СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 2 часть.»

"Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 2 часть."

Оба были почти одних лет. В сущности, Иона был совсем не безобразен, а в праздничном наряде мог даже назваться красивым малым, но его неловкость, резкость и неразговорчивость мешали ему блеснуть своими качествами. Со всем служебным персоналом альмбахского дома, особенно с женской его половиной, он находился во враждебных отношениях, никто из них не видел у него приветливого лица, не слышал от него ни одного слова, кроме самых необходимых. Сегодня он также казался сердитым, и несколько талеров, которые он пересчитывал на ладони, по-видимому, возбуждали в нем негодование, так как он не без злобы посматривал на них.

- В чем дело, Иона? - спросил, подходя, капитан. - Пересчитываешь свои сбережения?

Взглянув на него, матрос вытянулся во фронт, но его лицо не стало приветливее.

- Меня посылают в цветочный магазин за букетом, - проворчал он, пряча деньги в карман.

- Как, тебя и здесь уже посылают за цветами?

- Да, и здесь, - ответил Иона, делая ударение на последнем слове. - Мне не привыкать, - прибавил он, с упреком глядя на своего господина.

- Разумеется, - рассмеялся Гуго. - Но я не привык, чтобы ты исполнял подобные поручения для других. Кто же посылает тебя?

- Господин Рейнгольд, - был лаконичный ответ.

- Мой брат? - медленно повторил Гуго, и по его до тех пор веселому лицу скользнула тень.

- Просто грешно платить за это такие деньги, - ворчливо продолжал матрос. - Господин Рейнгольд не хуже вас умеет швырять деньги на пустяки, которые завтра же придется выбросить. Но мы по крайней мере не женаты, тогда как...

- Без сомнения, букет заказан для моей невестки, - резко оборвал его капитан. - Что же тут удивительного? Неужели ты думаешь, что я не буду дарить цветы моей жене, если я когда-нибудь женюсь?

Последнее замечание, по-видимому, показалось матросу чрезвычайно странным; он выпрямился и посмотрел на капитана с видом полнейшего отчаяния, но через минуту принял прежний вид и уверенно произнес:

- Мы никогда не женимся, господин капитан!

- Я запрещаю тебе подобные пророчества, обрекающие меня на безбрачие, - возразил Гуго. - И почему это "мы никогда не женимся"?

- Потому что мы ни во что не ставим баб, - продолжал стоять на своем Иона.

- У тебя очень странная манера говорить о себе во множественном числе, - насмешливо произнес Гуго. - Итак, я ни во что не ставлю баб? А мне кажется, что ты часто сердился на меня как раз за обратное.

- А до женитьбы дело все-таки не дойдет, - с непоколебимой уверенностью торжественно произнес Иона. - В сущности, мы не особенно дорожим и всем женским сословием. Дальше цветочных подношений и поцелуев ручек дело не заходит, а там мы уходим в море, и делу конец! Да и хорошо, что это так! Если пустить баб на "Эллиду"... Да Боже сохрани!

Эта характеристика, высказанная с абсолютной серьезностью и в неизбежном множественном числе, была, казалось, близка к истине, так как не вызвала со стороны капитана ни слова возражения. Он лишь с улыбкой пожал плечами и, повернувшись к матросу спиной, стал подниматься по лестнице. Рейнгольда он нашел в его собственном помещении в верхнем этаже. Ему достаточно было одного взгляда на лицо брата, быстро ходившего взад и вперед по комнате, чтобы понять, что сегодня опять случилась какая-то неприятность.

- Ты уходишь? - спросил он, обменявшись с Рейнгольдом приветствиями и указывая взором на шляпу и перчатки, лежавшие на столе.

- Не раньше чем через час, - ответил Рейнгольд, овладевая собой. - Ты посидишь у меня?

Оставив без ответа последний вопрос, Гуго остановился перед братом, пытливо глядя на него, и спросил вполголоса:

- Опять была сцена?

На лице Рейнгольда снова появилось выражение мрачного упорства, исчезнувшее было при виде брата.

- Ну разумеется! Опять попробовали обойтись со мной, как со школьником, который, хотя и приготовил все заданные уроки, нуждается в надзоре даже во время рекреации и обязан отдавать отчет в каждом своем поступке. Я дал им ясно понять, что мне надоела эта вечная опека.

Капитан не спросил, из-за чего именно произошла ссора, короткая беседа с Ионой достаточно осветила ему дело.

- Какое несчастье, что ты находишься в полной зависимости от дяди! - произнес он, качая головой. - Если рано или поздно у вас дойдет до разрыва и тебе придется выйти из дела, ты останешься без гроша. Будь ты один, ты мог бы, в крайнем случае просуществовать на доход со своих произведений, но рискнуть содержать на них семью - значит поставить на карту ее будущность. Мне приходилось отстаивать только одного себя, тебе же в силу необходимости придется ждать времени, когда какое-нибудь большое произведение даст тебе возможность вместе с женой и ребенком вырваться из этой мещанской среды.

- Невозможно! - горячо воскликнул Рейнгольд. - До тех пор я успею десять раз погибнуть, а со мной погибнет все, что есть во мне талантливого. Терпеть, ждать, да еще, может быть, целые годы! Это для меня равносильно самоубийству! Мое новое произведение окончено. Если оно будет иметь такой же успех, как и первое, то даст мне возможность провести по крайней мере несколько месяцев в Италии.

Гуго остолбенел:

- Ты хочешь ехать в Италию? Почему же именно туда? - спросил он.

- А куда же иначе? - с нетерпением проговорил Рейнгольд. - Италия - школа всякого искусства и всякого художника. Только там могу я пополнить не от меня зависевшие пробелы своего скудного музыкального образования. Неужели ты этого не понимаешь?

- Нет, - холодно ответил капитан, - я не вижу необходимости начинающему учиться поступать сразу в высшую школу. Учиться ты можешь и здесь, и большинству наших талантов приходилось много работать и бороться, прежде чем Италия, так сказать, благословила их деятельность. Но предположи даже, что тебе удастся привести свой план в исполнение, - что будет в это время с твоей женой и ребенком? Или ты и их собираешься взять с собой?

- Эллу? - презрительно воскликнул молодой человек. - Это было бы лучшим способом окончательно подрезать себе крылья. Неужели ты думаешь, что при первом своем шаге к свободе, я потащу за собой всю тяжесть домашних дрязг?

- Это жестоко, Рейнгольд! - сказал Гуго, нахмурившись.

- Разве я виноват, что наконец осознал истину? - вспылил Рейнгольд. - Моя жена не может подняться выше кухонных и мелких хозяйственных интересов. Я отлично знаю, что она не виновата, но тем не менее в этом - несчастье всей моей жизни.

- Мне кажется, что ограниченность Эллы принята в вашей семье, как непогрешимый догмат, - спокойно возразил капитан, - и ты слепо веришь ему, как и все остальные; а между тем никто из вас не потрудился лично убедиться, действительно ли это такой неоспоримый факт.

Рейнгольд пожал плечами.

- Я думаю, это было бы совершенно бесполезно. Во всяком случае, не может быть и речи о том, чтобы я взял Эллу с собой. До моего возвращения она, разумеется, останется с ребенком в доме своих родителей.

- До твоего возвращения? Ну, а если ты не вернешься?

- То есть как? Что ты хочешь сказать? - воскликнул молодой человек, и лицо его вспыхнуло.

Спокойно скрестив на груди руки, Гуго пристально посмотрел на него.

- Мне кажется, что сейчас ты выступаешь с уже готовым планом, заранее намеченным и обдуманным. Не отрицай, Рейнгольд! Один ты никогда не дошел бы до таких крайних мер в борьбе с дядей, на какие решаешься теперь, не слушая советов и возражений. Здесь чувствуется постороннее влияние. Разве безусловно необходимо, чтобы ты каждый день навещал Бьянкону?

Рейнгольд молча отвернулся, избегая взгляда брата.

- В городе уже говорят об этом, - продолжал тот, - скоро молва дойдет и сюда. Неужели тебе это совершенно безразлично?

- Синьора Бьянкона разучивает мое произведение, - коротко ответил Рейнгольд, - и я вижу в ней только идеальную артистку. Ведь и ты восхищался ею?

- Восхищался, да, по крайней мере вначале, но не мог бы увлечься ею. В прелестной синьоре есть что-то, напоминающее вампира. Я боюсь, что тому, на кого ее глаза устремятся с целью околдовать его, понадобится немалая сила воли, чтобы сохранить свою независимость!

С этими словами он подошел к брату.

Рейнгольд медленно обернулся, посмотрел на него и мрачно спросил:

- Ты сам испытал это?

- Я? Нет! - ответил Гуго своим обычным насмешливым тоном. - К счастью, я не так чувствителен к подобного рода романтическим опасностям, да и, кроме того, достаточно знаком с ними. Назови это легкомыслием, непостоянством, чем хочешь, но женщина не может надолго всецело завладеть мною. У меня, вероятно, недостаточно темперамента для сильной страсти... А в тебе его слишком много, и если ты встретишься с особой, похожей в этом отношении на тебя, то не миновать опасности... Берегись, Рейнгольд!

- Своими словами ты хочешь напомнить мне о моих цепях? - с горечью проговорил Рейнгольд. - Как будто я и без того ежедневно и ежечасно не чувствую их, сознавая в то же время свое бессилие, невозможность их порвать! Если бы я был так же свободен, как ты в то время, когда сбросил с себя здешнее рабство, тогда еще можно было бы все поправить. Но ты прав: меня заблаговременно заковали в оковы, и брачные узы - самый крепкий замок, за которым навсегда заперты все радости свободы... Я только теперь понял это.

Их разговор был прерван слугой, который пришел, чтобы передать какое-то поручение бухгалтера. Наскоро отпустив его, Рейнгольд обратился к брату:

- Мне необходимо зайти на минутку в контору. Ты видишь, я не подвергаюсь опасности погибнуть от чрезмерного романтизма, об этом заботятся наши счетные книги, в которых, вероятно, занесены не в ту графу несколько талеров... До свидания, Гуго!

Он вышел из комнаты, и его брат остался один. Несколько минут он сидел в глубокой задумчивости, и хмурая складка четче обозначилась на его лбу, потом выпрямился, как будто на что-то решившись, и также вышел из комнаты, но не для того, чтобы сойти вниз, к дяде и тетке: он направился в комнату своей невестки.

Элла действительно была там, она сидела у окна, низко склонившись над рукоделием. По-видимому, она торопливо схватила работу в ту минуту, когда в дверь неожиданно постучали. Быстро отброшенный в сторону носовой платок и покрасневшие веки молодой женщины ясно говорили о только что отертых слезах. Она с нескрываемым удивлением посмотрела на деверя, до сих пор ни разу не входившего в ее комнату. В нескольких шагах от нее он остановился и спросил:

- Может ли "искатель приключений" еще раз попытаться приблизиться к вам, Элла? Или произнесенный вами приговор навсегда и безусловно запрещает ему даже переступать порог вашей комнаты?

Молодая женщина покраснела и в мучительном смущении перебирала пальцами работу.

- Господин...

- Капитан, - перебил Гуго. - Совершенно верно, так называют меня матросы. Но если я еще раз услышу это обращение из ваших уст, я, наверное, перестану докучать вам своим присутствием... Элла, выслушайте меня сегодня, прошу вас! - продолжал он самым решительным тоном, заметив, что молодая женщина собирается встать. - На сей раз я блокировал дверь, через которую вы стремитесь бежать; на мое счастье, поблизости нет и служанки, которую вы могли бы под каким-нибудь предлогом удержать в своей комнате. Мы одни, и я даю вам свое честное слово, что не двинусь с места, пока не буду помилован или снова не услышу неизбежное "господин капитан", которое навсегда удалит меня отсюда.

Элла взглянула на него, теперь было ясно видно, что она плакала.

- Что вам в моем прощении? - спокойно спросила она. - Меня лично вы менее всех оскорбили. Я говорила только о своих родителях и домашних.

- Ну, до них-то мне нет никакого дела, - с бесцеремонной откровенностью ответил Гуго. - Но мне больно, очень больно, что я обидел вас! Это до сих пор камнем лежит у меня на душе. Мне не остается ничего больше, как честно и искренне просить прощения. Вы все еще сердитесь на меня, Элла?

Он протянул ей руку. И в этом движении, в его словах было столько подлинной теплоты и задушевности, что невозможно было им противиться, и Элла, хотя и колеблясь, все-таки вложила свою ладонь в протянутую ей руку, причем просто сказала:

- Нет.

- Слава Богу! - с облегчением воскликнул Гуго. - Наконец-то восстановлены мои права деверя! Ну-с, так я торжественно вступаю в обладание ими. - Не ограничиваясь словами, он пододвинул стул и, сев рядом с невесткой, продолжал: - Знаете, Элла, после нашей последней встречи вы чрезмерно заинтересовали меня.

- Чтобы заинтересовать вас, надо, кажется, быть с вами невежливой, - с упреком сказала Элла.

- Кажется, что так, - невозмутимо ответил капитан. - Мы, "искатели приключений", совсем особенный народ и хотим, чтобы с нами обращались иначе, чем с нормальными людьми. Вы, по-видимому, разгадали это. С тех пор как вы так безжалостно отчитали меня, я оставил весь дом в покое, прошел полный курс уважения и почтения к тете и дяде и даже исключил из своих индийских сказок несколько эффектов, от которых волосы встают дыбом, - и все исключительно из боязни встретить укоризненный взор некоторых глаз. Конечно, это не могло остаться для вас тайной.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице молодой женщины, когда она спросила:

- Наверно, вам было довольно трудно?

- Очень трудно, хотя мне немало помогло теперешнее настроение в вашем доме. Оно в последнее время не таково, чтобы внушить охоту дурачиться.

При этом намеке мимолетная улыбка исчезла с лица Эллы, и оно приняло робкое, просительное выражение.

- Да, у нас невесело, - тихо промолвила она, - и день ото дня становится все хуже. Родители мои очень суровы, а Рейнгольд из-за пустяков так раздражается, становится так резок! Боже мой, неужели вы не можете повлиять на него?

- Я? - серьезно переспросил Гуго. - Такой вопрос следовало бы задать вам, его жене.

Элла покачала головой с видом унылой покорности.

- Меня никто не слушает, а Рейнгольд - меньше всех. Он убежден, что я ничего не понимаю, и безоговорочно запретил бы мне вмешиваться в свои дела.

Гуго с состраданием посмотрел на молодую женщину, так откровенно сознающуюся в том, что не имеет никакой власти над мужем, не может оказать на него никакого влияния и не принимает ни малейшего участия в его планах и намерениях.

- Необходимо так или иначе положить конец создавшемуся положению, - решительно произнес он. - Рейнгольд изведется в этой борьбе, он и сам глубоко страдает, и заставляет страдать окружающих. Когда я вошел, вы плакали, Элла, да и все последнее время не было дня, когда я не видел бы вас с заплаканными глазами. Не отворачивайтесь от меня так пугливо! Вы должны позволить мне, как брату, откровенно выразить свое мнение: вы увидите, что я умею не только дурачиться. Повторяю, необходимо что-нибудь предпринять, и это должны сделать вы. Дело идет об артистической карьере Рейнгольда, о всей его будущности, и жена должна быть возле него, иначе... это место могут занять другие...

Элла посмотрела на него с удивлением и страхом. Первый раз в жизни ее убеждали открыто стать на чью-нибудь сторону и многого ожидали от ее вмешательства. Но что значило упоминание о "других", которые могли занять ее место? Выражение лица Эллы ясно говорило, что она не имела об этом ни малейшего понятия. Гуго понял это и не решился продолжать свою речь: он боялся заронить первое подозрение в душу еще ничего не подозревающей женщины, боялся выдать родного брата и неминуемо вызвать катастрофу, в неизбежности которой в то же время был вполне уверен. Но все существо молодого человека восставало против этой мучительной необходимости, он продолжал сидеть в нерешительности, как вдруг на помощь ему пришел неожиданный случай.

В дверь постучали, и в комнату вошел Иона с большим букетом в руке. Матрос был бы, вероятно, осторожнее, если бы исполнял поручение своего господина. Он знал по опыту, что цветочные подношения обычно доставляют удовольствие дамам, которым они предназначаются, но далеко не так любезно принимаются отцами и родственниками этих дам, и потому, хотя и скрепя сердце, всегда придерживался точного адреса. На сей раз сам Гуго ввел его в заблуждение, уверив, что букет предназначен для его невестки. Иона ни минуты не сомневался в справедливости слов, которыми Гуго хотел только выгородить своего брата, поэтому прямо подошел к молодой госпоже Альмбах и подал ей цветы со словами:

- Я нигде не мог найти господина Рейнгольда и потому принес букет прямо сюда.

Элла с изумлением посмотрела на роскошный букет великолепных роз, составленный с большим умением и вкусом.

- От кого эти цветы? - спросила она.

- Из цветочного магазина, - ответил Иона. - Господин Рейнгольд заказал букет, и я пошел за ним, но так как я...

- Хорошо, можешь идти, - прервал его Гуго, быстро подходя к невестке и беря ее за руку, как будто хотел успокоить.

Его слова сопровождались таким повелительным жестом, что Иона поспешил убраться подобру-поздорову, втайне удивляясь тому, как странно приняла молодая госпожа подарок мужа. Элла вздрогнула всем телом, как будто ее кольнуло в сердце, и побледнела, как мел, а капитан продолжал стоять, нахмурившись, и с таким сердитым видом, точно собирался выбросить из окна дорогие цветы.

По своей флегматичности Иона не особенно беспокоился о том, что происходило в доме Альмбахов, а из-за своих неприязненных отношений с прислугой не слышал о многом, что делалось вокруг него. Поэтому он и сейчас только подивился и, утешась тем, что добросовестно исполнил поручение, перестал и думать о том, от кого получил его.

Несколько минут в комнате царило глубокое молчание. Элла продолжала судорожно сжимать букет, но с ее лица вдруг исчезло обычное безучастное выражение. Каждая его черта выражала теперь сильнейшее напряжение и мучительную тоску, а глаза, не отрываясь, смотрели на букет.

- Рейн... Рейнгольд дал ему это поручение? - спросила она, с трудом переводя дыхание. - В таком случае цветы, вероятно, по ошибке попали в мои руки.

- Да нет же, - проговорил Гуго, напрасно стараясь успокоить ее, - Рейнгольд заказал букет, это правда, но, без сомнения, он заказал его для вас.

- Для меня? - воскликнула Элла, и в ее голосе прозвучала трогательная скорбь. - Я ни разу не получила от него ни одного цветочка... И эти цветы наверно заказаны не для меня.

Гуго понял, что нельзя останавливаться на полпути, раз уж случай помог ему, - следовало повиноваться велению судьбы.

- Вы правы, Элла, - решительно произнес он, - было бы бесполезно и опасно обманывать вас долее. Рейнгольд не говорил мне, кому именно предназначается букет, но я знаю, что сегодня вечером он будет в руках синьоры Бьянконы.

Элла вздрогнула, и букет выпал из ее рук.

- Синьоры Бьянконы? - беззвучно переспросила она.

- Той певицы, что пела его песню в концерте, - выразительно продолжал капитан. - Ей же предназначено и его новое произведение. Он ежедневно посещает ее, она завладела всеми его чувствами и помыслами. Вижу по вашему лицу, что вы до сих пор ничего не знали об этом, но должны узнать, пока еще не поздно.

Молодая женщина не отвечала; ее лицо могло поспорить бледностью с белыми цветами, окаймлявшими букет. Молча нагнувшись, она подняла с пола цветы и положила их на стол. Ни одного звука не сорвалось с ее губ.

Гуго тщетно ждал ответа.

- Не думайте, пожалуйста, что мне доставляет удовольствие открыть вам жестокую истину, которую обыкновенно стараются скрыть от всякой жены, - продолжал он, подавляя собственное волнение. - Я, конечно, мог бы загладить неловкость слуги какой-нибудь выдумкой или сказать, что сам заказал несчастные цветы. Если же я беспощадно открываю вам всю правду, то только потому, что опасность велика, и вы одна можете предотвратить ее, а для этого вы должны знать. Синьора Бьянкона собирается возвратиться на родину, а Рейнгольд только что заявил мне, что он хочет продолжать в Италии свое музыкальное образование... Понимаете ли вы, что это значит?

Элла вздрогнула. На ее до сих пор точно застывшем лице промелькнуло выражение отчаянного, безумного страха.

- Нет, нет! - вне себя воскликнула она. - Этого не может быть! Он не имеет права сделать это! Ведь мы обвенчаны!

- Он не имеет права! - повторил Гуго. - Вы плохо знаете мужчин, Элла, а своего мужа меньше всех. Не слишком полагайтесь на права, данные вам церковью, эта власть также имеет границы, и я боюсь, что Рейнгольд собирается преступить их. Вы, конечно, и понятия не имеете о жгучей, фатальной страсти, которая всецело захватывает человека, овладевает им до такой степени, что он готов все забыть и всем пожертвовать. Синьора Бьянкона одна из тех демонических натур, которые внушают именно такую страсть; кроме того, она заключила союз со всем тем, чем живет Рейнгольд: с музыкой, искусством, идеалом. От этого не могут защитить ни церковь, ни брачное свидетельство, если женщина сама не сумеет постоять за себя... Вы - его жена, мать его ребенка. Может быть, он еще послушает вас, других он уже больше не слушает.

Прерывистое дыхание молодой женщины свидетельствовало, как сильно она страдала; слезы тихо покатились по ее щекам, когда она чуть слышно сказала:

- Я попытаюсь сделать это.

Гуго совсем близко подошел к ней.

- Я знаю, что заронил сегодня искру пожара, от которого могут погибнуть последние обломки мира, - серьезно сказал он. - Сотни женщин в подобном случае с отчаянием бросились бы за помощью к родителям, вместе с ними привлекли бы мужа к ответственности и этим порвали бы последнюю связь между всеми, а мужа потеряли бы навсегда и бесповоротно. Вы так не поступите, Элла, я знаю, и потому решился сделать то, на что не рискнул бы, будь на вашем месте другая женщина. Ваше дело, что вы скажете Рейнгольду и чем удержите его, только не отпускайте его от себя, не пускайте в Италию!

Он замолчал, как бы ожидая ответа, но ответа не было. Элла продолжала сидеть, закрыв лицо руками, и почти не шевельнулась, когда он стал прощаться. Капитан понял, что ей необходимо остаться одной, чтобы справиться с полученным ударом, и вышел из комнаты.

Вернувшись через полчаса в свою комнату, Рейнгольд нашел букет на своем письменном столе и подумал, что его положил туда Иона. В это время Элла сидела в детской у кроватки своего сына и ждала мужа, не для того, конечно, чтобы он попрощался с ней, - к таким нежностям она не привыкла в течение своей брачной жизни, а потому, что, как она знала, он никогда не выходил из дома, не поцеловав сына.

Элла слишком хорошо чувствовала, что сама она для мужа - ничто, что она имела для него значение исключительно как мать его ребенка. Она сознавала, что его любовь к сыну - единственная область, в которой для нее возможно сближение с мужем, и потому ждала его здесь для мучительного, бесконечно тяжелого разговора. Но на этот раз она прождала напрасно: Рейнгольд не пришел. В первый раз забыл он поцеловать на прощание своего ребенка, забыл последнюю и единственную связь, приковывавшую его к родине. Его душой всецело завладела одна мысль, в сердце был только один образ - образ Беатриче Бьянконы.

Глава 7

Оперный спектакль окончился. Из театра хлынула толпа и рассыпалась по всем направлениям. Со всех сторон подъезжали кареты и экипажи. Театр был сегодня переполнен. Итальянская оперная труппа давала свой прощальный спектакль, и город Г. приложил все усилия к тому, чтобы доказать певцам, и в особенности прекрасной примадонне, в каком восторге он от их искусства и как ему жаль расставаться с ними. Лестницы и коридоры театра были еще полны народа, в вестибюле негде было яблоку упасть, а давка у выхода становилась почти опасной.

- Тут прямо-таки невозможно пробраться, - сказал доктор Вельдинг, только что спустившийся с лестницы в сопровождении другого господина, - в этой толпе, право, рискуешь жизнью. Подождем лучше еще несколько минут, пока толпа не поредеет.

Спутник Вельдинга согласился с ним, и они отошли в сторону, в одну из глубоких и темных коридорных ниш, в которой уже нашла себе убежище какая-то дама. Просто, но хорошо одетая, она прикрывала лицо густой вуалью, как бы защищаясь от толпы. Очевидно, она была совершенно незнакома с расположением театральных помещений, так как с заметной робостью прижалась к стене, когда критик и его товарищ вошли в нишу. А они, не обратив на нее ни малейшего внимания, продолжали прерванный разговор.

- Я с самого начала предсказывал, что этот Альмбах далеко пойдет, - сказал Вельдинг. - Его второе произведение во всех отношениях превосходит первое, а ведь и то было довольно замечательно для начинающего. Мне кажется, что и на этот раз он должен быть доволен оказанным ему приемом, можно сказать, восторженным. Разумеется, не у всякого такое счастье - найти для своих творений Бьянкону и вдохновить ее так, чтобы она приложила еще и все свое старание. Ведь ей принадлежит идея в качестве вставной арии в последнем акте оперы спеть новое произведение Альмбаха, и к тому же именно сегодня, на прощальном спектакле, где, само собой разумеется, можно было предвидеть гром восторженных аплодисментов. Таким образом, она заранее обеспечила ему успех.

- Ну, кажется, и его нельзя упрекнуть в неблагодарности, - усмехнулся собеседник критика. - Всякое толкуют. Достоверно лишь то, что все поклонники Бьянконы возмущены этим узурпатором, который, едва успев появиться, уже готов к единовластию. Впрочем, кажется, тут дело серьезное, на высокоромантической подкладке, и я с нетерпением ожидаю, что будет после отъезда Бьянконы.

Критик спокойно стал застегивать пальто.

- Это нетрудно угадать, - заметил он, - дело кончится похищением.

- Вам кажется, что Альмбах похитит ее? - недоверчиво спросил его спутник.

- Он ее? В этом нет никакого смысла. Ведь Бьянкона свободно располагает собой, равно как и выбором своего местопребывания. Нет, напротив: она - его! Это скорее может случиться. Цепи ведь на нем.

- В самом деле, он женат, - подтвердил его собеседник. - Бедная жена! Вы знакомы с ней?

- Нет, - равнодушно ответил критик, - но, судя по описаниям Эрлау, я могу вам набросать ее приблизительный портрет. Ограниченна, пассивна, в высшей степени незначительна, совершенно поглощена кухней и хозяйством - словом, женщина, способная довести до отчаянного шага гениального сумасброда вроде Альмбаха; а поскольку соперницей является Бьянкона, то можно не сомневаться, что такой шаг не за горами. Да для Альмбаха, пожалуй, будет и счастьем, если его насильно вырвут из гнетущей, узкой среды и отпустят на свободный жизненный путь; конечно, семейный мир навек рухнет при этом. Впрочем, такова всегда участь брака, в котором жена не может или не хочет возвыситься до уровня мужа!

При последних словах Вельдинг с изумлением обернулся, потому что дама позади них вдруг сделала резкое движение. Но как раз в тот момент, когда критик взглянул на нее, распахнулась боковая дверь, и оттуда появился Рейнгольд Альмбах в сопровождении брата, капельмейстера и еще нескольких лиц.

Здесь Рейнгольд был совершенно иным, чем у себя дома, в кругу родных. Мрачное выражение, не сходившее с его лица, замкнутость, которая так часто делала его как бы неприступным, исчезли, словно по мановению волшебной палочки, он весь сиял от возбуждения, счастья, успеха. Свободно и гордо держал он свою красивую голову, сознание победы светилось в темных глазах, и все его существо дышало страстным удовлетворением.

- Премного вам благодарен, господа, - обратился он к сопровождающим, - вы очень любезны. Но простите, сегодня я вынужден уклониться от вашего лестного приглашения. Синьора желает, чтобы я присутствовал на прощальном ужине, который устраивают товарищи по сцене. Вы понимаете, что прежде всего я должен повиноваться этому желанию.

Они, по-видимому, не только поняли, но и пожалели, что сами не получили такого приглашения. Тут к ним подошел Вельдинг.

- Поздравляю, - сказал он, пожимая руку молодому композитору. - Это большой и притом заслуженный успех.

Рейнгольд улыбнулся. Похвала в устах столь взыскательного критика была ему, видимо, весьма приятна.

- Как видите, доктор, в конце концов мне пришлось-таки предстать перед вашим судом. Господин Эрлау, к сожалению, ошибался, уверяя меня, что я навсегда застрахован от этой опасности.

- Никогда нельзя зарекаться ни в чем, - лаконично заметил Вельдинг. - Но почему вы очертя голову бросаетесь навстречу опасности и отворачиваетесь от почтенного купеческого сословия? Неужели правда, что вместе с синьорой Бьянконой мы теряем и вас? Вы тоже улетаете на юг?

- Да, в Италию! - решительно подтвердил Рейнгольд. - Я уже давно задумал это и сегодня вечером окончательно решился, но... Простите, я не могу заставлять ждать синьору.

Он поклонился и ушел вместе с братом.

Капитан, всегда такой разговорчивый, был поразительно сдержан во время этого разговора. Он слегка вздрогнул, когда ниша при приближении Вельдинга опустела, и в глубине ее он заметил женщину, притаившуюся у стены и явно старающуюся не быть обнаруженной. Кроме Гуго, никто не обратил на нее внимания, она же никак не могла оставить свое убежище, не миновав группы мужчин, все еще не расходившихся и после ухода братьев Альмбах. Они были хорошо знакомы друг с другом и воспользовались случайной встречей, чтобы поделиться мнениями о концерте, о молодом композиторе, синьоре Бьянконе и их возможной связи. Последнее обстоятельство подверглось особенно оживленному обсуждению, насмешливые, остроумные и злорадные замечания сыпались градом. Наконец, собеседники разошлись.

Когда коридор окончательно опустел, дама выглянула из ниши и хотела было идти, но на первом же шагу пошатнулась и, боясь упасть, ухватилась за перила лестницы. В ту же минуту сильная мужская рука поддержала ее. Возле нее внезапно выросла фигура капитана.

- Выйдем на воздух, Элла! - сказал он. - Ведь это было адской пыткой.

Он взял ее под руку и через ближайшую дверь вывел на улицу. Резкий, свежий вечерний воздух привел в себя молодую женщину. Она откинула вуаль и тяжело вздохнула.

- Если бы я мог подозревать, что мое предостережение приведет вас сюда, я не произнес бы ни слова, - укоризненно продолжал Гуго. - Ну, скажите, Элла, как могла прийти вам в голову такая злополучная мысль?

Молодая женщина отдернула руку, упрек, казалось, причинил ей боль.

- Мне хотелось по крайней мере взглянуть на нее, - тихо ответила она.

- И не быть замеченной самой, - окончил капитан. - Я понял это сразу же, когда узнал вас, поэтому и умолчал перед Рейнгольдом. Но стоял как на горячих угольях, пока весь этот критический синедрион совещался там, возле вашего убежища, давая волю своим милым шуточкам и замечаниям. Могу себе представить, что вам пришлось выслушать.

Сказав это, он подозвал фиакр и, назвав улицу и номер дома, помог своей невестке сесть в экипаж; когда же он сам проявил намерение сесть рядом с ней, она мягко, но решительно отстранила его:

- Благодарю вас. Я поеду одна.

- Ни в коем случае! - горячо воскликнул Гуго. - Вы очень взволнованы, почти без чувств, было бы непростительно оставить вас одну в таком состоянии.

- Вы ведь не несете ответственности за то, что станется со мною, - возразила Элла с мучительной горечью, - а других... это не касается. Предоставьте мне одной ехать домой, Гуго! Прошу вас...

И она сквозь слезы с мольбой посмотрела на капитана.

Он не сказал ни слова более, послушно захлопнул дверцу и, отойдя, смотрел вслед удалявшемуся экипажу до тех пор, пока тот не исчез в туманной мгле.

Глава 8

Далеко за полночь вернулся домой Рейнгольд и, даже не заходя в свою комнату, пошел прямо в садовый павильон. В доме Альмбаха и прилежащих строениях было тихо и темно, кругом все будто вымерло. Обитатели этих мест привыкли трудиться весь день, но зато ночью требовали нерушимого покоя. К счастью для Рейнгольда, павильон располагался уединенно, вдалеке от всех построек, иначе все домашние и соседи, конечно, относились бы еще нетерпимее к молодому композитору, который, как бы поздно ни вернулся домой, непременно садился за рояль, так что довольно часто утро заставало его за музыкальными фантазиями.

Была тихая лунная весенняя ночь, но резкая и холодная, как всегда на севере. В мягком полумраке стены и крыши, окружавшие сад, выглядели еще мрачнее и еще больше, чем днем, напоминали тюрьму; воды канала при бледном свете луны, трепетавшем на их поверхности, казались еще чернее; голые, без признаков листвы, деревья и кусты дрожали и корчились под порывами холодного ветра. Был уже апрель, но на озябших ветвях едва пробивались первые почки.

"Какая жалкая весна с медленным прозябанием растительности, с серыми, дождливыми днями и холодными ветрами!" Всего несколько дней назад Рейнгольд слышал эти слова, а за ними последовало яркое описание той весны, под волшебным дыханием которой сразу расцветает вся южная флора, описание солнечных дней с вечно голубым небосклоном и лунных ночей, напоенных ароматом апельсиновых деревьев и звуками песен. В молодом человеке, должно быть, еще жило впечатление от этой картины - его взор с большим, чем всегда, презрением скользил по окружающей угрюмой, бедной картине, и он нетерпеливо оттолкнул в сторону ветку, задевшую его по лицу. Дары этой жалкой весны уже не пробуждали в нем желаний, он не хотел более прозябать здесь, как эти растения, изнуренные вечной борьбой с сыростью и ветром. Мысль о том, как вырваться на свободу, всецело захватила его.

Рейнгольд открыл дверь павильона и испуганно отступил назад. Прошло несколько секунд, прежде чем в фигуре, опиравшейся на рояль и залитой ярким лунным светом, падавшим в окно, он узнал свою жену.

- Ты, Элла? - наконец, воскликнул он, быстро подходя к ней. - Что это значит? Что-нибудь случилось?

Она отрицательно покачала головой:

- Ничего. Я ждала тебя.

- Здесь? И в такое время? - спросил Рейнгольд, в высшей степени удивленный. - С чего это пришло тебе в голову?

- Ведь я теперь почти не вижу тебя, - тихо ответила она, - разве только за столом, и то в присутствии родителей, а мне хотелось бы поговорить с тобой с глазу на глаз.

С этими словами она зажгла лампу и поставила ее на стол.

Молодая женщина осталась в том же темном шелковом платье, в котором ходила в театр; без всякой отделки и довольно простое, оно все же было гораздо изящнее, чем ее повседневные домашние туалеты. Неизбежный чепец тоже исчез, и теперь можно было видеть, какие роскошные волосы скрывались под ним. Белокурые локоны, от которых обычно виднелась лишь узкая прядь, заплетенные в тяжелые косы, являлись во всей своей красоте. Это природное украшение, до сих пор тщательно скрываемое ею и обнаружившееся лишь благодаря случайности, придавало ее лицу совершенно иной вид.

Однако Рейнгольд по обыкновению не обратил на это внимания; он едва взглянул на свою жену и рассеянно выслушал ее слова. В них не было упрека, но он, вероятно, почувствовал нечто похожее и нетерпеливо сказал:

- Ты же знаешь, что теперь ко мне пристают со всех сторон. Мое новое, только что законченное произведение сегодня впервые увидело свет и...

- Я знаю это, - перебила Элла, - я была в театре.

Рейнгольд остолбенел.

- Ты была в театре? - быстро и резко спросил он. - С кем? И по чьему совету?

- Я была там одна. Я хотела... - Она запнулась, затем нерешительно продолжала: - Я хотела слышать те звуки, о которых так много говорят кругом и которых я, одна я, никогда не слышала.

Рейнгольд молчал, пытливо глядя на жену. Элла не умела притворяться, и ее уста никогда не лгали. Смертельно бледная, она стояла перед ним, дрожа всем телом. Не нужно было особенной проницательности, чтобы угадать истину, и Рейнгольд тотчас угадал ее.

- И только потому ты пошла в театр? - медленно произнес он наконец. - Ты хочешь обмануть меня этим предлогом или, быть может, себя? Я вижу, что молва достигла твоего слуха и ты хотела убедиться собственными глазами... конечно! И как мог я думать, что это минует нас!

Элла подняла глаза. Перед нею снова было мрачное лицо мужа, каким она привыкла видеть его, с тоскливым взором, выражавшим подавляемое страдание; от блестящего торжества, несколько часов назад просветлявшего и одухотворявшего его черты, не осталось и следа, ведь это было вне дома, вдали от своих, для родного же угла оставалась лишь тень.

- Почему ты не отвечаешь? - снова начал Рейнгольд. - Неужели ты считаешь меня настолько трусом, что я стал бы отрицать истину? Если я и молчал до сих пор, то лишь щадя тебя; теперь же, когда ты знаешь истину, я готов дать отчет... Тебе рассказывали о молодой артистке, которой я обязан своим первым порывом к творчеству, своим первым успехом и сегодняшним триумфом. Тебе Бог весть в каком виде представляли наши отношения, и ты, конечно, считаешь их смертельным преступлением.

- Нет, только несчастьем, - кротко ответила Элла.

Тон, которым были произнесены эти слова, обезоружил бы каждого, и даже раздражение Рейнгольда не устояло перед ним. Он подошел к жене и взял ее за руку.

- Бедное дитя! - с состраданием сказал он. - То, что предопределила для тебя воля отца, понятно, нельзя назвать счастьем. Тебе более, чем всякой другой, нужен был муж, который изо дня в день трудился бы в спокойном круговороте обыденной жизни, не имея ни малейшего желания переступить за черту, а судьба приковала тебя к человеку, которого неотразимо влечет на другое поприще. Ты совершенно права: это несчастье для нас обоих.

- То есть, вернее сказать, я - твое несчастье, - беззвучно добавила молодая женщина. - Она, конечно, скорее сумеет сделать тебя счастливым.

Рейнгольд выпустил ее руку, отошел и почти грубо сказал:

- Ты ошибаешься и не понимаешь отношений между мной и синьорой Бьянконой. Они чисты с первой нашей встречи и до сих пор. Тот, кто сказал тебе что-либо иное, солгал.

При этих словах Элла как будто облегченно вздохнула, но тотчас же ее сердце болезненно сжалось. Она знала, что ее муж был не способен солгать, по крайней мере в такую минуту, а он сказал, что отношения между ним и красавицей-итальянкой чисты. Значит, она нисколько не сомневалась, пока это было так... но надолго ли? Сегодня вечером она сама видела в театре блеск черных демонических глаз знаменитой артистки, которым нелегко противостоять; она видела, как эта женщина передавала в своей роли все степени чувства до самой безумной страсти, как эта страсть увлекла публику и вызвала бурю аплодисментов, и легко могла заключить, что если до сих пор артистке нравилось разыгрывать роль благодетельной музы, вводящей композитора в область искусства, то когда-нибудь наступит день, когда ее привлекут другие отношения с ним.

- Я люблю Беатриче, - продолжал Рейнгольд с откровенностью, всей жестокости которой, по-видимому, не осознавал, - но такая любовь не оскорбляет тебя, не нарушает твоих прав. Я люблю в ней воплощенного гения музыки, лучший и высший идеал своей жизни...

- А что же остается для твоей жены? - перебила его Элла.

Рейнгольд смущенно молчал. Как ни просто звучал этот вопрос, в устах его жены, которую все привыкли считать столь ограниченной, он был чрезвычайно странен. Ведь само собой понятно, что она должна довольствоваться тем, что оставалось, то есть именем, которое носила, ребенком, матерью которого была! Странно! Она как будто вовсе не хотела понять это, и Рейнгольд умолк, не найдя возражения против спокойного и все уничтожающего упрека, прозвучавшего в ее вопросе.

Молодая женщина стояла, опершись рукой о рояль. Она боролась со страхом, который всегда испытывала перед мужем, глубоко сознавая его умственное превосходство и вместе с тем не пытаясь даже подняться до его уровня. Она всегда безусловно подчинялась ему, но ничего не добилась, кроме снисхождения, граничащего с презрением. Теперь он полюбил другую, и снисхождение исчезло, но осталось презрение. Элла ясно почувствовала его в признании, сделанном таким спокойным, уверенным тоном: его любовь к красавице-певице "не оскорбляла ее и не нарушала ее прав" потому, что ведь она вообще не имела никаких прав на его духовную жизнь. И вот этого-то человека ей предстояло удержать, и удержать теперь, когда его влекла к себе любовь женщины, перед которой преклонялись все, когда его манил волшебный блеск Италии, суливший ему счастливую и славную будущность! И что же она могла дать ему взамен? Только себя.

Элла почувствовала всю невыполнимость задачи, выпавшей на ее долю, и с тихим смирением сказала:

- Я знаю, ты всегда был чужд нам, никогда не любил никого из нас. Я всегда смутно чувствовала это, но ясно это стало мне только с тех пор, как я сделалась твоей женой и было уже поздно... Но как бы то ни было, я все же - твоя жена, и если ты намерен покинуть меня и ребенка ради другой...

- Кто это говорит? - воскликнул Рейнгольд с негодованием, исключавшим всякое подозрение в том, что у него была подобная мысль. - Покинуть? Отказаться от тебя и ребенка? Никогда!

Молодая женщина вопросительно взглянула на него, как бы не понимая:

- Только что ты сам говорил, что любишь Беатриче Бьянкону.

- Да, но...

- Но?.. В таком случае тебе придется выбирать между нею и нами...

- Ты вдруг проявляешь необычную решительность, - возбужденно воскликнул Рейнгольд. - Мне "придется"? А если я не сделаю этого? Если я считаю идеальную любовь к артистке вполне совместимой со своим супружеским долгом, если...

- Если ты последуешь за нею в Италию, - докончила Элла.

- Ах, ты знаешь и это? - рассердился молодой человек. - Ты, по-видимому, так хорошо осведомлена, что мне остается лишь подтвердить вести, так предупредительно доставленные тебе. Во всяком случае я решил отправиться в Италию, чтобы продолжать свое музыкальное образование, и если встречу там синьору Бьянкону, если ее близость снова вдохновит меня к творчеству и ее рука откроет передо мной мир искусства, то я, конечно, не буду так глуп, чтобы отказаться от всего этого только потому, что судьба наградила меня... женой.

Беспощадная жестокость последних слов заставила Эллу вздрогнуть.

- Неужели ты так сильно стыдишься своей жены? - тихо спросила она.

- Элла, прошу тебя...

- Неужели ты так сильно стыдишься меня? - повторила молодая женщина с видимым спокойствием, но звук ее голоса был каким-то странным, потрясающим.

Рейнгольд отвернулся.

- Не ребячься, Элла! - нетерпеливо возразил он. - По-твоему, жалобы и упреки, иначе говоря, вся проза домашней жизни, благодетельно и возвышающе действуют на человека, возвратившегося домой после своего первого успеха? До сих пор ты щадила меня в этом отношении, советую тебе и впредь поступать так же, не то тебе придется узнать на опыте, что я не принадлежу к числу мужей, которые безропотно выносят подобные сцены.

Достаточно было бы одного взгляда на молодую женщину, чтобы убедиться, как несправедлив был такой упрек. Она походила не на обвинительницу, а скорее на осужденную, чувствующую, что в этот момент произносят приговор над ее супружеством, над всей ее жизнью.

- Я знаю, что никогда не имела для тебя никакого значения, - сказала она дрожащим голосом, - никогда не могла быть чем-либо для тебя, и если бы теперь дело касалось только меня, я отпустила бы тебя, не удерживая ни словом, ни взглядом. Но у нас есть ребенок, и... - Она приостановилась и глубоко вздохнула. - Ты поймешь, что мать просит тебя о том, чтобы ты остался с нами.

Просьба была робка и нерешительна, заметно было, каких усилий стоило молодой женщине высказать ее человеку, сердце которого было закрыто для нее, и все-таки в последних словах прозвучала такая трогательная мольба, что она коснулась его слуха. Рейнгольд снова повернулся к ней.

- Я не могу остаться, Элла, - ответил он несколько мягче, но не менее решительно. - Дело идет о всем моем будущем. Ты не представляешь себе, что заключается для меня в этом слове. Тебе ведь нельзя сопутствовать мне вместе с ребенком. Не говоря уже о том, что это невозможно при путешествии с научной целью, ты сама будешь чувствовать себя несчастной в чужой стране, не зная языка, среди чуждых тебе людей и обстановки. Ты вообще должна приучить себя смотреть на меня и на мою жизнь с иной точки зрения, далекой от предрассудков и мещанской ограниченности. Вы останетесь с ребенком здесь, на попечении родителей, не позже чем через год я вернусь. Необходимо смириться с этой разлукой.

Он говорил спокойно и даже дружелюбно, но каждое его слово звучало отречением, нетерпеливым желанием стряхнуть с себя цепи. Гуго был прав: уже поздно. Его брат слишком поддался своей страсти, чтобы слышать что-либо иное. Холодное, безжалостное "необходимо смириться" было единственным ответом Рейнгольда на трогательную просьбу жены.

Элла выпрямилась с совершенно не свойственной ей решительностью, и что-то новое зазвучало в ее голосе: гордость женщины, в течение долгих лет попираемой и пробудившейся теперь, когда чаша ее терпения переполнилась.

- Да, я смирюсь с разлукой, - твердо ответила она, - так как бессильна против нее. Но я не согласна на твое возвращение. Если ты теперь уходишь, уходишь с ней, несмотря на мою просьбу, позабыв о нашем ребенке, то... уходи навсегда!

- Ты намерена предъявлять мне условия? - вспылил Рейнгольд. - Разве в течение долгих лет я не носил ярма, возложенного на меня так называемыми благодеяниями твоего отца, которые отравили все мое детство, убили мою юность и даже теперь, в зрелом возрасте, вынуждают меня бороться за свою самостоятельность, являющуюся естественным правом каждого? Вы лишили меня свободы и счастья, всевозможными цепями приковали к ненавистной мне жизненной среде и считаете меня своей собственностью! Но наконец и для меня пришел час рассвета, молниеносно осветивший мою душу и ясно указавший цель, а за ней - награду. И вот, пробудившись от тяжелого длительного сна, я нашел себя... в оковах.

Это был взрыв дикой страсти, жгучей ненависти, разящей неудержимо, не разбирая на своем пути ни правых, ни виноватых. В том и заключается вся дьявольская сила страсти, что для нее нет ничего святого и ее ненависть изливается на все, что ей противостоит.

Наступило гробовое молчание. Надломленный волнением Рейнгольд бросился на стул и закрыл глаза рукой. Элла стояла на том же месте, она не сказала ни слова, не шевелилась, даже дрожь, то и дело пронизывавшая ее во время разговора, прекратилась. Прошло несколько минут. Наконец она подошла к мужу и произнесла как будто немеющими губами:

- Ребенка ты оставишь, конечно, мне? Для тебя он будет только гнетом, а у меня нет больше ничего на свете.

Рейнгольд взглянул на нее и вдруг вскочил со своего места. Нет, не слова и не мертвенно-спокойная неподвижность ее лица так поразили его - как и брата когда-то, его поразил взор Эллы, остановившийся на нем. Впервые он увидел на лице своей жены "чудные голубые глаза", которыми он так часто любовался у своего сына, не задаваясь вопросом о том, от кого они унаследованы. Те же большие, широко раскрытые глаза были теперь устремлены на него. В них не было ни слез, ни мольбы, но их выражение... Выражение, которого он никак не ожидал и перед которым невольно опустил свой взор.

- Элла, - неуверенно произнес он, - если я слишком погорячился... Что с тобой, Элла?

Он хотел взять жену за руку, но она отстранилась.

- Ничего... Когда ты думаешь ехать?

- Не знаю, - ответил Рейнгольд, все более изумляясь, - через несколько дней... а может быть, недель... Это не спешно.

- Я сообщу родителям... Покойной ночи!

Она повернулась, чтобы идти. Рейнгольд поспешно сделал шаг к ней, как бы желая удержать ее.

- Ты не поняла меня!

Молодая женщина гордо выпрямилась. Она как-то сразу преобразилась, такого тона и осанки никто не знал у Эллы Альмбах.

- Пусть "цепи" больше не гнетут тебя, Рейнгольд. Ты беспрепятственно достигнешь своей цели и... награды... Покойной ночи!

Она быстро открыла дверь и вышла. Лунный свет бросил яркие блики на стройную фигуру в темном платье и белокурые косы. Через минуту Элла исчезла. Рейнгольд остался один.

Глава 9

- Эдакая беда у нас в доме! - воскликнул старый бухгалтер в конторе, заложив перо за ухо и захлопнув счетную книгу. - Молодой хозяин вот уже три дня как исчез из дома и не подает признаков жизни, не осведомляясь ни о жене, ни о сыне. Капитан тоже не показывает носа. Принципал все время так сердит, что не подступиться. У молодой же хозяйки такой вид, что даже больно становится, когда смотришь на нее. Бог знает, чем кончится эта несчастная история!

- Но с чего вдруг произошел разрыв? - спросил старший конторщик, точно так же откладывая в сторону работу (занятия в конторе кончались) и запирая на ключ свою конторку.

Бухгалтер пожал плечами:

- Вдруг? Мне кажется, все мы ожидали этого уже в течение нескольких месяцев. Недоставало лишь искры, чтобы вспыхнул пожар, и вот наконец явилась и она. Побывав в дамском обществе, госпожа Альмбах узнала новость, которую уже знает чуть не полгорода и которую едва ли приятно слышать, когда она касается собственного зятя. Госпожа Альмбах передала мужу. Вы ведь знаете нашего принципала, вам известно и то, с каким недоброжелательством он относится ко всем этим артистическим бредням и как боролся с ними, - и вдруг такое открытие! Он приказал позвать к себе молодого хозяина, и разыгралась сцена! Я кое-что слышал из соседней комнаты. Если бы Рейнгольд по крайней мере был благоразумен и уступил, - ведь ясно, как день, что он не без греха, - то, пожалуй, дело как-нибудь и уладилось бы; но вместо того он заупрямился, заявил, что не желает быть купцом, что намерен отправиться в Италию и заниматься музыкой, что он и так уже слишком долго терпел здесь рабство, и тому подобное. Принципал был вне себя от гнева; он запрещал, угрожал, наконец, стал ругаться, и тут-то, должно быть, и произошел взрыв. Молодой хозяин до того разъярился, что я боялся, как бы не случилось несчастья. Он затопал ногами как сумасшедший и закричал: "Пусть хоть весь мир воспротивится, но будет так, а не иначе. Я не позволю больше командовать собой и предписывать мне, что я должен думать и чувствовать". С этими словами он ушел, а через час опрометью выбежал из дома, и с тех пор о нем ни слуха, ни духа. Упаси, Боже, от таких семейных сцен!

Старик положил перо, слез со своего табурета и, распрощавшись с подчиненными, вышел из конторы.

Едва он переступил порог передней, как столкнулся с Гуго Альмбахом, только что вошедшим с улицы, и радостно всплеснул руками:

- Слава Богу! Хоть вы-то показались наконец, господин капитан! Всем нам в доме не по себе.

- А как барометр? Все еще показывает "бурю"? - спросил Гуго, показывает взглядом в сторону верхнего этажа.

Бухгалтер вздохнул:

- "Дурную погоду". Может быть, вы принесли нам "ясную"?

- Едва ли! - серьезно ответил капитан. - Сейчас я иду к госпоже Альмбах. Ведь она дома?

- Ваша тетушка уехала вместе с принципалом, - сообщил бухгалтер.

- Вы меня не поняли, мне нужно видеть молодую госпожу Альмбах, мою невестку.

- Молодую хозяйку? Боже милостивый, в эти три дня мы и в лицо-то не видали. Она, должно быть, наверху, в детской, теперь она ни на минуту не отходит от ребенка.

- Я пойду к ней, - объявил Гуго и, торопливо кивнув, стал взбегать по лестнице. - До свидания!

Бухгалтер посмотрел ему вслед и покачал головой. Он не привык к тому, чтобы капитан серьезно, без какой-нибудь шутки проходил мимо него, к тому же он заметил непривычное облачко на всегда ясном челе моряка. Он снова покачал головой и вздохнул:

- Одному Богу известно, чем все это кончится!

Гуго между тем уже был в комнате своей невестки.

- Это я, Элла! - сказал он, входя. - Я вас испугал?

Молодая женщина была одна: она сидела у кроватки сына. Юношески быстрые шаги и торопливо отворенная дверь ввели ее в заблуждение. Видимо, она ожидала увидеть совсем не Гуго. Лихорадочная дрожь и яркий румянец, вспыхнувший на ее щеках, ясно доказывали это; при виде Гуго румянец сменился смертельной бледностью.

- Дядя так несправедлив, что и передо мной закрывают двери дома, - продолжал капитан, подходя к ней ближе. - Он твердо убежден, что и я принимал участие в этом несчастном разрыве. Надеюсь, Элла, вы так не думаете?

Элла едва ли слышала последние слова капитана.

- Вы принесли мне вести о Рейнгольде? - спросила она быстро, переводя дыхание. - Где он?

- Вы, конечно, не ждали, что он сам придет сюда, - уклончиво ответил капитан. - Как бы ни был он виноват, но обращение с ним дяди таково, что каждый возмутился бы. В этом пункте я всецело на его стороне и вполне понимаю, что он ушел из дома, отказавшись от всякой мысли о возвращении. Я сделал бы то же самое.

- Была ужасная сцена, - сказала Элла, стараясь удержать готовые хлынуть слезы. - Мои родители стороной узнали все то, что я так старательно скрывала от них, и Рейнгольд был просто страшен в своем гневе. Он покинул нас, но в течение трех дней все же мог бы передать какую-нибудь весточку, хотя бы через вас. Ведь он у вас?

- Нет, - коротко, почти резко ответил Гуго.

- Нет, - повторила Элла. - Он не у вас? Мне казалось само собой понятным, что он там.

Капитан отвел глаза.

- Он пришел ко мне с тем, чтобы остаться, но мы разошлись во мнениях. Рейнгольд бывает не в меру раздражителен, когда дело касается известного вопроса; я не мог, да и не хотел скрывать свой взгляд на происшедшее, и мы впервые в жизни серьезно поссорились. Поэтому он отказался воспользоваться моим гостеприимством, я вторично видел его только сегодня утром.

Элла молчала. Она не спросила даже о том, что именно послужило поводом к ссоре братьев; она уже убедилась, что в лице деверя, которого до сих пор считала легкомысленным, высокомерным и бессердечным, имела энергичного защитника своих прав.

- Я еще раз попытался уговорить его, - сказал Гуго, - хотя и знал заранее, что это будет тщетно. Но вы... Элла? Неужели вы не могли удержать его?

- Нет! Я не могла... да, откровенно говоря, и не хотела.

Как бы в ответ на это Гуго указал на спящего ребенка. Элеонора покачала головой.

- Ради него я поборола себя и молила остаться человека, который во что бы то ни стало хотел избавиться от меня, дал почувствовать, каким тяжелым бременем я была для него, так пусть же он освободится от этого бремени.

Гуго не спускал с невестки пытливого взгляда. Ее лицо выражало энергию, столь чуждую ему прежде. Как бы убедившись в этом, он медленно вынул из кармана записку и произнес:

- Так как вы уже подготовлены, я могу передать вам письмо от Рейнгольда. Он дал мне его несколько часов назад.

Элла вздрогнула. Только что высказанная твердость изменила ей, когда она увидела почерк мужа на конверте. Всего лишь письмо, между тем как она в смертельной тревоге все еще надеялась, что он придет к ней сам, хотя бы только для того, чтобы проститься. Дрожащей рукой она вскрыла конверт; в письме было всего несколько строк:

"Ты была свидетельницей сцены, происшедшей между твоим отцом и мной, и потому поймешь, что я не могу уже переступить порога его дома. И эта сцена ничего не меняет в моих намерениях, она только ускорила мой отъезд, потому что бестактность твоих родителей придала делу огласку, вовсе для меня не желательную, и я не останусь в Г. ни на час долее того, чем это будет безусловно необходимо. Я не могу лично проститься с тобой и сыном, потому что, повторяю, не переступлю порога дома, откуда был изгнан столь бессердечным образом. Не моя вина в том, что кратковременная разлука, которой я добивался, обратится в долгую или закончится совершенным разрывом. Ты же сама поставила мне условие: или остаться, или уйти навсегда. Я ухожу! Пожалуй, это лучше для нас обоих. Прощай!"

Капитан, должно быть, знал содержание письма и стоял возле Эллы, готовый, по-видимому, поддержать ее, как тогда в театре. Но на сей раз силы не изменили молодой женщине; она лишь безмолвно смотрела на ледяные строки, которыми ее муж отрекался от нее и ребенка. С какой поспешностью воспользовался он предлогом, предоставленным ему суровостью отца и ее собственными словами, с какой радостью он сбрасывал с себя свои цепи! Конечно, удар уже не был для нее неожиданным. С момента последнего разговора с мужем в павильоне она знала ожидавшую ее участь.

- Он уже уехал? - спросила она, не отрывая взгляда от письма, которого все еще не выпускала из рук.

- Час тому назад.

- И... с нею?

Гуго молчал, он не мог ответить: "Нет".

Элла поднялась; внешне она была спокойна, но рука ее тяжело оперлась о кроватку ребенка.

- Я это знала. А теперь... оставьте меня одну! Прошу вас!

Капитан медлил.

- Я тоже пришел проститься с вами, - наконец проговорил он. - Мой отъезд и без того был решен, а теперь, когда брат уехал, ничто уже не удерживает меня здесь. Я не стремлюсь уничтожить предубеждение против меня, вновь возникшее у дяди, но от вас, Элла, мне хочется услышать доброе слово на прощание. Неужели вы откажете мне в нем?

Молодая женщина медленно подняла глаза; их взоры встретились, и, как бы повинуясь невольному побуждению, она протянула деверю обе руки.

- Благодарю вас, Гуго! Будьте счастливы!

Он быстро схватил ее руки и произнес:

- Я причинил вам только горе: я первый принес весть, беспощадно уничтожившую ваш душевный покой; но было слишком поздно, и сегодня моя рука докончила остальное. Однако если я и причинил вам, Элла, горе, то лишь потому, что должен был причинить его... Бог свидетель, что и мне это нелегко.

Он слегка коснулся губами руки невестки, быстро вышел из комнаты и через несколько минут уже шел по улице.

Был свежий, настоящий северный весенний вечер. Мерно хлестал дождь, над улицами города тяжело навис туман. Огни фонарей еле мерцали и казались красноватыми в сером сумраке. Поезд уносил теперь Рейнгольда Альмбаха из этого тумана на юг, куда манили его любовь и слава, и светлая будущность. А в это самое время его молодая жена, стоя на коленях, припала к кроватке своего ребенка, зарываясь лицом в подушки, чтобы заглушить крик отчаяния, вырвавшийся у нее, как только она осталась одна. Ее муж даже не пришел проститься, у него не нашлось ни ласкового слова для нее, ни последнего поцелуя для ребенка!.. Они оба были покинуты, отвергнуты... может быть, уже забыты.

Глава 10

Великолепный солнечный закат, казалось, погрузил небо и землю в море пламени. Чудная гармония южных красок озарила западный горизонт и потоками света заливала город с его куполами, башнями и дворцами. Перед виллой, расположенной на небольшой возвышенности за городом, развернулась бесподобная панорама; уже издали видна была эта вилла с ее террасами и галереями, окруженная обширным роскошным парком. Здесь поднимали к ней свои темные вершины гордые кипарисы, там колыхались пинии под дуновением вечернего зефира; белые мраморные статуи выглядывали из-за миртов и лавров; струи фонтанов журчали и рассыпали свои брызги на дерновый ковер, и тысячи цветов наполняли воздух своим нежным, опьяняющим ароматом. Природная красота и шедевры искусства соединились здесь в прекрасное целое.

На террасе и в прилегающей к ней части парка собралось многочисленное общество, предпочитающее наслаждаться великолепным вечером на открытом воздухе и потому покинувшее душные залы виллы. Большинство гостей, по-видимому, принадлежало к аристократии, но много было и таких, в которых сразу можно было узнать артистов. Среди светлых туалетов дам и блестящих военных мундиров темными пятнами мелькала одежда духовных лиц, казалось, здесь присутствовали представители самых разнообразных общественных кругов. Иные прогуливались, другие беседовали, составляя непринужденные группы.

В одной из таких групп, стоявшей возле большого фонтана, почти у самой террасы, шел чрезвычайно оживленный разговор. Предмет его, видимо, возбуждал всеобщий интерес. Отдельные слова и имена, доносившиеся до террасы, привлекли внимание одного из гостей, и он направился прямо к группе разговаривающих. Было видно, что это иностранец: его чуждое происхождение выдавали не только светлый цвет волос и глаз, но и черты лица, которое, несмотря на покрывавший его загар, не имело темного южного колорита. Капитанский мундир отлично сидел на крепкой, мускулистой фигуре. Свободные манеры и уверенные движения выдавали в нем моряка, но вместе с тем и человека хорошего общества. Остановившись вблизи горячо споривших мужчин, он стал с заметным вниманием следить за нитью разговора.

- И все же новая опера остается гвоздем сезона, - говорил офицер в мундире итальянских берсальеров. - Я не могу понять, как можно было ни с того, ни с сего отложить ее. Все приготовления почти закончены, репетиции начались, все уже готово к представлению, и вдруг репетиции прерывают и без всякой видимой причины откладывают постановку до осени.

- Единственная причина этого - царственный каприз самого синьора Ринальдо, - несколько иронически произнес другой собеседник. - Он уже привык обращаться с оперой и публикой по собственной фантазии.

- По-моему, вы ошибаетесь, синьор Джанелли, - взволнованно перебил его молодой человек с аристократической внешностью. - Если Ринальдо требовал отсрочки, значит, у него была для того причина.

- Извините, маркиз, - возразил Джанелли, - ничего подобного не было. В качестве капельмейстера Большой оперы я отлично осведомлен, каких огромных трудов и жертв, денег и времени стоило исполнение желаний Ринальдо. Своими прихотями он перевернул вверх дном весь театральный мир, требуя таких перемен в оперном персонале, каких никогда не бывало и не будет. По обыкновению ему во всем уступали, надеясь удостоиться наконец его высочайшего одобрения, а он, вернувшись из М., вдруг находит все ниже своих ожиданий и самым бесцеремонным образом предписывает начать все сначала. Тщетно пытались воздействовать на него через синьору Бьянкону, он даже грозил забрать обратно свою оперу, а его превосходительство господин директор, - маэстро насмешливо пожал плечами, - конечно, не мог взять на себя ответственность за такое несчастье. Он не только обещал, но и старался делать все, от него зависящее, однако - и это хуже всего - даже по высочайшему повелению самого синьора Ринальдо никак нельзя в такое короткое время произвести требуемые им изменения, поэтому приходится отложить постановку оперы до следующего сезона.

- Директор в данном случае поступил совершенно справедливо, подчинившись желанию или хотя бы даже капризу композитора, - с уверенностью сказал молодой маркиз. - Общество никогда не простило бы ему, если бы его упрямство лишило нас оперы синьора Ринальдо. Каждый знает, что он способен исполнить угрозу и взять назад свое произведение. При такой перспективе не остается ничего более, как безусловно уступить ему.

- Конечно! Мой протест направлен лишь против той грозной власти, которую забрал себе иностранный композитор в самом сердце Италии, принуждая наших соотечественников к его толкованию музыки.

- В особенности, когда эти соотечественники провалили уже две оперы, а каждое новое творение синьора Ринальдо имеет бурный успех у публики, - шепнул маркиз своему соседу.

Это был англичанин, видимо, очень скучавший. Он довольно плохо владел итальянским языком, и потому большая часть разговора, притом весьма оживленного, ускользала от его внимания. Тем не менее он с достоинством кивнул головой в ответ на тихое пренебрежительное замечание своего юного соседа и так внимательно взглянул на маэстро, как будто увидел перед собой седьмое чудо света.

- Мы здесь толкуем относительно новой оперы синьора Ринальдо, - вежливо объяснил офицер, обращаясь к иностранцу, стоявшему до сих пор безмолвным слушателем.

- Я только что слышал это имя, - с акцентом, но достаточно бегло заговорил тот по-итальянски. - Вероятно, это какая-нибудь музыкальная знаменитость?

Собеседники взглянули на него с немым изумлением. Только лицо маэстро выразило удовольствие при мысли, что нашелся человек, не знающий этого имени.

- Какая-нибудь? - подчеркнул маркиз Тортони. - Простите, господин капитан, вы, должно быть, слишком долго пробыли в море или приехали сюда из другого полушария?

- Прямо с островов Тихого океана! - несмотря на иронический тон вопроса, с обаятельной улыбкой подтвердил капитан. - А так как там, к сожалению, меньше заботятся о художественных новинках, чем того требуют интересы цивилизации, прошу вас прийти на помощь моему достойному сожаления невежеству.

- Речь идет о нашем первом и гениальнейшем композиторе, - сказал маркиз. - Хотя он и немец по происхождению, но уже много лет принадлежит исключительно нам. Он живет и творит только на итальянской почве, и мы гордимся возможностью называть его своим. Впрочем, вы легко можете познакомиться с ним лично сегодня же вечером. Он наверно будет здесь.

- С синьорой Бьянконой, разумеется, - вмешался офицер. - Вам уже удалось слышать нашу красавицу-примадонну?

Капитан, отрицательно покачав головою, ответил:

- Я здесь всего несколько дней, но много лет назад я видел эту артистку на моей родине, где она пожинала тогда свои первые лавры.

- Да, тогда она была восходящей звездой, - воскликнул один из собеседников. - Правда, она начала свою карьеру на севере и вернулась к нам уже прославленной артисткой. Но теперь она, безусловно, в зените своего таланта. Вы должны послушать ее, и обязательно в опере синьора Ринальдо, если хотите видеть этот талант в полном его блеске.

- Разумеется, потому что тогда она достигает высоты своего вдохновения, - подтвердил молодой маркиз. - Но, во всяком случае, вы сегодня увидите синьору Бьянкону во всей ее ослепительной красоте. Не упускайте случая быть представленным ей и поговорить с нею.

- Конечно, если это будет угодно синьору Ринальдо, - снова вмешался маэстро, - иначе вы напрасно стали бы добиваться знакомства.

- Разве этим распоряжается синьор Ринальдо? - удивился капитан.

- По крайней мере он присвоил себе такое право. Он так привык всюду властвовать, что делает это и в данном случае, к сожалению, не без успеха. Не могу понять Бьянкону! Такая талантливая артистка, такая красавица, и всецело подчиняется мужской воле!..

- Но это воля Ринальдо, - улыбнулся офицер, - и тем все сказано. Нужно сознаться, что никто из нас не может равняться с ним в отношении успеха. Где бы он ни показался, все так и льнут к нему. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и сама Бьянкона добровольно покоряется его пленительным чарам.

- Положим, не очень-то добровольно, - насмешливо заметил Джанелли. - У синьоры Бьянконы в высшей степени страстный характер, а синьор Ринальдо еще превосходит ее в этом отношении. Грозы между ними не менее часты, чем солнечный свет, а бурные сцены - в порядке вещей.

- Этот Ринальдо, по-видимому, властвует не только над публикой, но и над обществом? - сказал капитан, обращаясь к капельмейстеру. - Как же терпят подобное от одного человека и вдобавок еще иностранца?

- Да ведь все ослеплены и ради него забывают о заслугах других, - ответил маэстро с плохо скрываемым гневом. - Когда общество возносит своего божка на пьедестал, оно доходит до смешного в своем поклонении. Положительно создали культ, поклоняясь этому Ринальдо, ничего удивительного, что его высокомерие и самонадеянность переходят всякие границы и он считает себя вправе попирать ногами все, что безусловно не преклоняется перед ним.

Капитан со странной усмешкой смотрел на разгорячившегося итальянца.

- Жаль, что у такого талантливого человека есть столь дурные черты. Впрочем, и талант, может быть, далеко не так велик? Не правда ли, попал в моду, угодил прихоти публики? Бывает же незаслуженное счастье!..

Джанелли, вероятно, с удовольствием подтвердил бы это, но его стесняло присутствие других.

- В таких случаях судьей может быть только публика, - осторожно возразил он, - а здесь она очень щедра в проявлении своих восторгов. Не касаясь заслуженности славы синьора Ринальдо, могу сказать лишь одно: напиши он сейчас самое посредственное произведение, и все превознесут его до небес только потому, что это - его сочинение.

- Весьма возможно, - согласился капитан, - пожалуй, и его новая опера - уже посредственная вещь. Я всецело доверяю вашему мнению и, конечно, буду...

- Советую вам не произносить своего приговора до тех пор, пока вы не познакомитесь с произведениями синьора Ринальдо, - резко перебил его маркиз. - Он совершил непростительную ошибку, одним духом победоносно достигнув вершины славы и сделавшись знаменитостью, что не так легко для других и чего в известных кругах ему никак не могут простить, стараясь принизить при каждом удобном случае. Последуйте моему совету.

Капитан слегка поклонился и ответил:

- С большим удовольствием, маркиз, тем более что человек, которого вы так красноречиво защищаете, - мой брат.

Это заявление, сопровождаемое самой любезной улыбкой, произвело настоящий фурор. Маркиз Тортони в изумлении отступил на шаг, во все глаза глядя на капитана. Маэстро побледнел и прикусил губу, между тем как офицер едва удерживался от смеха. Англичанин, же на сей раз настолько понял разговор, что уяснил себе шутку, сыгранную иностранным моряком с его собеседниками-итальянцами, и эта шутка, по-видимому, очень ему понравилась. Он рассмеялся с выражением величайшего удовольствия, широко шагая, подошел к капитану и стал рядом с ним, выражая таким образом свою симпатию.

- Вам, господа, надо полагать, известно только артистическое имя брата - без тени смущения продолжал Гуго. - Моя фамилия, пожалуй, прозвучала для вас слишком чуждо при общем представлении. Между тем у нас нет никаких оснований скрывать свое родство.

- Ах, капитан, а ведь я слышал о вашем предстоящем приезде! - воскликнул маркиз, с неподдельной сердечностью пожимая руку Гуго. - Но с вашей стороны нехорошо было так подшутить над нами своим инкогнито. Одного из нас по крайней мере вы привели в сильное замешательство, хотя он и вполне заслуживает данного ему урока.

Гуго обернулся, однако маэстро уже незаметно исчез.

- Я хотел немножко позондировать почву, - сказал он, улыбаясь, - что было возможно только при сохранении инкогнито; но это продолжалось бы недолго, так как я с минуты на минуту жду Рейнгольда, его задержали в городе, и я отправился сюда один... А вот и он!

В эту минуту на террасе действительно показался его брат, и для маэстро представился новый повод возмущаться тем, что "обожание общества доходит до смешного", ибо при появлении Рейнгольда сразу смолкли все разговоры, все взоры обратились к нему и во всем обществе произошло заметное движение.

Рейнгольд сильно изменился за прошедшие годы, стал совсем другим. Молодой талант, когда-то со страстным нетерпением боровшийся против тесных рамок и предрассудков своей среды, получил всеобщее признание. Имя знаменитого артиста прогремело далеко за пределами Италии и его собственного отечества, произведения композитора исполнялись на всех столичных сценах, к нему рекой текли слава, почести и деньги. Поразительная перемена произошла и в наружности Рейнгольда Альмбаха, и нельзя сказать, чтобы к худшему. Теперь это был не прежний бледный, серьезный юноша с глубоким и мрачным взглядом, а зрелый человек, по-видимому, знающий свет и много переживший, человек в полном расцвете своей красоты, отличающийся каким-то особым, притягательным обаянием. Ему удивительно шло гордое сознание собственного достоинства, сквозившее во всех его чертах и в осанке. Но на идеально очерченном лбу залегли морщинки, совсем не говорившие о счастье, на губах застыла горькая усмешка, а глаза не искрились по-прежнему, в них горело всепожирающее пламя, демонически вспыхивавшее при каждом волнении. Сколько бы ни выиграло внешне это лицо, мира оно не выражало...

Рейнгольд вел под руку синьору Бьянкону. То была уже не юная примадонна второстепенной итальянской оперной труппы, странствовавшая по городам севера, но европейская знаменитость, пожинающая лавры на всех больших сценах и теперь занявшая первое место в оперном театре своего родного города.

Маркиз Тортони был прав: Беатриче Бьянкона до сих пор оставалась ослепительной красавицей. У нее был все тот же пламенный взор, некогда волновавший "спокойную патрицианскую кровь жителей ганзейского города", казалось, он стал еще более знойным. Ее лицо дышало все тем же демоническим очарованием; фигура не утратила гибкости, ее благородные формы стали только еще роскошнее. Красота артистки достигла расцвета, хотя, может быть, через год или два ей предстояло перешагнуть роковую черту, за которой начинается неизбежное увядание.

Как только Рейнгольд и Бьянкона вошли, их тотчас окружили со всех сторон, в особенности Рейнгольда; все старались быть возле него, говорить с ним. Через несколько минут он уже стал центром общества, и прошло немало времени, пока ему удалось избавиться от всевозможных знаков внимания и комплиментов и подойти к брату, стоявшему в стороне от всех.

- Наконец я вижу тебя, Гуго! - подходя к нему, сказал Рейнгольд. - Я уже соскучился по тебе. Неужели ты всегда заставляешь искать себя?

- Да ведь было просто невозможно пробиться через густую толпу поклонников, окруживших тебя словно китайской стеной, - пошутил Гуго. - Я и не решился на такую дерзость, а предпочел погрузиться в размышления о том, какое счастье иметь столь знаменитого брата.

- Да, эта постоянная толчея в самом деле утомительна, - заметил Рейнгольд, и выражение его лица вовсе не говорило об удовлетворенном тщеславии, а скорее выдавало действительное утомление. - Пойдем, я представлю тебя Беатриче.

- Беатриче? - изумленно повторил капитан. - Ах, да, синьоре певице. Разве это необходимо, Рейнгольд?

Взор его брата омрачился.

- Разумеется, необходимо. Тебе часто придется встречаться с нею, ведь я всегда сопровождаю ее. Она уже и так удивляется, и вполне справедливо, что ты до сих пор не знаком с ней... В чем дело, Гуго? Ты, кажется, всерьез уклоняешься от этого знакомства? Но ты же совершенно не знаешь Беатриче.

- Вовсе нет, - коротко возразил капитан, - я видел ее в Г., на концерте, в обществе и на сцене.

- Но ни разу не говорил с ней. Странно, что тебя приходится принуждать к тому, что каждый другой счел бы за честь! Прежде ты всегда был впереди других, когда дело касалось знакомства с красивой женщиной.

Гуго не ответил ни слова и без дальнейших возражений последовал за братом.

Синьора Бьянкона, как всегда, была окружена толпой мужчин и вела оживленный разговор, но тотчас же прервала его при приближении Рейнгольда и Гуго. Рейнгольд представил ей своего брата. Беатриче с величайшей любезностью обратилась к нему.

- Знаете ли вы, капитан, что, еще не будучи с вами знакома, я уже сердилась на вас? - начала она. - Получив известие о вашем приезде, Ринальдо стал просто невыносим. Он самым нелюбезным образом покинул меня в М., чтобы поспешить к вам навстречу. Мне пришлось возвращаться сюда одной.

Гуго поклонился учтиво, но значительно холоднее, чем обыкновенно делал это перед дамой, по-видимому, вовсе не заметил, что Беатриче дружески протянула ему свою красивую руку, и воздержался от поцелуя, которого певица, несомненно, ожидала.

- Я очень несчастлив, что возбудил ваше неудовольствие, синьора, - сухо ответил он. - Но, кто так исключительно завладел Рейнгольдом, тот должен быть великодушным и уступить его на короткое время брату.

Гуго оглянулся в сторону брата, но тот уже снова был окружен толпой.

- Я покорилась этому, - с очаровательной любезностью ответила Беатриче - или, лучше сказать, покоряюсь еще и теперь, потому что со дня вашего приезда очень мало вижу Ринальдо. Не представляю себе другого выхода, как просить вас о том, чтобы вы сопровождали его, когда он приходит ко мне.

Гуго довольно сдержанно поблагодарил:

- Вы слишком добры, синьора. Я, конечно, с радостью воспользуюсь случаем поближе узнать знаменитую музу своего брата.

Синьора Бьянкона улыбнулась.

- Разве он так называл вам меня? Правда, это название в ходу в нашем интимном кружке. Ринальдо сам дал мне его, когда я руководила его первыми шагами на артистическом поприще. Несколько романтическое прозвище, в особенности по немецким понятиям, не правда ли? У вас, на севере, едва ли возможны музы.

- Почему же? - спокойно возразил капитан. - Напротив, они существуют, только есть незначительная разница. У нас музы идеальны, они парят на недосягаемой высоте, здесь они - прекрасные женщины, и только. Неоспоримая выгода для артистов.

Эти слова были сказаны в виде комплимента и тем же шутливым тоном, который приняла сама Беатриче; тем не менее она скользнула по лицу капитана пытливым взглядом, заподозрив насмешку, и ответила довольно резко:

- Признаюсь откровенно, лично я не питаю ни малейшей симпатии к северу. Только в силу необходимости я пробыла там некоторое время и свободно вздохнула лишь тогда, когда надо мной вновь развернулось небо Италии. Мы, южане, совершенно не в силах подчиняться педантически строгим правилам, сковывающим ваше общество и налагающим цепи даже на артистов.

Гуго равнодушно оперся о мраморную балюстраду террасы и холодно возразил:

- Мой Бог, они же не имеют никакого значения! Их попросту разрывают, и человек становится вольной птицей. Рейнгольд отлично доказал это, отрекшись и от своей родины, и от этих самых педантически строгих правил... Впрочем, заслуга здесь принадлежит исключительно вам.

Беатриче вдруг начала обмахиваться веером, несмотря на то, что вечерний ветерок и без того навевал прохладу.

- Что вы хотите сказать? - быстро спросила она.

- Да ровно ничего. Я думаю лишь о том, что, должно быть, весьма приятно сознавать, что держишь в руках судьбу человека, даже судьбу целой семьи, после того как сорвешь с кого-нибудь "цепи". В таких случаях чувствуешь себя в некотором роде земным провидением... Не правда ли, синьора?

Беатриче слегка вздрогнула при последних словах не то от удивления, не то от гнева. Их глаза встретились, однако на этот раз они смерили взором друг друга, как два врага. Глаза итальянки метали искры, но капитан так спокойно выдерживал ее взгляд, что она сразу почувствовала всю трудность предстоящей борьбы с обладателем этих ясных глаз, так дерзко бросившим ей вызов.

- Мне кажется, у Ринальдо есть все основания быть благодарным этому провидению, - гордо возразила она. - Он мог погибнуть в обстановке и среди людей, совершенно недостойных его, если бы оно не пробудило в нем гения и не указало ему путь к славе.

- Может быть, - холодно подтвердил капитан. - Однако утверждают, что истинный гений никогда не погибает, и чем тяжелее борьба, тем более крепнет его сила. Впрочем, это ведь тоже одно из педантически строгих понятий севера. Успех решил в пользу ваших взглядов, а успех ведь - божество, которому невозможно противостоять.

Капитан поклонился и отошел прочь. Все было сказано самым непринужденным тоном, словно без всякого умысла, но певице был вполне ясен злой смысл, таившийся в его словах; она крепко сжала губы, как бы в приливе сильного внутреннего волнения, и еще быстрее стала обмахиваться веером.

Гуго между тем отыскал своего брата, оживленно беседовавшего с маркизом Тортони; они стояли немного в стороне от остального общества.

- Нет, нет, Чезарио! - говорил Рейнгольд, от чего-то отказываясь. - Я только что вернулся из М., и мне немыслимо снова покинуть город. Может быть, после...

- Но ведь опера отложена, - продолжал маркиз просительным тоном, - и жара уже дает себя знать. Через несколько недель вы все равно переберетесь куда-нибудь на дачу... Помогите мне, капитан! - обратился он к подошедшему Гуго. - Ведь и вы, думаю, не прочь познакомиться с нашим югом, а, право, вам не представится лучшего случая сделать это, чем у меня в "Мирандо".

- Ты уже знаком с маркизом? - спросил Рейнгольд. - Значит, вас не надо представлять друг другу.

- Совершенно лишнее, - весело ответил Гуго. - Я сам представился уважаемым синьорам, как раз когда речь шла о тебе, и в качестве незнакомого слушателя позволил себе невинное удовольствие несколькими замечаниями подстрекнуть их против тебя. К сожалению, мой замысел достиг своей цели лишь в отношении единственного человека; маркиз Тортони, напротив, страстно защищал твои интересы, я попал у него в совершенную немилость из-за того, что осмелился усомниться в твоем таланте.

Рейнгольд покачал головой:

- Так он уже и с вами успел сыграть одну из своих шуток, Чезарио? Берегись, Гуго, поменьше шути! Ведь мы на итальянской почве, здесь шутки не имеют того невинного характера, что у нас на родине.

- Ну, в данном случае вам достаточно было назвать себя, чтобы примирение состоялось, - с улыбкой сказал маркиз. - Но мы уклонились от предмета своего разговора, - продолжал он, - и я все еще не получил ответа на свою просьбу. Я твердо рассчитываю на ваше посещение, Ринальдо, и, само собой разумеется, на ваше, капитан!

- Я гость своего брата, - объявил Гуго, к которому были обращены последние слова. - Согласие зависит исключительно от него и... от синьоры Бьянконы.

- От Беатриче? Это почему? - быстро спросил Рейнгольд.

- Она и так уже недовольна тем, что мое присутствие отвлекает тебя от нее, и еще вопрос, отпустит ли она тебя на долгое время, как того желает маркиз.

- Неужели ты думаешь, что я покорюсь всем ее прихотям? - В тоне Рейнгольда послышалась обида. - Ты увидишь, что я могу принять решение и помимо ее согласия! Мы приедем, Чезарио, в будущем месяце, я обещаю.

При этом быстром согласии на лице маркиза мелькнуло радостное выражение; он любезно обратился к капитану:

- Синьор Ринальдо давно знает "Мирандо" и всегда оказывает ему предпочтение, надеюсь сделать приятным и ваше пребывание в нем. Вилла расположена очень живописно, на самом берегу моря...

- И уединенно, - прибавил Рейнгольд с неожиданной грустью. - Там можно снова свободно вздохнуть после душной салонной атмосферы... Однако уже садятся за стол, - сказал он, бросая взор на террасу. - Придется и нам примкнуть к остальным. Не хочешь ли ты, Гуго, вести к столу Беатриче?

- Нет, благодарю, - холодно отклонил предложение капитан. - Ведь это твое исключительное право, и я не хочу им воспользоваться.

- Насколько я заметил, твой разговор с ней был очень коротким, - сказал Рейнгольд, когда они поднимались по ступенькам террасы. - Что произошло между вами?

- Ничего особенного, - ответил капитан. - Маленькая стычка на аванпостах, и только. Синьора Беатриче и я сразу заняли позиции друг против друга. Надеюсь, ты ничего не имеешь против этого?

Он не получил ответа, так как в следующую минуту возле братьев зашумело шелковое платье синьоры Бьянконы, и она очутилась между ними. Капитан с рыцарской вежливостью поклонился красавице. К его поклону никак нельзя было придраться, и Беатриче любезно кивнула в ответ, но взгляд, которым она окинула его при этом, достаточно ясно показывал, что и она уже заняла свою позицию. В ее взоре вспыхнула вся ненависть разгневанной южанки, правда, всего лишь на миг, и тотчас погасла; в ту же минуту она повернулась к Рейнгольду, взяла его под руку и вместе с ним направилась в зал.

" По-моему, это ни более, ни менее, как объявление войны, - пробормотал про себя Гуго, следуя за ними. - Без слов, но в высшей степени понятно. Итак, неприятельские действия открыты. К вашим услугам, синьора!.."

Глава 11

Маркиз был совершенно прав: несмотря на раннюю весну, жара уже давала себя чувствовать. Правда, сезон еще не кончился, но многие семьи уже покинули город и отправились в излюбленные дачные местности в горах и на морском побережье. Те, кто еще не сделал этого, готовились раньше, чем обычно, рассеяться во все стороны до самой осени, которая снова собирала всех в город.

В доме синьоры Бьянконы еще не было заметно приготовлений, свидетельствующих о скором отъезде, но разговор между ней и Рейнгольдом Альмбахом, по-видимому, шел именно об этом. Они были одни в роскошно убранной гостиной певицы. На красивом лице Беатриче выражалось сильнейшее волнение. Откинувшись на подушки дивана, сердито сжав губы, она безжалостно обрывала лепестки одного из великолепных букетов, в изобилии украшавших гостиную. Рейнгольд, мрачно нахмурившись и скрестив руки, шагал из угла в угол. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что разыгрывалась одна из тех бурных сцен, которые, по словам маэстро Джанелли, были так же часты между ними, как и солнечная погода.

- Прошу тебя, Беатриче, избавь меня от дальнейшей сцены, - запальчиво сказал Рейнгольд. - Она ничего не изменит в принятом мною решении. Я обещал маркизу Тортони, и наш отъезд в "Мирандо" назначен на завтра.

- В таком случае ты возьмешь свое слово назад, - возразила Беатриче не менее запальчиво. - Ты дал его без моего ведома всего несколько дней тому назад, тогда как мы уже давно решили провести этот дачный сезон в горах.

Элизабет Вернер - Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 3 часть.
- Конечно, и тотчас же по возвращении из Мирандо я приеду к тебе туда....

Развеянные чары (Gesprengte Fesseln). 4 часть.
- Ты говоришь, совсем как мама и как дядя Эрлау, - доверчиво сказал он...