатым губам и нахмуренному лбу отца Бенедикта он понял, что тот ему больше ничего не скажет, и не стал расспрашивать ни о чем, не желая вынужденной откровенности. Явившееся подозрение несколько обеспокоило Гюнтера. Что общего могло быть между веселой, жизнерадостной Люси и этим печальным, глубоко чувствующим человеком? Однако, вероятно, между ними существовали хорошие отношения, раз Люси обратилась к нему за помощью в самую тяжелую минуту своей жизни.

Бруно, чувствуя, что выдал себя, упорно молчал.

Они ехали долго, не обмениваясь ни одним словом, и только когда между деревьями показалась усадьба Добра, Гюнтер снова обратился к своему спутнику:

- Вы не хотите смотреть на мой дом, как на свой собственный, а между тем у меня есть полное основание просить вас пожить у меня, по крайней мере первое время. Вы не можете вернуться в монастырь, после вашего публичного выступления двери его для вас навсегда закрыты. Можно спросить, куда вы намереваетесь отправиться?

- Я прежде всего поеду в Р., а потом...

- В Р.? - быстро прервал его Гюнтер. - Ради Бога, не ездите туда! Ведь Р. находится во владениях монастыря, неужели вам мало того, что пришлось пережить? Вы хотите подвергнуть себя новому несчастному случаю?

- Этого нечего бояться, - ответил Бруно, покачав головой. - Теперь в преследовании нет никакого смысла. Раньше нужно было избавиться от меня за мои еретические проповеди, потом я представлял нежелательный элемент, как свидетель преступления, - в обоих случаях меня необходимо было устранить во что бы то ни стало, даже не останавливаясь перед убийством. Теперь, когда дело предано огласке, я не представляю для них никакого интереса ни в дурном, ни в хорошем смысле.

- А вы не боитесь мести настоятеля? Ведь вы нанесли ему смертельный удар, а слова приора совершенно уничтожили его.

- Я был уверен, что негодяй отомстит прелату, - заметил Бруно. - Ах, если бы можно было спасти вас, не причинив вреда настоятелю! Я никогда не пошел бы против него. Мне было крайне тяжело нанести ему этот удар!

- Я вас не понимаю, Бруно, - сказал Гюнтер, с удивлением глядя на своего собеседника. - Вы говорите так дружелюбно о человеке, желавшем вас убить?

- Он приносил меня в жертву своим убеждениям, - ответил Бруно, - он поступил бы точно так же и со своим братом, и с родным сыном, если бы они мешали ему. Он признает лишь одно - могущество и славу католической церкви, и ради нее готов на любое преступление. Люди для него - только средство достижения известной цели, а их тревоги и страдания ему недоступны. Я хотя и осуждаю прелата, но могу понять его побуждения и потому уверен, что он не станет мне мстить; бесполезное зло не доставляет ему удовольствия.

- В вашем тоне чувствуется настоящий Ранек, - заметил Гюнтер с легким упреком. - Вы тоже ни перед чем не останавливаетесь, если идут против ваших убеждений. В этом отношении вы больше племянник своего дяди, чем сын отца. Неужели вы прощаете прелату даже его жестокость к вашей матери?

- Ему - да! - сурово ответил Бруно. - Он ее не знал, она была для него чужой женщиной, выскочкой, насильно вошедшей в его графскую семью. Он не клялся ей в любви, не обещал перед алтарем делить с ней горести и радости жизни. Он причинил ей несомненное зло, но поступил согласно своим убеждениям. Я не прощаю мужу моей матери. Он был обязан защищать ее, он не смел нарушать свою клятву, на нем лежит вся вина в ее несчастной судьбе.

- Вы объяснились со своим отцом? - спросил Гюнтер.

- С графом Ранеком, хотите вы сказать? - сурово возразил Бруно. - Я думаю, он не прочь был бы передать мне свой титул, но я доказал ему, что ею уважать память своей несчастной матери, а потому мы навеки останемся чужими друг другу.

- Не заходите ли вы слишком далеко, - заметил Гюнтер, - граф Ранек...

- Пожалуйста, не будем говорить о нем, - перебил его Бруно. - Это имя вызывает во мне лишь ненависть.

Бернгард замолчал; он ясно видел, что не должен касаться этого пункта, по крайней мере в данный момент.

- Вам придется остаться здесь на некоторое время, - переменил он тему разговора, - Ведь ваши показания понадобятся суду, когда начнется процесс.

- Мои показания закончились сегодня, - с горькой улыбкой ответил Бруно, - больше они не понадобятся, так как никакого процесса не будет.

- Почему? - удивленно спросил Гюнтер. - Ведь не может же суд не возбудить дела, когда у него в руках такие несомненные доказательства преступления?

- Конечно, нет, так далеко не распространяется монастырская власть. Я думаю, что даже сам папа не мог бы заставить закрыть дело. Суть не в том. Не забудьте, что приор находится пока в стенах монастыря, где он останется до тех пор, пока не будут соблюдены известные формальности по его отлучению от церкви. В течение этого времени его заставят отказаться от своих слов, сказанных по адресу прелата, а когда это будет сделано, ему дадут возможность бежать. Не было еще случая, чтобы при таких условиях виновный не скрылся. Каждый отдаленный монастырь охотно приютит беглеца, чтобы избавить его от ненавистного светского суда.

- Вполне возможно. В таком случае нужно предупредить...

- Не предупреждайте никого, - прервал его Бруно, - это все равно ни к чему не поведет. Монастырь ни за что не допустит процесса, который подорвет его престиж, и всегда сумеет скрыть преступника.

- Я все-таки намекну об этом судье, - сказал Бернгард. - Но как бы там ни было, а признание, сделанное приором, навсегда оставит пятно на репутации настоятеля. Само преступление, вероятно, со временем и забудется, но тот факт, что оно было, а, следовательно, может и повториться, потрясет до основания слепую веру в добродетель католического духовенства.

Приезд в Добру прекратил разговор. Гюнтера уже давно ожидали, так как судья поспешил сообщить Рейх о его освобождении. Эта добрая весть совершенно примирила Франциску с судьей, который третьего дня позволил себе такую "неслыханную гадость", как она выразилась об аресте Бернгарда.

Люси с детской радостью бросилась на шею брату и покрыла его лицо нежными поцелуями.

- Вы, конечно, - тот самый отец Бенедикт, о котором нам рассказывал судья, - обратилась Франциска к стоявшему в стороне Бруно. - Ясно, тот самый - другого монаха господин Гюнтер не привез бы к нам! Должна сознаться, что чувствую глубокую антипатию ко всем, носящим на голове клобук. Простите меня, ваше преподобие, но среди этих людей трудно найти что-нибудь порядочное. Вы составляете исключение, так как вы, несомненно, превосходнейший человек, чего, однако, нельзя предположить ни по вашему лицу, ни по вашему платью. Я чрезвычайно рада знакомству с вами.

Бруно отнесся к приветствию незнакомой дамы с видимым удивлением. Он молча поклонился ей и подошел к Люси.

- Я обещал освободить вашего брата и привезти его сюда; как видите Люси, я исполнил свое обещание.

Рейх была поражена, что ее благосклонный прием был так мало оценен мрачным монахом, - он даже не поблагодарил ее. Но когда она услышала, что он осмелился назвать ее воспитанницу "Люси", причем та зарделась ярким румянцем, ее негодованию не было предела.

Бернгард в свою очередь с удивлением смотрел на сестру.

- Я не знал, Люси, что обязан тебе своим освобождением. Оказывается, это ты разыскала Бруно и просила его хлопотать за меня, а я даже не подозревал, что вы знакомы.

Люси потупилась и ничего не ответила.

- Позвольте мне, господин Гюнтер, поговорить наедине с вашей сестрой, - попросил Бруно. - Не бойтесь результата этого разговора. Люси всегда так избегала меня, что наверно вздохнет с облегчением, когда узнает, что я уезжаю не только отсюда, но даже в другую страну.

Последние слова были произнесены с прежней горечью.

Люси побледнела, услышав об отъезде Бруно, и устремила на него полные тревоги глаза. Бернгард не сомневался больше, что его подозрения были основательны, и молча кивнул головой в знак согласия.

- Что это означает? - спросила Франциска, когда молодые люди вышли в соседнюю комнату.

- Нечто такое, что вы прозевали, несмотря на весь свой ум и догадливость, - ответил Гюнтер и закрыл дверь, чтобы не мешать разговору Люси и Бруно. - Успокойтесь, Франциска, - прибавил он, видя ее волнение, - я тоже ничего не подозревал. Люси с самого начала этой истории проявляла такую самостоятельность, что и конец ее будет зависеть только от нее самой. Да, "дитя" приготовило нам большой сюрприз. Мы считали Люси легкомысленной девочкой, способной только шалить и смеяться, а на деле все было иначе. В трудную минуту она показала себя. Она нашла верный путь для моего спасения, и если бы не моя маленькая сестричка, я не сидел бы теперь здесь, рядом с вами. Да, "дитя" умеет действовать, умеет и чувствовать. Она молча переносила то, что и мы с вами, может быть, не в состоянии были бы перенести. Посмотрим, чем окончится их разговор, действительно ли прощанием или чем-нибудь другим. Вероятно, последним!

Когда дверь закрылась, Бруно быстро подошел к молодой девушке.

- Вы должны мне ответить, Люси, на один вопрос, прежде чем я прощусь с вами, - сказал он. - Кто направил вас ко мне третьего дня? Вы уже тогда знали то, о чем еще никто не подозревал. Вы знали, что граф Оттфрид не упал в пропасть, а был убит; вы знали, что только я могу доказать, что ваш брат невиновен, и таким образом только я могу освободить его из тюрьмы. Как вы проникли в эту тайну? Ведь я открыл ее одному прелату, и, кроме приора и нас двоих, никто ни о чем не догадывался.

Люси робко взглянула на Бруно. Ее прелестное личико снова побледнело.

- Я не знала ничего определенного, а только предполагала, - тихо ответила она. - Слава Богу, мое предположение не оправдалось. Я страшно боялась... я думала, что вы принесете себя в жертву, чтобы спасти Бернгарда.

Бруно с удивлением отступил на несколько шагов.

- Как принесу себя в жертву? - переспросил он. - Ах, понимаю! Вы, значит, считали меня виновником смерти графа?

Молодая девушка с виноватым видом опустила голову.

- Вероятно, я похож на убийцу, - с горькой улыбкой проговорил Бруно. - Граф Ранек тоже заподозрил меня. Поэтому вы задрожали от ужаса, когда я осмелился прикоснуться к вам? Вы думали, что мои руки обагрены кровью?

- У вас был такой страшный вид, когда вы ушли тогда из часовни, - возразила Люси, и ее голос задрожал при этом воспоминании. - Я не могла забыть ваш взгляд, ваш голос. Я думала, что по выходе из церкви вы встретились с графом и между вами произошла ссора... А потом ваше загадочное молчание! Не сердитесь на меня!.. Ах, если бы вы знали, сколько я выстрадала, как поплатилась за свое подозрение!

Молодой человек мрачно отвернулся от Люси; на его лбу появилась фамильная грозная складка, он не мог простить девушке ее оскорбительной мысли.

Люси подошла к нему ближе, тихо прошептала: "Бруно!" и с мольбой взглянула на него своими прекрасными синими глазами.

Как по мановению волшебной палочки морщина на лбу Бруно разгладилась, и лицо потеряло горькое выражение. Кажется, только одни эти глаза во всем свете имели власть над ним, но их власть была беспредельна.

- Жертвой преступления должен был стать я, - тихо сказал Бруно, - но преступник ошибся - в ущелье было темно, и он принял Оттфрида за меня. Его ввели в заблуждение сходство наших фигур и одинаковые темные плащи. Я каждый день в один и тот же час проходил мимо Дикого ущелья, и, очевидно, преступнику это было известно. Если бы я не задержался в часовне, то был бы раньше Оттфрида на месте происшествия, и рука злодея сразила бы меня. Вы знаете, что меня задержало в часовне, что спасло меня?

- Да, знаю!.. - еле слышно прошептала Люси.

Она ни на минуту не забывала пламенного признания Бруно. И именно это признание спасло ему жизнь.

- Я был на мостике как раз в тот момент, когда графа сбросили вниз, - продолжал Бруно свой рассказ, - но пришел слишком поздно, чтобы помешать убийству, зато достаточно рано, чтобы узнать в преступнике отца приора. Услышав мои шаги, он обратился в бегство; у меня не было времени догонять его, так как я надеялся, что еще можно будет спасти Оттфрида. Я быстро созвал ближайших жителей, и мы с большим трудом извлекли из пропасти тело графа. Помощь пришла слишком поздно, но все же нужно было попытаться сделать все, что было в наших силах.

На другой день я сообщил прелату о том, что видел. Для него, конечно, это не было тайной; я не сомневаюсь, что он прекрасно знал, кто должен был погибнуть. Он приказал мне молчать на том основании, что "мертвого все Равно не воскресишь"! В последний раз он связал меня обещанием беспрекословно подчиниться ему. Я молчал до тех пор, пока не узнал от вас, кого подозревают в убийстве графа Оттфрида.

Бруно перевел дыхание, лицо его снова омрачилось. Молодая девушка с напряженным вниманием ловила каждое его слово.

- Можете себе представить, настоятель, уже узнав об аресте вашего брата, продолжал настаивать на том, чтобы я скрыл правду... Вы слышите, Люси? Он не боялся, что невинный пострадает из-за моего молчания. Это так возмутило меня, что я отказался от дальнейшего подчинения монастырю. Теперь я свободен. Конечно, мои бывшие "братья" будут называть меня клятвопреступником, отщепенцем... пусть! Всю жизнь они пугали меня этими словами, теперь я их больше не боюсь!

Люси быстро подняла голову.

- Вы отказываетесь от монашества? - живо спросила она. - А от католической церкви тоже?

- Мне ничего другого не остается, если я не хочу быть лишенным прав всю последующую жизнь. Католическая церковь не признает отречения от монашества. Я вернусь к религии, в которой был крещен при рождении. Пусть ответственность за мое ренегатство падет на тех, кто насильно, помимо моей воли, заставил меня сделаться католиком! Я знаю теперь, что мне следует предпринять и от чего зависит моя будущность!

Люси молча слушала горячую речь Бруно и не сопротивлялась, когда он, взяв ее за руки, привлек к себе.

- Люси, твоя вера избавляет меня от всех преград, которые мешали моему счастью. Люси, ты боялась меня с первой нашей встречи, избегала меня, считала способным на преступление, но со вчерашнего дня я убедился, что ты не ненавидишь меня, что моя любовь не вполне безнадежна. Однако доверишься ли ты человеку, который начинает свою новую жизнь с нарушения клятвы? Он был вынужден сделать это, так как вырванная обманом клятва лишала его жизни, счастья и свободы! Согласишься ли ты вверить свою судьбу человеку, который принужден будет бороться за существование, которому на каждом шагу будут делать неприятности и ставить препятствия? Захочешь ли ты променять свою светлую, веселую жизнь на жизнь, полную тревог и забот? Оставишь ли своего брата, свою родину, чтобы последовать за мной? Может быть, тебя пугает такая будущность? Может быть, ты опять станешь бояться даже меня самого?

Последние слова Бруно произнес суровым тоном. Его непреклонный характер проявился даже в ту минуту, когда он предлагал страстно любимой девушке стать его женой. Правда, Люси уже не была тем веселым, резвым ребенком, который в страхе убегал от мрачного монаха. В тот час, когда она стояла рядом с ним в часовне у алтаря, она проникла в самую глубину его души, и ее страх бесследно исчез. А те несколько дней, в течение которых было пережито больше, чем можно пережить за годы спокойной, мирной жизни, превратили молоденькую девушку в глубоко чувствующую и все понимающую женщину. С безграничной любовью взглянула она на стоявшего перед ней Бруно и улыбнулась счастливой улыбкой.

- Еще вчера я считала тебя убийцей, Бруно, - ответила она, - была убеждена, что граф погиб от твоей руки, и все-таки не могла противиться твоим объятиям... Какие же доказательства нужны еще? Я думаю, что в ту минуту моя любовь выдержала самое тяжелое испытание и вышла победительницей.

Страстным движением Бруно крепче прижал к себе свою невесту, и его губы в первый раз коснулись ее губ.

Люси была права - их любовь выдержала самое суровое испытание. Бесконечное счастье охватило Бруно. Вместо тяжелых цепей, наложенных на него католической церковью, он чувствовал себя теперь связанным совсем другми узами, узами нежности и любви.

Глава 18

Быстро пролетели три года. Драма, происшедшая в самом аристократическом, самом влиятельном монастыре, не прошла бесследно, как ожидали многие. Если бы она разыгралась в более низком слое общества, если бы ее героем был обыкновенный смертный, о ней забыли бы скорее. Но так как действующими лицами были граф Ранек, его брат - могущественный настоятель монастыря, и отец Бенедикт, стоявший очень близко к семье Ранека, этой драмой настолько заинтересовались, что о ней говорили во всех кругах общества и даже при дворе. Как и предсказывал Бруно, никакого судебного процесса не было, и это обстоятельство вызвало большое неудовольствие и в высших сферах, и в народе. Предположение, что монастырь не допустит светского суда над монахом, вполне оправдалось. После того как приор отказался при свидетелях от своих слов, сказанных по адресу настоятеля, он бесследно исчез, и процесс не мог состояться за отсутствием обвиняемого.

Однако в связи с этим общественное мнение было так враждебно настроено по отношению к католическому духовенству, что самому существованию монастыря грозила опасность, и, чтобы сохранить его, нужно было пойти на уступки. Настоятеля, допустившего побег арестанта, перевели в другой монастырь, якобы в наказание. Он получил назначение в один из вновь открывшихся монастырей, где были необходимы его сильная рука и твердая воля.

Бенедиктинцы выбрали настоятелем отца Евсевия, который скоро доказал, что даже в монастыре, где была заведена строгая дисциплина, руководителем может быть лишь очень одаренный человек. Бывший настоятель сумел за тридцать лет своей жизни в монастыре привлечь к нему внимание и доверие всего католического общества. Он ввел образцовый порядок, держал всех в слепом повиновении и успешно боролся с либеральными течениями последнего времени. Его заместитель не обладал ни его талантами, ни его энергией. Преданный слуга церкви, но не отличающийся силой характера, отец Евсевий не в состоянии был уничтожить те трещины в монастырском здании, которые образовались в нем вследствие разыгравшейся драмы, незаметно, но непрерывно они расширялись. Монастырь стоял еще, но со временем должен был рухнуть. Слабый настоятель не умел властной рукой сдерживать монахов; почувствовав относительную свободу, они позволяли себе личную инициативу, нередко вызывавшую нарекания в обществе, и прежняя слава и могущество ордена бенедиктинцев начали отходить в область преданий.

Замок Ранек стоял пустынный, с заколоченными окнами. Даже в летние месяцы, когда его обыкновенно заполняло избранное, блестящее общество, теперь в нем никто не жил. Подействовала ли на графа ужасная смерть сына или отсутствие прелата, но он с тех пор не приезжал в свое поместье. Единственное звено, соединявшее графа Ранека с нелюбимой женой, распалось со смертью Оттфрида. Графиня проводила большую часть времени в своем личном имении так как здоровье не позволяло ей выезжать оттуда, а граф жил в столице. Супруги не виделись месяцами, а когда встречались, оба чувствовали, что между ними нет ничего общего. Только их единственный сын, наследник майората и представитель рода, несколько связывал их, когда же его не стало, и прежняя связь совершенно распалась.

И вот после трехлетнего отсутствия граф Ранек снова посетил родные края. Он приехал неожиданно в сопровождении одного лишь лакея, которому был отдан приказ никому не рассказывать о его приезде. Граф рассчитывал пробыть в имении очень недолго и не хотел встречаться ни с кем из соседей; никто не должен был знать, что привело его сюда после такого продолжительного отсутствия.

Граф сидел за письменным столом в кабинете и держал в руках письмо, только что полученное из Рима. Он очень постарел, голова его стала совсем седой, на лице появились морщины, глаза потеряли прежний блеск, и их никогда не покидало выражение глубокой печали. Граф открыл письмо и узнал твердый, ясный почерк своего брата. Он быстро пробежал содержание письма и остановился на тех строках, которые показались ему наиболее интересными.

"Я не стану жаловаться на твое долгое молчание, - писал прелат, - я понимаю, что между нами произошло отчуждение, которое останется навсегда. Ты все простил бы мне, даже смерть Оттфрида, невольным виновником которой я являюсь, но никогда не забудешь, что я осмелился поднять руку на твоего Бруно! Пусть будет так!

Эта страшная история заставила меня потерять нечто большее, чем дружбу брата. То, что я слышал о монастыре, нисколько не удивляет меня, но страшно огорчает. На моих глазах рушится здание, которое я сооружал в течение тридцати лет, на которое положил все свои силы. Нельзя было ожидать ничего хорошего, зная, что во главе монастыря стоит отец Евсевий; впрочем, и все другие были бы не лучше. Тебе известно, кого я намечал своим заместителем; рано или поздно я получил бы место епископа, и тогда настоятелем монастыря стал бы тот, кто умел бы держать в руках бразды правления так же властно, как я. Заместить меня мог только Бруно, но он предпочел перейти на сторону моих врагов.

Ты напрасно обвинял меня в ненависти к нему. У меня никогда не было злого чувства к Бруно, даже тогда, когда он выдал нашу монастырскую тайну и тем самым погубил меня. Эти три года, с тех пор, как мы расстались, я не переставал следить за ним, и его деятельность заставляет меня восхищаться его умом и энергией. Должен сознаться, что с нашей стороны все было пущено в ход, чтобы затруднить его жизненный путь, но он преодолел все препятствия и занял такое положение, что дальнейшие попытки помешать ему оказались бы совершенно безрассудными. Ты знаешь, что N-ский университет, бывший для нас всегда "бельмом на глазу", пригласил его к себе профессором, что служит лучшим доказательством того, насколько мы бессильны теперь, тогда как раньше все было в наших руках. Это почти открытая война, и во главе врагов стоит твой Бруно. Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, какую силу они приобрели в его лице, и я до сих пор болею душой, что наша церковь не может воспользоваться этой силой. Оттфрид был слабым отпрыском нашего рода, он унаследовал все черты своей матери, а Бруно - настоящий граф Ранек, отказывайся он хоть тысячу этого имени.

Я слышал, что ты собираешься посетить наши владения, и догадываюсь, что заставляет тебя ехать туда. Бруно собирается подчеркнуть свое отречение католического духовенства и ведет к алтарю сестру Гюнтера. Не пытайся, Оттфрид, проявлять свои отеческие чувства по отношению к Бруно! Он опять оттолкнет тебя, как оттолкнул уже один раз, когда ты радостно простер к нему свои объятия. Мягкосердечие не принадлежит к числу пороков, свойственных нашей семье. Он никогда не простит тебе, что ты обманул и оскорбил его мать.

Ты пишешь в своем последнем письме, что во всем виноват я. Возможно! Но зато я больше всех и наказан за свой поступок. Я лишил мальчика его семьи и веры, в которой он родился, я хотел воспитать его во славу католической церкви и нашего монастыря, а этот мальчик уничтожил меня самого, подорвал престиж монастыря и теперь стоит во главе противников католичества. Я хотел убить в нем вольный еретический дух, для чего и постриг его в монахи, а между тем в его жилах текла еретическая кровь и требовала свободы. Я ошибся, и жестоко наказан за свою ошибку".

Граф быстро дочитал письмо, сложил его и отбросил в сторону. По одному этому движению можно было догадаться, что примирение между братьями было только внешним. Граф Ранек не мог отделаться от неприязненного чувства к прелату с тех пор, как узнал, что тот покушался на одного его сына и убил другого.

Он встал и подошел к окну. В доме было так же пустынно и чувствовалось такое же одиночество, как и в роскошных хоромах столичной квартиры графа, где он жил один. Тоска еще сильнее отразилась на его лице, когда он взглянул в ту сторону, где была усадьба Гюнтера. Там находился сейчас тот, кого граф любил больше всех на свете. Может быть, догадка прелата и была основательна!

Глава 19

В последнее время в Добре произошли большие перемены. Франциска Рейх уже два года была женой Бернгарда Гюнтера. Старая любовь, длившаяся с юношеских лет, закончилась браком. Само собой разумеется, что здесь не было и речи о сердечных волнениях, подобных тем, которые пережили Лоси и ее жених; владелец Добры и его решительная домоправительница не признавали сентиментальных романов. Во время одного из самых горячих споров, возникавших между ними каждый день, Гюнтер сделал Франциске предложение. Он долго слушал град обвинений, сыпавшихся из ее уст по его адресу, затем подошел к ней и, взяв за руку, произнес:

- Франциска, мы должны наконец раз навсегда покончить свои споры. Я нахожу, что для этого самым разумным было бы нам повенчаться.

- Думаете, тогда споры прекратились бы? А по-моему, наоборот! - с вызывающим видом возразила Рейх.

- Вы предполагаете, что тогда-то и начнутся настоящие споры? - с улыбкой заметил Гюнтер. - Перспектива не особенно приятная для меня, но я все-таки хочу попробовать, не окажусь ли прав я. Все дело в том, хотите ли вы быть моей женой, Франциска?

Вначале мадемуазель Рейх была возмущена поведением Бернгарда: кто же делает предложение во время ссоры? Затем, подумав, она решила, что действительно это будет "самое разумное".

Люси была поражена, когда брат представил ей свою невесту. Десять минут тому назад она оставила их обоих спорящими в страшном возбуждении...

Через три месяца они повенчались, и Франциска вступила в "командование Доброй", как выразился ее супруг.

Бернгард сидел в своей комнате, углубленный в газеты, как вдруг к нему вошла жена, разгоряченная и озабоченная тысячей дел, которые необходимо было выполнить к завтрашнему дню, - предстояла свадьба Люси! И хотя предполагалось, что свадьба будет очень скромной, без хлопот не могло обойтись.

- Уже четыре часа, Бернгард, - сказала Франциска, - тебе пора ехать на вокзал.

- На вокзал? Зачем? - удивленно спросил Гюнтер, опуская газету.

- Ты ведь знаешь, что мы ждем сегодня из столицы пастора. Или ты хочешь, чтобы Люси венчал кто-либо из бенедиктинцев? - ехидно прибавила она.

- Милый друг, ехать за пастором - дело Бруно, а не мое, - равнодушно заявил Бернгард. - Он сам пригласил своего приятеля, сам его и встретит.

- Бруно! Да разве он способен что-нибудь видеть или о чем-нибудь думать, кроме своей Люси? - возразила Франциска, пожимая плечами. - Он не может пробыть и четверти часа вдали от своей невесты, сидит с нею с самого утра, с тех пор, как приехал. Нет, тебе придется самому отправиться за пастором и привезти его сюда. На Бруно рассчитывать нельзя, да это и простительно ему, как жениху.

- Да, Бруно в самом деле стал несколько скучноват для всех, кроме Люси! - сказал Бернгард, складывая газету.

- Не знаю, можно ли назвать скучным человека, обожающего свою будущую жену, для многих мужей он должен служить примером! - многозначительно проговорила Франциска.

- Ты это говоришь так, вообще, или твое любезное замечание направлено по моему адресу? - спросил Гюнтер.

- Понимай, как знаешь! Одно несомненно: когда ты был женихом, тебя никто не мог назвать "скучным" в таком роде.

- Прости меня, Франциска, но ты сама...

- Ты хочешь сказать, что я недостойна обожания, - прервала его жена.

- Я вовсе не то хотел сказать, я думаю, что ты сама была бы против такого обожания. Представь себе, что я лежал бы у твоих ног и разыгрывал романтическую сцену во вкусе Бруно, - ведь ты первая фыркнула бы мне в лицо.

Франциска повернулась к мужу спиной, чтобы скрыть предательскую улыбку. Она живо представила себе эту сцену.

- Ты умеешь только насмехаться, - притворно сердясь, проговорила она. - даже судья...

- Замолчи лучше! Твой судья, пользуясь так часто нашим гостеприимством, распускает про тебя клевету. Он говорит, что ты командуешь всеми в Добре, а мной в особенности.

- В этом и заключается вся клевета?

- А тебе этого мало? Я думал, ты будешь страшно возмущена.

- Я была бы довольна, если бы его слова оказались правдой, - со вздохом ответила Франциска. - Бог мой, и про меня говорят, что я командую мужем, человеком, который с каждым днем все больше и больше проявляет свой деспотизм!.. Когда я вижу, как Люси заставляет своего упрямого Бруно повиноваться одному ее взгляду, то...

- Я нахожу, что пора уже Люси выйти замуж, - прервал ее Бернгард: - Бруно своим обожанием нарушает мой семейный покой. Ты постоянно сравниваешь меня с ним, и превосходство всегда оказывается на его стороне. Не могу сказать, чтобы это было особенно приятно.

Франциска не обратила внимания на последние слова мужа и продолжала в прежнем тоне:

- Я никогда не думала, что Люси так разовьется в эти три года. Трудно представить себе, какое влияние имеет на нее жених и как горячо она любит этого сурового человека! Правда, все считают его необыкновенно умным и талантливым, но...

- Но он не в твоем вкусе, - закончил фразу Бернгард. - Это вполне понятно, потому что ты раньше познакомилась со мной. Пусть Бруно обожает Люси, а ты утешайся тем, что твой муж во всяком случае лучше его.

- Ты, пожалуй, и в самом деле воображаешь, что ты лучше всех? - возмущенно воскликнула Франциска. - Ничуть не бывало. Кстати, кто был прав, когда мы говорили об отношении Люси к графу? Ты настаивал, что она влюблена в него, а я доказывала, что она нисколько не интересуется им... Чья правда?

- Твоя, милая Франциска, конечно, твоя. Ты всегда бываешь права. Куда же ты уходишь?

- Подальше от тебя. Когда ты начинаешь говорить комплименты, так и жди какой-нибудь колкости. А затем повторяю еще раз: Бруно сегодня не годен ни на что путное. Одевайся и поезжай на вокзал. Я не могу одна заботиться обо всем. Ты должен помочь мне.

С этими словами, произнесенными повелительным тоном, Франциска Гюнтер скрылась в соседнюю комнату.

Бернгард аккуратно сложил газеты и поспешил исполнить приказание своей строгой супруги.

Через два дня после этого по горной дороге в направлении села Р. поднимался легкий экипаж. Сидевшие в нем вышли и пошли пешком до самого дома отца Клеменса. Хозяин, вероятно, ждал гостей, так как встретил у порога.

Отец Клеменс тоже сильно постарел за прошедшие три года. По его виду нетрудно было понять, что ему недолго осталось жить. Он давно передал все дела своему помощнику, и если за ним еще числился приход, то этим был всецело обязан местным жителям, которые не хотели другого священника, чтобы не лишить старика куска хлеба.

Помощник отца Клеменса отсутствовал, и гости воспользовались этим обстоятельством для того, чтобы навестить священника.

Бруно мало изменился, он стал только более спокойным и уравновешенным. Мрачный отпечаток на его лице исчез вместе с ненавистной монашеской одеждой. Густые темные волосы не были больше спрятаны под клобуком, а светское платье делало его фигуру еще стройнее и выше.

А на девятнадцатилетней жене Бруно прошедшие три года нисколько не отразились. Ее локоны так же свободно падали на шею и плечи, а синие глаза сияли счастьем. Прелестное розовое личико Люси сохранило все очарование юности, хотя в нем появилось что-то неуловимо серьезное, как отражение того, что ей, несмотря на молодость, пришлось передумать и пережить. Можно было не сомневаться, что она станет достойной подругой в жизни, полной "тревог и забот".

Бруно взял Люси за руку и подвел ее к отцу Клеменсу.

- Моя жена! - сказал он просто, но сколько нежности прозвучало в этом коротком слове! - Я не хотел уехать отсюда, ваше преподобие, не представив вам Люси; да и она ни за что не отпускала меня одного в горы. Она все еще не может забыть, какой опасности я здесь подвергался. Впрочем, я и сам не мог бы уйти от нее так надолго.

На лице отца Клеменса выразилось некоторое смущение. Как католик, он не должен был смотреть равнодушно на поступок бывшего отца Бенедикта. Странно было видеть монаха рядом с молоденькой женщиной, которая была его женой. Но когда Люси взглянула на старика своими синими, детски-доверчивыми глазами и дружески протянула ему руку, отец Клеменс крепко пожал эту маленькую ручку.

- Мы еще вчера приехали в соседний город, чтобы сегодня рано быть у вас, - сказал Бруно. - Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел нас здесь. Я не сомневался в вашем сердечном приеме, но боюсь, что у вас могут быть неприятности, если узнают о нашем посещении.

- Не бойтесь ничего, - с добродушной улыбкой возразил старик, - я слишком незначительное лицо для того, чтобы мною интересовались в монастыре. Мой дом только тогда привлекал внимание властей, когда вы жили в нем. Да теперь и порядки в монастыре не столь строги, как раньше. На многое из того, что при прежнем настоятеле каралось, теперь смотрят снисходительно.

- Да, я знаю. Вместе с прелатом ушла и душа монастыря, его значение и сила, и я уверен, что скоро ему наступит конец. Я слышал, что бывший настоятель пользуется теперь большим влиянием в Риме, и, судя по собственному опыту, думаю, что это верно. Слишком много препятствий я встречал на своем пути и убежден, что они были делом рук прелата. Тем не менее ему не удалось обезоружить меня.

Бруно подошел к окну и стал смотреть на маленькие домики села, куда так часто входил с церковными требами. Отец Клеменс воспользовался тем, что внимание его бывшего помощника отвлечено, и, подойдя к Люси, прошептал ей несколько слов. Молодая женщина была поражена и с тревогой взглянула на мужа. Старик снова начал тихо просить ее о чем-то; Люси утвердительно кивнула головой и легкой походкой направилась к окну.

- Бруно, - сказала она, - оказывается, о нашем приезде все-таки узнали. Отец Клеменс сейчас сообщил мне, что у него еще со вчерашнего дня находится один господин, который непременно хочет тебя видеть.

- Видеть меня? - с удивлением повторил Бруно. - Почему же ему понадобилось прийти именно сюда? Ведь он мог с большим удобством поговорить со мной в Добре. Пусть лучше придет туда.

Отец Клеменс. смущенно молчал. Он знал, что его бывший помощник отличается непоколебимым упрямством, а сам был слишком слаб и нерешителен, чтобы настаивать на своем желании. Но его выручила Люси. Она взяла мужа за руку и быстро подвела к открытым дверям соседней комнаты - на пороге стоял граф Ранек.

Увидев новобрачных, старик особенно остро почувствовал свое одиночество в эту минуту, когда перед ним стоял его сын рядом с прелестным молодым существом, доверчиво прильнувшим к нему.

Бруно отшатнулся от неожиданности, по-видимому, ему была тяжела эта встреча. Люси хотела оставить их вдвоем, но муж удержал ее.

- Останься, Люси, - сказал он, - у меня нет от тебя секретов, а тем более с графом Ранеком.

Молодая женщина подняла глаза на мужа и прошептала:

- Позволь мне уйти, Бруно! На этот раз я должна уступить тебя твоему отцу; ему будет больно, если я стану между вами.

Не ожидая ответа, она вынула свою руку из руки Бруно, и в следующий момент отец и сын остались наедине.

- Мы давно не виделись, Бруно, - начал граф, ближе подходя к нему, - неужели у тебя не найдется ни одного слова для меня?

Бруно промолчал и бросил беспокойно-нетерпеливый взгляд на закрытую дверь, скрывавшую от него Люси и отца Клеменса. Казалось, ему было неприятно, что его жена находится на попечении постороннего человека, хотя бы и на короткое время.

- Твоя жена почувствовала, что мне было бы тяжело говорить с тобой в ее присутствии, - строго сказал Ранек, - ты же, конечно, не избавил бы меня от унижения.

Вид у Бруно был не такой, чтобы граф мог надеяться на дружеский прием. На лице молодого человека появилось неприязненное выражение, а глаза холодно смотрели на отца.

- Во всяком случае не я был бы виноват в вашем унижении, - сухо ответил он. - Ведь я не искал встречи с вами, вы сами этого хотели.

- Да, я хотел видеть тебя, - мягко подтвердил граф. - Мне сказали, что ты женился.

Ласковый тон графа всегда неприятно действовал на Бруно, ему в таких случаях хотелось быть особенно резким.

- Да, я женился, и нашего протестантского брака никто не расторгнет, - ответил он. - Хотя я и нарушил свою монашескую клятву, но жене останусь верен всегда, Бог недаром соединил перед алтарем мою жизнь с ее жизнью.

Губы графа задрожали при этом безжалостном напоминании о прошлом.

- Ты не можешь простить мне мою вину перед твоей матерью, - с тихой грустью проговорил он. - Я потом хотел исправить свою ошибку, но было уже поздно, я связал себя по рукам и ногам вторым браком. Если бы я признал действительным свой первый брак, то графиня и ее сын оказались в ложном, бесправном положении... Пойми это, Бруно!

- Что я должен понять? Что благородная графиня Ранек и ее сын находились в других условиях, чем моя мать? Ее вы не боялись поставить в "ложное, бесправное" положение, потому что она была дочерью простого чиновника; с нею можно было себе все позволить, а с высокородной графиней нет? Я не понимаю этого, ваше сиятельство, и никогда не пойму.

- Бруно, - воскликнул граф, и в этом возгласе вылилась вся его сердечная мука, - Бруно, ты всегда открещивался от имени Ранек, но если бы я восстановил тебя в законных правах, если бы умолял принять титул графа согласился ли бы ты на это?

- Никогда! - решительно заявил Бруно. - За ваши поступки по отношению ко мне я вас нисколько не обвиняю, мы расквитались с вами с той минуты, когда я сбросил с себя монашеские цепи, предназначенные для меня с детства. В графском титуле я совершенно не нуждаюсь: я занял известное положение в обществе и без вашего титула. Может быть, даже мое счастье в том, что мне не дали такого воспитания, как графу Оттфриду, и я имел возможность развить свои способности и расширить умственный кругозор. Мне от вас не нужно ничего. С тех пор, как я освободился от монастырского ига, я ничего не имею против вас из-за себя лично. Но я не прощу вам того, что вы разбили сердце моей матери, и это всегда будет стоять между нами.

- Твоя мать жестоко отомстила мне, Бруно, - с глубокой горечью сказал граф. - Может быть, ее месть заключается и в том, что она вложила в мое сердце такую безграничную любовь к своему сыну. Я принес тебе в жертву даже то, чем никогда и ни для кого не поступался, - свою гордость. Я лишил тебя твоего имени и прав, принадлежащих тебе по рождению, это верно, но вместе с тем я никогда никого так не любил, как тебя, свое обездоленное дитя. Как часто мое сердце обливалось кровью, когда ты с инстинктивной ненавистью отворачивался от меня! Твое с трудом сдерживаемое отвращение ко мне служило для меня величайшим наказанием. Оттфрида я воспитывал как наследника моего титула и состояния, но к нему я не чувствовал и десятой доли того, что чувствовал к тебе. Он никогда не был для меня тем, чем был ты. Теперь и его нет на свете!.. С братом я совершенно разошелся, жена всегда была для меня чужой, нелюбимой женщиной, связанной со мной ненавистными узами. И к чему я пришел в конце жизни? Мой единственный горячо любимый сын с ненавистью отворачивается от меня! Да, Бруно, я виноват перед твоей матерью, но я жестоко наказан за это!

Старик говорил спокойно, но больным, измученным голосом. Он медленно повернулся и направился к выходу.

В душе Бруно боролись противоречивые чувства... И вдруг он бросился к графу, невольно вскрикнув:

- Отец!

Граф остановился как вкопанный. В первый раз услышал он это слово из уст любимого сына.

Молча, но со страстной нежностью протянул он руки к Бруно. Тот колебался несколько секунд, а затем бросился на грудь старика. Примирение состоялось.

Через несколько минут Бруно ласково освободился из объятий графа.

- Мы должны расстаться, отец, - сказал он. - Мы не можем быть вместе на глазах у всех. Ты знаешь, в какой я вражде с католической церковью; я не могу вращаться в том кругу, в котором вращаешься ты, а ты в свою очередь не имеешь возможности приблизиться ко мне, не возбуждая негодования своих единоверцев. Не будем больше вспоминать старое и расстанемся до лучших времен.

- Ну, до свидания, до лучших времен! - покорно согласился граф. - Где же твоя жена?

- Люси тоже должна обнять своего отца, она все время упрекала меня за мою жестокость к тебе. Я сейчас приведу ее.

Через полчаса новобрачные собрались в обратный путь. Отец Клеменс непременно желал проводить своих гостей до распятия, откуда шла дорога к часовне. Здесь они простились в последний раз.

- До свидания, ваше преподобие, - сказал Бруно, пожимая руку старого пастыря. - Осенью мы с Люси приедем к ее родным, тогда побываем и у вас.

Старик печально улыбнулся.

- Мы должны проститься надолго. Осенью вы найдете меня там, - сказал он, указывая рукой на кладбище. - Мне больше нечего делать на этом свете, я здесь - лишь обуза, но очень рад, что перед смертью мне удалось видеть полное человеческое счастье. Вы отреклись от монастыря, отреклись даже от нашей церкви, и я, как католик, должен был бы отвернуться от вас. Но не могу сделать это, ибо думаю, что каждый человек сам лучше знает, какому Богу он должен молиться. Видя вас рядом с вашей женой, я нахожу, что вы избрали благой путь, и от всей души благословляю вас обоих.

Отец Клеменс еще раз пожал руку Бруно и нежно поцеловал в лоб молодую женщину. Отойдя несколько шагов, Бруно оглянулся и с грустью посмотрел на сгорбленную фигуру старика, опиравшегося на трость. Он знал, что видит его в последний раз.

Легкий экипаж новобрачных быстро спускался с горы. В голубоватом утреннем тумане блестели покрытые снегом горные вершины, воздух был напоен ароматом сосны, и ясный, солнечный день вставал во всей своей красе. Когда экипаж спустился в долину, прохладное утро начало сменяться жарким днем. Минуя Добру, кучер направил лошадей к городу, к железнодорожной станции.

Экипаж поднялся на холм, поросший густым лесом, с которого Люси в первый раз увидела имение брата. Так же, как и тогда, сверкало полуденное солнце, освещая долину, на которой пестрели пятна сел и деревень. Позади темных елей возвышался замок графов Ранеков, а напротив него раскинулся во всей своей роскоши монастырь бенедиктинцев. Как и тогда, белели башни и блестели на солнце стекла многочисленных окон. Казалось, это здание построено на вечные времена, и кто войдет в него, останется в нем на всю свою жизнь. А между тем как раз мимо монастыря проезжал один из тех, кому удалось сбросить с себя монашеские цепи.

Бруно взглянул на ненавистные высокие стены и поднял взор на жаворонка, летевшего над ними. Он знал теперь так же хорошо, как и эта маленькая голосистая птичка, что значит свобода!

Элизабет Вернер - У алтаря (Am Altar). 4 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Фея Альп (Die Alpenfee). 1 часть.
1 Высоко над снежными венцами гор стояла яркая радуга. Гроза пронеслас...

Фея Альп (Die Alpenfee). 2 часть.
- И за десять лет вы ни разу не почувствовали тоски по родине? - Призн...