СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Элизабет Вернер
«В добрый час (Gluck auf!). 2 часть.»

"В добрый час (Gluck auf!). 2 часть."

- Послушай, парень, глаз, что ли, у тебя нет, или ты не хочешь видеть? Впрочем, ты никогда не думал о женщинах, а потому неудивительно, что ты ничего не

- А что тут понимать? - спросил молодой человек.

Отец вынул изо рта трубку и пустил целое облако дыма.

- То, что Марта любит тебя, - сказал он.

- Марта!.. Меня?

- Так ты в самом деле ничего не знал? - воскликнул удивленный шихтмейстер. - И это должен был тебе сказать старик отец! Все потому, что ты постоянно занят такими вещами, от которых голова идет кругом. Ей-богу, Ульрих, пора бы тебе бросить всякие глупости и взять в жены хорошую девушку, которая заставила бы тебя выкинуть все это из головы.

Ульрих снова посмотрел в парк, и глаза его приняли прежнее угрюмое и упрямое выражение.

- Да, ты прав, отец! - сказал он медленно. - Пора бы!

Старик чуть не уронил трубку от удивления.

- Это первое разумное слово, которое я слышу от тебя, парень! Образумился наконец? Пора, что и говорить! Ты уже давно в состоянии содержать жену, а красивее, порядочнее и добрее Марты тебе не найти. Какое счастье, если бы вы повенчались. Я ведь тебя не принуждаю к этому. Подумай сам хорошенько!

Молодой человек вскочил с лавки и начал быстро ходить взад и вперед.

- Возможно, так будет лучше всего... Надо же положить этому конец! Надо! Сегодня я опять убедился в этом... и чем скорее, тем лучше!

- Что с тобой? Чему надо положить конец?

- Ничего, отец, ничего! Ты прав, когда я женюсь, то буду знать, о ком мне думать. Итак, ты считаешь, что Марта меня любит?

- Поди и спроси у нее сам, - воскликнул, смеясь, шихтмейстер. - Неужели ты думаешь, что она до сих пор жила бы у меня в доме, если бы любила кого-нибудь другого? В женихах недостатка нет! Я многих знаю, которые с радостью женились бы на ней. Лоренц уже больше года ухаживает, да все напрасно! А ты, если захочешь, сегодня же можешь получить ее согласие. Поверь моему слову!

Ульрих с напряженным вниманием слушал отца, и, несмотря на то, что сказанное отцом льстило его самолюбию, на лице его не выражалось ни счастья, ни радости. Напротив, казалось, что он боролся с чем-то, мешавшим ему решиться на этот шаг, и, когда он снова обратился к отцу, голос его звучал глухо, точно судороги сжимали ему горло.

- Ну, вели ты уверен, что я не получу отказа, то... то я поговорю с Мартой.

- Сейчас? - спросил пораженный шихтмейстер. - Но, Ульрих, разве так сватаются, очертя голову? Ведь четверть часа назад у тебя и на уме этого не было. Подумай прежде хорошенько!

Ульрих сделал нетерпеливое движение.

- К чему откладывать? Лучше теперь же решить. Пропусти-ка меня, отец!

Отец покачал головой, но не стал серьезно отговаривать его, боясь, чтобы сын не передумал. От радости он даже не подумал о том, что так страстно желаемый им союз заключался несколько странно; он решил спокойно ждать на дворе, пока молодые люди сами решат свою судьбу. Зная хорошо сына, Гартман-старший понимал, что его несвоевременное вмешательство может испортить все дело.

Молодой человек тем временем, как бы боясь дать себе минуту на размышление, быстро прошел переднюю и отворил дверь в комнату.

Марта сидела у стола, против обыкновения праздно сложив руки; она не подняла головы, когда он вошел, и, по-видимому, не обратила внимания на то, что он остановился совсем рядом. Ульрих сразу заметил, что она плакала.

- Ты сердишься на меня, Марта, что я был опять груб с тобой? Я очень жалею... Что ты на меня так смотришь?

- Потому что ты, кажется, первый раз в жизни жалеешь об этом. Прежде ты не считался с тем, как я воспринимаю твои выходки, а потому и сегодня оставь меня в покое.

Она сказала это холодно и жестко, но это не смутило Ульриха. Слова отца, должно быть, сильно подействовали на него, и он ответил ей непривычно мягко:

- Я знаю, что гораздо хуже других, но измениться не могу, и потому прими меня таким, каков я есть, возможно, тебе удастся меня исправить.

При первых словах Ульриха девушка с удивлением взглянула на него и, вероятно, прочитав на его лице что-то особенное, сделала порывистое движение встать, но Ульрих удержал ее.

- Останься, Марта, мне надо с тобой поговорить! Я хотел тебя спросить... ну, я совсем не умею складно говорить, да это и лишнее. Ты моя двоюродная сестра, мы много лет живем под одной крышей... Ты отлично знаешь, что я за человек... знаешь также, что я всегда любил тебя, несмотря на то, что мы часто спорили... Хочешь стать моей женой, Марта?

Предложение было сделано неожиданно и резко, одним порывом, но уж такова была манера жениха. Он глубоко вздохнул, как будто гора свалилась с плеч, когда он произнес эти слова.

Марта сидела все так же неподвижно; ее обычно цветущее лицо страшно побледнело, но она не колебалась ни минуты и чуть слышно, но твердо сказала: "Нет!"

Ульрих решил, что ослышался.

- Нет? - переспросил он.

- Нет, Ульрих, не хочу! - повторила девушка тем же глухим, но твердым голосом.

Молодой человек обиженно выпрямился.

- В таком случае мне лучше было бы не говорить об этом. Отец, видно, ошибся... и я тоже... Не сердись, Марта!

Оскорбленный в своей непомерной гордости таким быстрым отказом, Ульрих хотел выйти из комнаты, но, взглянув на Марту, остался. Она встала со своего места и ухватилась обеими руками за спинку стула, будто желая удержаться на ногах. Девушка не проронила ни слова, но губы ее дрожали и бледное лицо выражало такое безысходное горе и страдание, что Ульрих невольно подумал, что отец был прав.

- Я думал, что ты меня любишь, Марта! - сказал он с легким упреком.

Она быстро отвернулась от него и закрыла лицо руками, он услышал глухие, еле сдерживаемые рыдания.

- Конечно, я должен бы знать, что слишком жесток и груб для тебя. Ты боишься, думая, что после свадьбы я стану, пожалуй, еще хуже. Лоренц больше годится тебе в мужья, он всегда будет исполнять твою волю.

Девушка покачала головой и медленно повернулась к нему лицом.

- Я не боюсь тебя, хотя ты часто бываешь груб и суров. Я знаю, что ты не можешь измениться и все-таки вышла бы за тебя, и даже охотно. Но за такого, каков ты теперь, Ульрих, каким ты стал с того дня, как сюда приехала молодая госпожа, я не пойду.

Ульрих вздрогнул. Яркая краска залила его лицо. Он хотел рассердиться, хотел крикнуть ей, чтобы она замолчала, но не мог выговорить ни слова.

- Дядя считает, что ты не думаешь о женщинах, потому что твоя голова занята другим, - продолжала Марта, все более волнуясь. - Да, как бы не так! Вот обо мне ты никогда не думал, это правда, а теперь вдруг хочешь взять в жены. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь дал твоим мыслям другое направление... Разве это не так, Ульрих? И для этого тебе годится первая встречная, для этого и я достаточно хороша? Но нет! Я до такого еще не дошла! И если бы даже любила тебя больше всего на свете, и если бы отказ стоил мне жизни, я бы сказала "нет"! Лучше уж Лоренц, лучше любой другой, только не ты!

Столь сильный взрыв страсти у всегда спокойной девушки свидетельствовал, как безгранично и властно владел Ульрих ее сердцем... Вероятно, он и сам почувствовал это, но лицо его не прояснилось и яркий румянец становился гуще с каждым ее словом. Ему нечего было возразить ей, и, когда она разразилась громкими рыданиями, он только молча стоял рядом с ней, не находя слов утешить и успокоить ее. Мучительное молчание продолжалось несколько минут. Марта плакала, положив голову на стол. В комнате слышались только ее судорожное рыдание и однообразное тиканье старых стенных часов. Наконец Ульрих наклонился к ней; в голосе его не было суровости и резкости, так же, как и мягкости, - в нем сквозила глубокая боль.

- Перестань, Марта! Я думал, что так будет лучше, что ты поможешь мне... Но, вероятно, вышло бы хуже, и ты хорошо делаешь, отказывая мне. Пусть все останется по-старому.

И он направился к двери, даже не попрощавшись с ней; на пороге он остановился и еще раз взглянул на девушку. Она не подняла головы, и он быстро вышел.

- Ну? - живо спросил отец, идя ему навстречу. - Ну, что? - повторил он медленнее, заметив, что лицо сына не походило на лицо счастливого жениха.

- Ничего не вышло, отец! - сказал Ульрих тихо. - Марта не хочет идти за меня.

- Не хочет? Не хочет идти за тебя? - вскричал старик таким голосом, как будто ему сообщили нечто невероятное.

- Да. И не мучь ее, пожалуйста, расспросами, она имеет причины для отказа, и мне они известны... не будем говорить об этом. Пропусти меня, отец, мне надо идти.

Молодой человек быстро удалился, как бы желая избежать дальнейших расспросов. Шихтмейстер излил свою досаду:

- Вот и разбери женщин! Я положил бы голову об заклад, что девушка любит его, а она взяла да отказала... Я никак не думал, что он примет это так близко к сердцу. Он совсем растерялся и как пустился бежать отсюда! Но Ульрих ничего не расскажет... да и Марта тоже.

Старик начал быстро ходить по садику, пока не успокоился немного. Что же можно тут сделать? Нельзя же их соединить против их воли, а почему... Над этим тоже не стоило ломать голову. С тяжелым вздохом старик простился со своей заветной мечтой. Он еще стоял у калитки садика, погруженный в свои печальные размышления, как вдруг увидел молодого Беркова, шедшего по дороге, которая проходила мимо его домика и вела к перекинутому через ров мостику. Артур, кажется, лучше своей жены был знаком с порядками в имении. Он вынул из кармана ключ от калитки, замок которой незадолго перед тем был сломан Ульрихом. Шихтмейстер низко и почтительно поклонился молодому хозяину, когда тот поравнялся с ним, но Артур, со свойственной ему апатией, едва взглянув на него, ответил на поклон небрежным кивком головы и собирался пройти дальше.

Лицо старика болезненно передернулось; он все еще стоял с обнаженной головой и смотрел ему вслед печальным взглядом, словно говоря: "Вот каким ты стал теперь!"

Заметил ли Артур этот взгляд или вдруг вспомнил, что перед ним старый друг, баловавший его в детстве, только он вдруг остановился.

- А, это вы, Гартман? Как поживаете?

Он протянул ему с обычной медлительностью руку и, казалось, был несколько удивлен, что старик не схватил ее тотчас. Шихтмейстер, отвыкший от таких знаков внимания, медлил пожать протянутую руку и когда наконец решился на это, то взял ее так робко и осторожно, будто боялся повредить эту белую тонкую руку своей грубой и жесткой лапой.

- Благодарю вас! Мне живется хорошо, Артур! Ах, простите, я хотел сказать: господин Берков.

- Называйте меня по старой привычке Артуром, мне приятно слышать это имя от вас, - спокойно сказал молодой человек. - Итак, вы довольны своей жизнью, Гартман?

- Слава Богу, доволен. Я имею все необходимое, но ведь в каждой семье есть свои заботы и горе... вот и у меня тоже... насчет моих детей! Видно, уже нельзя иначе.

Шихтмейстер очень удивился, когда молодой хозяин подошел к нему и облокотился на деревянную ограду садика, как бы приготовившись к продолжительной беседе.

- Насчет ваших детей? Я думал, что у вас только один сын?

- Совершенно верно - Ульрих; но у меня еще воспитывается дочь моей сестры, Марта Эверс.

- Она-то и причиняет вам заботы?

- Сохрани Бог! - горячо возразил шихтмейстер. - Девушка так добра и хороша, что другой такой и не найти; я надеялся, что Ульрих и она составят отличную парочку, но...

- Но Ульрих, вероятно, не желает? - прервал его Артур, быстро взглянув на него, что очень противоречило его обычной вялости.

Старик пожал плечами.

- Не знаю! Действительно ли он не хочет этого или не сумел как следует взяться за дело, только между ними все кончено, и у меня исчезла последняя надежда, что порядочная жена наставит его на путь истинный.

Странно, что такая простая и неинтересная семейная история старого рудокопа не показалась молодому хозяину скучной; он ни разу не зевнул, что делал постоянно, когда не считал нужным сдерживаться; напротив, он даже оживился.

- А разве вам не нравится его теперешний образ мыслей?

Шихтмейстер робко взглянул на него, потом опустил глаза.

- Мне нечего вам об этом рассказывать, Артур. Вы, вероятно, уже много слышали об Ульрихе.

- Да, помню, отец говорил мне о нем. Ваш сын, Гартман, на плохом счету у начальства.

Старик тяжело вздохнул.

- Да, но я ничего не могу сделать. Он не слушает меня, да, говоря правду, и никогда не слушал. Он всегда хотел жить своим умом и делал все по-своему. Я позволил ему учиться... может быть, это и послужило ему во вред. Я считал, что, благодаря этому, он скорее выдвинется по службе, что и случилось - он уже штейгер, а со временем станет и оберштейгером, но учение же принесло и вред: все-то ему нужно, все-то хочет знать, просиживает ночи напролет над книгами; товарищи в нем души не чают. Уж как это получается, что он верховодит всеми, не знаю, будучи еще мальчиком, он держал своих товарищей в ежовых рукавицах, а теперь еще больше, чем прежде. Они слепо верят всему, что он скажет, где Ульрих, там и они, кажется, если бы он повел их в ад кромешный, они пошли бы за ним. А это совсем плохо, в особенности на наших рудниках.

- Почему именно на наших? - спросил Артур, задумчиво водя ключом по деревянной решетчатой ограде, как бы рисуя какие-то узоры.

- Потому что рабочим у нас очень плохо живется, - сказал шихтмейстер. - Не сердитесь, Артур, что говорю вам правду в глаза. Я лично не могу пожаловаться: мне всегда жилось хорошо, потому что ваша покойная матушка очень любила мою жену, ну, а другим... работают изо дня в день и едва могут дать жене и детям самое необходимое. Тяжел и горек такой хлеб, видит Бог. Конечно, все мы должны трудиться, и многие делали бы это охотнее, будь у нас все, как на других рудниках. А у нас прижимают каждый грош и без того скудного жалованья, а в шахтах-то как плохо стало! Спускаясь туда, каждый читает про себя "Отче наш", ожидая всякую минуту, что все обрушится ему на голову. На ремонт никогда нет денег, не бывает их и тогда, когда нужно оказать кому-нибудь помощь в беде, в то же время всем известно, что сотни тысяч посылают в резиденцию, чтобы...

Старик вдруг умолк, смертельно испугавшись, и зажал себе рукой рот. Он так увлекся, что совсем забыл, с кем разговаривает, и опомнился только потому, что при последних его словах молодой человек сильно покраснел.

- Ну, - сказал Артур, когда он замолчал, - продолжайте, Гартман! Ведь вы видите, что я вас слушаю.

- Ради Бога, - пролепетал смущенный старик, - я не хотел сказать... Я совсем забыл...

- Кому нужны были эти сотни тысяч? Не извиняйтесь и говорите смело все, что хотели мне сказать. Неужели вы думаете, что я донесу на вас отцу?

- Нет, - сказал откровенно шихтмейстер, - этого вы ни за что не сделаете. Вы не такой, как ваш отец: если бы я ему такое наболтал, то, наверное, лишился бы места. Я и хотел вам сказать, что все это очень раздражает рабочих. Артур, - продолжал старик робким, неуверенным голосом и подвинулся к нему на шаг, - вы бы сами занялись делами! Ведь вы сын и наследник господина Беркова. Вас это касается больше всех.

- Меня? - спросил Артур с горечью, которой, к счастью, его собеседник по простоте душевной не заметил. - Я ничего не понимаю в делах и не знаю даже, что здесь творится, мне это всегда было чуждо.

Старик печально покачал головой.

- Господи, да что тут понимать-то! Для этого не надо изучать ни машин, ни шахт, вам нужно только встретиться с рабочими и выслушать их, как вот теперь вы слушаете меня. Правда, мало кто решится высказаться, потому что тех, кто жалуется, немедленно увольняют "за неповиновение", и уволенный с трудом находит потом себе какую-нибудь работу. Я говорю вам правду, Артур, что у нас очень плохо, а Ульрих не может этого видеть, у него сердце разрывается от жалости, и, хотя я и ворчу на него, по сути он все-таки прав: так не может продолжаться. Однако грешно и безбожно исправлять все таким образом, как представляется Ульриху, это повергнет в беду и его и других. - В глазах старика сверкнули слезы, и он быстро взял лежавшую на решетке руку молодого человека. - Артур, прошу вас, ради Бога, постарайтесь уладить все, ведь и для господина Беркова нехорошо, если так будет продолжаться. Положим, и на других рудниках идет борьба, но если начнется у нас, это будет ужасно.

Артур молча выслушал речь старого шихтмейстера, глядя вдаль, потом устремил на старика долгий мрачный взгляд.

- Я поговорю с отцом, - медленно произнес он. - Вы можете на меня положиться, Гартман!

Шихтмейстер выпустил его руку из своей и отступил на шаг. Раскрыв свое сердце, он ожидал чего-то большего, а не этого жалкого обещания.

Артур выпрямился и собрался идти.

- Вот еще что, Гартман! Ваш сын недавно спас мне жизнь, и его, вероятно, обидело то, что ему не сказали ни одного слова благодарности. Я очень мало дорожу жизнью и потому, вероятно, дешево оценил оказанную мне услугу, но я охотно исправил бы свой промах, если бы... - Брови Артура насупились и голос зазвучал резко. - Если бы он не был таким, как теперь. Я не желаю, чтобы мою признательность отвергли так же, как недавно предложение, переданное через директора. Тем не менее я не хочу остаться неблагодарным, скажите вашему сыну, что я очень ему признателен. Относительно того, что вы мне сообщили, я непременно переговорю с отцом. Прощайте!

Он направился в парк. Шихтмейстер грустно посмотрел ему вслед и прошептал, тяжело вздохнув:

- Дай Бог, чтобы из этого вышел толк, мне что-то не верится!

На господском дворе стояла вывезенная из сарая карета, и кучер собирался запрягать лошадей.

- Это что-то новое! - сказал он лакею, который только что передал ему приказ. - Молодые господа едут вместе. Этот день надо отметить в календаре.

Лакей засмеялся.

- Едва ли это доставит им удовольствие, но иначе нельзя, потому что надо нанести визиты в городе знатным господам, которые недавно были здесь на обеде. Отправляться с визитом порознь неловко, а то бы ни за что не поехали вместе.

- Смешно! - заметил кучер, покачивая головой. - И это они называют супружеством! Спаси Бог всякого от такой жизни!

Через четверть часа карета, в которой сидели Артур Берков с супругой, катилась по дороге в город. Погода, довольно сносная до полудня, становилась хуже и хуже. Все небо затянулось тучами, поднялся порывистый ветер; время от времени разражался ливень, оставляя после себя огромные лужи на земле, которая уже обильно пропиталась влагой. Вообще весна выдалась суровой и дождливой и отбивала у городских жителей охоту жить на дачах. Хотя стоял уже май, на деревьях парка едва показывались почки, резкий ветер и холодные дожди приводили садовника Берковых в отчаяние, губительно влияя на цветы, которые он вырастил с таким трудом; испорченные дороги делали неприятным всякий выезд даже в карете, а иначе это было решительно невозможно. Ежедневные бури и дожди; серое небо, горы, окутанные туманом, сквозь который не прорывалось ни одного солнечного луча, и в довершение всего - скучная одинокая жизнь, тоже окутанная беспросветным туманом, в холодной атмосфере ненависти и отчужденности, убивающей своим ледяным дыханием малейший готовый распуститься цветок, когда супруги считают пыткой оставаться наедине, к чему другие новобрачные стремятся как в высшему счастью, когда стараются быть как можно дальше друг от друга, - всего этого достаточно, чтобы объяснить причину бледности молодой женщины, горькую складку у рта и печальный взгляд, который она бросала из окна кареты на размытый дождем пейзаж; несмотря на всю силу воли, Евгения не могла скрыть своей тоски. Она слишком понадеялась на свои силы. Легко было принести жертву сгоряча, в порыве дочерней любви... а потом? Долгими часами и днями изнемогать под гнетом добровольно взваленной на себя ноши, чувствовать свое бессилие и не быть в состоянии ничего изменить! Вот когда требовались истинное мужество и стойкость, и, хотя Евгения обладала и тем, и другим, она чувствовала, что это "потом" тяжело для нее.

Ее супруг, сидевший в другом углу кареты, стараясь находиться как можно дальше от нее, так что складки ее шелкового платья действительно едва касались его плаща, тоже не казался счастливым. Хотя он всегда был бледен, глаза неизменно выражали усталость и движения никогда не отличались живостью, но теперь в его лице появилась новая черта, которой прежде не замечалось. Она появилась четыре недели тому назад, выражала затаенное горе и становилась, несмотря на его обычные апатию и безучастность, с каждым днем резче.

Он тоже молча смотрел в окно и не пытался начать разговор. В этот день они виделись только перед тем, как садиться в экипаж, и обменялись несколькими фразами о погоде и предстоящей поездке. В карете царило гробовое молчание, которому, по-видимому, не суждено было прерываться до прибытия в город. Поездка явно не обещала быть приятной: хотя карета защищала от ветра и дождя, но испорченная непогодой дорога давала себя чувствовать, несмотря на мягкие подушки, экипаж медленно подвигался вперед, невзирая на все усилия лошадей. Почти на полпути, среди леса, карета чуть не опрокинулась от сильного толчка. Кучер, тихо выругавшись, остановил лошадей и вместе с лакеем сошел с козел; между ними завязался оживленный разговор.

- Что там такое? - с беспокойством спросила Евгения, приподнимаясь с места.

Артур даже не побеспокоился узнать, в чем дело, и, вероятно, продолжал бы и дальше спокойно ждать, когда ему об этом доложат, однако теперь счел себя обязанным опустить стекло и повторить вопрос жены.

- Не беспокойтесь, - сказал кучер, подходя к окну, - мы счастливо отделались, еще немного - и карета опрокинулась бы - кажется, заднее колесо сломалось! Сейчас Франц посмотрит.

Сообщение Франца после осмотра оказалось неутешительным: колесо было так сильно повреждено, что не позволяло проехать и сотни шагов.

Слуги вопросительно смотрели на господ.

- Очевидно, нам придется отказаться от мысли нанести сегодня визиты, - равнодушно сказал Артур своей жене. - Пока Франц съездит домой и вернется с другим экипажем, будет уже поздно ехать в город.

- Я думаю так же. Итак, надо выйти из кареты и вернуться домой.

- Выйти из кареты? - с удивлением спросил Артур. - Разве ты намерена возвратиться пешком?

- А ты собираешься сидеть в карете до тех пор, пока Франц вернется с другой?

Артур, похоже, именно так и хотел сделать, он охотнее согласился бы просидеть два часа в углу кареты, защищавшей его от непогоды, чем решиться на прогулку пешком по лесу да еще в дождь и ветер. Евгения, должно быть, угадала его мысли, потому что на губах ее заиграла презрительная усмешка.

- Что касается меня, я предпочитаю прогулку пешком этому томительному ожиданию! Франц проводит меня, ведь ему все равно надо идти. Ты же останешься в экипаже - я ни в коем случае не хотела бы взять на себя ответственность за твое здоровье... Ты еще простудишься, пожалуй!

Случившееся с каретой не могло, разумеется, вывести Артура из его привычного состояния, но столь явная ирония Евгении сразу оказала свое действие. Он быстро поднялся с места, открыл дверцу кареты и через десять секунд уже стоял на подножке, протянув руку жене, чтобы помочь ей сойти. Евгения медлила.

- Прошу тебя, Артур...

- Я тоже прошу тебя не разыгрывать по крайней мере комедии перед людьми, предпочитая взять в провожатые даже лакея, только бы не идти со мной.

Молодая женщина слегка пожала плечами, но ей ничего не оставалось другого, как без пререканий принять предложенную руку, поскольку лакей и кучер стояли совсем близко.

Она вышла из кареты, и Артур, обратившись к слугам, сказал:

- Мы пойдем пешком, а вы постарайтесь доставить карету на ближайший хутор, где можете ее оставить, и потом как можно скорее отправляйтесь вслед за нами с лошадьми.

Слуги почтительно поклонились и приступили к исполнению приказания.

Евгения чуть заметным движением отклонила руку мужа.

- Едва ли нам будет удобно идти под руку, - сказала она. - Каждому отдельно легче выбирать дорогу.

Но при первой же попытке двинуться вперед ноги ее по щиколотку увязли в грязи, когда же, испугавшись, она хотела перебежать на другую сторону дороги, то попала в довольно глубокую лужу, забрызгав себя с головы до ног. Поняв безвыходность положения, она остановилась. Из кареты дорога не казалась ей такой плохой.

- По дороге идти нельзя, - заключил Артур, который так же, как и его жена, и с таким же результатом попытался сделать несколько шагов. - Придется добираться лесом.

- Не зная дороги? Ведь мы можем заблудиться.

- Не заблудимся! Я еще ребенком знал тут одну тропинку, которая вьется по горе и спускается в долину, значительно сокращая путь. Надо ее найти.

Евгения колебалась, но состояние размытой и изрытой колесами дороги заставило ее решиться. Она последовала за мужем, который взял несколько влево от дороги, и через несколько минут оба очутились под сенью густых темно-зеленых елей.

По лесной почве, покрытой мхом и корнями деревьев, можно было хоть как-то продвигаться вперед; конечно, такая дорога была нелегка для изнеженных людей, привыкших к паркету, экипажам и верховым лошадям, и которые пешком ходили только по парку, да еще в хорошую погоду. Хотя дождь прекратился, но воздух был пронизан сыростью; туман окутывал окрестности, а темные тучи грозили каждую минуту разразиться ливнем. Находиться на расстоянии часа пути от дома, в лесу, по которому следовало идти наугад, как каким-то искателям приключений, без экипажа и слуг, не имея, чем защититься от ветра и дождя, было, мягко говоря, не совсем привычным делом для Артура Беркова и его высокородной супруги.

Однако молодая женщина со свойственной ей решительностью покорилась неизбежному. С первых же шагов она поняла, что невозможно сберечь светлое шелковое платье и белую накидку, и потому, не заботясь о них, храбро двинулась вперед". Туалет ее совсем не соответствовал такому путешествию и нисколько не защищал от непогоды. Она озябла и, кутаясь в легкую кашемировую накидку, вздрагивала при каждом порыве ветра.

Артур заметил это и остановился. По своей изнеженности, даже садясь в карету, он накинул на себя плащ, который теперь оказался как нельзя кстати. Он молча снял его и хотел накинуть на плечи жены, но она решительно отказалась от этого.

- Благодарю. Не надо!

- Да ведь ты озябла.

- Вовсе нет, я не так чувствительна к холоду, как ты.

Артур, не говоря ни слова, оставил плащ у себя, но вместо того, чтобы закутаться в него, небрежно перекинул через руку и, оставшись в легком сюртуке, зашагал рядом с ней. Евгении стало досадно, она сама не знала, почему ее так оскорбил его поступок, - ей было бы гораздо приятнее, если бы он завернулся в отвергнутый ею плащ, чтобы сохранить свое драгоценное здоровье, вместо этого он безрассудно подвергал себя опасности простудиться. Спокойно подчиняться обстоятельствам свойственно было ей, и она никак не могла смириться с тем, что ее супруг осмелился присвоить и себе такое право, она не могла понять, каким образом он, приходивший в ужас от одной мысли, что придется идти пешком по лесу, теперь, казалось, вовсе не замечал всех неудобств пути, между тем как она начинала уж раскаиваться в своем решении.

Порыв ветра сорвал с него шляпу и сбросил ее в обрыв, так что достать ее было невозможно. Артур спокойно проводил ее взглядом, лишь резко тряхнув головой, чтобы откинуть назад рассыпавшиеся волосы. Ноги его глубоко уходили в мокрую мшистую почву, но никогда походка его не казалась Евгении более легкой и твердой, чем сегодня. Его обычная вялость исчезала по мере того, как они углублялись в чащу, а всегда как будто сонные глаза зорко высматривали тропинку. Сырой мрачный лес, казалось, оживил его. Жадно вдыхая смолистый воздух, пропитанный запахом елей, он быстро шел впереди жены, отводя низкие ветви деревьев. Вдруг он остановился и радостно воскликнул:

- Вот и тропинка!

В самом деле, перед ними лежала узенькая тропка, пересекавшая лес и, по-видимому, спускавшаяся в долину. Евгения глядела на нее с изумлением: она не верила, чтобы ее муж мог быть таким надежным проводником, и думала, что они непременно заблудятся в этом огромном лесу.

- Тебе, кажется, знакома эта местность? - сказала она, вступая вместе с ним на

тропинку.

Артур улыбнулся, словно радостно приветствуя знакомые ему места.

- Как же мне не знать своего леса! Мы с ним старые друзья, хотя давно, очень давно не видались.

Евгения снова удивленно взглянула на мужа - таким тоном он никогда еще не разговаривал.

- Ты так любишь лес? - спросила она, невольно продолжая разговор. - Почему ты ни разу не отправился сюда в течение четырех недель, что мы живем здесь?

Артур молчал, словно забывшись и грезя о чем-то, он обводил мечтательным взором лес, подернутый туманом.

- Почему? - вдруг повторил он ее вопрос. - Я и сам не знаю, почему... должно быть, лень было. В вашей резиденции от всего отвыкнешь, даже от леса с его тишиной и уединением.

- В вашей резиденции! Мне кажется, ты, как и я, тоже там воспитывался.

- Конечно! Только разница в том, что я перестал жить там, когда началось мое так называемое воспитание, Все, что было мне дорого, осталось далеко позади. Лучшие годы моей жизни - это годы детства.

В словах его звучали печаль и жалоба, и это вызвало у Евгении прежнее чувство неприязни к нему. Как смел он говорить о понесенных им утратах? Да и испытал ли он когда-нибудь настоящее горе? Вот ее счастливая беззаботная жизнь действительно кончилась вместе с детством; при первом вступлении в жизнь она уже познала всю горечь забот, унижения и отчаяния, ведь она была посвящена в дела своего отца! Она прошла горькую школу, это закалило ее характер, но лишило беззаботного веселья юности. Можно ли после этого сравнивать прошлую жизнь Артура с ее жизнью? А он считает себя несчастным!

Артур, очевидно, угадал ее мысли, когда обернулся к ней, отводя слишком низко свисавшую ветку, мешавшую ей пройти.

- Ты думаешь, что я не имею права жаловаться на судьбу? Может быть! Мне, впрочем, часто говорили, что моя жизнь достойна зависти, но, уверяю тебя, эта "завидная" жизнь так пуста и бесцветна... Счастье осыпает тебя своими дарами, а ты топчешь их, не зная, как воспользоваться ими... Пустая, бесцельная жизнь так тягостна, что хочется во что бы то ни стало освободиться от этого счастья и даже испытать бурю и непогоду.

Темные глаза Евгении в немом изумлении устремились на Артура, на лице которого вдруг вспыхнул яркий румянец. Казалось, он спохватился, что допустил непростительную ошибку, проявив перед женой такую чувствительность, Он нахмурил брови и сердито посмотрел на лес, который увлек его и заставил разоткровенничаться.

- Пора бы уже и прекратиться ветру и дождю, - заговорил он через минуту прежним равнодушным тоном, продолжая идти впереди нее и не оборачиваясь больше. - Ишь, как бушует на открытом месте! Нам придется немного подождать, пока утихнет этот ураган: при таком ветре не спустишься в долину.

И действительно, когда они вышли из лесу, ветер подул с такой силой, что они едва могли удержаться на ногах. Опасно было идти по тропинке, открытой со всех сторон и круто спускавшейся в долину, так как ветром могло сбросить с высоты. Пришлось под прикрытием деревьев ждать, когда ветер станет тише.

Они стояли под огромной елью, на опушке леса. Буря, налетая, трепала ее зеленые ветви, распростертые над молоденькими деревцами. Ель покачивалась и скрипела, но могучий сероватый ствол ее служил все-таки надежной опорой для Евгении, которая прислонилась к нему. Там хватило бы места и для двоих, но им пришлось бы тесно прижаться друг к другу, и потому, вероятно, Артур остановился в нескольких шагах от жены, хотя там он не был защищен от ветра, а тяжелые намокшие ветви ели, качаясь, щедро обдавали его водой. Волосы его, не прикрытые шляпой, развевались ветром, и лицо было мокро от дождя, но он и не думал перейти на другое место.

- Не хочешь ли ты... не лучше ли тебе встать здесь, - сказала нерешительно Евгения, отодвигаясь немного в сторону, чтобы он мог также прислониться к стволу дерева.

- Благодарю. Я не хотел бы стеснять тебя своей близостью.

- Ну, так накинь хоть плащ на себя!

В голосе ее звучала почти просьба.

- Ты ведь совсем промокнешь.

- Пустяки! Я вовсе не так изнежен, как ты думаешь.

Молодая женщина закусила губы. Не очень приятно быть побитой собственным оружием, но больше всего ее раздражало упорство, с каким Артур стоял под дождем для того только, чтобы дать ей урок. Евгения, разумеется, находила это упорство смешным, она от этого нисколько не страдала и относилась почти равнодушно к тому, простудится ли ее муж, но ее раздражало, что он так спокойно переносил непогоду, продолжая стоять на том же самом месте. Трудно было представить, что это тот самый человек, который полчаса тому назад, развалясь на мягких подушках кареты, казался таким вялым и сонным, морщился от малейшего дуновения ветерка, проникавшего в окна кареты! Неужели нужна была буря, чтобы показать ей, что он вовсе не такой неженка, каким она его считала?

По лицу Артура было видно, что он и не думал что-либо доказывать ей, в эту минуту он, казалось, даже забыл совсем о ее присутствии. Скрестив руки, он смотрел на лесистые горы, которые открывались их взору с этой возвышенности. Взгляд его медленно скользил с одной вершины на другую, и Евгения заметила, что у ее мужа очень красивые глаза. Это ее весьма удивило, так как до сих пор она знала только, что там, под этими полуопущенными ресницами, скрывалось что-то безжизненное, сонливо-спокойное, и не дала себе труда внимательнее разглядеть глаза мужа. Правда, он всегда так медленно и лениво поднимал их, как будто для этого надо было употребить немало усилий. Судя по выражению его лица, она почему-то считала, что глаза мужа бледно-голубые, без всякого огня, на самом же деле они оказались ясные, темно-карие, в них, действительно, не хватало жизни, но видно было, что они могли вдруг загораться страстью и энергией, как будто в глубине их дремал в заколдованном сне забытый чудный мир, ожидая лишь магического слова, способного разрушить чары. У Евгении шевельнулось подозрение, что всему виной отец, который своим воспитанием убил и уничтожил в сыне то, что потом не в силах был уже вернуть и поправить.

Они все еще стояли на возвышенности. Лес тонул в тумане, окутавшем его со всех сторон и клубившемся над горами и долинами, то сгущаясь, то разрываясь. Ураган бушевал, раскачивая столетние ели, как колосья; гнулись и стонали могучие стволы, с шумом покачивались их вершины, а над ними быстро проносились бесформенными массами тяжелые свинцовые тучи. Такие бури бывают только в гористых местностях, где они предвещают наступление весны, которая летит на крыльях грозы. Но весна является сюда не с ярким солнечным светом, как в долинах, она здесь холодная и неласковая. И все же в порывах бури слышалось ее дыхание, звучал ее призыв. В шуме весенней бури есть что-то обещающее скорое наступление ясных теплых дней с ярким блеском солнца, с благоуханием цветов, которые вдруг появляются по всей земле, как первое проявление ее могучей жизненной силы. И шумящие леса, и низвергающиеся потоки, и дымящиеся долины, услышав этот призыв, откликаются на него. Журчанье потоков и шелест деревьев сливаются в общий гул - радостный отклик природы, которая, сбросив последние оковы зимы, приветствует свою спасительницу: весна идет!

Что-то таинственное совершается в те часы, когда начинается шествие весны, и легенды горных жителей приписывают ей романтические чары. Они рассказывают о горном духе, который обходит тогда свои владения и может по желанию либо осчастливить, либо обездолить людей, оказавшихся в тот момент в его владениях, и если такие люди соединятся, то будут вечно принадлежать друг другу, если же расстанутся, то тоже навеки. Но двум путникам, стоявшим на вершине, нечего было соединяться - они уже были тесно связаны неразрывными узами, хотя и были очень далеки и чужды друг другу. Молчание продолжалось довольно долго, и Евгения первая прервала его:

- Артур!

Молодой человек встрепенулся, будто пробудившись ото сна, и обернулся к ней.

- Что тебе угодно?

- Здесь, на горе, так холодно... Не дашь ли ты мне теперь свой плащ?

На лице Артура опять вспыхнул легкий румянец, и он с безмолвным удивлением посмотрел на нее. Он знал, что гордая женщина скорее замерзла бы, чем попросила то, от чего уже раз отказалась, - и вдруг она просит у него плащ, просит, запинаясь и с опущенными глазами, точно сознаваясь в своей неправоте. В ту же минуту он оказался возле нее; она молча позволила ему накинуть на нее плащ, но, когда он хотел вернуться на прежнее место, бросила на него полный упрека взгляд. Артур колебался с минуту. Но разве эта просьба не была уступкой с ее стороны? Он отбросил свое упрямство и остался рядом с ней.

Из долины все больше поднимался туман, и все гуще окутывал их, как будто желая удержать здесь навсегда. Горы и леса исчезли в сероватой мгле; только ель еще выдавалась среди этого моря тумана, защищая нашедших под ней приют людей. Над ними раскачивались темные ветви, их сильный шум напоминал тысячи таинственных голосов, которые иногда сопровождались аккордом леса, и ужас проникал в душу, когда все вокруг гудело и шумело.

Вдруг Евгения вздрогнула, словно внезапно очутилась на краю бездны.

- Туман становится все непрогляднее, и буря усиливается, - сказала она. - Неужели путь по этой дороге так опасен, что нечего и думать пройти по тропинке?

Артур посмотрел на окружающий их туман.

- Я не особенно хорошо знаю наши горы и потому не могу сказать, насколько опасны здесь бури. А если бы и существовала опасность, разве ты испугалась бы ее?

- Я вообще не из робких, но всегда делается как-то жутко, когда речь идет о жизни.

- Всегда? Мне кажется, что жизнь, которую мы вели последние четыре недели, не так прекрасна, чтобы стоило дрожать, когда она поставлена на карту, во всяком случае, то, что касается тебя.

Молодая женщина опустила глаза.

- Я, насколько мне помнится, еще ни разу не жаловалась ни на что, - тихо возразила она.

- Нет, я не слыхал от тебя ни одной жалобы. Если бы ты могла к тому же заставить себя не бледнеть, как заставляешь молчать, ты, конечно, не была бы так бледна, но это не в твоей власти. Неужели ты думаешь, что мне приятно видеть, как моя жена безмолвно увядает около меня, потому что судьба связала нас неразрывными узами?

Теперь пришла очередь Евгении покраснеть, но не упрек, звучавший в его словах, вызвал этот румянец; странное, непривычное для нее выражение заставило ее вспыхнуть. "Моя жена", - сказал он. Конечно, ведь она повенчана с ним, но он назвал ее так впервые, а ей и в голову не приходило, что он имеет право называть ее своей женой.

- Зачем ты опять касаешься этой темы? - спросила она, стараясь не глядеть на него. - Я надеялась, что мы все выяснили во время нашего первого объяснения.

- Я коснулся ее потому, что ты, по-видимому, находишься в заблуждении, что я намерен держать тебя всю жизнь в этих узах, которые мне ведь так же тяжелы, как и тебе.

Он произнес это холодным тоном; Евгения быстро взглянула на него, но ничего не прочла на его лице.

Почему он всегда старался скрыть свои глаза, когда она пыталась заглянуть в них? Уж не боялись ли они обнаружить правду?

- Ты говоришь о... разводе?

- Неужели ты считаешь, что мы сможем жить вместе после того, что я услышал от тебя в первый же вечер?

Евгения молчала. Зеленые ветви ели с шумом качались над ее головой; лес своим гулом словно предостерегал молодых супругов, готовых произнести решительное слово, которое разлучило бы их навсегда, но ни один из них не хотел понять этого предостережения.

- Мы не можем поступать, не считаясь ни с чем, - продолжал Артур тем же тоном, - потому что твой отец, так же как и мой, пользуется известностью в резиденции. Наш брак возбудил всеобщее внимание, так что сразу расторгнуть его - значит дать богатый материал для сплетен, в которых нам была бы отведена не лучшая роль!.. Люди не расходятся через двадцать четыре часа или через неделю после свадьбы без всякой видимой причины, а стараются по крайней мере прожить вместе год, чтобы иметь возможность правдоподобнее объяснить развод несходством характеров. Я надеялся, что и мы сможем прожить вместе год, но, кажется, это нам не по силам. Если так продолжится, мы оба погибнем.

Рука молодой женщины, которой она держалась за ствол дерева, слегка задрожала.

- Я не погибну так скоро, раз решила нести это бремя, но я совершенно не думала, что для тебя так тяжела совместная жизнь.

Его глаза сверкнули; в них опять блеснула, подобно молнии, та же искра, но когда через минуту он заговорил опять, глаза его уже смотрели, как всегда, устало и безучастно.

- Ты в самом деле не думала этого? Да? Впрочем, кому же есть дело до того, что я чувствую? Я ни за что не коснулся бы этой темы, если бы не видел необходимости успокоить тебя: мы разойдемся, как только позволят приличия. Может быть, узнав об этом, ты не будешь так бледна, как в последние дни, и поверишь мне, что я не солгал, говоря, что даже не подозревал об интригах, которые заставили тебя выйти за меня, а думал, что ты сделала это добровольно.

- Я верю тебе, Артур! - тихо сказала она. - Теперь я верю тебе.

Артур улыбнулся. Но как горька была эта улыбка, с которой он выслушал первое выражение доверия со стороны жены в ту минуту, когда он от нее отказывался!

- Туман как будто уменьшился, да и буря, кажется, приутихла, - сказал он, чтобы переменить разговор. - Мы должны этим воспользоваться и спуститься в долину, где будем лучше защищены от непогоды, и через несколько минут доберемся до фермы, где, надеюсь, нам дадут, чем доехать. Хочешь следовать за мной?

Спуск был крутой и скользкий, но Артур, который совершенно преобразился, шел по тропинке твердо и уверенно, между тем как Евгения в тонких башмаках, в платье со шлейфом и в плаще, стеснявшем ее движения, еле плелась. Он видел, что должен помочь ей, но при этом мало было предложить ей руку, следовало крепко обхватить ее талию, что было невозможно. Муж боялся оказать своей жене услугу, которую в подобном случае предложил бы любой посторонней женщине, и та, не задумываясь, приняла бы ее, на что не могла решиться жена; она слегка вздрогнула, когда Артур, после некоторого колебания, обнял ее. В течение всего спуска, продолжавшегося более десяти минут, они не произнесли ни слова, но Евгения с каждым шагом делалась все бледнее и бледнее. По-видимому, ей было очень неприятно чувствовать себя в его объятиях и быть вынужденной так тесно прижаться к его плечу, что его дыхание касалось ее лица, хотя он, насколько мог, старался облегчить ее пытку: он ни разу не взглянул на нее, все его внимание, казалось, было приковано к дороге, спуск по которой требовал крайней осторожности. Но, несмотря на внешнее спокойствие, губы молодого человека предательски подергивались, выдавая волнение. Когда они наконец спустились в долину, он выпустил ее из своих объятий и глубоко, облегченно вздохнул.

Из-за деревьев виднелось здание фермы, и они поспешно направились туда, чтобы не оставаться больше наедине друг с другом. Над ними все еще шумела весенняя буря, и в горах густые волны тумана почти закрывали ель на опушке леса, которая только что простирала над ними свои ветви.

Глава 7

Берков приехал на виллу в то самое время, когда Артур и Евгения находились в лесу, и встретил их по возвращении домой. Он находился далеко не в таком приятном расположении духа, как в первый приезд, когда он ликовал от радости, что исполнилось его заветное желание породниться с аристократией. Он и теперь был так же любезен со своей невесткой и так же снисходителен к сыну, но сразу стало заметно, что его что-то беспокоило: он как-то суетился, был очень рассеян. Дурное расположение его духа выразилось особенно резко утром следующего дня, когда Артур пришел к нему в комнату, чтобы поговорить с ним.

- Потом поговорим, Артур, потом. Не мучь меня пустяками, когда у меня по горло самых серьезных дел! Денежные и вообще все дела в резиденции идут очень плохо; все что-то не клеится, везде убытки вместо прибыли и... Впрочем, ведь ты ничего в этом не понимаешь, да едва ли это может интересовать тебя! Я все улажу сам, только прошу тебя не надоедать мне пока своими личными делами.

- Это не мои личные дела, они важны и для тебя, папа! Очень жаль, что я должен именно теперь, когда ты так занят, отнимать у тебя время... Но иначе нельзя.

- В таком случае, после обеда! - сказал нетерпеливо Берков. - Надеюсь, ты можешь подождать до тех пор. Сейчас мне очень некогда. Меня ждут служащие для совещания, и я уже уведомил главного инженера, что тотчас после совещания отправлюсь на рудники.

- На рудники? - спросил молодой человек, делаясь внимательнее. - Ты хочешь осмотреть шахты?

- Нет! Я хочу осмотреть подъемную машину, которую ремонтировали во время моего отсутствия. Что мне делать в шахтах?

- Я думал, ты хочешь лично убедиться, действительно ли их состояние так серьезно, как уверяют.

Берков, собиравшийся уже выйти из комнаты, вдруг обернулся и с удивлением посмотрел на сына.

- Откуда ты знаешь состояние шахт? Кто тебе сообщил, что они плохи? Уж не директор ли, которому я отказал в выдаче денег на ремонт? Ну, конечно, нашел, кому сказать.

Берков громко засмеялся, не заметив выражение недовольства на лице Артура, который довольно резко возразил ему:

- Не мешало бы, однако, посмотреть, что именно требует ремонта, а так как ты все равно уж отправляешься туда с инженером, то и осмотрел бы хорошенько шахты.

- И не подумаю даже! - воскликнул Берков. - Что мне за охота рисковать своей жизнью? Нет никакого сомнения, что шахты крайне опасны в их теперешнем состоянии.

- И, несмотря на это, ты заставляешь сотни рабочих спускаться туда ежедневно?

- Уж не хочешь ли ты читать мне нравоучения, Артур? - сказал Берков, сердито нахмурив лоб. - Мне было бы очень странно слышать их от тебя. Ты, кажется, от скуки ударился в филантропию. Брось лучше! В сложившихся обстоятельствах это очень дорогая забава. А о том, чтобы не случилось несчастья, я и сам забочусь, потому что это причинило бы большие убытки, что было бы весьма некстати. Все, что необходимо, исправляется, а на капитальный ремонт у меня теперь нет денег, да и работы я не могу остановить даже на самый короткий срок, в чем ты же и виноват: припомни, как ты сорил деньгами перед свадьбой. Вообще я не понимаю, отчего ты вдруг стал заботиться о делах, на которые прежде не обращал никакого внимания. Думай лучше о зимних увеселениях и выездах в резиденции, а мне предоставь заботу о делах, в которых ты ровно ничего не смыслишь.

- Да, папа, абсолютно ничего! - подтвердил молодой человек с упреком. - Ты хорошо позаботился об этом.

- Ты, кажется, обвиняешь меня? - вскричал Берков. - Разве ты не пользовался всеми удовольствиями жизни? Разве я отступил перед какой-нибудь жертвой, чтобы ты мог наслаждаться жизнью? Разве я не оставлю тебе огромного состояния, тогда как сам начинал без гроша в кармане? Разве, женив тебя на баронессе Виндег, я не ввел тебя в дворянское общество, к которому со временем ты сам будешь принадлежать? Желал бы я видеть отца, который столько же сделал для своего сына, как я!

Во время этой речи Артур молча смотрел в окно, когда же Берков закончил, он повернулся к нему.

- Ты прав, папа! Я вижу, что тебе теперь некогда выслушать меня. Итак, поговорим после обеда! - сказал он и вышел из комнаты.

Берков смотрел ему вслед, покачивая головой. Последнее время он все чаще не понимал сына. В настоящую минуту ему действительно было очень некогда. Он быстро запер письменный стол, взял шляпу и отправился к ожидавшим его для совещания служащим; выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Около одной из шахт собралась толпа рудокопов, которые должны были спуститься на смену своим товарищам; они ждали оберштейгера, который еще не явился. Тут были люди разных возрастов, рабочие самых разных профессий, какие только существуют на рудниках, а также все штейгеры. В центре толпы, скрестив на груди руки и поставив ногу на ступеньку, стоял Ульрих Гартман, и, хотя в эту минуту он ничего не говорил, сразу было видно, что среди рабочих он пользовался огромным авторитетом.

Несмотря на не слишком подходящее для серьезного разговора время, рабочие живо обсуждали свои наболевшие проблемы.

- Будь уверен, Ульрих, что на других заводах не последуют нашему примеру, - сказал молодой рудокоп Лоренц, стоявший рядом с Гартманом. - Они полагают, что еще рано, что они не готовы, словом, они предлагают еще подождать.

Ульрих упрямо тряхнул головой.

- Ну, что ж? Начнем одни. Нечего терять время.

Толпа заволновалась, раздались возгласы:

- Одни?

- Без участия товарищей с других заводов?

- Как? Уже сейчас?

Последнюю фразу повторяли не без тревоги.

- Теперь же! - повелительно сказал Ульрих, окидывая толпу вызывающим взглядом. - Кто не согласен со мной, пусть скажет.

По-видимому, большая часть присутствующих не была согласна с ним, но никто не посмел противоречить ему, кроме Лоренца, который сказал нерешительно:

- Ты сам же говорил, что лучше, если на всех окрестных заводах одновременно прекратят работу.

- Разве я виноват, что они медлят и тянут, тогда как у нас кончилось терпение? - вспылил Ульрих. - Они предлагают подождать, а мы не можем ждать, и это им хорошо известно. Они хотят, чтобы мы начали, первые, а потом посмотреть, что у нас выйдет. Совсем по-товарищески! Ну, что ж! Справимся без них!

- Неужели ты в самом деле считаешь, что он уступит? - спросил Лоренц, бросая взгляд по направлению хозяйской виллы.

- Должен уступить, - решительно заявил Ульрих, - иначе он разорится. Недавно он потерпел неудачу в нескольких сделках; кроме того, ему надо было заплатить все долги сынка, да новый дом в резиденции обойдется тысяч в сто. Если теперь приостановить работу на заводах месяца на два, именно теперь, когда он только что заключил большие контракты, тогда придет конец всему его богатству. Года два тому назад он бы еще выдержал, а теперь ни за что не устоит. Мы добьемся своего, если пригрозим ему приостановкой работ.

- Дай-то Бог, чтобы это было так! - со вздохом сказал один из рудокопов, уже пожилой человек с бледным озабоченным лицом и впалыми щеками. - Ужасно, если мы зря проголодаем несколько недель с женами и детьми и в конце концов останемся ни с чем, лучше бы подождать, пока товарищи...

- Конечно, подождать бы других! - раздались в толпе голоса.

- Опять переливание из пустого в порожнее! - сердито вскричал Ульрих. - Я говорю вам, что теперь как раз пора начинать. Хотите вы или нет? Отвечайте!

- Да ты не горячись так! - уговаривал его Лоренц. - Ведь ты знаешь, что все пойдут за тобой, если потребуется. Пусть на других заводах делают, что хотят, а мы все согласны с тобой.

- Да я и не советовал бы никому оставаться в стороне, когда дело дойдет до серьезного, - сказал Ульрих, бросая грозный взгляд в ту сторону, откуда раздались возражения. - Трусить не годится, все должны действовать сплоченно, и горе тому, кто вздумает поступить иначе.

По-видимому, Ульрих считал подобную жесткую манеру обращения с товарищами самым верным средством подавить в зародыше всякое сопротивление. Немногие, преимущественно пожилые рудокопы, возражавшие ему, замолчали, а остальные, особенно молодежь, с выражением сочувствия окружили Гартмана, который продолжал уже гораздо спокойнее:

- Теперь не время обсуждать это дело. Сегодня вечером мы...

- Оберштейгер! - прервало вдруг его несколько голосов, и все обернулись к двери.

- По местам! - приказал Ульрих, и толпа беспрекословно повиновалась. Каждый взялся за свой фонарь, до сих пор стоявший в стороне.

Оберштейгер, появившийся довольно быстро и неожиданно, вероятно, заметил, как рудокопы отхлынули от Гартмана, а может быть, слышал даже его приказ, потому что окинул толпу внимательным взглядом.

- Вы, Гартман, кажется, держите товарищей в строгом повиновении? - сказал он холодно.

Для оберштейгера, вероятно, так же, как и для прочих служащих, замыслы рабочих не были тайной, но он предпочитал ничего не видеть и не слышать и потому продолжал равнодушно:

- Господин Берков хочет вместе с инженером осмотреть подъемную машину. Вы, Гартман, останетесь с Лоренцем здесь, в подъемной, до тех пор, пока они вернутся. Штейгер Вильмс отведет вместо вас людей на работу.

Ульрих молча повиновался приказу и остался наверху с Лоренцем, между тем как другие рудокопы вместе с оберштейгером спустились в шахту. Когда последний из товарищей скрылся из виду, Ульрих сердито проворчал:

Какие они все трусы! Разве с ними можно чего-нибудь добиться! Они так же хорошо, как и я, знают, что теперь самое время воспользоваться случаем, но не решаются, потому что другие не заодно с нами. Счастье еще, что мы имеем дело с Берковым, а не с кем-нибудь другим. Будь на его месте более ловкий человек, который сумел бы вовремя их припугнуть, а затем приласкать, тогда бы с ними и вовсе не поладить.

- А ты думаешь, что он этого не сделает? - недоверчиво спросил Лоренц.

- Нет! Он труслив, как все богачи. Он чванится и притесняет, пока все идет хорошо, а чуть дело коснется его шкуры или кошелька, сразу становится смирным. Его все ненавидят, и он доведет людей до крайности: все до единого человека поднимутся против него, и тогда он окажется в наших руках.

- А сын-то? Неужели ты думаешь, что он не вмешается, если дело зайдет так далеко?

- Его нечего брать в расчет! - ответил Ульрих с презрительной улыбкой. - Как только поднимется шум, он тотчас же удерет в город. Если бы мы имели дело с ним, нам не пришлось бы долго возиться: он согласился бы на все, стоило бы только пригрозить ему тем, что не дадим ему выспаться. С отцом будет побольше хлопот.

- Он хочет осмотреть подъемную машину, - задумчиво сказал Лоренц. - Может быть, он заглянет в шахты?

Ульрих усмехнулся.

- Что ты выдумал? Мы можем ежедневно рисковать своей жизнью, для того мы и созданы, а хозяин и шагу не ступит дальше подъемной, где он уверен в безопасности. Хотелось бы мне встретить его где-нибудь с глазу на глаз, научил бы я его дрожать за свою жизнь, как это часто приходится делать нам.

Во взгляде и тоне молодого человека было столько свирепости и жгучей ненависти, что его более сдержанный товарищ предпочел промолчать и прекратить разговор. Наступила продолжительная пауза. Ульрих отошел к окну и с явным нетерпением смотрел в него. Вдруг он почувствовал чью-то руку на своем плече и, обернувшись, увидел Лоренца.

- Я хочу кое-что спросить у тебя, Ульрих, - начал он, запинаясь. - Я очень прошу тебя сказать мне, в каких ты отношениях с Мартой?

Прошло несколько секунд, прежде чем Ульрих ответил.

- Я... с Мартой? А тебе это нужно знать?

Молодой рудокоп потупился.

- Ты ведь знаешь, что я давно ухаживаю за ней, а она не обращает на меня внимания, потому что ей нравится другой. Конечно, нельзя не похвалить ее вкуса. - Его взгляд с завистью скользнул по стройной фигуре друга. - Если ты действительно являешься моим соперником, то мне лучше всего выкинуть это из головы. Скажи мне откровенно, поладили вы или нет?

- Нет, Карл! - глухим голосом сказал Ульрих. - Мы не поладили, да и никогда не поладим, так мы с ней решили. Я больше не помеха тебе, и если ты хочешь попытать счастья, то думаю, что Марта не откажет тебе.

Лицо молодого человека просияло от радости, и он вздохнул с облегчением.

- Ты в самом деле так думаешь? Конечно, если ты это говоришь, значит, правда. Я попытаюсь сегодня вечером.

Ульрих мрачно нахмурил лоб.

- Сегодня вечером? Разве ты забыл, что у нас сегодня вечером собрание и ты должен присутствовать на нем, а не заниматься в это время сватовством? И ты не лучше других... Теперь, когда мы готовимся начать борьбу, у тебя на уме любовные похождения... Теперь, когда всякий должен радоваться, что у него нет жены и детей, ты думаешь о женитьбе. С вами всякое терпение лопнет,

- Да ведь я только хотел спросить у Марты, - обиженно возразил Лоренц. - Если она даже и согласится, то до свадьбы еще далеко. Ты, конечно, не понимаешь, каково человеку, который любит без взаимности, что у него на душе, когда он видит, что другой всегда рядом с ней и что этому другому достаточно протянуть руку, чтобы взять то, за что с радостью отдал бы жизнь; ты...

- Перестань, Карл! - прервал его Ульрих зло и так сильно ударил кулаком по стене, что все здание задрожало. - Ступай к Марте, женись на ней, делай, что хочешь, только не говори со мной об этом, я не хочу и не могу этого слышать.

Молодой рудокоп с удивлением посмотрел на своего друга, он никак не мог понять, за что тот на него рассердился, ведь он добровольно отказывался от девушки. Однако ему некогда было размышлять, так как снаружи раздался резкий голос Беркова, отчитывающего сопровождавших его служащих:

- Прошу вас, господа, перестать говорить об этом. Все приспособления для безопасности шахты до сих пор прекрасно служили - ведь ни разу не случилось несчастья, - послужат и еще. Мы не нуждаемся во всяких дорогостоящих нововведениях, которые вы считаете необходимыми только потому, что не вам платить за них. Не думаете ли вы, что я собираюсь открыть здесь образцовое филантропическое заведение? Я хочу только расширить производство и ничего не имею против расходов на эти цели. Все прочее я отвергаю! Если рудокопы в опасности, что же я могу сделать? Такова уж их профессия. Я не могу бросать тысячи, чтобы уберечь нескольких рудокопов от несчастья, которое может случиться и до сих пор никогда еще не случалось.

Он отворил дверь в подъемную и, видимо, неприятно поразился, увидев там двух рудокопов, которые, вероятно, слышали его последние слова. Главному инженеру эта встреча была еще неприятнее.

- Гартман, зачем вы здесь, наверху? - спросил он, смутившись.

- Оберштейгер сказал нам, что мы должны сопровождать вас при осмотре подъемной машины, - ответил Ульрих, не сводя своих темных глаз с Беркова.

Главный инженер пожал слегка плечами и обернулся к хозяину; по его лицу можно было понять, что он считает кандидатуру Гартмана не слишком подходящей, но он промолчал.

- Хорошо! - сказал Берков. - Спускайтесь оба, мы последуем за вами. В добрый час!

Рудокопы повиновались. Когда они были уже довольно далеко, Лоренц приостановился на минуту.

- Ульрих?

- Что?

- Слышал?

- Что он не может бросать тысячи, чтобы уберечь нескольких рудокопов от несчастья? А расширить производство можно на сотни тысяч. Ну да здесь внизу опасность грозит всякому, а он сегодня спустится сюда. Посмотрим, чья очередь прежде! Спускайся, Карл!

После вчерашней бури долгожданная весна наконец вступила в свои права - с такой волшебной быстротой изменилась погода в одну ночь. Облака и туман исчезли бесследно, а вместе с ними ветер и холод; горы, ярко освещенные лучами солнца, так ясно обозначались в прозрачном теплом воздухе, что наконец можно было надеяться на прекращение бурь и дождей и на продолжительную ясную погоду в течение весны и лета.

Евгения, выйдя на балкон, любовалась пейзажем, который до сих пор был скрыт от взоров туманом. Она задумчиво и мечтательно смотрела на горы. Возможно, она думала о том часе, который ей пришлось вчера провести там, и в ее ушах звучал шелест и шорох зеленых ветвей огромной ели... Вдруг ее думы были прерваны звуком почтового рожка, и вслед за тем у террасы остановилась карета.

- Отец! - вскричала с радостным изумлением молодая женщина и побежала ему навстречу.

Действительно, это был барон Виндег; быстро выйдя из кареты, он направился в дом и был еще на лестнице встречен дочерью. Они впервые встретились после ее свадьбы, и, несмотря на присутствие лакеев, бросившихся к знатному гостю, отец так же горячо обнял свою дочь, как обнимал ее вечером в день свадьбы, когда она уже в дорожном платье прощалась с ним. Наконец молодая женщина тихо освободилась из объятий отца и увела его в свою любимую голубую гостиную.

- Какая неожиданная радость, папа! - сказала Евгения, сияющая и взволнованная. - Я никак не предполагала, что ты навестишь меня.

Барон, обняв опять дочь, сел с ней на диван.

- Это случилось неожиданно и для меня самого. Мне пришлось ехать в эту сторону, и я не мог отказать себе в удовольствии повидаться с тобой.

- Зачем тебе пришлось ехать в эту сторону? Евгения вопросительно посмотрела на своего отца,

который пытливо вглядывался в черты ее лица, словно желая прочесть в них, как жилось ей за время их разлуки. Вдруг она нечаянно взглянула на его шляпу, которую он все еще держал в руке, и побледнела от испуга.

- Ради Бога, папа! По ком этот траур?.. Мои братья...

- Они совершенно здоровы и шлют тебе сердечный привет! - успокоил ее барон. - Не пугайся, Евгения, тебе нечего бояться за своих близких. Утрата, которую понесла наша семья, никого из нас не опечалила, в чем я, к сожалению, должен сознаться. Я расскажу тебе обо всем потом, а теперь скажи мне...

- Нет, нет! - с беспокойством прервала его молодая женщина. - Я хочу узнать, по ком этот траур? Кого мы должны оплакивать?

Виндег поставил на стол свою обтянутую крепом шляпу и крепче прижал к себе дочь. Что-то болезненное, судорожное было в этих ласках, которыми он осыпал ее.

- Я еду отдать последний долг нашему родственнику Рабенау. Ведь его имения недалеко отсюда.

Евгения вскочила с места.

- Граф Рабенау? Владелец майората...

- Умер! - добавил барон глухим голосом. - Умер во цвете лет, полный сил и здоровья, за несколько недель до свадьбы! Кто же мог этого ожидать?

Евгения страшно побледнела; видно было, что это известие очень взволновало ее, она не сказала ни слова, но отец понял причину ее волнения.

- Ты ведь знаешь, что я и граф давно уже отдалились друг от друга, - продолжал он мрачно. - Он был человек суровый и грубый, и я никогда не забуду его резкого отказа, когда полгода тому назад обратился к нему с просьбой. Он мог спасти нас, если бы захотел, это ему ничего не стоило, а между тем он решительно отказал мне. И вот теперь он умер... не оставив наследников... Майорат переходит ко мне, когда уже слишком поздно, когда я уже пожертвовал своим ребенком...

В словах его звучала невыразимая скорбь. Евгения напрягала все силы, чтобы овладеть собой, и ей это удалось.

- О, папа, ты не должен думать обо мне! Я так рада, что ты наконец вознагражден за все унижения, которые перенес; меня взволновала только внезапность этого известия, разве мы могли когда-нибудь питать надежду на получение майората?

- Никогда! - согласился барон. - Рабенау был молод и здоров, он собирался жениться. Кто же мог подумать, что он вдруг заболеет и через три дня скончается? Но если уж суждено было умереть ему, зачем не случилось этого раньше? Четыре недели тому назад нас спасла бы половина, даже четверть того богатства, которое теперь достается мне. Тогда бы я мог бросить в лицо этому... мерзавцу, который с умыслом погубил меня, его деньги вместе с чудовищными процентами... Тогда мне не пришлось бы расплачиваться своей единственной дочерью! Ты пожертвовала собой, Евгения, и я должен был принять эту жертву. Бог свидетель, я сделал это не ради себя, а ради чести нашего имени и будущего твоих братьев. Я не могу примириться с мыслью, что жертва принесена напрасно, что незначительное случайное промедление, каких-нибудь пять-шесть недель, избавило бы и тебя, и меня от этой участи... Я, кажется, не перенесу такой насмешки судьбы.

Он сжал ее руку в своей, но молодая женщина уже вполне овладела собой и приняла свой обычный независимый вид.

- Ты не должен этого говорить, папа! - решительно возразила она. - Это было бы несправедливо по отношению к другим твоим детям. Смерть графа Рабенау, по ком мы будем носить траур только по обязанности, освобождает тебя от многого. Мое замужество отвело лишь наиболее грозный удар, но ведь остались еще другие обязательства, которые со временем могли бы поставить тебя снова в унизительную зависимость от этого человека. Теперь опасность полностью миновала, ты можешь даже возвратить все, что получил от него, и мы не будем ему ничем обязаны.

- Тогда он окажется у нас в долгу! - горячо прервал ее барон. - Он должен будет вернуть нам тебя, только навряд ли он согласится. Это отравляет мне радость, которую я ощущаю при мысли, что спасен, и приводит меня в отчаяние, как только я подумаю о тебе.

Евгения отвернулась от него и наклонилась к цветам, стоявшим рядом с ней в вазе.

- Я не так несчастна, как, возможно, думаете ты и мои братья! - тихо сказала она.

- Да? Твои письма не могли обмануть меня! Я предчувствовал, что ты будешь щадить нас, но если бы я даже поверил тебе, то твоя бледность говорит о многом. Ты несчастна, Евгения, да и не можешь быть счастлива с таким человеком, который...

- Папа, ты говоришь о моем муже!

Молодая женщина произнесла это так горячо и страстно и так порывисто поднялась со своего места, что отец был крайне поражен ее тоном и с удивлением посмотрел на яркий румянец, вспыхнувший на ее лице.

- Извини! - сказал он немного погодя. - Я не могу еще свыкнуться с мыслью, что моя дочь - жена Артура Беркова и что я сам нахожусь сейчас в его доме, так как не могу иначе видеть свою дочь. Ты права: я должен щадить тебя, говоря о человеке, с которым ты обвенчана, хотя отлично вижу, как ты страдала из-за него, да и теперь еще страдаешь!

Яркий румянец исчез с лица Евгении, но легкая краска еще оставалась на нем, когда она тихо ответила ему:

- Ты ошибаешься, я не могу пожаловаться на Артура. Он с самого начала держался на некотором расстоянии от меня, за что мне остается только благодарить его.

Глаза барона Виндега сверкнули.

- Да я и не посоветовал бы ему и его отцу забываться; они не очень-то заслуживают той чести, которой ты удостоила их дом, где ее до тех пор было мало. Но я утешу тебя, Евгения! Ты недолго будешь носить имя, запятнанное подлостью! Ведь подлость не становится меньше оттого, что закон не может покарать за нее. Я позаботился о том, чтобы положить этому конец.

Молодая женщина с удивлением взглянула на отца.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я принял необходимые меры, чтобы сделать твоего, - барон сделал очевидное усилие, чтобы произнести следующее слово, - супруга дворянином. Я выхлопочу дворянство только ему, но ни в каком случае не его отцу, потому что не хочу, чтобы он хотя бы только формально принадлежал к нашему кругу. При даровании дворянства допускается, правда, в очень редких случаях, перемена фамилии, - я постараюсь добиться и этого. Вы сами можете тогда выбрать себе фамилию, назваться по имени одного из наших поместий, которое найдете наиболее подходящим для нового дворянского рода. Желание ваше будет исполнено.

- Для нового дворянского рода? - повторила Евгения тихо. - Ты заблуждаешься, папа, если желаешь этого только ради меня. Впрочем, ты, пожалуй, прав: это самое лучшее, что можно сделать в данном случае! Для меня всегда была ужасна мысль воспользоваться великодушием Артура и отнять у него все, что он купил такой дорогой ценой! Таким образом, мы можем ему кое-что предложить со своей стороны! Дворянская грамота щедро вознаградит его за то, от чего он сам отказывается.

В ее словах чувствовались печаль и какая-то сдерживаемая боль; Виндег ничего не понял. Слова дочери были для него загадкой, и он намеревался потребовать от нее объяснений, но в эту минуту лакей доложил, что господин Берков желает засвидетельствовать барону свое почтение.

Артур вошел в комнату и, подойдя к тестю, сказал несколько обычных любезных фраз по поводу его неожиданного визита. Молодой человек был, как всегда, вял и апатичен. Судя по всему, явившись сюда, он только исполнил долг вежливости, обязывавший его поздороваться с тестем, который со своей стороны, вынужден был принять это приветствие. Так как здесь не было посторонних, они обменялись только холодным поклоном, не пожав даже руки друг другу; потом барон опять сел рядом с дочерью, а Артур стал около одного из кресел с очевидным намерением сократить насколько возможно свой вынужденный визит в гостиную жены.

Виндег не был бы вполне светским человеком, если бы не нашел подходящей темы для разговора. Обычные вопросы о здоровье членов семьи сменялись разными столичными новостями; было упомянуто и о смерти графа Рабенау, послужившей поводом к неожиданному приезду барона. Артур из приличия выразил сожаление об этой утрате; он, разумеется, и не подозревал, какие перемены в семейных обстоятельствах его новых родственников повлекла за собой смерть графа. Наконец барон перешел к другой теме.

- Впрочем, я привез из резиденции новость, которая очень интересна для вас, господин Берков, - сказал он учтиво. - Я думаю, что вам небезызвестно желание вашего отца возвести вас в дворянское достоинство, и могу вас уверить, что это желание скоро исполнится. Только относительно одного пункта я встретил препятствия. Дело в том, что существуют известные предубеждения против самого господина Беркова, которые едва ли преодолимы, тем не менее охотно готовы оказать честь одному из наших первых промышленников тем, что дадут его сыну дворянство. Надеюсь, очень скоро поздравить вас с этим.

Артур выслушал это очень равнодушно. Он поднял глаза, и Евгения с непонятным для нее самой интересом попыталась заглянуть в них, но в эту минуту в его глазах нельзя было прочесть ничего.

- Позвольте вас спросить, барон, что побудило вас к этому: желание моего отца или интересы вашей дочери?

Виндег слегка смутился. Он рассчитывал на благодарность и вдруг услышал такой странный вопрос.

- В данном случае это наше обоюдное желание, - ответил он нехотя. - Впрочем, я и тогда не скрывал от господина Беркова своих опасений насчет того, насколько вероятно выхлопотать ему самому дворянское звание, и он уверил меня, что готов в случае необходимости отказаться в пользу своего единственного сына и наследника, так как главным образом заботится о том, чтобы устроить его будущность.

- Очень жаль, что отец не сообщил мне о том, что уже приступил к осуществлению этого желания, которое мне было известно только как проект, - холодно сказал Артур. - Еще более сожалею, барон, что вы напрасно хлопотали об этом, так как я должен отказаться от такой чести.

Барон выпрямился и с удивлением посмотрел на зятя.

- Извините, господин Берков! Я, кажется, не понял вас. Мне послышалось, что вы отказываетесь.

- Да, барон, я откажусь от дворянского звания, если мне его предложат!

Виндег совершенно растерялся, что, вероятно, случалось с ним не часто.

- Позвольте по крайней мере узнать причину такого странного отказа. Мне это очень интересно.

Артур взглянул на жену. Он заметил, что она вздрогнула и сильно покраснела при его словах. Глаза их встретились на несколько секунд, но, очевидно, во взгляде Евгении не было ничего, что заставило бы молодого человека уступить, потому что он сказал решительно:

- В моем отказе нет ничего странного, по крайней мере его меньше, чем в вашем предложении. Если бы дворянское звание дали моему отцу за его несомненные заслуги в развитии промышленности, то я как его наследник принял бы его. Дворянская грамота явилась бы в таком случае знаком отличия, и даже очень почетным. Отметить таким образом моего отца нашли неудобным. Я, конечно, не могу судить о "предубеждениях", которые имеются против него, но, со своей стороны, не имею ни малейшего права на такое отличие и потому считаю лучшим не давать повода для толков в резиденции: дескать, я получил дворянскую грамоту благодаря родству с семейством Виндег.

Он произнес последние слова бесстрастным тоном, но Евгения все-таки сердито сжала губы: она знала, что это было сказано исключительно для нее. Неужели он хотел совершенно освободиться от всего, что давало ей право его презирать? А ей теперь больше чем когда-либо хотелось удержать за собой это право.

- Я, кажется, действительно ошибся насчет причин, по которым вы желали породниться с нами, - медленно произнес барон, - но должен признаться, что менее всего ожидал встретить такой взгляд на вещи от вас, очевидно, вы приобрели его недавно, ведь до свадьбы вы, кажется, придерживались другого мнения.

- До свадьбы! - сказал Артур с невыразимо горькой улыбкой. - Тогда я еще не знал, барон, какого мнения были в вашем кругу обо мне и о моих отношениях к этому кругу. Потом мне это объяснили самым беспощадным образом, и потому вам нечего удивляться, что я отказываюсь. Короче говоря, я не хочу входить в то общество, где меня презирают.

Евгения так крепко сжала в руке розу, которую перед тем вынула из вазы, что нежный цветок подвергся той же участи, что и недавно ее веер в руках Артура: она упала на ковер, совершенно растерзанная. Артур не заметил этого: повернувшись к ней спиной, он стоял лицом к ее отцу, который смотрел на него так, будто сомневался, действительно ли перед ним его зять.

- Нечего и говорить о том, что я положительно не знаю, кто сообщил вам эти, мягко говоря, недостоверные сведения, - возразил он, - но я попрошу вас подумать о Евгении. При той роли, которую ей придется играть нынешней зимой в резиденции, она не может, простите, господин Берков, носить мещанскую фамилию, о чем и было уже условлено между мной и вашим отцом.

Артур бросил задумчивый взгляд на свою супругу, которая и словом не приняла участия в их разговоре, хотя всегда любила высказывать свое мнение.

- До зимы отношения могут еще измениться. Предоставьте все Евгении и мне. А теперь, к сожалению, я не могу изменить своего решения. Поскольку дворянское звание предлагается мне одному, то, следовательно, от одного меня зависит принять его или отказаться, и я отказываюсь, потому что - извините, барон, - не желаю принимать того, что мне дают из уважения к аристократическому имени моей жены.

Оскорбленный Виндег поднялся с дивана.

- В таком случае мне придется приостановить начатое дело, чтобы не скомпрометировать себя еще больше. Почему же ты все время молчишь, Евгения? Что ты скажешь о только что выраженных взглядах твоего супруга?

Молодой женщине, однако, не пришлось отвечать, потому что в эту минуту двери отворились, но не тихо, как обычно делают лакеи, а с шумом, и в комнату без доклада влетел с бледным как снег лицом Вильберг, всегда соблюдавший все правила приличия.

- Господин Берков здесь? Простите, я должен сию минуту видеть господина Беркова.

- Что случилось? - спросил Артур, подходя к молодому человеку, по расстроенному лицу которого можно было догадаться, что произошло что-то недоброе.

- Несчастье, - сказал Вильберг, задыхаясь. - Внизу... в подъемной... ваш отец тяжело ранен, очень тяжело... директор послал меня...

Он не мог больше продолжать, потому что Артур быстро прошел мимо него и исчез за дверью. Вильберг намеревался последовать за ним, но в коридоре его остановил барон.

- Вы не сказали всей правды сыну? - спросил он. - От меня вам нечего скрывать истину... Господин Берков... умер?

- Да! - произнес Вильберг. - Он поднимался со штейгером Гартманом наверх... канаты оборвались... Гартман спасся, прыгнув на предпоследнюю площадку, а господин Берков полетел вниз. Никто не знает, как именно случилось несчастье, но скрыть его нельзя! Приготовьте, пожалуйста, к этому госпожу Берков, а я должен идти.

Он побежал за Артуром, а Виндег вернулся в гостиную, где его с нетерпением ожидала встревоженная Евгения.

- Что ты узнал, папа? - Лицо этого вестника несчастья говорило больше, чем он сам. - Что случилось?

- Самое худшее! - сказал барон с волнением. - Мы только что беспощадно обвиняли этого человека, Евгения, теперь конец вражде между нами и им! Смерть прекратила ее.

Глава 8

Первая неделя с ее мрачной торжественностью прошла, но та гнетущая атмосфера, которая царит в доме, пока не снят траур, сделалась еще тяжелее теперь, когда кончилась суета приготовлений и прекратились визиты многочисленных знакомых, приезжавших, чтобы выразить соболезнование и сочувствие постигшему их горю. Положение, занимаемое покойным Берковым, его знакомства и связи в различных кругах общества сделали его смерть целым событием. Похоронная процессия, в которой, конечно, участвовали все служащие и рабочие, тянулась бесконечно. Бессчетное количество карточек и писем устилало письменный стол молодого наследника, супруге которого пришлось принимать визиты чуть ли не всей провинции. Им обоим оказывалось самое любезное внимание, тем более что против них не существовало никаких "предубеждений", как недавно дипломатично выразился барон Виндег. Конечно, смерть Беркова никого не опечалила, не исключая и единственного сына, для которого он так много сделал: нелегко любить того, к кому не чувствуешь уважения. Впрочем, трудно было определить, насколько подействовала на Артура смерть отца: судя по невозмутимому спокойствию, которое он демонстрировал при посторонних, она не слишком встревожила его, однако после этой катастрофы он сделался очень серьезен и замкнут и принимал только тех, с кем ему необходимо было встретиться. Спокойствие Евгении не могло удивить никого, кто знал обстоятельства ее замужества. Смерть Беркова погасила в ней и в ее отце чувство ненависти к этому человеку, а никакого другого чувства они к нему не испытывали... К сожалению, такого же мнения о Беркове были и многие другие, имевшие достаточно причин к тому.

Служащие, которым приходилось часто терпеть оскорбления этого грубого, высокомерного выскочки, смотревшего на них как на товар, как на свою неотъемлемую собственность, потому что платил им жалованье, конечно, не имели причин горевать о хозяине. Не было заметно и тени печали или сожаления со стороны рабочих. Несмотря на то, что его можно было упрекнуть во многих грехах, Берков был все-таки звездой первой величины в отечественной промышленности. Из бедности и ничтожества он сумел подняться на значительную высоту, основанные и построенные им заводы и мастерские могли смело считаться крупнейшими в государстве, он достиг такого положения, что мог облагодетельствовать тысячи людей. Но он не сделал и не хотел сделать этого и потому не оставил по себе доброй памяти, так что вздох облегчения, вырвавшийся у рабочих и служащих после его внезапной смерти, выражал скорее осуждение, нежели сожаление о нем; хотя никто не сказал, но, очевидно, каждый подумал: "Слава Богу!"

Являлось ли то, что оставила после себя такая жизнь, действительно столь завидным наследством, как это казалось на первый взгляд? Во всяком случае это наследство тяжело ложилось на плечи молодого наследника, который, по общему мнению, менее всего был способен заниматься делами. Конечно, у него работало очень много знающих служащих и поверенных, но его отец держал его в такой зависимости и в таком безусловном подчинении, что все теперь сразу почувствовали, как недостает им твердой правящей руки и хозяйского глаза - словом, ощутили отсутствие хозяина.

Теперь бразды правления переходили в руки его сына, и не успел он еще хорошенько взять их, как уже подвергся молчаливому осуждению всех служащих. По их мнению, нечего было рассчитывать на молодого хозяина.

Весь персонал служащих находился в зале, где всегда происходили совещания, и ожидал нового хозяина, который просил их собраться к назначенному часу. Глядя на смущенные, расстроенные, даже несколько испуганные лица присутствовавших, можно было подумать, что они явились сюда по очень важному делу, а не для того только, чтобы представиться новому хозяину.

- Это был для нас неожиданный удар! - сказал директор Шефферу, приехавшему из резиденции. - Худшего трудно себе и представить. Мы ведь давно знали, что они что-то замышляют и сговариваются между собой... и на соседних рудниках тоже. Этого ожидали и, конечно, приняли бы меры, но кто же знал, что все произойдет теперь, в данную минуту?.. При таких условиях мы определенно в их руках.

- Гартман отлично выбрал время! - вздохнул главный инженер. - Он хорошо знает, что делает, если начал один, не ожидая, пока к ним присоединятся рабочие соседних рудников. Хозяин умер, состояние дел неизвестно, наследник не способен к энергичному отпору - тут-то он и является со своими требованиями. Я вам всегда говорил, что этот Гартман у нас как бельмо на глазу. Рабочие - народ добродушный, нельзя сердиться на них за то, что они хотят безопасной работы и необходимых средств к существованию. Они и так долго терпели, гораздо дольше, чем на других рудниках, и я уверен, что сами они предъявили бы разумные требования, которые можно было бы выполнить. Но то, что они заявляют теперь, через своего вожака, совершенно лишено здравого смысла... Это открытое возмущение против всего существующего порядка.

- Что же будет делать молодой хозяин? - спросил Вильберг, который казался больше всех смущенным и испуганным.

- При теперешних обстоятельствах ему не остается ничего другого, как согласиться на их требования, - произнес Шеффер.

- Да это немыслимо! - сердито сказал главный инженер. - Нарушится всякая дисциплина, а через год хозяин совершенно разорится. Если он это сделает, я ни за что не останусь здесь.

Шеффер пожал плечами.

- Но что же ему еще делать? Я уже говорил вам, что наши дела вовсе не так блестящи, как кажется. В последнее время мы понесли значительные убытки: приходилось часто покрывать недочеты, идти на огромные траты, словом, мы можем рассчитывать только на текущий доход с рудников. Если работы приостановятся на несколько месяцев и мы будем не в состоянии выполнить к концу года заказы по контрактам, то мы погибли!

- Рабочие, очевидно, осведомлены об этом, - мрачно сказал главный инженер, - иначе не осмелились бы предъявлять такие требования. Они прекрасно знают, что раз полученное уже никогда у них не отнимут. Гартман приложит все силы, чтобы добиться этого, и, если ему действительно удастся, учитывая неблагоприятные для нас обстоятельства... Да, а что же сказал вам молодой хозяин, когда вы доложили ему положение дел?

Служащие, говоря об Артуре, никогда не называли его "господин Берков" или "хозяин", как будто считали это несовместимым с молодым человеком, а продолжали именовать его по-прежнему молодым хозяином.

При последнем вопросе инженера глаза всех присутствующих обратились на Шеффера.

- Да ничего! - ответил Шеффер, - "Благодарю вас, Шеффер!" - вот и все, что он сказал. Он оставил у себя бумаги, которые я принес ему, чтобы он мог лучше познакомиться с делами, и заперся с ними. С тех пор мы еще не говорили.

- Я виделся с ним вчера вечером, - сказал директор, - докладывал о требованиях наших рудокопов. Он страшно побледнел, узнав их, потом молча выслушал меня, не проронив ни слова, а когда я высказал некоторые советы и стал утешать его, он сказал, что желает остаться один, чтобы хорошенько все обдумать! Сегодня утром я подучил приказание собрать всех вас на совещание.

На губах Шеффера появилась прежняя саркастическая улыбка.

- Я, кажется, могу заранее предсказать результат нынешнего совещания: "Соглашайтесь, господа, на все, уступайте безусловно, делайте все, что хотите, только не позволяйте, чтобы работы в рудниках останавливались!" Потом он сообщит вам, что уезжает с супругой в резиденцию, предоставив дела здесь на волю Господа Бога и вашего Гартмана.

- На него падает удар за ударом! - вмешался в разговор Вильберг, как истинный рыцарь, принимая сторону отсутствующего. - Этого и более сильный человек не выдержит.

- Да, вы всегда сочувствуете слабым, - насмешливо сказал главный инженер, - хотя в последнее время ваши симпатии были направлены в совершенно другую сторону. Я имею в виду Гартмана, ведь он пользовался вашим особенным расположением. Вы все еще очарованы им?

- Нет! Боже избави! - вскричал Вильберг почти с ужасом. - Он возбуждает во мне ужас... после смерти господина Беркова.

- Во мне тоже, - сказал главный инженер, - да, кажется, и во всех остальных. Ужасно и то, что именно с ним мы должны вести переговоры, но раз нет доказательств, то лучше молчать.

- А вы в самом деле допускаете возможность преступления? - спросил Шеффер, понижая голос.

Директор пожал плечами.

- Следствие подтвердило только тот факт, что канаты оборвались. Они могли оборваться и сами, но как было на самом деле, знает один Гартман. Как известно, следствие ничего не выяснило; окажись на месте Гартмана кто-то другой, не возникло бы и тени подозрения! Этот же способен на все.

- Но, если рассуждать здраво, он ведь и себя подвергал страшной опасности. Прыжок, благодаря которому он спасся, был чрезвычайно рискованным, такое мало кому удается, да и едва ли кто-то решился бы на подобный безумный риск. Он мог свалиться вниз и разбиться.

Главный инженер покачал головой.

- Вы плохо знаете Ульриха Гартмана, если считаете, что он хоть на минуту задумается о своей жизни, решившись на дело, где все равно рискует ею. Ведь вы сами видели, как он бросился тогда под лошадей, потому что ему пришла фантазия спасать; если он задумает погубить кого-то, то также не остановится ни перед чем, даже если ему самому будет грозить смерть. Тем-то и опасен этот человек, что он не щадит ни себя, ни других и, если потребуется, готов пожертвовать...

Он вдруг замолчал, потому что в комнату вошел молодой хозяин. Артур очень изменился, траурное платье делало его и без того неяркое лицо еще бледнее, а судя по глазам, он совсем не спал последние ночи. Спокойно ответив на поклон служащих, он занял место среди них.

- Я позвал вас, господа, чтобы поговорить о делах, которые после смерти отца перешли в мои руки. Многое придется привести в порядок и изменить, даже больше, чем мы думали сначала. Вы знаете, что я до сих пор держался в стороне от дел, и потому не могу сразу вникнуть в них, хотя в последние дни и пробовал это сделать. Я вполне рассчитываю на ваше доброе расположение ко мне и готовность помочь. Я прошу вас об этом и заранее уверяю вас в своей признательности.

Служащие поклонились; у большинства из них на лицах выражалось удивление, главный инженер украдкой бросил на директора взгляд, говоривший: "Все сказанное им очень разумно!"

- Все прочие дела, - продолжал Артур, - должны пока отступить на задний план, принимая во внимание грозящую нам опасность - приостановку работ в рудниках, если мы не исполним требования рудокопов. Здесь может быть только одно решение.

При этих словах Шеффер выразительно посмотрел на инженера, словно желая сказать ему: "Разве я не говорил вам, что он безусловно сдастся? Сейчас он объявит о своем отъезде".

Но молодой хозяин, кажется, не спешил с отъездом, так как заявил:

- Прежде всего нужно узнать, как организованы эти люди и кто руководит ими.

Наступило минутное молчание; никто из служащих не решился произнести имя, которое несколько минут тому назад не боялись называть в связи с только что случившимся страшным несчастьем. Наконец, главный инженер сказал:

- Ими руководит Гартман, и потому нет никакого сомнения в том, что они отлично организованы.

Артур задумался.

- Я согласен с вами, в таком случае борьба неизбежна, так как об уступке с нашей стороны не может быть и речи.

- Конечно, не может быть и речи! - подхватил главный инженер, торжествуя, и подал этим сигнал к оживленным прениям, во время которых решительно отстаивал высказанную прежде точку зрения. Шеффер, державшийся противоположных взглядов, не менее решительно старался разными намеками, которые молодой хозяин отлично понимал, доказать ему необходимость уступки. Директор же держался нейтрально и советовал начать переговоры, чтобы выиграть время. Остальные служащие только внимали начальству и изредка нерешительно вставляли какое-нибудь замечание.

Артур слушал всех молча и очень внимательно, не принимая ничью сторону, но, когда Шеффер закончил одну из своих длинных речей бесцеремонным "мы должны", он вдруг решительно поднял голову.

- Мы не должны, господин Шеффер! Речь идет не только о деньгах, но и о моем авторитете среди рабочих, который упадет навсегда, если я подчинюсь им. Как ни мало я знаком с делом, но все-таки вижу, что их требования переходят границы возможного, и вы все единодушно подтверждаете это. Могли возникнуть недоразумения, рабочие, очевидно, имели основание жаловаться...

- Да, господин Берков, - перебил его главный инженер, - они имели основание жаловаться. Они правы, требуя обновления и ремонта шахт, увеличения заработной платы; о некоторых послаблениях и более правильном распределении работы тоже не мешает подумать. Все же остальные требования чрезмерны, и побуждает к ним рабочих только Гартман. Он - главный зачинщик всего.

Элизабет Вернер - В добрый час (Gluck auf!). 2 часть., читать текст

См. также Элизабет Вернер (Elisabeth Werner) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

В добрый час (Gluck auf!). 3 часть.
- В таком случае выслушаем сначала его самого. Я уже известил его, что...

В добрый час (Gluck auf!). 4 часть.
- Буду весьма признателен. Разговор на этом должен был окончиться, есл...