СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 6 часть.»

"Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 6 часть."

- Не трать даром слов! - перебила его Анна. - Неужели ты думаешь, что я позволю удержать себя, зная, что Раймонд болен, может быть, умирает? Угрожающая его жизни опасность указала мне, где должно быть мое место, где оно должно быть уже давно. Теперь мне нет дела ни до чего другого.

- Даже до твоего доброго имени? В глазах света барон - чужой тебе. На каких правах останешься ты возле него?

- На правах его невесты и будущей жены! Я была невестой Раймонда и до сих пор осталась ею.

- Какая нелепость! Ты сама уничтожила помолвку, вышла замуж за другого, и Верденфельс много лет прожил вдали от тебя.

- Неужели ты думаешь, что за эти годы мы забыли друг друга? Да, я разрушила наш союз по твоему принуждению, под твоим давлением. Мне тогда было всего восемнадцать лет, я выросла в твоей школе, была воспитана по твоей системе, не знающей снисхождения к поступку, а допускающей только осуждение и наказание. Когда Раймонд просил, чтобы я выслушала его, я должна была его выслушать, его одного, без свидетелей. Он был прав - пока между нами стоял ты со своим враждебным взглядом, всякое объяснение было невозможно. Я не имела права отказать ему в возможности защищаться.

- Отчего он не защищался в ответ на твой вопрос? - медленно произнес Грегор. - Отчего не обличил меня во лжи, когда я предъявил ему обвинение? А между тем он знал, что от его ответа зависело обладание тобою. Ты услышала бы лишь признание вины, больше ничего!

- Ну, что же?! Я все-таки должна была простить его вместо того, чтобы осуждать, и разделить с ним то, что послала бы нам его судьба. То, что тогда ты изображал мне, как долг, как твердость характера, было просто слабостью и трусостью по отношению к человеку, которого я любила. Я дрожала за свое счастье, за свое благополучие возле него, тогда как мне следовало заботиться только о его счастье. Это заблуждение мы оба искупили долгими годами разлуки и отчаяния. Но теперь в моей душе настало наконец просветление. Я больше не спрашиваю, что сделал Раймонд, и не отступаю в ужасе. Пусть весь мир оттолкнет его и предаст проклятию, пусть и на меня падет тень, омрачающая его жизнь, я разделю с ним его вину и погибну вместе с ним!

В словах Анны слышалось страстное торжество человека, который сбросил долго отягощавшие его цепи и не позволит больше связывать себя. Вильмут уже понял это, но, несмотря на все, сделал еще одну, последнюю, бессильную попытку.

- Ты не исполнишь своего безрассудного намерения, - сказал он, задыхаясь от страшного волнения. - Я этого не потерплю. Слышишь, Анна? Я запрещаю тебе это, и ты не пойдешь, если бы даже мне пришлось удержать тебя силой!

Анна ответила ему только улыбкой, полусострадательной, полупрезрительной, а сверкавший в ее глазах огонь поразил его в самое сердце.

- Берегись, Грегор! Твоя ненависть доказывает слишком многое. В последнее время я присматривалась к тебе пристальнее, чем ты этого желал бы. Сколько хочешь отрицай, но я все-таки скажу, что ты всегда ненавидел Раймонда и будешь ненавидеть его до гробовой доски... потому что я люблю его!

Лицо Вильмута покрылось страшной бледностью, как в памятное свидание с бароном, только на этот раз он не ответил на обвинение гордым негодованием. Не двигаясь с места, он молча смотрел на молодую женщину, уже не решаясь препятствовать ей, когда она, надев пальто, приготовилась уйти.

- Я еду к Раймонду. Прощай, Грегор, между нами все кончено!

Анна вышла из комнаты, а через несколько минут до слуха Вильмута донесся стук отъезжавшего экипажа, увозившего ее в Верденфельс. Тотчас исчезло сковавшее его оцепенение, а вместе с ним исчезла и железная воля этого человека. С глухим стоном он закрыл лицо руками, и по этой вспышке отчаяния можно было судить, насколько ему было тяжело.

Теперь перед ним с неотразимой ясностью встал тот факт, который он не хотел признавать, против которого боролся со всей присущей ему энергией, но которому должен был покориться. Это были ужасные для священника минуты беспощадного самопознания, лишившего его той почвы, на которой он до сих пор прочно стоял - веры, в себя, в чистоту своих помыслов и поступков. Он считал себя строгим, но справедливым судьей, стоящим выше греха и искушения; теперь он пришел к сознанию, что все его поступки были внушены ему только дикой, страстной ненавистью, какую может чувствовать мужчина к мужчине, если оба они любят одну женщину.

Вильмут воображал, что одержал над искушением победу, когда принудил Анну к браку с человеком, в объятия которого ее бросило отчаяние, когда заставил себя благословить ее брак в церкви. В глубине же его души жило тогда радостное сознание, что теперь она навеки оторвана от того, кого он сам ненавидел, потому, что Анна любила его.

Когда смерть мужа возвратила ей свободу, а старая, не умершая любовь снова стала прясть невидимые нити между нею и Раймондом, и их снова с неодолимой силой потянуло друг к другу, тогда в сердце Грегора вместе с ревностью проснулась и прежняя страсть. Она тоже не умерла, не была погребена, как он воображал, и вспыхнула из пепла ярким пламенем.

Однако никто не должен был наслаждаться тем счастьем, которое для него было навеки потеряно! Он безжалостно пустил в дело оружие, которое судьба дала ему в руки вместе со злополучной тайной, он до фанатизма раздул ненависть к барону. А теперь, когда Раймонд пал жертвой этой ненависти, его преследователь отдал бы все на свете, чтобы самому быть на месте человека, отверженного людьми, отлученного от церкви, чтобы лежать, подобно ему, исходя кровью, может быть, при смерти... но ради какой награды!

Час спустя Пауль Верденфельс, выслушав доклад дворецкого, быстро вышел на террасу замка и поспешил к только что подъехавшему экипажу. Высадив сперва невесту, он помог выйти ее сестре.

- Я знал, что вы приедете, - сказал он. - Успокойтесь, доктор считает, что Раймонд будет жить.

Анна перевела дух.

- Слава Богу! Я боялась самого худшего Раймонд знает?

- Нет, он не подозревает, что я вам писал. Войдите, я сейчас спрошу доктора.

Войдя вместе с дамами в замок, Пауль отправился к дяде и, вернувшись через несколько минут, проводил молодую женщину в спальню барона. Она вошла туда одна и неслышными шагами прошла через слабо освещенную комнату к постели, где лежал Раймонд, бледный, истощенный сильной потерей крови, но встретивший ее в полном сознании.

- Пауль, вероятно, напугал тебя дурными известиями? - спокойно сказал он. - Доктор считает, что опасности нет, а ты вряд ли решилась бы приехать, если бы не думала, что я умираю.

К нему склонилось прекрасное лицо, по которому градом катились горячие слезы, и он снова услышал нежные, сладкие слова, звучавшие для него в первое время любви и счастья.

- Прости, Раймонд, что я так долго колебалась. Теперь я все победила - все, кроме любви к тебе! Суждено ли мне умереть вместе с тобой твоей невестой, или жить с тобой, как жене, но и в жизни, и после смерти я всегда буду твоей!

Глава 22

Приближалась весна. Внизу, на равнине, уже пробуждалась жизнь, но в горах власть зимы была еще в полной силе. Вершины окрестных гор еще стояли в блестящем снежном одеянии, посылая в долины леденящий ветер. Дева льдов беспрепятственно властвовала всюду, где простирались владения Гейстершпица. Фельзенек уже не был так заброшен и одинок, как это было зимой, потому что сюда снова переселился владелец замка, а с ним вместе приехала и его будущая супруга со своей сестрой. Анна сдержала слово и ни на минуту не покидала Раймонда, а официальное объяснение их отношений оправдало в глазах света принятое ею решение.

Верденфельс и все его соседи с величайшим удивлением узнали, что барон Раймонд еще до своего опасного падения с лошади был обручен с Анной фон Гертенштейн, и помолвка была бы тогда же объявлена, если бы этому не помешал несчастный случай. Приехав ухаживать за больным женихом, невеста лишь исполнила свой долг, что все нашли в порядке вещей.

Выздоровление барона шло быстро, и уже через несколько недель можно было переехать в Фельзенек. Доктор настаивал на том, чтобы удалить выздоравливающего от места неприятных воспоминаний. Покой и тишина горного замка должны были способствовать его скорейшему полному выздоровлению. Однако само известие о помолвке вызвало между соседями невероятное возбуждение. Молодая, красивая и, как все думали, богатая вдова везде служила предметом живейшего интереса, все с нетерпением ожидали момента, когда она снова появится в обществе. Вместо того она неожиданно обручилась с "фельзенекскйм бароном", мрачным, неприятным чудаком! Эта новость отодвинула на задний план последовавшее сразу за ней известие о помолвке барона Пауля Верденфельса с сестрой Анны Гертенштейн. Оба эти факта были недоступны пониманию местных жителей, склонных даже приписать их новому колдовству "фельзенекского барона".

Раймонд стоял у окна своего кабинета, сохранившегося в прежнем виде во всей своей мрачной роскоши. Сегодня он также был погружен в полумрак, тогда как снаружи все горы были залиты еще яркими лучами заходящего солнца. На лице барона словно лежал отблеск этого света. Это уже не был прежний мрачный, одинокий мечтатель, в его чертах словно отражалось сияние молодости и счастья, во всей его фигуре чувствовалось возрождение к жизни, возвращение прежних сил, и лишь широкий темно-красный шрам на лбу напоминал о пережитых страданиях. И все-таки из глаз Раймонда еще не исчезла прежняя тень, и взор, устремленный на Гейстершпиц, был полон мрачной задумчивости. Любовь и счастье не могли изгладить старое горе! Свежая рана на лбу уже закрылась, а старая душевная рана все еще не могла зарубцеваться. Отлучение еще не было снято, и прошлое бросало в новую жизнь свою зловещую тень.

Дверь тихо отворилась, и по ковру зашелестело женское платье. Верденфельс обернулся, при виде вошедшей Анны с лица его мгновенно сбежала мрачная тень, а глаза вспыхнули страстной любовью.

Анна наконец сняла траур, и вместе с ним, казалось, исчезли строгая сдержанность и гордая холодность, придававшая ей неприступный вид. Вместе с ее светлой фигурой в темную комнату словно ворвался солнечный луч, а в ясной улыбке не было и следа той энергии и силы воли, отпечаток которой прежде всегда лежал на ее лице. Это была счастливая улыбка женщины, которая после долгих недель страха и тревоги за жизнь любимого человека видит его наконец спасенным и выздоровевшим.

- Я только что получила известие из моего осиротелого Розенберга, - сказала она. - Там никак не могут примириться с моим долгим отсутствием, да и моя маленькая Лили начинает скучать по дому. Надо нам подумать о возвращении.

Раймонд вскочил с выражением полнейшего ужаса на лице,

- Ты хочешь уехать? Хочешь покинуть меня?

- Разве я недостаточно времени провела с тобой? Сегодня доктор сказал, что ты совсем здоров. Тебе больше не нужен мой уход.

- Но мне нужно твое присутствие! Я не могу лишиться его даже на несколько часов!

Молодая женщина, улыбаясь, покачала головой и, не возражая ни слова, подошла к стеклянной двери на балкон.

- Сегодня настоящий весенний воздух, - сказала она. - Посмотри, как на горах гаснет вечерняя заря.

Раймонд подошел к ней. Перед их глазами была старая, неизменная картина сурового, дикого величия: кругом только скалы, мохнатые ели да снежные поля. Дева льдов повсюду расстилала еще свой снеговой покров; недоставало лишь ледяного дыхания, создавшего это царство, недоставало обычного мертвого покоя и мертвого молчания.

Вечерняя заря окутала розовой дымкой белые вершины гор и самую высокую из них, Гейстершпиц, которая одна только еще могла принять прощальный привет заходящего солнца. Сверкая багряной одеждой, она стояла, могучая, подобно исполинскому горному духу, перед которым должны склоняться все прочие вершины. Там, наверху, все сияло и блестело, а внизу над долиной уже расстилался голубоватый туман.

Весна отправила в горы своего первого вестника - уже подул ветер, и от его мягкого, теплого дыхания таяли ледяные оковы зимы. Полными, мощными звуками доносился из глубины шум горного потока, но теперь он не служил единственным проявлением жизни среди мертвой природы: со всех сторон доносился ответный рокот. Из каждой скалы, из каждого ущелья раздавались тысячи проснувшихся голосов - начиналось таяние снегов.

- Сегодня Гейстершпиц приветствует нас в необыкновенной красе, - сказала Анна, указывая на гору. - Кажется, будто внутри горы таится яркое пламя, и вся она утопает в огне.

Раймонд, не отрываясь, смотрел на сверкающую вершину.

- А ведь там, наверху, у недоступного трона Девы льдов, - произнес он, - только снег да лед. Она не терпит, чтобы кто-нибудь взглянул на нее вблизи, - это мне самому пришлось узнать, когда однажды я... заблудился в ущельях Гейстершпица.

- Разве ты не знал, что они непроходимы? Что ты искал там?

- Смерти! - медленно и тихо произнес Верденфельс. - Да, Анна, тогда я искал ее и страстно желал, считая невозможным прожить всю жизнь под бременем той тягостной ноши, которая свалилась на мои плечи. В двадцать лет, кажется, легко покончить со всем горем, со всеми страданиями. Но жизнь цепко держится за нас. Меня нашли окоченелого, без сознания, однако я все-таки очнулся... и должен был прожить жизнь.

- Но что же заставило тебя бежать в эти ледяные ущелья?

- Наконец-то ты спрашиваешь об этом! Я ждал этого целые недели, но ты все молчала, всегда ловко уклоняясь от возможного разговора. Я видел ясно, что ты не хотела слушать.

- Ведь я не смела! Доктор строго приказал мне избегать всего, что могло взволновать тебя, полный покой он ставил необходимым условием твоего выздоровления, а я слишком хорошо знала, что всякое напоминание о прошедшем вызовет в твоей душе целую бурю. Но теперь ты выздоровел, - она прижала руку к груди, из которой вырвался глубокий вздох, - теперь я хочу услышать всю правду!

Раймонд молча привлек к себе свою любимую, с тревогой заглядывая в ее глаза, точно боялся, что она снова отступит от своего решения, но Анна с полным доверием положила голову к нему на плечо.

- Не бойся ничего, Раймонд! Что бы мне ни пришлось услышать, я не отступлю в ужасе. Со всем этим покончено в ту минуту, когда я узнала, что твоей жизни грозит опасность. Тогда я почувствовала, что есть только одно на свете, чего я не в силах была бы перенести: я не могла бы лишиться тебя! И если ты даже расскажешь мне о совершенном тобой преступлении, о преследующем тебя проклятии, то нас все равно уже ничто не разлучит. Разделяя с тобой твое будущее, я хочу разделить и прошедшее.

Раймонд на мгновение крепко прижал ее к себе, но тотчас же выпустил из своих объятий и тихо сказал:

- Ты несколько лет прожила в верденфельском пасторате. Слышала ты когда-нибудь, чтобы на меня жаловались?

- На твоего отца жаловались, но в сущности, по-моему, это ненависть и страх сочиняли про него невероятные сказки; я им не верила, а Грегор никогда не говорил об этом. О тебе упоминали очень редко. Ты ведь всегда путешествовал, а когда однажды вернулся в замок, то избегал показываться в деревне. Я ни разу не видела тебя, а барон Верденфельс, с которым я встретилась в Венеции, был не знаком мне даже по имени.

- Вполне понимаю, - мрачно проговорил Раймонд. - Тогда Вильмут еще не раздувал ненависти, зная, что при характере моего отца кровавые столкновения были бы неизбежны, а пострадали бы от них лишь его духовные дети. Тогдашний владелец не заботился о всеобщей ненависти против себя, он над нею смеялся и попирал ее ногами. Я не в него уродился! Тебе часто описывали моего отца. Это был жесткий, властный человек, беспощадный защитник прав и привилегий своего сословия; даже когда начались грозные волнения последнего времени, он и слышать не хотел ни о каких переменах и уступках. С презрением относясь к революционному движению, вскоре охватившему и крестьян, он ошибочно полагал, что в своих поместьях легко справится со всем.

Мне было тогда всего двадцать лет, я был еще очень несамостоятелен, воспитываясь в почти рабском повиновении. Отец не любил меня, потому что я не походил на него, а я чувствовал только страх перед ним. Со страстным нетерпением ждал я времени, когда смогу покинуть Верденфельс, чтобы поступить в университет, ждал, как узник ожидает освобождения из тюрьмы. Но уже за несколько месяцев до того разразилась катастрофа.

Непреклонный характер владетеля Верденфельса и его жестокое обращение с крестьянами вскоре привели к тому, что они вступили в открытую борьбу с бароном: перестали подчиняться даже справедливым требованиям, вымогали всевозможных уступок, а когда им отказывали, грозили силой добиться своего. Мой отец со всех сторон получал предостережения, но вместо того, чтобы пойти на какие-либо уступки, он бросал толпе насмешливый вызов, приводя ее этим в дикую ярость. Были сделаны попытки завладеть замком, но отец только насмехался над ними. Вооружив всю прислугу, он объявил, что накажет "мятежную шайку".

Однако ему очень скоро пришлось убедиться в серьезности положения. Слуги оказались ненадежными трусами, и когда дело дошло до решительного столкновения, нам пришлось уступить численному перевесу нападавших. Принимая во внимание их безумную ненависть к владельцу замка, нетрудно было угадать, какая участь ждала нас, если им удастся прорваться. Нельзя было ждать пощады, для нас это было вопросом жизни и смерти.

Смерти отец не боялся, твердо решив защищаться до последней возможности, но подобное поражение он не мог бы перенести. Для него было уже бесчестьем сама возможность пасть от таких рук. Я видел, как грозно он хмурился, как стискивал зубы, принимая какое-то суровое решение. Я никогда не смел давать ему советы, но теперь решил попытаться.

- Ты видишь, что мы не можем долго удерживать замок, - сказал я, - а на слуг положиться нельзя, они покинут нас, как только дойдет до серьезной схватки. Отступим, пока есть возможность. Калитка в каменной ограде ведет прямо на Шлоссберг, а там такие густые заросли, что мы сможем пробраться незаметно. Через несколько минут мы будем уже на хуторе, где найдем лошадей, на которых доберемся до Бухдорфа. Тех из слуг, которые захотят сопровождать нас, мы возьмем с собой, а остальным бояться нечего: ведь ищут только нас одних.

- Отступать? Бежать? - закричал отец. - И ты смеешь говорить мне о такой постыдной трусости?

- Где десять против одного, там в отступлении нет ничего малодушного. Ты часто водил своих солдат в бой, разве ты не отступил бы перед таким численным превосходством?

- Там был честный бой и честный неприятель, а здесь шайка мятежников! Пусть не говорят, что барон фон Верденфельс отступил перед таким сбродом, бежал от своих крестьян и поденщиков!

- Неужели последние бароны Верденфельсы должны пасть от руки своих поденщиков? Не обманывай себя, отец! От тебя никто не видел милости и снисхождения, и ты ни от кого не увидишь ее; что бы с нами ни случилось, замок все-таки попадет в - их руки.

- Замолчи! - крикнул отец, бешено топая ногами. - Говорю тебе: замок не падет, и я не тронусь с места. Я дам этой шайке заслуженный ею ответ. Попомнят они Верденфельса! Займи пока мое место, я сейчас вернусь.

Он отвернулся от меня и, кликнув егеря, приказал ему следовать за собой. Этот егерь служил когда-то в полку под командой моего отца, последовал за ним в Верденфельс, стал его доверенным лицом и был слепо ему предан, но все считали его беспощадным и бессовестным человеком, способным на всякую подлость. В ту минуту мне некогда было об этом думать, так как я должен был занять место отца и защищать замок.

Тут в доносившихся снаружи шуме и реве вдруг наступила пауза. Нападающие, по-видимому, совещались о плане действий. Через минуту один из слуг сообщил мне, что они собирают хворост с очевидным намерением поджечь ворота замка, до сих пор выдерживавшие все удары. Я поспешил предупредить отца об этой новой опасности. Он заперся с егерем в кабинете, но как раз в ту минуту, когда я подходил к двери, она отворилась, и я услышал последние слова отца:

- Всю ответственность я беру на себя! Думай лишь о том, как незаметно добраться до Шлоссберга, и берегись, чтобы тебя не увидел никто в деревне. Но прежде всего спеши - замок не продержится и часа!

- Положитесь на меня, ваша милость! - раздался сдержанный ответ. - Значит, сарай за домом Экфрида?

Настежь открыв дверь, он вышел из кабинета, но увидев меня, попятился. Я был сыном его господина. и имел право слышать, о чем они говорили, но он бросил на меня странный, как будто испуганный взгляд, оглянулся - не было ли еще кого-нибудь поблизости, и шмыгнул мимо меня. Вслед за ним из кабинета вышел отец.

- Что тебе здесь надо? - сердито обратился он ко мне. - Отчего ты не на своем посту?

Вкратце передав ему о том, что делается за стенами замка, я сообщил о том, что замок хотят поджечь. Он ответил жестоким, издевательским смехом.

- Прекрасно, пусть только попробуют! Дубовые ворота выдержат некоторое время, а до тех пор мы успеем освободиться. Будь спокоен, Раймонд, через полчаса вся шайка будет рассеяна, и возле замка не останется ни единой души, ручаюсь тебе!

Меня охватило предчувствие чего-то ужасного.

- Что ты приказал егерю? - спросил я вне себя от волнения.

- Потом узнаешь. А теперь пойдем, нас ждут.

- Что ты приказал Андрею, отец? - повторил я.

Отец близко подошел ко мне и сказал, понизив голос, причем в его лице и в тоне выражалась холодная, беспощадная решимость:

- Тише, не кричи! Никто не должен нас слышать. Есть только одно средство спасти нас и замок, а на Андрея можно положиться. Если в деревне начнется пожар, все бросятся тушить его, а мы выиграем время и удержим замок, пока из города не придет обещанная мне помощь. Да не смотри на меня так, точно я сошел с ума! В огне погибнет какая-нибудь пара сараев!

Я стоял, как пораженный громом, но в следующую минуту опомнился и бросился вон из комнаты. Отец загородил мне дорогу.

- Стой! Куда ты бежишь?

- За Андреем, я хочу остановить его! Это не должно, не может случиться! Отмени приказание или я отменю его!

- Ты? - презрительно сказал отец. - Неужели ты думаешь, что Андрей послушает тебя, если ты захочешь отменить мой личный приказ?

- Так я силой заставлю его подчиниться, а если он этого не сделает, я буду кричать по всей деревне, чтобы остерегались поджигателя!

Отец побледнел и, словно железными клещами, сжал мне руку.

- Мальчишка! - прошипел он. - Ты хочешь пожертвовать собственным отцом? Хочешь, чтобы замок твоих предков сгорел дотла? Хочешь и сам погибнуть под ударами крестьянских дубин и топоров? Какая почетная смерть для последних представителей нашего дома! И все это ради спасения какого-нибудь несчастного сарая!

- Но подумай же об ужасной опасности для деревни! - стал умолять я. - Ветер дует с Гейстершпица, и если огонь перебросится...

- Ну, нашим крестьянам везет, - перебил меня отец, - с ними ничего не случится. А я делаю только то, что они сами намерены сделать мне. Ты сам говоришь, что они уже поджигают мои ворота! Посмотрим только, кто дольше выдержит - замок или деревня. Ты останешься со мной, Раймонд, и ни на минуту не отойдешь от меня!

Во мне заговорила энергия отчаяния.

- Я не останусь с тобой! Если ты берешь на себя ответственность, то я этого не могу. Я пойду за Андреем и удержу его!

- Так иди же, трус! - сказал отец тоном, от которого вся кровь во мне закипела. - Ты рад найти предлог к бегству, ты уже и раньше предлагал воспользоваться калиткой в каменной ограде. Прежде всего ты хочешь быть в безопасности, это на тебя похоже! Ты - не Верденфельс, да и никогда им не был. Ступай, жертвуй своим родовым замком, покинь отца в минуту смертельной опасности и укройся в безопасном Бухдорфе! Но помни, что сына, который в такую минуту бросает меня и трусливо отворачивается от опасности, я больше не знаю!

Это я не мог перенести: по лицу я видел, что он действительно считает меня жалким трусом. Если бы я, несмотря на это, решился все-таки спасти село, то возвратиться мне было бы невозможно, да и для тех, кто оставался в замке, не было никакого спасения - мой отец, а с ним и замок оказались бы в руках разъяренной толпы.

Все эти мысли сводили меня с ума. Не спрашивай меня о том, чего стоила мне эта борьба, это был самый тяжелый час в моей жизни... Если бы я вышел к бушевавшей снаружи толпе, мне стоило сказать ей одно слово, и деревня была бы спасена, но я остался и промолчал... и судьба Верденфельса была решена!

Раймонд остановился и провел рукой по лбу, на котором выступили капли пота.

- Ты теперь понимаешь, что я не мог сказать "нет", когда ты спросила меня, была ли моя вина в этом несчастье? - спросил он после короткого молчания.

- Да, - тихо ответила Анна.

Она подняла на него взор, в котором отразились остатки прежнего страха, но это длилось один миг, в следующую минуту Анна в страстном порыве бросилась к нему на грудь. Он понял, что это был ответ на его признание, и молча, но в сильном волнении заключил ее в свои объятия.

- Ты знаешь, с какой страшной силой свирепствовал пожар и какой ценой был спасен замок, - продолжал Раймонд. - Даже мой отец был поражен ужасом при таком исходе, которого он вовсе не желал. Я не мог вынести вида дымящихся развалин, вскочил на лошадь, ускакал в горы и гнал коня до тех пор, пока тот от усталости не свалился подо мной. Я же не ощущал никакой усталости. Пламя, бушевавшее в долине, гнало меня все дальше, все выше, через непроходимые ущелья, до самых снеговых полей Гейстершпица. Лишь тогда, когда вокруг меня лежали только вечные льды, когда меня окутал мрак ночи, настал желанный покой. Дева льдов прикоснулась к моей груди своей холодной рукой, и я потерял сознание.

- Ты тогда перенес тяжелую болезнь? Я слышала об этом!

- Да, и как только я поправился, мы покинули Верденфельс, где ходили самые грозные слухи. Люди, пришедшие в отчаяние от потери всего, что имели, подозревали связь между происшедшими событиями, хотя не было никаких доказательств. Они знали моего отца, и мое исчезновение непосредственно после пожара, и моя тяжкая болезнь навлекли на меня подозрение. Говорили, что отец приказал, а сын исполнил. У меня было такое чувство, как будто я действительно сделал это! Отношения с отцом стали для меня невыносимыми. Он видел, что я не могу примириться с тем, что случилось, да и я был в его глазах тягостным напоминанием; поэтому он согласился на мой отъезд. Я отправился в университет, много путешествовал, бродя по белому свету без всякой радости, не находя нигде душевного мира, пока не встретился с тобой... лишь для того, чтобы снова потерять тебя!

- Отчего ты мне ничего не рассказал? - с упреком сказала Анна. - Почему я от Грегора услышала то, что должна была слышать только от тебя? Твое молчание было в моих глазах единственным тяжелым обвинением против тебя.

- Знаешь ли ты, что значит, проведя всю жизнь в тоске и уединении, вдруг почувствовать себя счастливым? Я боялся, что мое признание лишит меня счастья, отняв твою любовь. Но даю тебе слово, Анна, что, прежде чем мы соединились бы навеки, ты узнала бы всю правду. Теперь ты все знаешь и можешь судить меня!

- Не надо больше этой мрачной тени, Раймонд! Пусть она совсем исчезнет! Ты вернулся к жизни, и твоя жена разделит с тобой эту жизнь, что бы она нам ни принесла - проклятие или благословение!

В горах исчезло последнее розовое сияние, и высокие вершины поднимались к небу, белые и суровые, а прямо над Гейстершпицем в еще светлом вечернем небе сияла крупная звезда, сверкая, подобно бриллианту, над увенчанной снегом главой Девы льдов. Ночь спустилась на горы, но сегодня она не была беззвучна. Мягкое, теплое дыхание с юга все росло, и пробужденные им голоса раздавались среди ночного мрака.

Уже трещал лед, сковывавший ручьи, и сверкавшие массы воды понеслись вниз по скалистым стенам. В лесу деревья стряхивали с ветвей тяжелый снежный покров, и зеленые ели, гордо выпрямляя свои освобожденные от гнета вершины, мягким шелестом приветствовали весну.

На огромной высоте, словно по мановению волшебника, тихо слетали с Девы льдов снежные покровы. Превратившись в тысячи ручейков, они устремились в долину, где, шумя и пенясь, их принял горный поток. Из каждого оврага, с каждого утеса неслись голоса, сливающиеся в могучий хор, радостно приветствующий пришествие весны. Зимнее оцепенение было нарушено, освобожденная природа готовилась воскреснуть.

Но если Дева льдов спускается в долину, то всегда несет с собой несчастье!

Глава 23

Старая роковая поговорка снова оправдалась! Теплое дыхание весны оказалось пагубным, и огромные массы снега и льда, внезапно обрушившиеся с горных высей, понесли с собой гибель долине. Горный поток все прибывал, его рев становился все оглушительнее, с каждым часом его волны угрожали все сильнее.

Со всех сторон надвигались мрачные тучи, хляби небесные разверзлись, и дождь днем и ночью лил потоками, словно готовился новый всемирный потоп. Над долинами, как дым, тянулись облака, в горах раздавался грохот низвергающихся лавин, в лесах стоял треск ветвей, ломающихся под тяжестью падающих снежных глыб; наконец и буря присоединила свою шумную песню к реву стихий. А над всем этим хаосом возвышалась окутанная облаками вершина Гейстершпица, посылая с ледников в долину все новые ревущие потоки, а с ними - гибель и разрушение!

Горные дороги стали непроходимы, даже прекрасная дорога в Фельзенек оказалась испорченной, и карета барона с трудом проехала по ней, когда он возвращался из своего горного замка с Анной Гертенштейн и ее сестрой.

Анна настояла на своем отъезде. Раймонд был совсем здоров, и она хотела провести в Розенберге шесть недель, оставшихся до их свадьбы. Поэтому барон также решил немедленно вернуться в Верденфельс, откуда мог ежедневно навещать невесту. Он намеревался проводить обеих дам в Розенберг, но, достигнув долины, они узнали, что мосту через реку грозило разрушение. Он уже дрожал под напором бешеных волн, и переправляться через него было очень рискованно. Таким образом, сообщение с другим берегом оказалось уже отрезанным и ничего больше не оставалось, как вернуться пока в Верденфельс, лежавший по эту сторону реки.

На следующий день по возвращении Раймонд с обеими дамами и Паулем, только что приехавшим из Будхорфа, сидели в гостиной. В вершинах деревьев парка шумела буря, и в окна стучали крупные капли дождя, но все звуки покрывал рев потока, слышавшийся совсем близко.

- В деревне просто жутко, - рассказывал Пауль, только что проехавший через Верденфельс. - Вода с каждой минутой поднимается, а вместе с тем растет тревога крестьян. Они с энергией отчаяния борются с наступающим на них потоком, но, боюсь, что их усилия ни к чему не приведут.

- Кажется, они слишком поздно поняли угрожающую опасность, - сказала Анна. - Еще вчера, когда мы ехали из Фельзенека, говорили, что деревне ничего не грозит, что это обыкновенный весенний паводок, не причиняющий серьезных повреждений. Вероятно, ночь принесла с собой несчастье. Как ты думаешь, Раймонд?

Стоявший у окна Раймонд повернулся к ней и ответил:

- Я думаю, что мы должны быть ко всему готовы. Я всегда проводил весну в горах, но ни разу не видел такого быстрого таяния снегов и такого бурного вскрытия горных рек. И ко всему еще этот бесконечный дождь. Если река действительно выступит из берегов, Верденфельс неминуемо погибнет.

Точно в подтверждение этих слов, из деревни донеслись глухие звуки медного колокола. На верденфельской колокольне били в набат, посылая во все стороны тревожную весть.

- Какой жуткий звон! - в страхе проговорила Лили.

Пауль вдруг встал и подошел к дяде:

- Раймонд, верденфельсцы не заслужили, чтобы мы заботились о них, и если ты не показываешься в деревне после того, что произошло, это вполне понятно. Но я все-таки не могу спокойно сидеть здесь, когда опасность там все растет. Позволь мне туда пойти! По крайней мере я увижу, в чем дело, и пришлю тебе сказать.

- Хорошо, иди! - серьезно ответил Раймонд.

- Боже мой! Пауль, неужели ты хочешь пойти на такой риск?! - с испугом воскликнула Лили.

- Мне лично не грозит никакая опасность, - успокоил ее Пауль. - Да один человек ничего и не может здесь сделать. Слава Богу, мой Бухдорф в безопасности - поблизости нет таких диких потоков.

Девушка больше не противоречила, но взяла его под руку и проводила до самых ворот, оставив барона с невестой наедине.

Анна не тронулась со своего места, но ее глаза не отрывались от Раймонда, который подошел к окну. Вполне понятно, что он остался дома: на его лбу еще багровел глубокий шрам, как воспоминание о кровавой встрече, уготованной ему жителями деревни, когда он осмелился оказаться среди них. Если бы он опять сделал то же самое, сказали бы, что "фельзенекский барон" из чувства мщения призвал на деревню несчастье. Было только справедливо предоставить теперь слепцов их собственной судьбе, но в глазах молодой женщины все-таки светился упрек.

- Дай Бог, чтобы опасность миновала село! - сказала она с безнадежным видом. - Если случится катастрофа, что будет с несчастной деревней и... с Грегором?

- С пастором? Ну, тот прикроется непогрешимостью своего сана и потребует, чтобы приход покорился воле Божьей. Без его вмешательства Верденфельс был бы теперь в безопасности, это он знает также хорошо, как и все, но ловко умеет выходить сухим из воды.

- Нет, нет, ты не знаешь Грегора! Что бы он ни делал, как бы ни заблуждался, им всегда руководит сознание собственной правоты. Если село действительно погибнет по его вине, то для него это будет хуже смерти.

- Я думаю, ты приписываешь ему больше сердца, чем у него есть на самом деле. Он сумел беспощадно судить меня, пусть теперь попробует судить самого себя.

- Знал ли Грегор о том, что сделал твой отец? - тихо спросила Анна.

- Нет, - ответил Раймонд, - по крайней мере, никогда не знал ничего в точности, но при своем знании людей лучше всех умел читать в прошедшем. Ты помнишь тот день, когда он пришел со своим обвинением? Я не отвечал даже на твой полный муки вопрос, потому что сознавать себя совсем невиновным я не мог, а признаться в своей вине перед этим судьей не хотел, и притом мне было отказано в просьбе видеться с тобой наедине. В тот же вечер Вильмут явился в замок и объявил мне, что поступил так в качестве опекуна, обязанного заботиться о будущности опекаемой им девушки, потом он пришел в качестве священника требовать, чтобы я облегчил свою совесть исповедью, открыв ему то, что выслушает от меня только священник.

- И ты отказался от этой исповеди?

- Конечно. Перед человеком, который только что разрушил мое счастье, я не мог смиренно повергнуться во прах, чтобы выслушать от него приговор себе; не мог обвинить перед ним и моего покойного отца, потому что горел к нему ненавистью и враждой. Я ответил Грегору, что предам себя суду одного лишь Высшего Судьи. Он посмотрел на меня ледяным взором и сказал: "Значит, священнику нечего у вас делать, господин Верденфельс, пока вы не образумитесь. Вспомните, что я указываю вам дорогу к прощению, но что вы сами закрыли себе этот путь, так как ваше молчание заставляет меня увериться в том, что я до сих пор лишь подозревал. Я подожду, пока вы сами добровольно придете ко мне, чтобы исполнить то, в чем сегодня мне отказываете". Он не дождался меня, и я подвергся отлучению.

Анна не возражала Раймонду. Она лучше всех знала, как вел себя Грегор, когда узнал, что находившаяся под его опекой девушка была невестой нынешнего владельца Верденфельса и что помолвка сохранялась втайне из уважения к недавней скоропостижной смерти его отца.

А звук набата между тем все не умолкал. Колокола взывали о помощи, но ей неоткуда было взяться. Тяжелые, глухие удары, словно прося и умоляя, неслись по горе наверх, к владельцу замка, мрачно смотревшему на потоки дождя и не желающему понять язык набата.

Вдруг послышался треск такой страшный и яростный, что заглушил даже рев реки. Можно было подумать, что по крайней мере половина села провалилась.

- Боже мой, это мост! - воскликнула Анна, вскакивая с места. - Он уже вчера был непрочен, и теперь его наверно снесло волнами!

Раймонд энергично позвонил.

- Пошлите кого-нибудь в Шлоссберг, - приказал он вошедшему слуге. - Пусть посмотрят, стоит ли еще мост! Я хочу немедленно знать это.

- Поднимемся на верхний балкон, - попросила молодая женщина, когда слуга поспешно удалился. - Оттуда видно и деревню, и все течение реки.

- Нет, нет, я не в состоянии видеть разрушение, которому не могу помешать!

- Вернее - ты не хочешь видеть его, потому что его вид станет властно взывать к тебе о помощи.

- О помощи этим людям? Нет, Анна! Ты не сознаешь, что они со мной сделали! Они даже своих детей научили ненавидеть меня, даже малюток заставляли от меня отворачиваться. Когда я в последний раз оказался среди верденфельсцев и подлый удар поразил моего Эмира, я убедился, что между нами все должно быть кончено. Теперь они только несут наказание за свою собственную слепоту. Зачем оттолкнули они ту помощь, которую я им предлагал? Пусть теперь покорятся своей судьбе!

Жестокость была вполне простительна человеку, доведенному до крайности, однако эти слова в устах барона звучали не сурово: в них слышалось тревожное желание оправдаться, тайная внутренняя борьба с самим собою, и это выражалось даже в поспешности, с какой Раймонд принялся шагать взад и вперед по комнате, словно хотел заглушить собственные мысли.

Вошел дворецкий и с бледным от ужаса лицом приблизился к барону.

- Мост только что сорвало, ваша милость. Мы видели это с чердака, а полчаса назад разрушило водяную мельницу.

- А люди? - со страхом спросила Анна.

- Мельник с семьей заблаговременно перешел в деревню, но и там можно ожидать худшего. Надежда уже потеряна, потому что все спасательные работы ни к чему не ведут.

Барон ничего не возразил, а только еще быстрее зашагал по комнате.

- Я пришел за приказаниями вашей милости на случай крайности. Почти все бегут оттуда и пытаются спасти все, что только могут захватить из своего добра. Шлоссберг - их единственное прибежище, но женщины и маленькие дети... под проливным дождем...

- Отворите все помещения фермы и подвалы замка, - приказал Раймонд, видимо пересиливая себя. - Чего требует долг человеколюбия, в том я никогда не откажу.

Дворецкий ушел, и в комнате воцарилось молчание. Раймонд избегал встречаться с глазами Анны, зная, чего они от него потребуют, хотя она не проронила ни слова.

Набатный колокол умолк, и дождь на время перестал, слышен был лишь все усиливавшийся шум реки. Может быть, крестьяне действительно отказались от спасательных работ и думали только о бегстве?

Через несколько минут дверь снова отворилась, и вошедший слуга подал барону сложенный лист бумаги.

- От молодого господина барона! От него только что пришел посланный.

Это был листок, вырванный Паулем из записной книжки и содержащий всего несколько строк, набросанных карандашом:

"Мост снесен, вода в реке все поднимается, через полчаса дойдет до деревни. Я велел беглецам спасаться на Шлоссберг, я знаю, что ты не откажешь этим несчастным в убежище. Они спасают только свою жизнь, потому что Верденфельс погиб!".

Раймонд прочел записку и передал молодой женщине. Та быстро пробежала ее и повторила:

- Верденфельс погиб! Раймонд...

Он взглянул на нее, их взоры встретились... Барон провел рукой по лбу, словно хотел отогнать какие-то мысли, и вдруг выпрямился, внезапно решившись.

- Подайте мне плащ! - крикнул он слуге. - Живо! Я иду в деревню!

- Слава Богу! Я знала! - воскликнула Анна, протягивая к нему руки.

Он прижал ее руки к своим губам, но голос его звучал сурово, когда он спросил:

- На что же ты надеешься? Разве могу я один отвратить опасность?

- Не знаю, - со вздохом проговорила Анна, - но у меня такое чувство, точно ты можешь сделать это. Во всяком случае я иду с тобой.

- В такую непогоду? Останься дома, Анна, прошу тебя!

- Нет! Ты понял, где сейчас твое место, а мое - возле тебя. Я пойду с тобой!

- Хорошо, идем! - решительно сказал Раймонд, обняв ее. - Мы не покинем их в страшную минуту!

Верденфельс лежал при выходе из долины, через которую протекала горная речка; это было первое населенное место на ее пути, и, следовательно, ему грозила самая большая опасность. Наверху, в горах, освобожденная от оков река могла нападать только на скалы и лесные чащи, и исполинские камни и вырванные с корнем деревья, которые она увлекала за собой, показывали, с какой страшной силой она там свирепствовала. Здесь она принялась за разрушение создания человеческих рук...

Первой жертвой потока стал массивный мост. Из его могучих каменных столбов уцелели только два, но и они были наполовину разрушены и каждую минуту тоже грозили падением. На них лежала изломанная в щепки часть настила моста, все остальное было унесено водой.

Горная дорога была полностью разрушена; небольшая роща, хоть как-то защищавшая ее, вся лежала на земле, залитая водой. Как тонкие хворостинки, были срезаны и унесены зеленые ели, и над всем нагромождением древесных стволов, ила и камней бурно неслись воды разбушевавшейся реки. Мельница исчезла, и на ее месте пенился поток, в обычное время представлявший собой маленький ручеек, который с тихим журчанием огибал Шлоссберг, теперь это был бурный поток, сливающийся с горной рекой.

Но ужаснее всего была сама река. Подобно гигантской мутно-желтой змее, шумя и пенясь, она извивалась по долине, неся с собою гибель и разрушение! Высоко вверх взлетали клочья темных, бешеных волн. Обломки скал, деревья, доски то показывались на поверхности крутящегося водоворота, то снова исчезали в пучине или с яростью ударялись о берег. Оторванные от него глыбы земли предоставляли еще больше свободы разыгравшейся стихии, тогда как на дне реки унесенные ею камни катились с таким грохотом, словно там стреляли из сотни орудий. Ничего не могло противостоять этому потоку: куда только он достигал, там все было обречено на гибель...

В деревне царило страшное волнение. Привыкнув к тому, что весеннее половодье обычно проходило благополучно, крестьяне сначала довольно спокойно смотрели на прибывающую в реке воду. Лишь последняя ночь показала этим беспечным людям, как близка и велика опасность. Теперь все бросились работать. Каждый, кто только мог стоять на ногах, начиная от самого богатого крестьянина, которому грозило полное разорение, и кончая беднейшим поденщиком, защищавшим свое жалкое имущество, изо всех, сил боролись с наступавшей стихией. С самого рассвета обезумевшие от отчаяния люди трудились, не покладая рук, и около полудня явилась было надежда спасти село. Но эта надежда стала слабеть по мере того, как день клонился к вечеру. И все эти сотни людей, изнемогавших в бесплодной борьбе с неумолимой стихией, преследовала одна неотступная мысль, выражавшаяся то в громкой жалобе, то в глухом ропоте:

- Если бы у нас были плотины! Спасительные плотины, от которых они с ненавистью и насмешкой отказались потому, что их предлагал "фельзенекский барон", теперь защищали только владения барона... Замок всегда был в безопасности на своей возвышенности, но парк, обширные сады и все принадлежавшие замку земли в долине без этих плотин неминуемо тоже погибли бы. Они лежали выше села и должны были бы стать первой добычей волн, но старый барон Верденфельс обнес парк на всем его протяжении каменными стенами. Покрытые зеленым дерном и заросшие кустарником, они казались созданными исключительно для украшения садов, а между тем служили отличной защитой от неистовства реки. С шумом, бешено пенясь, ударяли в них волны, бессильные разрушить то, что лежало за их оградой.

Если бы вокруг деревни были хоть те высокие земляные валы, которыми владелец Верденфельса хотел тогда защитить ее от ближайшей опасности! Не составило бы труда укрепить и поддержать уже готовые плотины, но создать их за несколько часов было совершенно невозможно, и тем не менее и это попытались сделать. Были срублены все деревья, оказавшиеся поблизости, прикатили массу камней, натаскали земли, чтобы укрепить хотя бы те части берега, которым угрожала наибольшая опасность. Все было напрасно. Река поглотила то, что должно было защитить от нее, и с ревом требовала новой добычи.

Более двенадцати часов крестьяне мужественно продолжали спасательные работы, но вместе с надеждой исчезали и мужество, и силы, и стало ясно, что гибель деревни неотвратима. Только один человек не мог и не хотел верить в это - пастор Вильмут.

С наступлением опасности он первый появился на месте и не уходил с наиболее уязвимых участков берега. Когда самые сильные мужчины уставали и вынуждены были меняться с товарищами, он один, казалось, не чувствовал усталости, не нуждался в отдыхе. Своим авторитетом он водворил порядок между потерявшими голову людьми и заставил их вести работы по известному плану. Он ободрял, приказывал, если требовалось, и ему повиновались.

Но прежнее благоговейное почтение и послушание исчезли. Крестьяне не понимали своего священника. Он торжественно объявил им, что больше никакого несчастья с ними не случится, если они будут верить в это, а несчастье пришло к ним! "Фельзенекский барон", значит, был прав, когда хотел помочь им, а пастор, не позволивший им принять помощь, стал виновником их гибели...

Вильмут чувствовал этот приговор, хотя громко еще не было произнесено ни слова упрека. Он читал его в мрачных взорах, в грозном молчании мужчин, в громких жалобах крестьян на собственное ослепление, помешавшее получить предохранительные плотины, а пастор лучше всех знал, что весь приход был лишь безвольным орудием в его руках.

"Если рука человека может предотвратить опасность, то тот, кто отталкивает эту руку, бросает вызов Господу Богу, и ты это сделал! ". Эти слова, сказанные когда-то Анной, теперь раздавались в ушах Грегора. Он говорил и действовал с обычным самообладанием, но мертвенная бледность лица и угасший, беззвучный голос выдавали то, что происходило в его душе. Он сеял ветер, а пожинал бурю, и сотни людей, благосостояние которых он сознательно взял на свою ответственность из-за ненависти к одному только человеку, вправе были требовать от него своего спасения.

Священник уже не решался указывать им на небесную защиту, как того требовал его сан, он и сам не смел больше надеяться на эту защиту и чувствовал приближение кары.

В общем смятении появление молодого барона Верденфельса прошло почти незамеченным, и сам он не нашел нужным вмешиваться в дело. Он лишь поговорил со старостой, который с вполне понятной робостью спросил, найдут ли в случае необходимости убежище в замке люди, лишившиеся крова. Пауль от имени дяди ответил утвердительно и тотчас отправил записку в замок к Раймонду, а сам остался, со сжимающимся от боли сердцем следя за бесплодными усилиями верденфельсцев, борющихся со смертельной опасностью.

- Больше ничего нельзя сделать! Нам не справиться с рекой. Пойдем спасать скот да то, что можно унести из имущества, пока наши дома еще стоят. Пойдемте! - сказал Райнер, и, бросив лопату, повернулся, чтобы уйти.

Однако Вильмут загородил ему дорогу.

- Останьтесь! - прерывающимся голосом сказал он, не то приказывая, не то прося. - Мы не должны уступать, не должны жертвовать деревней! Не теряйте мужества, тогда спасение еще может, да и должно свершиться.

Райнер горько усмехнулся.

- Тогда должно свершиться чудо, а пока мы станем ждать чуда, мы совсем пропадем. Смотрите, вот разваливается насыпь, которую мы возвели с таким трудом! Ничто больше не выдерживает!

Он был прав: только что обрушился один из наиболее опасных участков берега, увлекая за собой с неимоверными усилиями воздвигнутую защиту. С грохотом полетели вниз древесные стволы, а тяжелые обломки скал река катила и вертела так, словно это были маленькие камешки.

Вильмут схватил отброшенную Райнером лопату и принялся работать, пытаясь заразить всех своим примером.

- Заделывайте пробоину! - крикнул он вне себя. - Ради Бога, держитесь! Если вода ворвется сюда, деревня погибнет!

- Ну, ваше преподобие, вы-то при этом ничего не потеряете! - с упреком сказал Райнер. - Или правительство, или "фельзенекский барон" выстроят вам новый дом, потому что Вёрденфельс не может остаться без священника. А вот нам они ничего не построят, нам придется самим о себе заботиться. Надо было нам о себе думать, когда он предлагал построить плотину, но тогда мы поверили вам, и теперь приходится раскаиваться!

Это был первый упрек, высказанный вслух по адресу священника, но его было достаточно, чтобы накопившееся в последние часы недовольство вырвалось наружу. Послышались жалобы, упреки, даже угрозы - всеобщее бедствие вмиг уничтожило прежнее послушание и годами сложившееся уважение. Перед лицом смертельной опасности люди произносили приговор, в первый раз призывая к ответу священника, к которому до сих пор питали слепое доверие.

Вильмут сделал последнее усилие, чтобы заставить людей остаться на месте. С проблеском прежней энергии он загородил дорогу колеблющимся, то заклиная, то приказывая, однако напрасно - никто не слушал его слов, к которым прежде относились как к словам оракула. Спеша последовать примеру Райнера, все бросали орудия и уходили, чтобы спасти хоть что-нибудь из своего имущества.

Грегор остался один. Он видел приближающуюся гибель деревни, слышал крики удалявшейся толпы, называвшей его виновником несчастья! У самых его ног шумел поток, набегавший все дальше на полуразрушенный берег и отрывавший от него глыбу за глыбой. А в селе все еще били в набат, на который с ужасом отзывались окрестные деревни.

Тогда наконец сломилась железная сила Грегора. Упав на колени, он простер к небу судорожно сжатые руки, и из его груди вырвался крик:

- Великий Боже! Не допусти несчастных искупить мою вину! Возьми мою жизнь, предай меня на жертву этому потоку, но спаси деревню, спаси людей! Я не могу перенести, чтобы они погибли у меня на глазах. Сделай чудо, пошли нам спасителя, помощника в нашей беде!

Однако с затянутого тучами неба лились только потоки дождя, и в ответ на эту отчаянную мольбу слышался лишь рев потока, сквозь который доносились вопли беглецов, уже бегущих к деревне.

Внезапно они умолкли, и обезумевшая толпа остановилась, словно приросшая к месту: при входе в село показался Вёрденфельс рядом с Анной Гертенштейн. Появление барона именно в ту минуту, когда всякий порядок был разрушен и люди окончательно потеряли голову, произвело поразительное действие. Перед ними стоял сам "фельзенекский барон", получивший за желание помочь им награду, след которой еще ясно виднелся у него на лбу. Пришел ли он, чтобы насладиться их несчастьем? Может быть, он из мести накликал на них беду? Или он пришел спасти их? На миг все онемели, затаив дыхание.

- Назад! - крикнул барон громким, властным голосом, который все уже хорошо знали со времени последней с ним встречи. - Что вам нужно в деревне? Опасность там, на берегу, - там и ваше место!

- Но берег обваливается! - раздалось со всех сторон. - Вода совсем близко и поднимается все выше!

- Так надо дать ей выход! Не убегайте, как сумасшедшие, а следуйте за мной! Есть средство спастись, я покажу его!

Спасение! Подобно электрической искре, пробежало это слово по толпе. Неужели у этого человека действительно была сверхъестественная сила, если он мог обещать спасение, когда все уже было потеряно? Все равно, он был тут и хотел помочь, так уж верно знал, что надо делать.

Никому другому не удалось бы остановить и образумить потерявших голову людей, но суеверие, часто грозно выступавшее против барона Раймонда, теперь оказалось его могучим союзником. Ему верили и потому слушались, и, когда он вместе с Анной направился к берегу, все без исключения последовали за ним.

Пауль немедленно присоединился к дяде, так же как и появившийся тут же управляющий Фельдберг. Они подошли к тому месту, где за несколько минут перед этим шла лихорадочная работа, и Верденфелы внезапно очутился лицом к лицу с Грегором Вильмутом. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Суровый упрек замер на губах Раймонда, когда он прочел в глазах противника смертельную муку. Этот день отомстил за него его неумолимому судье. Не произнеся ни слова обвинения, барон отвернулся и подошел к самому берегу.

Анна, не видевшаяся со своим двоюродным братом с того дня, когда поспешила уехать в Верденфельс к раненому Раймонду, подошла к нему и тихо сказала:

- Мужайся, Грегор! Раймонд поможет!

Не глядя на нее и не отрывая застывшего взора от прибывающей воды, Вильмут произнес глухим, надорванным голосом:

- Разве он может сотворить чудо?

- Бывают чудеса, которые могут сделать люди, если они получат указания свыше! - серьезно сказала молодая женщина. - Посмотри на крестьян - они в него верят!

Вильмут устремил долгий мрачный взор на окружавших барона людей. Все молчали, не сводя глаз, с тревогой ожидая, что он предпримет. Проклятый, презираемый, он теперь был единственным защитником, которому они жаждали верить, а еще недавно, всесильный пастор стоял одиноко, всеми покинутый. Его самого постигла участь, которую он издавна готовил своему противнику...

Проведя долгие годы среди высоких гор, Раймонд был хорошо знаком с весенними паводками и знал им цену. Взвесив опасность, он нахмурился: опыт подсказал ему, что не позже, чем через полчаса, река достигнет деревни. Бросив еще один взгляд на высокие вершины деревьев своих собственных садов, он решительно выпрямился и указал рукой по направлению парка:

- Ломайте стену!

Никто ничего не ответил и не тронулся с места. В первую минуту люди даже не поняли приказания. Один Вильмут сообразил, в чем дело, и на его лице выразилась смесь недоверия и вспыхнувшей надежды.

- Господин Верденфельс, что вы хотите делать? - закричал он.

- Создать для воды выход, чтобы отвести ее от деревни. Другого средства нет.

- Раймонд, подумай, ради Бога, о последствиях! - воскликнул стоявший рядом с ним Пауль. - Дело тут не только в одних садах: все твои владения там, в долине, погибнут!

- Погибнут? Я это знаю! Ломайте стену!

Приказание звучало очень энергично, и крестьяне начали наконец понимать, какую жертву собираются им принести, теперь и они увидели, в чем спасение. В одну минуту похватав брошенные инструменты, они готовы были немедленно устремиться к указанной стене, но их снова удержал голос барона:

- Постойте! Сперва разделитесь так, чтобы не мешать друг другу. Райнер, отправляйтесь с половиной людей в парк и начинайте ломать стену изнутри, как раз посредине, где стоит высокая ель; остальные будут работать снаружи, я сам все покажу им! Фельдберг, предупредите садовника, пусть он вместе с семьей перебирается в замок, его дом - единственное строение внизу. Пауль, ступай поскорее в замок и пришли сюда весь запас охотничьего пороха! Боюсь, что нам придется взрывать стену... А теперь все за работу! - Время не терпит!

В поощрении не было необходимости. Коротко и ясно выраженное приказание, в котором все было предусмотрено и ничто не забыто, произвело сильное впечатление на людей, и они немедленно повиновались. Даже неукротимый Райнер беспрекословно подчинился авторитету человека, которого чуть не убил. Он быстро исчез со своим отрядом за воротами парка, Пауль и Фельдберг поспешили в замок, а Верденфельс стал отдавать приказания оставшимся.

Подойти к воротам снаружи оказалось невозможным, так как к ним уже подступала вода. Пришлось с двух концов добираться до них по стенам, а вслед за тем и на высоких и широких насыпях началась работа лопатами, заступами, кирками, всем, что было под рукой. Удар за ударом обрушивался на каменные стены, над разрушением которых трудились сотни рук. Но стены, сложенные для противодействия разбушевавшейся горной реке, не поддавались усилиям человеческих рук. Громадные плиты, в двадцать лет успевшие обрасти дерном, в который многочисленные деревья пустили корни, оказались спаянными между собой. Каждый камень приходилось отрывать отдельно, поэтому работа продвигалась очень медленно, а вода прибывала слишком быстро...

Грегор Вильмут стоял все на том же месте, хотя вода подступала все ближе. Всего ужаснее для энергичного человека было остаться без дела, когда весь его приход боролся за свое спасение. Его помощь здесь не требовалась: рабочих рук и без него было достаточно, а руководил всем Раймонд Верденфельс, стоявший на стене, у самого грозного потока, и отдававший приказания на все стороны. Его голос ясно слышался, преодолевая шум и грохот, его глаза следили за всем, и люди повиновались ему со страстным усердием, словно их спасение зависело только от этого голоса и этого взгляда.

Вильмут видел все это, так же как видел лицо молодой женщины, стоявшей в нескольких шагах от него. Анна осталась здесь по настоянию Раймонда, и ее глаза были устремлены только на него одного. Любимый ею человек, презирая опасность, с несокрушимой энергией взял на себя управление, чтобы спасти корабль от крушения, и лицо Анны светилось счастьем и гордостью. Это ее голос пробудил мечтателя, и в часы грозного бедствия он показал себя настоящим мужчиной, он искупил свою вину не словами, а действием, как и подобает мужчине!

Наконец из замка вернулись Пауль и Фельдберг с запасом пороха. Барон приказал приступить к последнему средству, так как была сделана лишь треть работы, а опасность уже достигла высшей точки. По его указанию были сделаны необходимые приготовления, после чего все отошли от стены по направлению деревни. Когда последний из крестьян был вне опасности, барон подал условный знак.

Была подожжена и с грохотом взорвалась подведенная мина, почва кругом задрожала, в воздух полетели камни, глыбы земли и куски дерна, часть стены рухнула, и в побежденной наконец насыпи образовалась широкая брешь.

Крестьяне в тревожном ожидании окружили барона. Он стоял возле Анны, поспешившей к нему, как только он сошел со стены. Оба сквозь частую сетку дождя смотрели на принесенную в жертву долину.

- Теперь дорога открыта! - тихо сказал Раймонд. - Мы успели сделать это как раз вовремя - вода подходит!

Вода действительно приближалась, не желая упустить брошенную ей добычу. Волны уже катились по разрытой почве, уже жадно лизали открытую брешь. И вот поток нашел себе дорогу - вода с шумом всей своей массой обрушилась на парк... Уцелевшая после взрыва часть стены у бреши не устояла против этого натиска: ее сорвало и унесло. Высокие деревья зашатались, как в сильную бурю, некоторые из них уже повалились, увлекая с собой соседние деревья, слышался только треск падающих стволов. В несколько минут роскошные насаждения, с огромными затратами создававшиеся в течение жизни трех поколений, превратились в бурное озеро, в волнах которого были погребены прелестные места для прогулок, фонтаны, статуи. Ничто не избегло уничтожения! Воды струились в низину, где лежала самая богатая часть владений барона, не защищенная больше никакой оградой. От все прибывающих новых масс воды бушующее озеро расширялось, пока не достигло ряда возвышенностей, лежавших позади Бухдорфа. Поля и луга безвозвратно погибли под грудами ила и камней в темной пучине, на много лет превратившей их в бесплодные равнины.

Жертва была принесена в полном объеме. Но она не была напрасной. Вся вода, низвергшаяся с высоких гор, стремительно мчалась теперь через парк в низменность, а в нижнем течении реки начала спадать. Сила потока разделилась, а потому ослабела, вода медленно ушла от села, которому только что грозила, и деревня Верденфельс была спасена.

В лихорадочном возбуждении толпа застыла в ожидании; когда спасение родной деревни стало очевидным, взоры всех обратились к барону. Бледный от внутреннего волнения, он стоял спокойно, глядя как по его владениям широкой волной пронеслось разрушение, вызванное им самим. И когда сначала отдельные голоса, а потом и все остальные радостно возвестили, что вода пошла на убыль, что для села опасность миновала, в темных глазах Раймонда блеснул светлый луч, и из его груди вырвался глубокий вздох. Вместе с ним с плеч барона как будто упал тяжелый груз, долгие годы заставлявший его мучительно страдать.

Можно было подумать, что злой дух, пославший крестьянам бедствие, умиротворился принесенной жертвой. Еще работы не были окончены, как дождь уже перестал, а теперь внезапно переменился и ветер, в продолжение трех суток неустанно нагонявший тяжелые дождевые тучи. За горами на темном небе появился первый проблеск света.

Крестьяне начали переглядываться и перешептываться. Им хотелось открыто поблагодарить барона и в то же время было стыдно перед человеком, к которому они так долго относились, как к злейшему врагу. Все выталкивали вперед старшину и подбадривали его произнести маленькую речь. Но еще раньше к барону приблизился Вильмут, видимо, желая заговорить. Но в это время со стороны деревни подошел старик. Седые, мокрые от дождя волосы спутанными прядями свешивались ему на лоб, лицо выражало полное отчаяние. Это был Экфрид. В последние дни он лежал больной и, когда соседи сказали ему, что надо уходить, что вода грозит затопить деревню, он с трудом выбрался из дома и потащился вслед за женщинами и детьми, искавшими убежища в Шлоссберге. Вдруг разнеслась весть, что "фельзенекский барон" находится в самом опасном месте и обещает спасти деревню. Как это будет, никто не знал, но потом все услышали, что решено сломать защитную стену, и видели, как она взлетела на воздух. Тотчас вслед за тем явился Фельдберг и крикнул беглецам, что они могут возвращаться в свои дома, что барон отвел воду в свои сады, что в низине все пропало, а деревня спасена.

При этом известии у Экфрида вырвался душераздирающий крик, и он, не позволяя удержать себя, бросился прочь. Казалось, он на каждом шагу готов упасть, но смертельный страх гнал его вперед, пока он не добрался до того места, где собрались крестьяне. Здесь силы оставили его, и он упал у самых ног пастора.

- Мой Тони! - закричал он. - Рыбаки на Грундзее! Они утонут и Тони вместе с ними!

Вильмут вздрогнул, барон и все окружающие стояли, как громом пораженные. В лихорадочной тревоге никто не вспомнил, что на берегу уединенного озера стояла единственная во всей низине рыбачья хижина, которой должна была грозить неминуемая гибель.

- Мой бедный мальчик, мой бедный мальчик! - повторял Экфрид, все помыслы которого сосредоточились на одном этом пункте. - Вы взяли его от меня, ваше преподобие, вы отдали его туда, а теперь он должен погибнуть в водовороте! Отдайте мне моего Тони!

Лицо Вильмута покрылось смертельной бледностью; он прижал руки ко лбу, на котором выступил холодный пот. Молча, не в силах вымолвить ни слова, смотрел он на старика, требовавшего от него жизнь своего внука; ужасным испытанием этого дня еще не суждено было кончиться!

- Не надо так отчаиваться, Экфрид! - сказал барон Раймонд, раньше других пришедший в себя. - Без сомнения, можно будет помочь им, если вообще помощь окажется необходимой. В худшем случае у рыбака ведь есть лодка, в которой он может спастись со своей семьей.

- Если успеет, - заметил Пауль. - Вода вихрем понеслась в долину, а люди ведь совсем не ждали и не подозревали опасности.

Теперь и Грегор оправился, к нему вернулась прежняя энергия. Беззвучным, но твердым голосом обратился он к барону:

- Надо убедиться: со Шлоссберга видна вся низина, а лодка направится или сюда, или к бухдорфской возвышенности.

- Совершенно верно! - согласился Раймонд. - У нас не было выбора: для спасения деревни необходимо было разрушить стены, но три человеческие жизни - слишком дорогая за это цена! Останьтесь здесь, Экфрид, и отдохните! Будет сделано все, что только можно!

Он поспешно удалился вместе с Вильмутом и Паулем, за ними последовала большая часть крестьян.

Анна осталась с Экфридом, тщетно пытаясь успокоить его. Старик не выдержал, он хотел видеть и слышать все, что делалось, и, поддерживаемый сострадательными руками, тоже добрался до Шлоссберга.

Открывавшийся оттуда вид не внушал надежды. Уже почти вся низменность была под водой, ежеминутно поднимавшейся, так как через парк все еще катились бурные волны, хотя и не с первоначальной яростью, и направлялись прямо к маленькому озеру Грундзее.

На берегу его можно было различить рыбачью хижину, уже со всех сторон окруженную водой, которая, вероятно, уже давно начала проникать в дом через двери и низкие окна. О судьбе обитателей хижины в эту минуту невозможно было догадаться, так как на пустынной поверхности воды не было видно лодки. Не больше третьей части всех жителей осталось у деревни на случай нового подъема воды, остальные, так же, как и прислуга из замка, собрались здесь. Все были в страшном волнении и обменивались тревожными замечаниями. Пауль стоял с Анной и пришедшей Лили, стараясь убедить их, что рыбаки могли своевременно укрыться в безопасном месте. Лили верила ему безусловно, но Анна, ни слова не возражая на его утешения, не сводила взора с лица Раймонда, стоявшего на выступе холма рядом с Вильмутом.

- Боюсь, что наводнение застало их врасплох, - сказал барон, пристально глядя в принесенную из замка подзорную трубу. - Похоже, они не успели отвязать лодку и спаслись на крыше. Там что-то виднеется, но трудно что-нибудь различить сквозь туман.

Он передал трубу пастору, и тот направил ее в ту же сторону. Эти двое мужчин, до последней минуты остававшиеся врагами, теперь стояли рядом, обмениваясь замечаниями, словно это само собой разумелось.

- Люди на крыше, - решительно сказал Вильмут после короткой паузы. - Они подают сигналы об опасности... лодку угнало... им до нее не добраться.

И он указал на темный предмет вдали, который можно было принять за плывущее бревно. В трубу он разглядел, что на самом деле это была маленькая рыбачья лодка. Видимо, в первую минуту ее оторвало от привязи, а поток отнес ее в противоположную сторону. А ведь только в ней одной было спасение, больше негде было достать лодку в горной деревне: для диких горных речек не годились даже самые легкие челноки.

- Остается только быстро сколотить плот, - сказал Райнер. - Если мы все примемся за работу, он живо поспеет, и на рассвете можно уже будет отправиться туда. До тех пор они, может быть, выдержат.

- До тех пор они не выдержат, - объявил Вильмут. - Я знаю этот домишко: в несколько часов течение разрушит его ветхие стены, и дом погибнет еще до наступления ночи. Необходимо помочь им немедленно. Мы должны туда добраться, все равно каким образом!

- Постойте! - крикнул Верденфельс, осененный счастливой мыслью. - На пруде замка есть маленькая лодка, которую на зиму убирают. Фельдберг, где она?

- Не знаю... вероятно, где-нибудь на ферме, - нерешительно произнес управляющий.

- Так посмотрите сейчас же и прикажите немедленно принести ее сюда. Торопитесь!

Фельдберг поспешил к ферме, до которой вода не дошла, так как она стояла на возвышенности.

- Это делу не поможет, пока течение будет так стремительно, - е сомнением проговорил Райнер. - Посмотрите только, как крутится вода! Хотел бы я посмотреть на смельчака, который решится отправиться туда! Назад он уже не вернется!

Раймонд Верденфельс не возразил ни слова, но его взгляд невольно встретился со взглядом священника. На немой вопрос последовал немой ответ, но мужчины поняли друг друга. Барон отвернулся и спокойно произнес:

- Люди найдутся, была бы лодка!

Анна также заметила и поняла этот обмен взглядами. Как только Раймонд подошел к ней, она судорожно схватила его за руку и, отведя в сторону, спросила, едва переводя дыхание:

- Что ты хочешь делать? Подвергнуться смертельной опасности, оставив меня в неописуемом страхе? Разве ты не принес уже достаточно жертв? Вот стоят сотни спасенных тобой людей, пусть они и помогут рыбакам!

- Из них ни один не отважится, кроме, может быть...

- Грегора! Я знаю, я видела это по его глазам. Так пусть он попытается спасти их один, он должен искупить свою вину, и он это сделает!

- А мне разве не надо ничего искупить? - спросил Раймонд так тихо, что его слышала одна Анна. - Вспомни тот час в Фельзенеке, когда я открыл тебе свое прошлое. Первой жертвой огня сделался дом Экфрида, а его единственного сына вытащили мертвым из-под развалин. Теперь там, у рыбаков, его внук, единственное, что осталось у старика, чем он дорожит. Я в долгу у него за человеческую жизнь. Дай мне прогнать последнюю тень, которая еще грозит мне из далекого прошлого!

Ты ведь знаешь, как часто в Венеции я один отправлялся на Лидо при сильном волнении и как хорошо умею справляться с волнами.

- Море не так опасно, как этот стремительный водоворот и те обломки, которые он несет с собой! Неужели мне суждено увидеть, как ты погибнешь в нем? Останься, Раймонд! Ты не можешь ехать, если я тебя прошу, умоляю остаться!

- Если ты потребуешь - я останусь, но, я знаю, ты не потребуешь этого от меня.

- А я все-таки требую! - сказала молодая женщина с энергией отчаяния. - Я имею право на твою жизнь, теперь она принадлежит мне, и я не хочу потерять ее!

Их разговор был прерван приходом Фельдберга, сообщившего, что лодка оказалась в сарае на ферме; тут же вслед за ним принесли маленькую, хорошенькую лодочку, предназначавшуюся для плавания по тихому, спокойному пруду и совершенно не приспособленную для крайне опасной поездки.

- Это не годится! - сказал Пауль. - Такая хрупкая вещь не выдержит напора волн: первое же бревно, на которое она натолкнется, пустит ее ко дну. Брось эту мысль, Раймонд! Было бы просто безумием отправиться на таком утлом суденышке, а уже назад на нем вернуться совсем невозможно!

Теснившиеся вокруг лодки крестьяне вполне разделяли мнение молодого барона. Оставалось только делать плот и дожидаться утра. Может быть, рыбачья хижина еще и устоит до тех пор, может быть, Господь смилостивится над ними.

В это время Экфрид, едва удерживаясь на ногах, протеснился сквозь толпу и с трудом проговорил:

- Если никто не решается - поеду я! Пустите меня, я хочу попробовать!

- С ума ты сошел, старик? - со своей обычной грубостью крикнул Райнер, отталкивая его. - Ты еле на ногах стоишь, где же тебе поднять весло и править лодкой? На это нужны не такие силы!

Экфрид сам сознавал свою слабость, и сила, которую ему придало отчаяние, так же скоро погасла, как и вспыхнула. Ломая руки, он обводил глазами присутствующих, ища помощи и нигде не видя утешения.

Вильмут подошел к лодочке и стал внимательно осматривать ее, затем поднялся и прежним повелительным тоном произнес:

- Кто из вас умеет обращаться с рулем? Грести берусь я.

- Вы, ваше преподобие? - воскликнул Райнер, в изумлении отступая от него. - Вы хотите сами? Нет, это невозможно!

- Так будет! - последовал холодный, решительный ответ. - Когда я был еще мальчиком, мне иногда приходилось грести, и уменья у меня, вероятно, хватит. Но теперь дело за рулевым. Нет ли между вами кого-нибудь, кто может и хочет взяться за это?

Общее молчание было ответом на его вопрос. Жители горных стран умели хорошо обращаться с ружьем, но править лодкой их не учили. Они с ужасом глядели на своего пастора, отважившегося довериться коварной стихии, только что грозившей им гибелью, и никто не выражал желания последовать его примеру.

- Ты видишь, Анна, никто не решается! - вполголоса сказал Раймонд. - Ты и теперь хочешь удержать меня?

- Ради Бога, что ты вздумал? - вмешался Пауль, услышав эти слова. - Неужели ты хочешь отправиться в лодке? Не позволяйте этого, дорогая Анна, удержите его! Он ведь только что выздоровел!

Анна не отвечала. Еще недавно она сама побуждала Раймонда идти спасать крестьян, а теперь обеими руками держала его за руку и не хотела отпускать от себя. Она тогда не думала, что дело будет идти о жизни и смерти.

- Я этого не допущу, - продолжал Пауль. - Лучше я сяду в лодку и попытаюсь...

Он не мог продолжать, так как Лили с криком ужаса бросилась ему на шею, громко уверяя, что умрет от страха, если он покинет ее.

- Ты должен остаться, Пауль, - сказал Раймонд с присущей ему спокойной решимостью. - Посмотри на свою невесту! Прежде всего ты должен думать о ней.

- А ты? Разве ты не в таком же положении?

- Я? - В глазах Раймонда опять, как молния, сверкнул ясный луч. - Этой поездкой я должен заслужить невесту и счастье. Анна, ты по-прежнему требуешь, чтобы я остался?

Взоры молодой женщины устремились к тому месту, где трое людей в смертельном страхе ожидали спа-сения. Медленно выпустила она руку Раймонда и проговорила дрожащими губами:

- Ступай! Господь сжалится над нами!

- Спасибо! - тихо, но искренне и Горячо произнес Раймонд и быстро подойдя к крестьянам, приказал: - Спускайте лодку! Я буду править.

Со всех сторон послышались бурные возражения. Люди не хотели отпускать в опасный путь ни своего помещика, ни пастора, все стали громко просить и отговаривать, но Вильмут сразу положил этому конец:

- Нельзя терять ни минуты. Спускайте лодку! Вы готовы, господин Верденфельс? Я готов!

Крестьяне поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Дюжина здоровых рук схватила лодку, и через минуту она уже качалась на воде. Вильмут уже собирался занять свое место, как вдруг в последнюю минуту к нему подошел Райнер.

- Возьмите меня с собой, ваше преподобие! - решительно сказал он. - У меня пара здоровых рук, которые могут пригодиться вам. Вы с бароном одни не справитесь.

- Садись! - также коротко ответил Вильмут.

Раймонд протянул руку провожавшему его племяннику.

- Прощай, Пауль! Если я не вернусь - позаботься об Анне. Теперь она найдет брата в муже своей сестры.

В ответ молодой человек крепко пожал ему руку. У него достало бы мужества пуститься навстречу опасности, но он не в силах был перенести отчаянные рыдания маленькой Лили. Ему было непонятно, как мог Раймонд ставить на карту свое с таким трудом завоеванное счастье ради спасения чужих ему людей, не понимал он и его невесты, которая могла отпустить его.

Раймонд занял место у руля. Первые удары весел далеко вынесли лодку, и вскоре она достигла подхватившей ее быстрины. Утлое суденышко качалось и вертелось в водовороте, выбраться из которого было в высшей степени трудно и опасно. Но оба гребца прилагали все свои силы, а руль был в надежных руках Раймонда. Эти белые, почти прозрачные, с виду слабые руки умели подчинять себе дикого Эмира, заставляя его делать безумно смелые прыжки через пропасти, они и здесь доказали свое умение и силу. После минутной борьбы с волнами лодка выбралась на настоящий путь и быстро понеслась вперед, лавируя среди плавающих стволов и обломков плотин, которые при первом столкновении могли раздавить ее.

Воздух между тем стал заметно чище. Горы начали выступать из тумана, но зато последний стал спускаться в долину, сгущаясь над поверхностью воды. Рыбачья хижина совершенно скрылась из глаз, даже лодку можно было видеть лишь очень недолгое время, затем и она исчезла в тяжелом, мутном тумане.

Из деревни стали поступать хорошие известия. Выше сделанной в стене бреши вода больше не поднималась, достигнув, по-видимому, высшей точки; она уже не так бешено, как сначала, врывалась в приготовленное для нее отверстие. Волнение стало утихать, и теперь можно было вернуться в лодке, если бы удалось избегнуть главного течения, хотя опасность все еще не миновала.

Прошло почтя два часа, уже спускались сумерки. Вся низменность была окутана сероватым паром, из которого доносились шум и плеск почти невидимой воды. Быть может, за этой туманной завесой те, кому грозила опасность, вместе со своими спасителями боролись за свою жизнь, и никто не мог прийти им на помощь, никакой призыв не мог достичь до них!

Анна стояла на том же самом месте, где ее оставил Раймонд. Она не слышала утешений Пауля и Лили, не видела ничего вокруг себя. Бледная, безмолвная, она вглядывалась в туман, в котором исчез Раймонд, в волны, уже сомкнувшиеся, может быть, над его трупом. Возле нее стоял на коленях Экфрид и молился, прочие молча стояли вокруг них, бессильные чем-нибудь помочь.

Вдруг молодая женщина вздрогнула. Она заметила то, чего еще никто не видел. В тумане что-то двигалось и по мере приближения становилось все яснее. Уже можно было различить очертания лодки и наконец - фигуры сидевших в ней людей.

Медленно, с невыразимым трудом подвигалось вперед маленькое суденышко. Как ни старались плывшие в нем удаляться от середины, им все же приходилось бороться с сильным течением. На дне лодки, между двумя напряженно работавшими гребцами, сидели скорчившись двое людей, окоченевшие от холода и сырости, обезумевшие от перенесенного смертельного страха; а у ног барона, обеими руками державшего руль, сидел ребенок, в страхе обнимавший его колени и прятавший в них свое личико, чтобы не видеть пенящейся воды.

Все бросились навстречу прибывшим. Мужчины прыгали в воду, со всех сторон на помощь протягивались руки, громкие голоса радостно приветствовали лодку.

- Мы привезли всех троих! - закричал Райнер, первый выпрыгивая на берег. - Мы приехали как раз вовремя - дом уже шатался, когда мы приставали, и рухнул вслед за нами. Ну, и пришлось же поработать на обратном пути! Я думал, что не справимся с течением, но господин барон и наш пастор выдержали, точно они из железа!

Вильмут поддерживал рыбака и его жену, с трудом державшихся на ногах, а Раймонд Верденфельс, вышедший из лодки последним, держал на руках маленького Тони. Мальчик уже не боялся "фельзенекского барона", рука которого вытащила его из погибавшего дома и провела лодку сквозь туман, через страшные волны. Ребенок обеими руками обнимал барона за шею и не хотел расставаться с ним.

Взглядом и улыбкой послав привет Анне, встретившей его на берегу, Раймонд повернулся к стоявшему рядом с ней Экфриду и сказал:

- Экфрид, вот ваш Тони! Передаю его в ваши руки здоровым и невредимым. Получайте его!

Это был ответ на те самые слова, которые Экфрид, издеваясь, бросил ему в порыве бешенства, когда его поймали на поджоге. Лицо старика странно передернулось, он молча, пристально посмотрел на барона, потом протянул руки к внуку. Когда белокурая кудрявая головка ребенка прижалась к его груди и с заплаканного личика на него глянули голубые глазки, лишь тогда старик полностью осознал, что ребенок спасен. Лишь тогда к нему вернулись жизнь и способность двигаться. Он прижал к себе мальчика и с криком, в котором слышалось рыдание, упал на колени перед человеком, которого так долго и так страстно ненавидел.

Не стесняясь присутствием многочисленных свидетелей, Анна бросилась на шею к Раймонду, а он не выпускал ее из объятий, словно они были одни в целом свете. К ним подошел Грегор Вильмут, и во взгляде, которым он окинул их, не было больше ненависти. Теперь, когда он сам помог спасти людей, у гордого священника нашлись наконец слова, которые раньше он не мог выговорить, и он произнес их так громко, что все присутствовавшие слышали:

- Благодарю вас, господин Верденфельс, от имени деревни, которую вы спасли. Без вашей великодушной жертвы она погибла бы, а ее жители стали бы нищими.

- Вы также, ваше преподобие, спасали то, чем я должен был пожертвовать под давлением опасности, - с глубокой серьезностью ответил Раймонд. - Два часа мы рядом боролись за три человеческие жизни и спаслись только чудом. Я думаю, мы можем не возвращаться к прежней вражде.

Он протянул руку, но, когда Вильмут положил в нее свою, Анна испуганно воскликнула:

- Что это, Грегор? Твои руки в крови!

- От работы, - спокойно ответил Грегор.

Его ладони действительно были покрыты кровью от непривычного труда, и этими израненными руками он продолжал грести точно так же, как греб Райнер своими привычными к работе здоровыми кулаками.

- Раймонд, из деревни только что пришли сказать, что и в верхней части течения вода пошла на убыль, - сказал подошедший Пауль. - Больше нечего опасаться, ветер окончательно переменил направление.

Он указал на горы, все более очищавшиеся от тумана. Только что вынырнул из облаков увенчанный снегом Гейстершпиц и бросил взгляд вниз на все причиненное им зло. Давно-давно он послал ту бурю, которая разносила огонь от одного дома к другому, и обратила Верденфельс в груду пепла; на этот раз он согнал вниз горные потоки из глетчеров, грозившие гибелью. Но сейчас деревня осталась целой и невредимой; вода скрыла под собой лишь богатые владения барона Верденфельса, и в этих волнах погас последний отблеск того пожара, погасла последняя искра вместе с прежним отлучением и проклятием.

Из деревни донесся вечерний благовест. Колокола с самого рассвета грозно призывавшие на помощь, теперь снова вернулись к своему прежнему звону, призывая к благодарственной молитве.

И все верденфельсцы увидели, как их помещик, которого они так боялись, отлученный от церкви, проклятый "фельзенекский барон", первый опустился на колени и преклонил голову, как его примеру последовала его невеста, а затем и Пауль с Лили. Тогда и все крестьяне опустились на колени. Полными, могучими звуками разносился в воздухе колокольный звон, присоединяясь к притихшему шуму укрощенной стихии. Больше ничего не было слышно. Даже священник, стоявший посреди коленопреклоненной толпы, не проронил ни слова, когда, поднимая окровавленные руки, призывал благословение Божие на склонившихся перед ним прихожан.

Глава 24

Наступило лето. В ярком сиянии июньского дня весело развевались флаги на замке Верденфельс, где в этот день ожидали барона и его молодую супругу.

Свадьба Раймонда с Анной была очень тихой, и первые недели брака молодые провели в Фельзенеке. Но сегодня они должны были возвратиться в Верденфельс, готовивший им торжественную встречу. Дорогу украшала масса удивительных триумфальных арок, гирлянд и флагов; все жители села были на ногах, чтобы приветствовать владельца замка и его молодую жену.

В замке новобрачным также устроили торжественный прием. Молодой барон ранним утром приехал из Бухдорфа, чтобы руководить приготовлениями, а несколько часов назад приехала и его невеста, остававшаяся все время в Розенберге под охраной фрейлейн Гофер и теперь переселявшаяся к сестре в Верденфельс.

Здесь же оказался и Фрейзинг, к тайному удивлению Пауля, который не мог уяснить себе причину неожиданного появления законоведа. Но как бы то ни было, он был налицо и также желал приветствовать своих "высокоуважаемых клиентов", а в ожидании их приезда настоятельно занимал разговорами Эмму Гофер, приехавшую вместе с Лили. Однако настоящая причина появления Фрейзинга была совсем иная. Со времени приключения на горной дороге адвокат снова находился в том состоянии, какое перенес уже пять раз. Он все чаще и чаще посещал Розенберг, и его прежние споры с Эммой Гофер все более приводили их к полному единодушию. В конце концов фрейлейн принуждена была признать, что теперешним предметом его внимания и целью его постоянных посещений была она сама. К удивлению всех, Эмма не имела прежнего неприступного вида, а в сердце Фрейзинга снова вспыхнула надежда, и он, надев вызывающий подозрения фрак и запасшись неизбежным букетом, в третий раз отправился в Розенберг в качестве претендента на руку одной из дам.

"Теперь или никогда!" - думал он, отворяя калитку.

Увы! Старый Игнатий сообщил ему, что фрейлейн Гофер уехала с Лили в Верденфельс, куда сегодня должны приехать барон с баронессой.

Бедный Фрейзинг стоял, как громом пораженный. В первую минуту он склонен был поверить в преследование роковой судьбы, осудившей его на безбрачие, но затем принял героическое решение. Решив побороть коварную судьбу, он приказал кучеру повернуть назад и также отправился в Верденфельс, куда и явился без малейшего смущения в качестве участника встречи новобрачных.

Терраса замка была роскошно убрана цветами, кустарник на Шлоссберге красовался свежей зеленью, но сады, некогда окружавшие Верденфельс цветущим, душистым венком, исчезли без следа. Целые месяцы работ не могли еще уничтожить следы разрушений, причиненных в несколько минут. Хотя часть деревьев уцелела, и были приложены все усилия, чтобы, по крайней мере, в непосредственной близости от замка скрыть следы опустошений, простиравшиеся на несколько верст в окружности и созданные с княжеской расточительностью парки с редкой, драгоценной флорой безвозвратно погибли.

В низине вид был еще безутешнее: нивы покрыты илом и валунами, из которых торчали вывороченные с корнями деревья и исполинские обломки скал. Некогда богатые земли превратились в пустыню, и если их еще можно было спасти, то, во всяком случае, владелец на много лет лишился получаемого с них дохода.

Зато деревня Верденфельс производила веселое впечатление. Раскинувшись среди своих цветущих лугов и садов, не потеряв ни пяди земли, она была сегодня особенно красива в праздничном наряде.

Дворецкий дал последние наставления слугам, собравшимся на террасе в парадных ливреях, а потом обратился к Арнольду, только что пришедшему из замка:

- Теперь все готово! По всей вероятности, через полчаса господа будут здесь, разве только встреча в деревне задержит их на некоторое время.

- Надо полагать, встреча будет очень торжественной, - самодовольно заметил Арнольд. - Теперь верденфельсцы не знают, как и благодарить своего помещика и готовы до небес превозносить его, а какие низости делали ему прежде!

- Да, наши верденфельсцы крепколобы, но, думаю, теперь наш барон справится с ними.

- Я думаю так же. Наш милостивый дядюшка, - говоря о бароне, Арнольд упорно держался такого наименования, - обладает удивительным искусством одним только взглядом ставить людей на место. Ему не надо даже рот раскрывать - взгляда вполне достаточно.

- Ну, по правде сказать, и в действиях у него недостатка нет. За такую поездку, какую он проделал с пастором во время наводнения, никто не возьмется. Даже молодой барон остался на берегу.

- Разумеется, он остался! - с достоинством произнес Арнольд - глава семьи во всем должен иметь первенство. Мы - младшая линия, и уступаем дорогу, даже в опасности.

- А как обстоит дело со свадьбой? - осведомился дворецкий, - что, она будет только через год?

- Будущей весной. Между нами будь сказано, - молодые господа должны стать немного рассудительнее; милостивый дядюшка также заметил это, а тем временем роскошно отделает заново для нас господский дом в Бухдорфе. Молодой господин должен сначала показать, какой из него выйдет помещик, а малютка... я хотел сказать - наша будущая госпожа, к тому времени немного подрастет. А что, вы не думаете, что в шестнадцать лет еще можно расти?

- Разумеется, можно! Значит, вы остаетесь в Бухдорфе?

- Само собой разумеется! Что делали бы молодые господа без меня? Относительно этого я на смертном одре дал обещание своей покойной госпоже...

- Да, я это знаю, вы не раз рассказывали об этом, - перебил его дворецкий, но Арнольд не оторвался бы от своей любимой темы, если бы в эту минуту не появилась на сцене "младшая линия".

Пауль вел под руку свою невесту, которая, к величайшей радости старого слуги, в нарядном платье с длинным шлейфом казалась немного выше ростом. Осмотрев все приготовления, Пауль обратился к дворецкому:

- Мы встретим барона и его супругу у кареты. Вы станете вот здесь, во главе ваших подчиненных. Ты также должен оставаться здесь, Арнольд!

Дворецкий, разумеется, исполнил приказание, однако Арнольд, как всегда, сделал прямо противоположное и отправился вслед за женихом и невестой.

- Я останусь неподалеку от вас, мой молодой господин, - объявил он с решимостью, не допускавшей возражений. - Мое место здесь, да и вообще так будет лучше.

- Отчего вы всегда возражаете, Арнольд? - нетерпеливо сказала Лили. - Вы поставили букет роз в комнате моей сестры на маленький столик перед диваном, как я приказала?

- Нет-с, розы стоят на письменном столе в комнате госпожи баронессы.

- Но ведь я вам ясно сказала - на столик перед диваном! Отчего вы это не сделали?

- Оттого, что на письменном столе они имеют гораздо больше вида, так гораздо лучше.

- Я хочу, чтобы они стояли там, где я сказала! - закричала Лили, топая ножкой.

- Арнольд, ты сейчас же переставишь цветы туда, куда приказала моя невеста! - строго вмешался Пауль.

- На письменном столе они гораздо эффектнее, - с невозмутимым спокойствием возразил Арнольд. - Они стоят как раз перед портретом господина барона, и госпожа баронесса примет это как знак нежного внимания. Многоуважаемый дядюшка также согласится с этим, а многоуважаемая фрейлейн наверно не будет настаивать...

- Ради самого Бога, нет и нет! - с отчаянием воскликнула Лили. - Ставьте розы куда хотите, хоть под стол, только кончайте свои объяснения и вечные упоминания одних и тех же слов!

Она увлекла с собой Пауля, оставив поле сражения за Арнольдом. Он с состраданием смотрел вслед "молодым господам", возымевшим удивительную наклонность отдавать ему приказания. Только "многоуважаемому дядюшке" позволит он смотреть на него повелительно, так как это был единственный человек, внушавший ему к себе уважение; "младшая же линия" напрасно пыталась восстать против него, и в этом она сама убедилась.

- Знаешь, Пауль, - сказала со смехом Лили, - мы с тобой недавно спорили о том, кто будет главой в нашем доме, и ни один из нас не хотел уступить. Не было никакой необходимости ломать над этим голову: скипетр будет в руках Арнольда!

- Да, с таким фамильным наследством ничего не сделаешь, - подтвердил Пауль, также смеясь. - Ты тоже склоняешься перед его тиранией? Следовало бы Раймонду взять его на месяц к себе для личных услуг, это, я думаю, единственное средство привести Арнольда к послушанию. Пойдем, Лили, оттуда видна вся дорога. Фельдберг командует "артиллерией", и, как только экипаж покажется в шлоссбергской аллее, раздадутся выстрелы.

- Ну, до тех пор еще много времени, а мне надо сделать маленькую рекогносцировку. Я выслеживаю дядю советника, который кажется мне очень подозрительным во фраке и с букетом. Я уже знаю, что означает этот торжественный наряд.

- Что же ты думаешь? Меня очень удивило сегодня появление Фрейзинга. Никому из нас он не близок...

- Да, но желал бы стать близким кому-нибудь другому, и это ему нельзя ставить в укор; бедняжке до сих пор приходится иметь дело исключительно с "глубоким уважением", а это должно быть просто ужасно. Я отлично рассмотрела, что сегодня букет сделан из одних гвоздик, а это - любимый цветок фрейлейн Гофер. Я непременно должна узнать, как идет дело. Если оно кончится неудачей, тогда... да, Пауль, я ничего не могу сделать! Придется мне из сострадания взять себе дядю советника, потому что с шестью отказами жить невозможно. Этого ни один человек не сможет выдержать!

Пауль горячо протестовал против такого человеколюбивого намерения своей невесты и находил, что им следует оставаться на террасе, чтобы быть готовыми к встрече, но Лили настояла на своем. Она заметила, как Фрейзинг и Эмма Гофер исчезли в маленьком павильоне, расположенном позади замка, и тотчас отправилась по их следам.

Павильон, выстроенный для того, чтобы любоваться из него красивым видом, стоял так высоко, что было совершенно невозможно заглянуть снаружи в окна, а дверь, раньше открытая, теперь почему-то оказалась запертой. Молодая девушка отправилась на разведку вокруг маленького домика и вскоре случай благоприятствовал ей. У правой стены, густо заросшей диким виноградом, стояла лестница, видимо, использованная для прикрепления флагов и затем забытая. Лили была в восторге от такой находки и, не слушая увещаний Пауля и подобрав свой шлейф, быстро поднялась до уровня окна и с жадным любопытством заглянула внутрь.

- Они в самом деле здесь! - вполголоса доложила она. - Все трое на диване - советник, букет и фрейлейн Гофер. Как жаль, что окна закрыты! Я могу лишь видеть, а тогда, за дверью гостиной, могла лишь слышать, только сегодня положение менее удобно.

- Да ведь это - шпионство, - возразил Пауль. - Что если тебя заметят изнутри или сюда подойдет кто-нибудь из прислуги? Что тогда подумают?

- Не шуми, Пауль, и держи лестницу! - приказала Лили. - Вся прислуга на террасе, а виноград так густо разросся, что меня невозможно заметить. И хотя я не могу ничего слышать, но зато вижу всю пантомиму. У дяди советника элегическое лицо: он наверно рассказывает о прежних пяти отказах... не получить бы ему шестого! Эмма еще полна глубокого уважения... Ах, нет, теперь она улыбается... Слава Богу! Дело идет к развязке!

- Лили, прошу тебя, сойди! - просил Пауль. - Если кто-нибудь застанет нас в таком виде... это, право, неприлично!

- Не мешай мне и смотри, чтобы лестница не упала, - последовал немилостивый ответ. - Теперь на сцену выступает букет, дядя советник начинает говорить языком цветов; Анне он сказал: "Розы - розе", а теперь наверно говорит: "Гвоздика - гвоздике"!

Вероятно Фрейзинг действительно сказал что-то подобное, потому что Эмма Гофер покраснела и опустила глаза, а он с пафосом продолжал:

- Никогда не забуду я того часа, когда я сидел на горной дороге, в снегу и одиночестве, с вывихнутой ногой, всеми покинутый! Вы спасли мои акты...

- О, об этом не стоит говорить! - скромно отклонила Эмма похвалу.

- Напротив, об этом очень стоит говорить! Это были документы тысяча шестьсот восьмидесятого года...

- Верденфельс против Верденфельса?

-Совершенно верно! Без вашего мужественного вмешательства они сделались бы жертвой этого коварного Гейстершпица.

- Разве вы верите в силу Гейстершпица? - спросила пораженная Эмма.

Фрейзинг бросил боязливый взгляд в окно, через которое виднелось вдали "белое чудовище", и ответил:

- Я верю, что в тот час Гейстершпиц указал мне путь к счастью, до тех пор неведомый мне. Эмма, может ли оправдаться эта вера?

Развязка приближалась довольно быстро. Фрейлейн Гофер, с румянцем на щеках, держала в руках букет, стыдливо опустив глаза, пока адвокат произносил формулу предложения, которую он знал наизусть, а через пять минут она уже лежала в объятиях Фрейзинга. Он почувствовал себя освобожденным узником, услышав наконец то, в чем так долго отказывала ему жестокая судьба, а именно - маленькое, коротенькое, ясное "да".

В эту минуту загрохотали пушки. Вероятно, заметили приближавшийся экипаж барона, и с террасы раздались первые приветственные выстрелы; они понеслись вниз по долине, а в горах им вторило могучее эхо.

Помолвленные в испуге отскочили друг от друга. Эмма Гофер никогда не страдала нервами, но при таком неожиданном и шумном приветствии верденфельских орудий позволила себе маленький обморок. Она пошатнулась, словно готовая упасть, но Фрейзинг, естественно, подхватил ее и поддержал, привлекая в свои объятия.

- Успокойся, Эмма! - сказал он с торжественной нежностью. - Я тут, возле тебя.

И Эмма успокоилась.

Почти в ту же минуту из-за угла замка вышел Арнольд, отыскивая своего молодого господина и его невесту, непонятно куда исчезнувших.

- Мой господин, экипаж близко! Где вы?

Он внезапно умолк, подняв взор и руки к небу при виде представившейся ему картины. Лили, в платье с длинным шлейфом и кружевной отделкой, стояла на лестнице, заглядывая в павильон, между тем как молодой барин стоял внизу, с величайшим старанием поддерживая лестницу; оба были так углублены в свое занятие, что даже не слышали оклика.

Когда раздались залпы, Лили вздрогнула и одним прыжком соскочила с лестницы прямо в объятия Пауля, а затем старый слуга увидел зрелище еще ужаснее: владелец Бухдорфа донес на руках до самой террасы будущую "милостивую госпожу баронессу". Тут Лили, как молодая козочка, спрыгнула с его рук, и оба наперегонки бросились бежать к крыльцу, на которое явились, с трудом переводя дыхание. Молодая госпожа, будущая баронесса едва успела оправить свой шлейф, как в аллее показался экипаж.

- И эти дети хотят жениться, - с жалостью сказал Арнольд, - а дворецкий еще спрашивает, останусь ли я в Бухдорфе! Там необходим по крайней мере хоть один разумный человек, и, к сожалению, этот единственный человек - я!

Старый слуга еще не оправился от ужаса перед такой утратой всякого достоинства со стороны "младшей линии", как вдруг мимо него с шумом пронеслись Фрейзинг и Эмма Гофер, рука об руку, оба с радостными лицами, они тоже бежали, чтобы не опоздать к встрече. Стремительный бег почтенного ученого юриста, так же как и расплывавшаяся по его лицу блаженная улыбка, окончательно вывели Арнольда из себя.

- Кажется, сегодня все в Верденфельсе сошли с ума! - вздохнул он, в свою очередь поспешив за другими, чтобы не упустить случая показать свою близость к молодому барону.

В Верденфельсе, казалось, все немного помешались. Крестьяне теперь так же не знали меры своей благодарности Раймонду, как прежде не знали предела своей ненависти. Прием, приветствия и речи прошли в деревне по определенной программе, но добрая половина крестьян провожала барона Раймонда и его супругу до самого замка. Самые молодые из этих провожатых потеряли всякую меру в выражении шумной радости, а старший сын Райнера, тот самый, что участвовал в разорении оранжерей, теперь так громко и энергично кричал "ура! ", что его щеки побагровели и готовы были лопнуть.

Экипаж подъехал. Среди бурного ликования, под развевающимися флагами, при звуках бесконечных залпов Раймонд и Анна вступили в родовой верденфельский замок.

Здесь тщательно подготовленная торжественность также не была вполне соблюдена. Один только дворецкий стоял в торжественной неподвижности во главе своих подчиненных, заботясь о том, чтобы ни один из них не тронулся с места, пока он не подаст знака. При встрече на крыльце один Арнольд сохранил полное достоинство. У Фрейзинга и Эммы Гофер сегодня была просто мания крепко пожимать всем руку, а молодой барон и его невеста решительно отбросили всякий этикет.

Лили порывисто кинулась на шею своей сестре, потом дала зятю обнять себя, не опасаясь на этот раз, что он свернет ей шею. Что касается Пауля, то его лицо приняло строгое выражение, когда он наклонился поцеловать руку своей невестке. На одно мгновение розовое личико его маленькой Лили поблекло при воспоминании о том холодном, строгом, но прекрасном и неудержимо влекущем к себе лице, которым он любовался при волшебном свете луны. Теперь на золотистых волосах играл солнечный луч, а в больших темных глазах сияло счастье любви. В сердце молодого человека шевельнулось старое горестное чувство, но невольное волнение тут же угасло. А те глаза искали одного только Раймонда. Последнему наконец удалось покончить с приветствиями, и ласково кивнув почтительно склонившимся слугам, он ввел молодую жену в замок своих отцов и дедов.

Пауль и Лили последовали за ними. Лили не замедлила дать новое доказательство того, как мало влияла на нее торжественность момента, шепнув сестре в дверях:

- Подумай только, Анна, дядя-советник получил все-таки жену! Он женится на Эмме Гофер, и в ту минуту, как он добился заветного коротенького "да", изо всех наших пушек грянул приветственный салют!

Несколько часов спустя, когда утих шум торжественной встречи, Анна фон Верденфельс стояла на опустелой террасе, устремив взор к горному замку, где она провела первое время после свадьбы и где счастье, так долго и страстно ожидаемое и с таким трудом завоеванное, из мечты превратилось в действительность...

Гохдорфский пастор обвенчал их в часовне фельзенекского замка. Грегор Вильмут был в это время в столице, куда его вызвали по обязанностям службы. Сегодня он в первый раз увидел баронессу Верденфельс, когда во главе своих прихожан приветствовал ее и ее супруга несколькими краткими словами. Длинные речи он предоставил приходскому старшине и Райнеру, выказавшим в этом отношении удивительные способности. Сам он сказал лишь самое необходимое, исполнив это со спокойным достоинством, и как только экипаж поехал дальше, удалился в пасторат.

Теперь он поднялся на террасу и направился к молодой женщине, с удивлением поспешившей к нему навстречу.

- Ты, Грегор? А я больше не надеялась видеть тебя сегодня.

- Я пришел проститься! Послезавтра я уезжаю.

- Так скоро? Ты, кажется, только осенью должен был занять свое новое место в М. ?

- Теперь условия изменились. Тамошняя кафедра не занята, и заместить ее необходимо, а мой преемник в Верденфельсе может заменить меня каждую минуту. Завтра я прощаюсь с приходом, но если ты и будешь присутствовать при церковном торжестве, то вряд ли мне удастся поговорить с тобой наедине; вот почему я и пришел сегодня.

Анна в смущении остановила на нем испытующий взор.

- Ты сам устроил этот неожиданный отъезд, Грегор! - сказала она. - Ты уезжаешь потому, что приехал Раймонд. - Грегор ничего не возразил, и молодая женщина продолжала с упреком: - Я думала, что со старой враждой покончено с тех пор, как вы вместе отправились в ту опасную поездку.

- Мы больше не враги, - твердо сказал Вильмут, - но противниками мы останемся всегда, ибо здесь все зависит от убеждений, которыми никто не хочет пожертвовать. Ты должна быть благодарна мне за мое решение. Если бы я остался, борьба возгорелась бы снова, так как полное примирение между нами невозможно.

- И ты очищаешь противнику поле? Это на тебя непохоже.

- Я очищаю место, на котором уже не могу держаться так же прочно и непоколебимо, как прежде. Райнер перед всем приходом бросил мне в лицо упрек, будто я навлек на деревню несчастье, и все остальные согласились с ним. Нет, это еще не погасло, и тут не поможет никакая привязанность. Верденфельсцы больше не верят в меня, а безусловная вера в священника необходима, чтоб его миссия была успешна.

- Значит, твое назначение в М. состоялось по твоему желанию? Я так и думала! Но приходу будет очень недоставать тебя.

- Неужели ты думаешь, что мне легко расстаться с приходом, с которым я тесно сжился за двадцать лет, где я одно поколение воспитал, а другим в то же время руководил? Но так должно быть! Я ничего не умею делать наполовину, а с непошатнувшейся силой смогу работать только в совсем новом месте.

В этих словах звучала прежняя непреклонная энергия, и Анна слишком глубоко чувствовала справедливость слов двоюродного брата, чтобы возразить что-нибудь.

- Хочешь поговорить с Раймондом? - спросила она. - Он в замке, и если ты...

- К чему? Я сегодня приветствовал его, когда он въезжал в Верденфельс, завтра он ответит мне тем же, когда я покину Верденфельс. Для его будущего положения, равно как и для моего, такое внешнее примирение может быть полезным, но говорить с глазу на глаз нам не о чем. Я хотел только проститься с тобой, Анна, так как дороги наши расходятся.

- Но не навсегда же? - спросила молодая женщина. - М. ведь не так далек от нас.

- Хотя бы и совсем близко, все равно наши отношения должны кончиться. Мое опекунство над Лили - только проформа с тех пор, как свадьба ее объявлена. В будущем году и она станет носить ту же фамилию, что и ты теперь. Но сегодня я хотел видеть не баронессу фон Верденфельс, а Анну Вильмут, которую любил и воспитывал с самого детства. Прощай, Анна!

На глазах Анны выступили слезы, когда она протягивала ему руку.

В глазах Вильмута слез не было, но он долго и пристально смотрел ей в лицо, точно хотел запечатлеть эти черты в своей памяти. Крепко пожав руку Анны, он повернулся и твердыми шагами пошел к себе в деревню.

Анна долго смотрела ему вслед. То чувство, о котором они никогда не говорили, он вырвал из своего сердца - это она прочла в его взгляде, но вместе с тем увидела также и то, чего стоила ему эта победа.

Вдруг она услышала легкие шаги за своей спиной и, обернувшись, увидела мужа, входившего в замок.

- Ты ждала меня? - спросил он. - Я никак не мог отделаться от Экфрида, он специально пришел с Тони из Маттенгофа, чтобы быть сегодня в Верденфельсе.

- Да, Тони стоял в деревне во главе ребятишек и подал мне букет альпийских роз, - улыбнулась молодая женщина. - Но он забыл выученное приветствие, и рассказал вместо него, что у него с дедушкой есть теперь своя лошадь и телега, что они приехали на ней сюда и опять поедут домой.

- Да, для него это диковинка. Ты подала мне счастливую мысль выкупить Маттенгоф и подарить его мальчику, к которому он в сущности и должен был перейти от родителей.

- Только этим и можно было победить упрямство старика, который для себя самого ничего бы не принял. Впрочем, он заметно переменился с тех пор, как ты вернул ему внука, и даже ни, словом не возразил на твое желание заботиться о судьбе спасенного тобой ребенка.

- Быть может, он еще доживет до тех пор, когда мальчик вырастет и вступит во владение Маттенгофом! За эти несколько недель, прожитых им в горах, он как будто помолодел. Слишком тяжело было некогда зажиточному крестьянину работать поденщиком у чужих, теперь он снова может хозяйничать на собственной земле и работать на своего внука - это продлит ему жизнь.

- Грегор был только что у меня, - сказала Анна после короткой паузы, - он приходил попрощаться со мной: он уезжает на новое место не осенью, как мы думали, а послезавтра.

- Я знаю, Экфрид сказал мне об этом. Я не сомневался, что Вильмут насколько возможно поторопится с отъездом. Он понял, что для нас двоих в Верденфельсе места нет, кто-нибудь из нас должен уступить, и последний опыт показал ему, что меня не легко сбить с позиции, которую я с таким трудом завоевал себе.

- Ты несправедлив к Грегору. Если он и уезжает поспешно, то не из трусости, но ради воспоминания о том часе, когда разлив реки чуть было не погубил деревню. Хотя он и мужественно искупил свою вину, но все-таки никогда не сможет забыть справедливого упрека, брошенного ему крестьянами; притом их вера в него подорвана, а это, безусловно, будет мешать его деятельности в приходе.

- Тем лучше, пусть едет с Богом, - отозвался Раймонд. - Мы оба не ужились бы, двум медведям нельзя жить в одной берлоге, да и друзьями не могли бы стать после всего, что случилось. Мне еще много придется бороться с моими верденфельцами, особенно когда пройдет их праздничное настроение. Ведь нас разделяют четырнадцать лет непримиримой вражды, которую Грегор Вильмут всячески раздувал. Но в минуту опасности они поверили мне и я верю им. Вот на этой почве взаимного доверия я и думаю создать счастливое будущее.

Анна указала на когда-то цветущие, а теперь опустошенные окрестности замка.

- Да ведь у них ежедневно перед глазами то, что ты для них сделал, чем пожертвовал, и это напоминание должно принести свои плоды. Однако мне страшно жаль прекрасные сады, жаль и того, что испорчено там, внизу. Ты принес в жертву чуть ли не половину своего имения.

Взгляд Раймонда скользнул по указанному направлению, но не омрачился, это был светлый, счастливый взгляд.

- Да, понадобится много времени и труда, чтобы сгладить следы опустошений того дня. Но я не считал бы свое имение потерянным, даже если бы мне пришлось снова его завоевать. Может быть, это лучшая школа для мечтателя, которому прежде всего надо научиться работать. Не так ли, Анна?

Он обнял свою молодую жену, которая с ясной улыбкой отвечала ему:

- Не лучше ли, Раймонд, жить с людьми, даже бороться с ними, чем прозябать в одиночестве, во вражде со всем светом?

- Не брани мой Фельзенек, - с чувством проговорил Раймонд. - Там ты стала моей и в его стенах прожили мы первые счастливые недели нашего брака. Но ты права, нельзя всю жизнь мечтать, даже и в счастье; потому я и покинул наше горное уединение и спускаюсь с тобой вниз, чтобы жить и бороться!

Взгляд его снова устремился вдаль, туда, где снежная вершина высилась в своем гордом, неприступном величии, где сегодня она утопала в золотом сияний, озарявшем все горное царство. Летнее солнце весело улыбалось, прозрачное небо терялось далеко за горизонтом и приятная послеполуденная теплота разливалась в воздухе.

Горный поток безмятежно шумел и искрился на солнце, как будто никогда не приносил людям никакого несчастья. Те же самые волны уничтожили последствия пожара, произведенного отцом, и разорвали цепи, связывавшие сына с тем ужасным событием. Старое проклятие рассеялось как туман и облака того бурного весеннего дня, а из-за него поднималась новая, освобожденная жизнь.

КОНЕЦ

Элизабет Вернер - Проклят и прощен (Gebannt und erlost). 6 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 1 часть.
Глава 1 Занавес опустился при бурных аплодисментах всего театра. Ложи,...

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 2 часть.
Оба были почти одних лет. В сущности, Иона был совсем не безобразен, а...