СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Артур Конан Дойль
«Приключения Михея Кларка. 04.»

"Приключения Михея Кларка. 04."


Глава XXI

Состязание с немцем


Вечером король Монмауз созвал своих военачальников на совет. Децимус Саксон был приглашён и поэтому отправился во дворец. Я пошёл вместе с ним потому, что должен был исполнить приказ сэра Иакова Клансинга и передать королю его посылку. Придя во дворец, мы узнали, что король ещё не выходил из своей комнаты. Нас ввели в большую залу, где нам и пришлось ожидать его выхода. Это была красивая комната с высокими окнами и резным деревянным потолком. В дальнем углу залы виднелся королевский герб, но поперечника, указывающего на незаконнорождённость, на нем не было видно. В зале находились все главные вожди армии. С ними пришли и низшие начальники и просители. Лорд Грей из Йорка стоял молча у окна и угрюмо глядел на горизонт. Вэд и Гальнс шептались о чем-то в углу комнаты и качали головами. Фергюсон в парике, который съехал на бок, шагал по зале, выкликая по временам слова молитвы и гимнов. Несколько человек, одетых по-придворному, собрались около угасшего камина и громко хохотали не совсем приличному рассказу своего товарища. В другом конце комнаты жалась большая куча пуритан в чёрных и серых одеждах. Пуритане стояли около какого-то проповедника и вполголоса рассуждали об отношениях кальвинизма к государственности. Простые воины, одинаково чуждые придворному разврату и сектантскому изуверству, ходили взад и вперёд по комнате или стояли у окон, глядя на палатки солдат, раскинутые около дворца. Один из этих воинов обращал на себя внимание. Он был великан, и плечи у него были замечательно широкие. Саксон подвёл меня к нему, а затем, тронув гиганта за плечо, дружески протянул ему руку.

- Мой Бог! - воскликнул немецкий солдат. Великан оказался тем самым Антоном Бюйзе, на которого мне Саксон указывал утром. - Я ведь видел вас, Саксон, сегодня утром у городских ворот, но думал, что обознался. Вы стали ещё худее, чем прежде. Вы ведь здорово много баварского пива пили и, однако, все-таки потолстеть вам не удалось. Ну, как дела, товарищ?

- Да все по-старому, - ответил Саксон, - ударов получаем куда больше, чем талеров, и если в чем ощущается нужда, так это во враче, а не в хорошо запирающейся шкатулке. А что, приятель, где мы с вами в последний раз виделись? Помнится, мы с вами виделись в последний раз при штурме Нюренберга. Я командовал правым, а вы - левым флангом тяжёлой кавалерии.

- Нет, - ответил Бюйзе, - одно деловое свидание у нас с вами было уже после этого. Разве вы позабыли о стычке на берегах Рейна? Вы, конечно, помните, как вы меня встретили в то время, как мы вас погнали с этой позиции на горке? О, если бы тогда один из ваших шельм солдат не убил подо мною лошадь, я сбил бы с вас башку, как мальчик сбивает одуванчик маленькой палочкой.

- Верно! Верно! - степенно ответил Саксон. - Я совсем об этом забыл. Насколько мне помнится, мы взяли вас в плен, но вы проломили голову часовому и бежали, переплыв Рейн под выстрелами всего моего полка. Я очень удивился вашему поступку. Мы ведь тогда вам предлагали льготные условия освобождения от плена.

- Да, я помню, - сурово сказал немец, - мне было сделано какое-то гнусное предложение, а я на это предложение отвечал, что торгую только своей саблей, но никак не честью. Наёмный солдат должен давать понимать всем, что соблюдает свои обязательства... как это по-вашему говорится... нерушимо. Другое дело, когда кончилась война. Тогда солдат может наняться другому.

- Верно, друг, верно! - ответил Саксон. - Эти паршивые итальянцы и швейцарцы совершенно опозорили наше ремесло. Это такой народ, который готов идти всюду и изменять хоть каждый день, только бы денег побольше получить. Поэтому мы должны быть особенно щепетильными в вопросах чести... А теперь поговорим о другом. Вы прежде, Бюйзе, умели очень сердечно жать своим знакомым руки. Ни один человек в Палатинате не мог сравняться с вами в этом искусстве. Вот позвольте вам представить: это мой капитан Михей Кларк, Покажите ему своё прусское добродушие.

При этих словах Саксона пруссак улыбнулся, оскалил свои белые зубы и протянул мне огромную, загорелую руку. Но как только моя рука очутилась в его руке, он стиснул её изо всей силы и начал её жать. Жал он мне руку до тех пор, пока из-под ногтей не брызнула кровь. Рука эта стала влажной и бессильной.

На лице моем отразилось, по всей вероятности, страдание и изумление. Немец, добродушно хохоча, воскликнул:

- Мой Бог! Это суровая прусская шутка, которую желудок английского юноши не может переварить.

- Вы правы, сэр, - ответил я, - я впервые познакомился с этой интересной забавой, и мне хотелось бы попрактиковаться в ней под вашим просвещённым руководством.

- Как, вы хотите ещё? Но я думаю, что вы не успели ещё опомниться от первого рукопожатия. Ну извольте, раз вы просите, я отказать вам не могу. Я боюсь только повредить вам руку. Вы после этого не в состоянии будете держать саблю.

И, произнеся эти слова, пруссак протянул мне руку. Я плотно зажал её в своей и, подняв повыше локоть, стал её сжимать изо всех сил. Я заметил приём, который немец пускал в ход. Он брал верх тем, что сразу сжимал руку противника изо всей силы и тем самым лишал его способности сопротивляться. Я и поспешил помешать ему в этом. Минуту мы оба стояли неподвижные, глядя друг другу в глаза, а затем я увидал, что на лбу у Бюйзе показались капли пота. Тогда я понял, что он побеждён. Пожатие его стало быстро слабеть, а рука стала мокрой и бессильной. Я продолжал пожимать. Немец тихим, угрюмым тоном попросил меня отпустить его.

- Черт и ведьмы! - воскликнул он, обтирая кровь, сочившуюся из-под ногтей. - Это все равно что в капкан руку сунуть. Вы первый человек, смогший обменяться честным рукопожатием с Антоном Бюйзе.

Саксон, которого неудача немца привела в весёлое расположение духа, произнёс, трясясь от смеха:

- Видите, у нас в Англии пиво варить умеют не хуже, чем у вас в Бранденбурге. А что касается этого молодого человека, то я собственными глазами видел, как он схватил французского сержанта и швырнул его в телегу. Сержант был великан, а между тем полетел он словно пёрышко.

- Да, он силён, - проворчал Бюйзе, растирая повреждённую руку, - он силён, как старый Гец Железная Рука. Но одной силы ещё мало, чтобы быть истым воином. Важна не сила удара, а способ, которым он наносится. В этом вся суть. По виду, например, ваш меч, молодой человек, тяжелее моего, но вы не нанесёте такого удара, как я. Что вы скажете? Я вам теперь предлагаю настоящую, серьёзную забаву. А рукопожатие и тому подобное - это детская игра.

- Мой капитан - скромный молодой человек, но я готов держать за него пари, - сказал Саксон.

- А что вы ставите? - прошипел уже совсем сердито германец.

- Вино в таком количестве, сколько вам нужно, чтобы выпить за один присест.

- О, это немало, - ответил Бюйзе, - лучше уговоримся на двух галлонах. Ладно, что ли? Согласны?

- Я сделаю все, что смогу, - ответил я, - впрочем, у меня мало надежды одержать верх. Вы старый и опытный воин.

- К черту ваши любезности! - воскликнул сердито Бюйзе. - Вы и руку мою сгребли с приятными разговорами. К делу. Видите ли, вот вам моя старая каска; она из испанской стали. На ней уже есть два следа от моих ударов. Третий ей не повредит. Я поставлю её вот сюда, на эту деревянную табуретку. Это достаточно высоко, и нанести удары можно с удобством. А теперь, юнкер, бейте по этой каске, мы увидим, насколько глубокий след вы на ней оставите.

- Бейте первым, сэр, ибо вызов был ваш, - ответил я.

- Извольте радоваться, - проговорил пруссак, - для того, чтобы восстановить свою солдатскую честь, я должен портить собственную каску. Ну да ладно, эта каска уже видала хорошие удары.

И, обнажив меч, пруссак попросил отойти любопытных, которые собрались около нас, а затем, со страшной силой взмахнул оружием над головой, опустил его на гладкую сталь каски. Каска взлетела на воздух, а потом покатилась со звоном по полу. На стали виднелась длинная, глубокая полоса от удара.

- Хорошо сделано! Прекрасный удар! Это непроницаемая сталь, трижды прокалённая, - заметил один придворный, беря каску в руки и разглядывая её; затем он снова положил её на табуретку.

- Непроницаемой стали нет на свете, - ответил я, - я собственными глазами видел, как отец пробовал непроницаемую сталь вот этим самым мечом.

И, обнажив старый меч, насчитывавший уже пятьдесят лет жизни, я сказал, обращаясь к Бюйзе:

- Отец наносил более тяжёлые удары, чем вы, сэр; вы пускаете в ход только ручные мускулы, а сильный удар наносится всем телом.

- Нам нужны не лекции, а пример, - насмешливо ответил пруссак, - позвольте нам поглядеть на ваш удар, а уроки вашего батюшки оставьте при себе.

- Но я ученик моего отца, и удар мой будет принадлежать ему, - ответил я и, размахнув мечом, изо всей силы ударил им по каске немца. Добрый, старый, республиканский клинок прорубил сталь, рассёк пополам скамейку и врезался на два дюйма в дубовый пол.

- Это фокус только! - объяснил я зрителям. - Я практиковался на этой штуке дома по вечерам.

- Ну, я не хотел бы, чтобы вы сыграли подобную штуку надо мной, - произнёс лорд Грей, между тем. как все присутствующие выражали мне шумное одобрение. - Жаль мне вас, молодой человек, вы опоздали родиться на целые двести лет. Если бы не был изобретён порох, сравнявший сильных со слабыми, вы были бы великим героем.

- Черт побери! - проворчал Бюйзе. - Ну, молодой сэр, моя слава кончена, и я отдаю вам пальму первенства. Это был правильный, благородный удар. Правда, он мне обошёлся в два бочонка вина и я потерял добрую старую каску, но я не буду ворчать, так как удар этот был честный удар. Саксон показывал нам, немцам, разные штуки на английский манер, но таких жестоких ударов я сроду не видывал.

- Что же?! - воскликнул Саксон, довольный, что имеет возможность обратить на себя внимание начальства. - Хотя я и давно не практиковался, но глаз у меня до сих пор верный, а рука тверда. Что касается боя на палашах, мечах, саблях и рапирах, я готов состязаться с кем угодно, за исключением моего брата Квартуса. Он фехтует не хуже меня, но так как у него рука на полдюйма длиннее, то преимущество всегда на его стороне.

- Я изучал фехтование у сеньора Констарини в Париже, - произнёс лорд Грей, - а вы у кого учились, полковник?

- Я, милорд, обучался этому искусству у учительницы, которую называют сеньорой Нуждой, - ответил Саксон, - тридцать пять лет я живу под опекой этой доброй дамы. Я должен защищать свою жизнь клинком стали. Позвольте показать вам маленький фокус, в котором главную роль играет верность глаза. Нужно бросить кольцо - вот хоть моё - вверх и поймать его на острие рапиры. На первый взгляд это кажется просто, но без практики тут ничего не сделаешь.

- Вот так просто! - воскликнул Вэд. - кольцо вы носите на мизинце. Оно маленькое и узкое. Поймать его на острие рапиры можно только случайно, ну а ручаться за успех ни в коем случае нельзя.

- А я готов поставить гинею, что поймаю кольцо, - ответил Саксон и подбросил крошечный золотой кружок вверх. Затем он поднял рапиру. Кольцо соскользнуло по клинку и звякнуло о рукоять. Саксон снова подбросил его к потолку. На этот раз кольцо ударилось о резьбу и изменило направление, но Саксон сделал шаг вперёд и снова поймал его. Сняв кольцо и надев его на палец, он произнёс:

- Конечно, здесь найдутся кавалеры, умеющие делать эту штуку.

- Полагаю, полковник, что я смогу сделать то же, что и вы, - раздался чей-то голос.

Мы оглянулись и увидали Монмауза. Он вошёл в залу, никем не замеченный, и стоял позади, наблюдая за нашими упражнениями.

Все мы сняли шляпы и поклонились в замешательстве. Король, видя наше смущение, шутливо сказал:

- Пожалуйста, не смущайтесь, господа. Вы прекрасно проводили время. Отчего в самом деле не воспользоваться досугом и не поиграть шпагой? Это самое подходящее занятие для военных людей. Позвольте-ка мне вашу рапиру, полковник.

И, взяв с пальца кольцо с крупным бриллиантом, король бросил его вверх и ловко проделал то же, что и Саксов. Затем он сказал:

- Я практиковался в этом в Гааге, где у меня, по правде говоря, было чересчур много свободного времени для подобных пустяков. Но откуда здесь на полу щепки и куски стали?

- Среди нас появился сын Эноха! - ответил Фергюсон, поворачивая ко мне своё красное и покрытое экземой лицо. - Этот юноша по силе равен Голиафу из Газы. У него прекрасное девическое лицо и крепость бегемота.

- Да, это хороший удар! - произнёс король Монмауз, поднимая обломок скамейки. - Как зовут этого молодца?

- Это капитан моего полка, ваше величество! - ответил Саксон. - Зовут его Михей Кларк. Он родом из Гэмпшира.

- О да, в этой части королевства водится хорошая английская порода, - сказал Монмауз. - Но как это вы попали сюда, сэр? На этом совете должны были присутствовать только мои приближённые и начальники полков. Если в мой совет станут приходить все капитаны, нам придётся заседать в саду, ибо не найдётся ни одной залы, способной вместить всех капитанов.

- Я осмелился прийти сюда, ваше величество, по совершенно особому случаю, - ответил я, - на дороге сюда я получил поручение к вашему величеству. Мне поручено передать вот этот небольшой, но увесистый свёрток в собственные руки вашего величества. Ввиду этого я счёл своей обязанностью исполнить это поручение, не теряя времени.

- А что это такое? - спросил король.

- Я не знаю.

Доктор Фергюсон наклонился к королю и что-то ему прошептал. Король засмеялся и взял узелок.

- Ну-ну! - воскликнул он, смеясь. - Времена Борджиев и Медичисов миновали, доктор. И кроме того, этот молодой человек не похож на итальянского заговорщика. У него честные голубые глаза и волосы льняного цвета. Это данное самой природой свидетельство должно успокоить вас, доктор. Однако тут что-то тяжёлое, на ощупь кусок свинца. Дайте мне ваш кинжал, полковник Гальнс. Узел зашит. Ай-ай! Это кусок золота, и, что всего удивительней, девственное золото. Возьмите его, Вэд, пускай оно идёт в военную казну. На этот маленький кусочек металла можно вооружить десять пиконосцев. А тут что такое? Письмо с адресом "Герцогу Иакову Монмаузу". Гм-гм! Это письмо было написано прежде, чем мы приняли королевский титул. Ну, что же тут написано? "Сэр Иаков Клансинг посылает вам свой привет и свидетельствует свою преданность. Дай вам Бог успеха. Когда вы перейдёте Солсберийскую долину, вы получите ещё сотню таких же слитков золота". Ого, это храброе обещание, сэр Иаков, но лучше было бы, если бы вы прислали эти слитки теперь. Видите, господа, к нам отовсюду идут пожертвования и обещания поддержки. Счастье решительно поворачивается в нашу сторону. Едва ли узурпатор удержит корону в своих руках. Все люди уйдут от него к нам. Я убеждён в том, что не далее как через месяц мы с вами будем в Вестминстере. Я почту приятным долгом наградить всех вас по заслугам за то, что вы не оставляли своего законного государя в минуты несчастья и опасности.

Когда король произнёс эти слова, в толпе придворных послышался почтительный говор. Они спешили выразить свою благодарность. Что касается немца, он дёрнул Саксона за рукав и шепнул:

- Теперь у него жар, а вот погодите немного, скоро начнётся и озноб.

- Я думал, что в Таунтоне у меня будет никак не более тысячи человек, а их оказалось тысячи четыре, - продолжал король, - мы надеялись на успех даже тогда, когда высадились в Лайм-Коббе с восемьюдесятью приверженцами. Теперь же мы находимся в главном городе Сомерсета, и наша армия насчитывает восемь тысяч человек. Ещё одно такое же дело, как при Аксминстере, и власть дяди распадётся как карточный домик. Но прошу вас садиться за стол, господа, и будем обсуждать дела в должном порядке.

- Но вместе с золотым слитком есть кусочек бумажки, и вы его не прочли, государь, - произнёс Вэд, подавая королю небольшой листок.

- Эге, да это поэзия. Что-то вроде стихотворной загадки. Что это означает, господа? Слушайте:

Час настаёт, с своей судьбой Борись, не будь самим собой, К короне ревностно стремись И злого Рейна берегись.

- "Борись с своей судьбой"? "Не будь самим собой"? Что это за чепуха?! - воскликнул Монмауз.

- Дозвольте доложить вашему величеству, - ответил я, - что человек, пославший вам это письмо, занимается астрологией и считает себя одарённым даром предсказания.

- Этот господин говорит правду, - подтвердил лорд Грей. - Стихи эти имеют, по всем признакам, пророческий характер. Древние халдеи и египтяне, прекрасно умели гадать по звёздам, но в современных предсказателей, признаюсь, я не очень-то верю. Эти предсказатели разменялись на мелочи и предсказывают разную чепуху доверяющим им глупым бабам.

Саксон не удержался, чтобы не процитировать свою любимую поэму:


Луну и звезды вопрошал,

Кто старые штаны украл.


- Эге, да никак и наши полковники заразились рифмоплетской эпидемией? - засмеялся король. - Нам придётся, по примеру древнего Альфреда, вложить в ножны меч и взять в руки арфу. Я сделаюсь королём бардов и трубадуров, как добрый король Прованса Рене... Однако, господа, если эти стихи пророческие, то они пророчествуют нам успех. Правда, здесь есть зловещий намёк на Рейн. но нам незачем идти на берега этой великой реки.

- Тем хуже, - пробормотал едва слышно пруссак.

- Таким образом, - продолжал Монмауз, - мы со спокойной совестью можем поблагодарить сэра Иакова не только за золото, но и за любезное предсказание. Но вот и почтённый мэр Таунтона. Это старший из наших советников и самый молодой из наших рыцарей. Вас, капитан Кларк, я прошу стать у дверей залы и не позволять никому входить сюда. Я надеюсь, что вы не будете говорить ни с кем о том, что будет обсуждаться здесь.

Я поклонился королю и занял место у двери. Советники и генералы сели вокруг дубового стола, который стоял посередине комнаты. Через три окна с западной стороны в комнату лился вечерний свет. С луга доносились звуки голосов, слабые, как жужжание насекомых. Это шумели солдаты, беседовавшие в палатках около дворца. Пока члены совета усаживались, Монмауз ходил взад и вперёд, нервный и беспокойный. Затем он повернулся и начал говорить:

- Вы, конечно, знаете, господа, зачем я вас призвал. Мне нужно знать ваше мнение, надо решить, что нам делать дальше. Мы прошли уже по нашему королевству сорок миль и повсюду встретили радушный приём, превзошедший все наши ожидания. За нашими знамёнами следуют почти восемь тысяч человек, да стольких же пришлось отослать назад, потому что для них не хватило оружия. Мы дважды уже встречались с врагом, и эти встречи окончились тем, что мы вооружились мушкетами и пушками наших неприятелей. Одним словом, до сих пор наши дела шли блистательно. Надо закрепить одержанный нами успех, и вот для этого-то я вас созвал. Скажите мне ваше мнение, выясните ваши взгляды на положение дел. Мне хотелось бы знать, что, по вашему мнению, нужно делать теперь? Между вами есть государственные люди, воины и святые люди. Эти последние могут просвятить нас всех словом истины. Говорите безбоязненно, я должен знать все, что вы думаете.

Стоя у двери, я ясно различал лица всех сидевших за столом людей. Здесь были серьёзные и важные пуритане с гладко выбритыми лицами, загорелые солдаты и придворные в напудренных париках. Особенно моё внимание привлекли цинготная физиономия Фергюсона, орлиный нос Децимуса, толстое лицо пруссака Бюйзе и аристократическая внешность лорда Йорка.

- Если все молчат и не хотят высказать своего мнения, - воскликнул фанатик Фергюсон, - то я буду говорить, руководимый внутренним голосом. Ибо не работал разве я для сего святого дела? Не находился разве в пленении и не претерпевал мучений от рук нечестивых, кои измождали тело моё, тогда как дух рос и укреплялся? Меня жали и топтали, яко в точиле, и посмеивались надо мной, и оплёвывали меня.

- Мы знаем о ваших заслугах и мучениях, которые вы перенесли, доктор, - сказал король, - но теперь мы рассуждаем о том, что нам делать.

- А разве не был слышан глас на востоке? - воскликнул Фергюсон. - Был глас и плач великий слышен, плач о нарушенном ковенанте и о человечестве, погрязшем в грехах. Откуда был сей плач? Чей был сей глас? То был глас Роберта Фергюсона, который восстал против великих земли и не хотел смириться.

- Ах, доктор-доктор! - нетерпеливо воскликнул король. - Говорите о деле или дайте говорить другим.

- Я сейчас объясню все, ваше величество. Не слышали ли мы, что Арджиль разбит? А почему он был разбит? Потому, что не имел достаточно сильной веры в Промысел Божий. Он имел безумие отказаться от помощи чад света и пошёл к босоногим грешникам, которые исповедуют язычество и папизм. Если бы Арджиль шёл по пути Господа, он теперь не сидел бы скованный в темнице Эдинбурга и не дожидался бы смерти от рук палача. Почему сей муж не препоясал чресл своих и не пошёл прямо вперёд под знаменем света? Вместо сего он совался туда и сюда и прятался наподобие двоедушного амалекитянина. Та же участь, а может быть, и худшая постигнет нас, если мы не пойдём прямо вперёд и не водрузим наших знамён перед грешным городом Лондоном. Там мы должны свершить дело Господа, отделить плевелы от пшеницы и предать их сожжению.

- Значит, говоря кратко, вы советуете нам идти вперёд? - спросил Монмауз.

- Да, ваше величество, мы должны идти вперёд и готовиться стать сосудами благодати. Всеми же силами нам надо воздержаться от осквернения евангельского дела. Ибо разве не оскверняют своего дела люди, носящие одежды сатаны?

Сказав это, Фергюсон злобно покосился на пёстро одетых придворных, а затем продолжал:

- Другие среди нас играют в карты, поют греховные песни, божатся и ругаются. Все это делается в армии и производит великий соблазн среди Божьих людей.

Пуритане, услышав эти слова Фергюсона, подняли одобрительный шум, а придворные, насмешливо улыбаясь, стали переглядываться друг с другом. Монмауз прошёлся раза два по комнате, а затем опять обратился к совету:

- Вы, лорд Грей, солдат и опытный человек, - сказал он, - каково ваше мнение? Стоять ли нам здесь или двигаться к Лондону?

- По моему скромному суждению, движение на Лондон грозит нам гибелью, - ответил Грей.

Он говорил медленно, как все люди, не любящие говорить, не обдумав предварительно своих слов.

- У Иакова Стюарта хорошая кавалерия, а у нас её совсем нет, - продолжал он, - здесь местность сильно пересечённая, есть кустарники и заросли, и мы можем держаться, но что с нами случится посередине Солсберийской равнины? Драгуны окружат нас, и мы станем стадом овец, окружённым волками. И кроме того, с каждым новым шагом по направлению к Лондону мы будем удаляться от нашей базы, от плодородной местности, которая может кормить войско. Враг же, приближаясь к Лондону, все будет усиливаться. Я полагаю, что нам лучше стоять здесь и ждать нападения. В Лондон мы можем пойти только в том случае, если там возникнет сильное движение в нашу пользу или же если где-нибудь вспыхнет сильное восстание.

- Вы рассуждаете хорошо и умно, лорд Грей, - ответил король, - но я боюсь, что мы долго прождём этого сильного движения в нашу пользу. Нам обещают многое, но исполнения этих обещаний я до сих пор не вижу. До сих пор к нам не прибыл ни один член палаты общин. Из лордов тоже у нас, кроме Грея, нет никого, но лорд Грей, подобно мне, был изгнанником. Ко мне не пришёл ни один барон, ни один граф. Только один баронет поднял за меня оружие. Где те люди из Лондона, которых мне обещали прислать Данверс и Вильдман? Где добрые ребята из Сити, которые, как меня увидят, только обо мне и вздыхают? Мне говорили, что восстание охватит всю местность между Бервиком и Портлэндом, и, однако, это оказалось ложью. Ни один человек, кроме этих добрых крестьян, не двинулись с места. Меня обманули, обошли, поймали в мышеловку и ведут на гибель!

И Монмауз снова зашагал по комнате, ломая руки и кусая губы. На минуту он впал в отчаяние. Я заметил, что Бюйзе улыбнулся и шепнул что-то Саксону. Наверное, он сказал, что у короля начался озноб.

Наконец король преодолел волнение и произнёс:

- Скажите мне, полковник Бюйзе, согласны вы с мнением лорда Грея?

- Спросите у Саксона, ваше величество, - ответил немец, - я всегда примечал, что на военных советах я всегда схожусь с его мнением.

- В таком случае мы обращаемся к вам, полковник Саксон, - сказал Монмауз, - в совете имеется, как выяснилось, две партии. Одна стоит за движение на Лондон, другая советует оставаться на месте. Голоса, как мне кажется, разделились поровну. Ваш голос должен решить вопрос.

Все взоры устремились на нашего начальника. Его воинственная осанка и уважение, оказанное ему полковником Бюйзе, привели к тому, что Саксон сразу стал авторитетом. Саксон закрыл руками лицо и несколько секунд сидел молча. Наконец он заговорил:

- Я выскажу своё мнение, ваше величество. Фивершам и Черчилль идут к Солсбери с тремя тысячами пехоты. Кроме того, у них имеется восемьсот человек Голубой гвардии и два или три драгунских полка. Стало быть, лорд Грей прав, говоря, что нам придётся принять сражение в Солсберийской долине. Наша пехота вооружена кое-как и едва ли устоит против их конницы. Доктор Фергюсон, конечно, прав, мудро говоря, что все возможно для Бога и что мы только пылинки в его руках, но Бог нам дал и разум для того, чтобы мы могли избирать лучшие пути, и если мы будем пренебрегать этим даром Божием, то можем поплатиться за наше безумие.

Фергюсон презрительно засмеялся и начал вслух читать молитву, но очень многие из пуритан одобрительно закивали головами. Рассуждение Саксона им понравилось.

- С другой стороны, государь, - продолжал Саксон, - мне кажется, что оставаться здесь совершенно невозможно. Если армия будет стоять неподвижно, не нанося ударов врагу, все друзья вашего величества придут в уныние. Крестьяне разбегутся, соскучившись по жёнам и детям. А вы сами знаете, как заразительны подобные примеры. Удержать мы наших солдат можем, только дав им дело, а то беда будет. Мне приходилось видеть, как очень большие армии таяли, словно глыба снега на солнце. А когда люди разбегутся, их уже не соберёшь. Чм не нужно давать свободного времени. Надо их обучать, надо их гонять с места на место и всячески упражнять их. Надо работать над солдатами, надо преподавать им. Пусть они повинуются Богу и своим полковникам. На спокойных городских квартирах им делать нечего. Они должны быть в походе. Наше дело не может считаться оконченным, пока мы не войдём в Лондон. Лондон - это конечная наша цель, но к нему ведут многие пути. Вы, государь, как я слышал, имеете многих друзей в Бристоле и в средних местностях. Если вы мне позволите дать совет, я посоветую двинуться именно в этом направлении. С каждым днём наши силы будут увеличиваться, а качество войск будет улучшаться, и сверх всего прочего, армия будет себя чувствовать занятой делами. Если мы возьмём Бристоль - я слышал, что он неважно укреплён, - мы захватим тем самым власть на море и получим прекрасную базу для дальнейших операций. Если дела будут идти как следует, мы двинемся на Лондон через Глочестер и Вор-честер. Прежде же всего, я полагаю, что надо назначить однодневный пост и общее моление. Будем просить Бога, чтобы Он благословил наше дело.

Речь Саксона, в которой были искусно скомбинированы светская мудрость и религиозное рвение, заслужила одобрение всего совета. Особенно же понравился совет Саксона королю Монмаузу. Он мгновенно развеселился. Уныния как не бывало.

- Право, полковник, вы разъяснили решительно все, - воскликнул он, - если мы укрепимся на западе и посеем недовольство в других частях страны, то дядя не будет в состоянии им сопротивляться. Если он захочет напасть на нас, то ему придётся стягивать войска отовсюду - с севера, востока и юга. А это невозможно. Право, мы отлично можем добраться до Лондона через Бристоль.

- Я тоже считаю совет полковника очень полезным, - произнёс лорд Грей, - но мне хотелось бы спросить у полковника Саксона, на каком основании он утверждает, что к Солсбери двигаются Фивершам и Черчилль с тремя тысячами пехоты и несколькими полками конницы?

- Я это узнал от одного офицера Голубой гвардии, с которым беседовал в Солсбери, - ответил Саксон, - он был со мной откровенен, потому что счёл меня служащим герцога Бофорта. Что же касается коннице;, то один её отряд преследовал нас в Солсберийской долине при помощи ищеек. Другой отряд напал на нас в двадцати милях от Таунтона и потерял при нападении корнета и двадцать солдат.

- Я слышал об этой стычке, - заметил король, - вы сражались очень храбро. Но раз эти неприятельские войска находятся в таком близком расстоянии от нас, то, стало быть, у нас нет времени для приготовлений, на необходимость которых указал полковник Саксон.

- Их пехота раньше недели до нас не доберётся, - ответил мэр, - а за это время мы успеем взять Бристоль.

- Ну, об этом можно ещё спорить, - возразил законник Вэд. - Ваше величество изволили сказать правду. То обстоятельство, что лишь немногие дворяне и члены палаты общин перешли на нашу сторону, сильно повредило нашему делу. Происходит же это потому, что все ждут чего-то. Пускай, дескать, сперва мой сосед примкнёт к восстанию, а за соседом и я пойду. Если бы нам удалось переманить хотя бы двух дворян, остальные пошли бы за ними. Но в этом-то и вопрос. Спрашивается, как нам привлечь какого-нибудь герцога к нашему делу?

Монмауз уныло покачал головой и воскликнул:

- В этом-то и вопрос!

- А я думаю, что это можно сделать, - продолжал либеральный адвокат, - мы ограничиваемся тем, что рассылаем прокламации, но золотые рыбки на эту приманку не идут. Это - рыба хитрая, и её надо ловить совсем особенным способом. Я предлагаю каждого из этих аристократов приглашать лично, посылая им письма или устные приказы. Ваше величество должны повелеть им явится в лагерь. Ослушники будут повинны в государственной измене.

Король засмеялся и воскликнул:

- В вас заговорил законник, но вы забыли сообщить нам, каким способом мы вручим наши послания этим нашим небрегущим о своих обязанностях верноподданным?

Вэд пропустил мимо ушей возражение Монмауза и сказал:

- Вот, например, хотя бы герцог Бофорт. Он состоит президентом Уэльса и наместником в четырех английских графствах. Это известно вашему величеству. Влияние Бо-форта распространяется на весь запад. В его конюшнях в Бадминтоне стоят две сотни лошадей, да кроме того, у него насчитывается до тысячи пехотинцев, которых он содержит на свой счёт. Почему бы нам не обратить нашего особого внимания на Бофорта? Его поддержка была бы нам очень важна, тем более что мы собираемся идти по направлению к Бристолю.

- Увы, это невозможно! - угрюмо ответил Монмауз. - До нас дошли слухи, что герцог Генри Бофорт уже вооружается, готовясь сопротивляться нам, своему законному государю.

- Это верно, государь, но почём знать, может быть, нам удастся склонить его на нашу сторону и он приготовленные против нас силы обратит против нашего врага? Ведь он протестант и, кроме того, сочувствует, по слухам, вигам. Почему бы не послать ему весточку? Польстите его гордости, напомните ему о благочестии и вере. Одновременно ласкайте и угрожайте ему. Почём знать? Может быть, он недоволен Иаковом Стюартом и уже готов от него отречься...

- Ваш совет хорош, Вэд, - произнёс лорд Грей, - но его величество король сделал вам совершенно основательное замечание. Если герцог захочет заявить о своей преданности Иакову Стюарту, наш посланец будет им повешен на одном из дубов Бадминтона. Где мы найдём такого хитреца, который бы решился исполнить такое поручение? Посылать кого-нибудь из начальников? Но у нас слишком мало людей, чтобы можно было ими швыряться.

- Верно! Верно! - согласился король. - Лучше совсем не затевать такого дела, чем выполнить его плохо; кроме того, Бофорт может счесть наш шаг за интригу. Он подумает, что мы хотим не переманить его на свою сторону, а скомпрометировать его в глазах Стюарта. Но что это значит? Великан, стоящий у двери, подаёт нам какие-то знаки.

- Я просил бы разрешения вашего величества сказать несколько слов, - сказал я.

- С удовольствием выслушаем вас, капитан, - с насмешливой любезностью ответил король, - если ваш ум хоть мало-мальски соответствует вашему росту, то вы можете дать нам очень драгоценный совет.

- В таком случае я покорнейше прошу ваше величество поручить это дело мне. Я поеду вашим посланцем к герцогу. Мой отец приказал мне служить этому делу, не щадя ничего, даже жизни. Если, по мнению почтённого совета, герцог может перейти на сторону нашего дела, то я готов ручаться, что ваше послание, государь, будет ему доставлено.

- Да, лучше этого посланца и не придумаешь. Это хладнокровный и мужественный человек! - воскликнул Саксон.

- В таком случае, молодой сэр, мы принимаем ваше верноподданническое и великодушное предложение, - ответил Монмауз. - Согласны ли вы, господа?

Весь совет изъявил своё согласие.

- Приготовьте в таком случае письмо, Вэд. Предложите ему денежную награду, старшинство между герцогами и пожизненное президенство в Уэльсе. Одним словом, предлагайте Бофорту все, что хотите, только бы поколебать его. В случае же ослушания грозите ему ссылкой, лишением имущества и лишением дворянских прав. И кроме того, вот что: пришлите ему копию с документа, приготовленного Ван-Бруновом, в котором свидетельствуется, что мать моя состояла в законном браке с Карлом. Все это должно быть готово завтра на рассвете, посланец пусть отправляется немедля.

- Все будет готово, ваше величество, - ответил Вэд.

- Значит, мы переговорили обо всем, - продолжал Монмауз, - можете, господа, возвращаться к своим делам. Если случится что-нибудь новое, я созову вас снова на совещание. С разрешения сэра Стефена Таймвеля мы пока останемся здесь. Надо дать людям отдохнуть и набрать новых солдат. А затем мы направимся к Бристолю и поглядим, что нас ждёт на севере Англии. Все будет хорошо, если Бофорт перейдёт на нашу сторону. До свидания, мои добрые друзья. Мне незачем напоминать вам о том, что вы должны служить верой и правдой и добросовестно выполнять свои обязанности.

При последних словах короля члены совета встали и, откланявшись, стали один за другим покидать дворец. Несколько человек столпились около меня и засыпали меня наставлениями и советами относительно предстоящего мне путешествия.

- Бофорт - человек гордый и надменный, - говорил один, - держитесь с ним как можно почтительнее, а то он вас и слушать не станет. Бофорт способен даже подвергнуть вас немедленному наказанию плетьми.

- Ну нет! - воскликнул другой. - Правда, герцог горяч, но он уважает людей прямых и бесстрашных. Говорите с ним смело и прямо, и вы добьётесь всего.

- Нет, - произнёс стоящий около меня пуританин, - все это неправда. Говорите Бофорту то, что вам Бог внушит. Ведь вы явитесь к нему посланником самого Бога.

- А я бы посоветовал вот что сделать, - сказал Бюй-зе, - заманите герцога под каким-нибудь предлогом в укромное местечко, а там посадите его на круп лошади и везите сюда.

- Да оставьте вы молодого, человека в покое! - воскликнул Саксон. - У него здравого смысла не менее, чем у вас. Он сумеет разобраться в этом деле. Эй, Кларк, пора, пойдёмте-ка в наш полк.

Мы вышли из дворца и начали протискиваться через толпу крестьян и солдат.

- Мне очень жаль терять вас, - сказал мне Саксон, - ваши солдаты тоже будут скучать по вас. Пока вашу роту я поручу Локарби. Если все сойдёт хорошо, вы вернётесь через три или четыре дня. Нечего, конечно, объяснять вам, что вы взялись за очень опасное дело. Если герцогу захочется доказать свою преданность королю, он жестоко с вами расправится. В качестве наместника, и притом в военное время, он имеет право вас казнить без суда. Я от многих слышал, что Бофорт очень крутой человек. С другой стороны, если вы удачно исполните миссию, вы тем самым спасёте дело Монмауза и положите основу собственной карьере. А Монмауза надо спасать, ей-Богу, надо! Армия у него - чистая рвань. Такой дряни я никогда не видывал. Бюйзе уверяет, будто солдаты хорошо дрались во время этой стычки при Аксминстере, но и он согласен, что несколько пушечных выстрелов разгонят эту толпу в мгновение ока. У вас не будет никакого поручения?

- Никакого. Передайте, в случае чего, поклон матери, - ответил я.

- Знайте, что в случае, если с вами произойдёт что-либо нехорошее, я постараюсь свести счёты с его светлостью герцогом Бофортом. Первый дворянин его, попавший в мои руки, будет вздёрнут выше библейского Амана. А теперь идите-ка к себе и ложитесь спать. Вам нужно выспаться хорошенько. Ведь вы отправитесь в дорогу на рассвете, вместе с петухами.


Глава XXII

Вести из Хэванта


Я отдал распоряжение, чтобы Ковенанта оседлали на рассвете, и отправился в свою комнату, собираясь лечь спать. Вдруг сэр Гервасий, спавший в одном со мной помещении, вбежал в комнату. Он танцевал и махал над головой пачкой писем.

- Угадывайте с трех раз, Кларк! - воскликнул он. - Скажите, что вам хотелось бы всего более получить?

- Письмо из Хэванта, - ответил я быстро.

- Верно! - сказал сэр Гервасий, бросая мне письма. - Их три, и ни один адрес не написан женским почерком. Утопите меня, если я понимаю, чем вы занимались в течение всей вашей жизни. Может ли весёлая юность отказаться от женщин и искристого вина? Однако вы так обрадовались письмам, что даже не заметили происшедшей во мне перемены?

Я взглянул на сэра Гервасия и ахнул.

- Откуда вы все это достали? - спросил я удивлённо. Он был одет в красивый темно-красный костюм с золотыми пуговицами и галунами. На ногах красовались шёлковые чулки и башмаки из испанской кожи с розовыми бантиками.

Сэр Гервасий потёр руки и, с удовольствием оглядев себя, ответил:

- Костюм этот скорее придворный, чем боевой. Кроме того, мне доставлено известное количество оранжевой воды, некоторые другие туалетные вещи и два новых парика, завитых на придворный манер. Кроме того, мне доставили фунт лучшего нюхательного табаку, прямо из магазина с чёрным арапом на вывеске. Это самый модный в Лондоне магазин. Наконец, мне прислали коробку пудры Крепиньи, мою муфту на лисьем меху и другие необходимые вещи. Но, кажется, я вам мешаю читать?

- Нет, я пробежал письмо и вижу, что у нас дома все благополучно, - ответил я, - скажите, однако, как вам удалось получить все эти вещи?

- А сегодня приехали из Петерефайльда несколько всадников; они и привезли все это. Что же касается ящика с туалетными принадлежностями, то он был отправлен одним моим приятелем из Лондона в Бристоль, куда я было собирался ехать. Но, к счастью, эта посылка не добралась до Бристоля, а из брутонской гостиницы направлена сюда. За это я должен благодарить нашу общую знакомую, хозяйку гостиницы! Да, Кларк, это великолепное правило не забывать пожаловать трактирщицу. Содержательницы гостиниц всегда стараются заплатить добром за добро. Пустяки это, конечно, но ведь вся жизнь состоит из пустяков. У меня очень мало принципов, - в этом сознаюсь охотно, - но есть у меня два принципа, от которых я никогда не отступал. Во-первых, я ношу всегда в кармане штопор, а во-вторых, никогда не забываю поцеловать хозяйку гостиницы.

- Да, это верно! - ответил я, смеясь. - Я могу удостоверить, что вы всегда в точности исполняете эти два правила.

Сэр Гервасий присел на край кровати и вытащил из кармана ворох бумаги.

- Я ведь тоже получил письма. Вот, например, одно подписано: "Твоя убитая горем Араминта". Гм-гм! Девочка ещё не знает, что я разорён, а когда она узнает об этом, то мигом воскреснет и её горя как не бывало. А это что? Эге, лорд Дорчестер предлагает выпустить своего молодого петуха на моего Юлия и предлагает пари на сто гиней. Ну, мне некогда заниматься этими пустяками. Я поставил все, что имею, на селезня, называемого Монмаузом. А вот другой приятель зовёт меня охотиться на оленей в Эппинг. Ха-ха-ха! Да если меня не убьют в сражении, я сам скоро превращусь в оленя. Только вместо собак за мною будут гоняться королевские чиновники. А вот и кислое письмо от портного. Бедняге придётся примириться с мыслью о безнадёжности моего долга. Примириться с этим ему, впрочем, вовсе нетрудно, он выбрал у меня денег втрое больше, чем следовало. Это что? Маленький Дик Чичестер предлагает мне взаймы три тысячи гиней. Нет, маленький Дик, это неподходящее предложение. Дворяне не должны жить за счёт своих друзей. Тем не менее я глубоко благодарен за предложение. Ну, ещё что? Пис,ьмо от мистрис Боттерворз. Боже мой, что это такое? Ни копейки денег в течение трех недель! Опись имущества! Нет, это очень-очень скверно.

- В чем дело? - спросил я, поднимая глаза на товарища.

Бледное лицо баронета покрылось румянцем. Он гневно шагал взад и вперёд по комнате, комкая письмо.

- Это стыд, это позор, Кларк! - воскликнул он. - Черт возьми, надо сейчас же послать ей мои часы. Они - работы Томпиона и куплены в лучшем магазине "Трех корон" близ собора св. Павла. Я за них заплатил сто гиней. На эти деньги она проживёт три месяца. А за эту подлость Мортимер мне ответит. Я буду с ним драться на дуэли. Я шпагой ему докажу, что он негодяй.

- Я первый раз вижу, как вы сердитесь, - сказал я. Сэр Гервасий перестал хмуриться и, рассмеявшись, ответил:

- Нет, я не сержусь. Вы знаете, люди, жившие со мною долгие годы, говорили, что у меня ангельский характер, но такая история может возмутить кого угодно. Сэр Эдвард Мортимер, Кларк, брат моей матери и, стало быть, приходится мне дядей, но он гораздо моложе матери, и разница в возрасте между нами небольшая. Это чистенький, аккуратный человек со сладеньким голоском и вкрадчивыми манерами. В жизни ему, разумеется, везёт, и состояние его быстро увеличивается. В старину мне приходилось несколько раз ссужать его деньгами, но он очень скоро стал богаче меня. Да оно и понятно. Все, что он наживал, у него сохранялось, а я все своё состояние пустил по ветру; от него ничего не осталось. Когда наконец наступил окончательный крах, Мортимер дал мне взаймы сумму, достаточную для того, чтобы я мог добраться до Виргинии. Знаете, почему он оказался таким великодушным, Кларк? Видите ли, тут имеется в виду наследство. Это состояние могло перейти и ко мне. Но Мортимеру эта перспектива не нравится, и в то же время ему хорошо известно, что виргинские краснокожие отлично умеют снимать скальпы. Кроме того, там климат отвратительный, и свирепствуют лихорадки. Не качайте, пожалуйста, головой, Кларк. Вы воспитались в милой деревенской простоте и не знаете подлостей большого света.

- Не нужно объяснять действий ближних дурными соображениями, - ответил я, - вот другое дело, если бы вы знали наверное, что у вашего родственника был злой умысел.

У сэра Гервасия опять потемнело лицо, и он ответил:

- К сожалению, этот злой умысел можно теперь считать доказанным. Я вам уже сказал, что оказывал Мортимеру денежные одолжения. Я не напоминал о них, разумеется, но он сам должен был о них помнить, Эта мистрис Боттерворз - моя старая кормилица. Помогать ей считалось в нашей семье первым долгом. Мне самая мысль отом, что она может пострадать от моего разорения, казалась невыносимой. Получала она от меня приблизительно по гинее в неделю, и это спасло её от голодной смерти. Вот я и обратился с просьбой к Мортимеру. Во имя нашей старой дружбы я просил его не оставлять кормилицу и выдавать ей прежнюю ничтожную сумму. Я обещал ему, в случае, если разбогатею, заплатить все расходы. Подлец торжественно подал мне руку и поклялся, что исполнит мою просьбу. Что за подлое существо человек, дорогой Кларк! Богатый человек пожалел жалких грошей, нарушил слово и оставил бедную старуху умирать голодной смертью. Но он мне за это ответит. Он воображает, что я уже плыву по Атлантическому океану, и не ждёт меня. Если мне только удастся во главе своих молодцов войти в Лондон, я уже пошевелю, как следует, этого сладкогласого святошу. А пока что надо послать тётке Боттерворз мои часы, я буду угадывать время по солнцу. Благослови Бог добрую старуху! Она меня всегда любила; но скажите, Кларк, что вам пишут с родины? Читая письма, вы то хмурились, то улыбались, и ваше лицо мне напоминало апрельскую погоду.

- Одно письмо я получил от отца, - ответил я, - в нем есть приписки от матушки. Второе письмо от моего старого приятеля Захарии Пальмера. Это наш деревенский плотник. Наконец, мне написал ещё один человек, которого я люблю и уважаю. Это Соломон Спрент, отставной моряк.

- Редкое трио корреспондентов, мне очень хотелось бы познакомиться с вашим отцом, Кларк. Он, должно быть, крепок и непоколебим, как старый британский дуб. Я вот сказал вам, что вы мало знаете жизнь, может быть, я ошибся. В своей деревне вы наблюдали человечество без всяких прикрас и, стало быть, могли найти и доброе начало в человеческой природе. Но, как не приукрашивай себя человек, зла, живущего в нем, он все равно не скроет. Конечно, ваши плотник и моряк не умеют притворяться. Они кажутся тем, что они на самом деле из себя представляют. Вот мои придворные друзья - совсем другое дело. Они сотканы из притворства. С таким господином можешь прожить целый век и не узнать, кто он такой. А если вы и станете изучать такого человека с успехом, то скоро раскаетесь в своей любознательности. Черт возьми! Кажется, я становлюсь философом. Впрочем, философия - это любимое убежище разорённых людей. Дайте мне бочку, я положу её на Ковент-гарденской площади и сделаюсь лондонским Диогеном. Я уже более никогда не разбогатею, Михей! Как это говорится в старой песне:


Ты беден и не бойся ничего,

Удачи ведь напрасно добиваться,

Несчастьями не может огорчаться

Тот, кто лишён всего.

Ты нищ и на судьбу сердит.

Умен будь - перестанешь раздражаться.

Не может тот падения бояться.

Кто на земле лежит.


Право, Кларк, эту надпись не мешало бы сделать на всех богадельнях и тому подобных учреждениях.

Сэр Гервасий говорил очень громко. Я нашёл нужным его остановить.

- Потише, вы разбудите сэра Стефена.

- Не бойтесь, не разбужу. Он ещё не спит. Когда я шёл сюда, он и его ученики упражнялись в зале на саблях. На старика прямо смотреть приятно, как он работает саблей и вскрикивает по временам. Мистрис Руфь и наш приятель Локарби сидят в гостиной. Она прядёт, а он читает вслух одну из тех назидательных книг, которую девица и мне советовала читать. По-видимому, девица задалась мыслью обратить Локарби в пуританскую веру, но дело, кажется, кончится тем, что он обратит её из девицы в свою жену... А вы, стало быть, едете к герцогу Бофорту? Мне очень бы хотелось поехать с вами, но Саксон ни за что не отпустит. Я должен находиться с моими мушкетёрами. Дай Бог вам благополучно вернуться назад. А где моя жасминная пудра и ящик с белилами? Если в ваших письмах есть что-либо интересное, прочтите их мне. Я сегодня выпил бутылку вина с нашим полковником в гостинице, и он мне порассказал много кое-чего о вашем доме в Хэванте, но мне хотелось бы знать ещё больше.

- Но ведь тут все серьёзные письма, - ответил я.

- Это ничего. Сегодня я в серьёзном настроении. Если бы в ваших письмах была изложена вся философия Платона, я все равно стал бы их слушать.

- В таком случае позвольте вам прочитать письмо от почтённого плотника. Он многие годы был моим другом и советчиком. Надо вам сказать, что это человек религиозный, но ни в коем случае не сектант. Он философ и не любит партийности; сердце у него любящее, но слабым человеком его нельзя назвать.

- Одним словом, это образец! - произнёс сэр Гервасий, приглаживая брови щёточкой.

- Вот что он мне пишет, - произнёс я и стал читать то же самое письмо, которое теперь прочитаю и вам, мои милые дети.

"Узнал я от вашего отца, мой дорогой мальчик, что есть случай переслать вам весточку, и сел за письмо, которое везёт почтённый Джон Пакингам из Чичестера, отправляющийся на запад. Надеюсь, что вы живёте в армии Монмауза благополучно и что вам дали хорошую должность. HP сомневаюсь, что между товарищами вашими есть люди разных родов. Встретили вы, наверное, и крайних сектантов, и неверующих приспешников. Послушайте моего совета, дорогой друг: избегайте и тех, и других. Сектант это человек, не только свободу своей собственной совести защищающий, - на это он имеет право, - но и старающийся навязать свои убеждения силой другим. В этом отношении сектанты наши заблуждаются, впадая в тот же самый грех, против которого они борются. Что касается безмозглых приспешников, не верующих в Бога, то они хуже лесных животных, ибо последние не лишены самоуважения и смирения, каковых качеств в безбожниках нет".

- Ого! - воскликнул сэр Гервасий. - У старого джентльмена острый язык.

- "На религию надо глядеть широко, - продолжал читать я, - ибо истина шире всех тех представлений и понятий, которые могут быть составлены о ней отдельными людьми. Существование стола свидетельствует о существовании столяра. Таким образом, существование Вселенной говорит о том, что есть Творец Вселенной, называйте Творца как хотите. Рассуждая таким образом, мы стоим на твёрдой почве разума. Для того чтобы познать Творца, нам не нужно ни вдохновения свыше, ни учителей, ни посторонней помощи. Итак, Творец вселенной существует, и нам ничего не остаётся, как познавать Его по Его делам. Мы смотрим на великолепный небосвод, простирающийся над нами в своей красоте и бесконечности, мы созерцаем Божественную премудрость в растениях и животных. На что бы мы ни смотрели, везде мы видим великую мудрость Творца и Его могущество. Итак, Творец Вселенной всемогущ и мудр. Заметьте, что к этому мы пришли логически, а не путём догадок и вдохновения.

Вот что мы знаем наверное. Теперь спросим себя: для чего сотворён мир и люди? Всмотритесь в жизнь Вселенной и вы увидите, что все в мире непрестанно совершенствуется, растёт, увеличивается в своём качестве познаний и мудрости. Природа - это молчаливый проповедник, и проповедует она непрестанно, не только в праздники, но и в будничные дни. Мы видим, как жёлудь превращается в дуб, как из яйца вырастает птица и как из червяка вырабатывается бабочка. Можем ли мы сомневаться в том, что по этому закону непрерывного совершенствования жи-нет и лучшее из творений, душа человеческая? А как может совершенствоваться душа? Только развивая свои добродетели и подчиняя страсти разуму, мой друг. Иного пути совершенствования нет. Итак, мы можем сказать с уверенностью, что сотворены для того, чтобы обогащаться в добродетелях и познании.

Это положение лежит в основе всех религий, и для того чтобы признать справедливость этого положения, никакой веры не требуется. Это положение так же ясно и неопровержимо, как те теоремы Эвклида, которые мы с вами, Михей, вместе проходили. Но на этом общем для всех фундаменте люди строили разные дома. Христианство, магометанство, веры далёкого Востока - во всех религиях основание одинаково. Разница в формах и подробностях. Будем лучше всего держаться христианской веры. Это великое учение любви, к сожалению, редко исполняется. Будем христианами, но не будем презирать и других людей, ибо все человечество, так или иначе, причастно религиозной истине.

Человек идёт из тьмы в свет. Пробыв некоторое время в свете, он идёт опять во тьму. Дорогой Михей, и твои, и мои дни кратки. Не трать же этих дней попусту. Немного их в твоём распоряжении. Помнишь ли, что говорит Петрарка; "Начинающему жизнь кажется бесконечной, а уходящему в вечность она представляется ничтожеством". Каждый день, каждый час нашей жизни должен проходить в служении Творцу. Мы должны развивать все начатки добра, заложенные в нашей душе. Что такое наши горести, тревоги и болезни? Это - облака, которые закрывают солнце только на одно мгновение. Суть жизни заключается в том, чтобы сделать хорошо то, что ты был должен сделать. Итак, не давай себе отдыха. Успеешь отдохнуть, ибо смертный час недалёк.

Да сохранит вас Господь. У нас никаких новостей нет. Портсмутский гарнизон ушёл на запад. Судья грозил вашему отцу и другим, но сделать им ничего не может потому, что у него нет никаких улик. Церковники и протестанты по-прежнему грызутся. Поистине, все эти люди живут по суровым заповедям Моисея и забыли об учении Христа. До свидания, мой дорогой мальчик. Примите пожелания всего лучшего от вашего седовласого друга Захарии Пальмера".

Окончив чтение, я стал складывать письмо, а сэр Гервасий воскликнул:

- Вот уж не ожидал ничего подобного! Я слышал знаменитейших проповедников, Стиллингфлита и Тенисона, но лучшей проповеди, чем эта, мне не приходилось слышать. Это прямоепископ, переодетый плотником. Ему бы не рубанок в руки, а пастырский посох. Ну, а теперь познакомьте меня с другим вашим другом - моряком. Наверное, он окажется богословом в парусиновой фуражке, духовником в промасленных штанах?

- О, Соломон Спрент - это человек другого склада, но тоже хороший, - ответил я, - впрочем, судите сами. Я вам прочту его письмо.

И я начал читать письмо Спрента:

- "Господин Кларк! Помните ли вы нашу совместную экспедицию. Я вошёл в сферу неприятельского огня и начал бой, а вы стояли в канале, ожидая от меня сигналов. Сражение кончилось тем, что я подчинился и осмотрел захваченный приз, который оказался исправным как в верхних, так и в нижних частях..."

- Что означает эта чертовщина? - спросил сэр Гервасий.

- Речь здесь идёт о девушке, сестре нашего кузнеца, некоей Фебе Даусон. Спрент сорок лет служил во флоте, сходя на сушу лишь изредка и на самое короткое время. Говорить он может только на морском жаргоне и убеждён при этом, что выражается чистейшим английским языком, не хуже любого верноподданного английской короны, живущего в Гэмпшире.

- Читайте дальше, - сказал баронет.

- "Прочёл я ей военные правила, - писал далее Спрент, - и изъяснил ей условия, на коих мы распустим паруса и отправимся в житейское плаванье. Правила эти таковы:

Во-первых, она должна подчиниться без замедления моей команде.

Во-вторых, управлять рулём под моим наблюдением.

В-третьих, верно помогать мне в боях в дурную погоду и во время кораблекрушения.

В-четвёртых, при нападении пиратов, береговой стражи и неприятелей она сама должна становиться под защиту моих орудий.

В-пятых, я должен держать её, как союзный корабль, в исправном состоянии и по временам давать ей время для чистки. Я обязан также снабжать её своевременно флагами и прочими украшениями, необходимыми для красивого судна.

В-шестых, я не должен брать на буксир других судов её типа, а если какое и прицепится, то обрезать канат.

В-седьмых, я должен ежедневно снабжать союзника провиантом.

В-восьмых, в случае, если дурная погода моря повредит союзный корабль и в нем откроется течь, то я обязан прийти на помощь, выкачивать воду и исправлять повреждения.

В-девятых, во время всего нашего путешествия мы должны держать флаг протестантской веры и держать курс по направлению к тому великому порту, в котором найдётся вечное место для двух союзных и выстроенных в Англии судов.

Условия эти были подписаны и запечатаны в то время, когда пробило восемь склянок. Я дал задний ход и пустился в погоню за вами, но вы ушли так далеко, что ваших верхних парусов не было видно. Вскоре затем я услыхал, что вы отправились на войну с этим узким и длинным фрегатом, похожим на пиратское судно, которое я видел у нас в селе.

Нехорошо это с вашей стороны, что вы не подали сигнала перед вашим отплытием и не бросили якорь хотя на минуточку перед моей стоянкой. Впрочем, я вас извиняю, вы, может быть, воспользовались благоприятным течением и ждать вам было некогда. Если бы одна из моих мачт не была фальшивой и если бы у меня не была отбита неприятельским ядром стеньга, я бы и сам с удовольствием поднял паруса и отплыл бы ещё раз понюхать пороху. Впрочем, даже деревянная нога не помешала бы мне сделать это, но я боюсь союзного корабля. Я думаю, что он объявит наш договор недействительным и отчалит от меня, а этого я боюсь. Я буду следовать за союзной кормой, пока мы не будем соединены. До свидания, товарищ! Насчёт войны примите совет старого моряка. Не упускайте из виду моряков и пользуйтесь благоприятным ветром. В день битвы сообщите это правило вашему адмиралу. Шепните на ухо, скажите ему:

"Из виду берегов не упускай и благоприятным ветром неукоснительно пользуйся". Наносить удары врагу надо быстро, сильно и непрерывно. Так говорил Христофор Мингс, а лучшего человека, чем он, никогда, ни до, ни после, не спускали на воду. Всегда готовый слушать вашу команду Соломон Спрент".

Сэр Гервасий не переставал посмеиваться все время, пока я читал. Когда же я кончил чтение, мы оба разразились неудержимым хохотом.

- Идёт ли война на суше или на море, ему все равно, он всюду пускает в ход свою морскую терминологию, - воскликнул баронет, - а знаете, это письмо могло бы вам пригодиться, если бы вы участвовали в военных советах Монмауза. Он вас спрашивает, например, какого вы мнения, а вы ему в ответ: "Не упускай из виду берега и пользуйся благоприятным ветром".

Я докурил трубку и, встав, произнёс:

- Пора мне и спать ложиться. Завтра на рассвете я уже должен быть в дороге.

- В таком случае, довершите вашу любезность и познакомьте меня с вашим почтённым родителем, который принадлежит к круглоголовым.

- Да тут всего несколько строк! - ответил я. - Он не любит многословия. Но если вас его письмо интересует, я вам его прочту. Слушайте: "Это письмо, дорогой сын, я посылаю тебе с одним благочестивым человеком. Надеюсь, что ты ведёшь себя как подобает. При опасностях и затруднениях надейся не на себя, но проси помощи свыше. Если ты в числе начальников, то учи своих солдат во время атаки петь псалмы. Это старый и хороший обычай. В битве не столько руби, сколько коли. Это гораздо лучше. Сэр Джон Лаусон явился сюда как волк рыкающий, но никаких улик против меня найти не мог. Джона Марчбенка из Бедхэмптона посадили в тюрьму. Поистине, в Англии воцарился антихрист, но недолго уже продолжаться этому, ибо Царствие Божие у дверей. Сражайся за истину и свободу храбро. Любящий тебя отец Иосиф Кларк".

Приписочка (от матери): "Надеюсь, ты помнишь все, что я тебе говорила насчёт чулок. Белые полотняные воротники лежат у тебя в мешке. Прошло немного более недели после твоего отъезда, а мне кажется, что прошелцелый год. В холодную и сырую погоду принимай десять капель эликсира Даффи в небольшом стакане водки. Если натрёшь ноги, то смазывай их жиром - как рукой снимет. Если видаешься с господином Саксоном и господином Локарби, скажи и им, чтобы также поступали. Отец Рувима просто с ума сошёл, узнав, что сын уехал на войну. У него дел много. Надо пиво варить, а без Рувима некому за этим присмотреть. Руфь попробовала было испечь пирог, но печка пошутила над нею, и середина пирога вышла совсем сырая. Целую тебя, моё сердце, тысячу раз. Любящая тебя мать. М. К."

- Счастливая чета! - произнёс сэр Гервасий. Затем, укладываясь в постель, он добавил: - Теперь я начинаю понимать, как вы сфабрикованы, Кларк. Я вижу те нити, которые шли в дело, когда вас ткали. Ваш батюшка действовал на вашу духовную сторону, а ваша матушка заботилась о ваших телесных нуждах. Но вам, как думается, проповеди старого плотника более по вкусу. Вы, милый мой, отчаянный вольнодумец. Сэр Стефен, узнав ваши взгляды, плюнул бы с негодованием, а Иосия Петтигрью предал бы вас анафеме. Ну, однако, тушите свечку, нам обоим надо вставать на рассвете. В этом состоит теперешняя наша религия.

- Мы, значит, христиане ранней эпохи, - ответил я.

Оба мы засмеялись, а затем заснули.


Глава XXIII

Западня на Вестонской дороге


Когда всходило солнце, я был разбужен одним из слуг мэра, который сообщил мне, что почтённый мистер Вэд ожидает меня внизу. Я оделся и сошёл вниз. Вэд сидел в гостиной за столом. На столе лежали бумаги и коробка с облатками для запечатывания писем. Вэд запечатывал конверт, который я должен был везти.

Это был невысокого роста худой человек с серым лицом. Держался он прямо и говорил отрывисто. По своим манерам Вэд был похож скорее на солдата, чем на юриста.

Запечатав конверт, он произнёс:

- Так! Лошадь ваша осёдлана, я видел. По моему мнению, вам лучше ехать через Нижний Стовей и Бристольский канал. Как слышно, на дорогах к Уэльсу находится неприятельская гвардия. Вот вам пакет!

Я поклонился и спрятал пакет во внутренний карман камзола.

- Этот приказ написан согласно с указаниями военного совета. Можете, в случае потери пакета, передать герцогу приказ короля устно. Во всяком случае, храните этот пакет самым тщательным образом. Здесь кроме приказа герцогу Бофорту находится ещё и копия со свидетельского протокола о бракосочетании Карла Английского с Люси Уотерс, матерью его величества. Ваше дело очень важно. От его успеха зависит, может быть, исход всей кампании. Бумаги вы должны вручить герцогу лично. Это непременное условие.

Посредников не должно быть, а то герцог, когда его будут судить, скажет, что не получал королевского приказа. Я пообещал сделать все возможное.

- Я посоветовал бы вам захватить саблю и пистолет, - продолжал Вэд, - знаете, во время пути вы можете подвергнуться нападению, но каску я вам советую не брать. А то воинственный вид ваш может вызвать подозрения.

- Я и сам так думаю поступить, как вы говорите, - ответил я.

- Ну, теперь я вам сказал все, капитан, - произнёс Вэд, протягивая мне руку. - Желаю вам счастья и удачи. Язык держите за зубами и не зевайте. Замечайте все, что можете. Замечайте, у кого лицо угрюмое и кто доволен и счастлив. Герцог, весьма вероятно, находится сейчас в Бристоле, но вам я советую ехать в его главную резиденцию Бадминтон. Сегодня наш пароль "Тьюксбери".

Я поблагодарил Вэда за его советы, вышел из дому и сел на Ковенанта, который топал ногами, грыз удила и, по-видимому, был очень доволен предстоящим походом. Горожане ещё спали, но из некоторых окон на меня выглядывали заспанные лица в ночных колпаках и чепчиках. Пока я находился близко от дома, я старался ехать потише, боясь разбудить Рувима. Накануне я ему нарочно не говорил о своём отъезде, боясь, что он, пренебрегая дисциплиной и новыми для него любовными узами, увяжется за мной. Но, несмотря на мои старания, копыта лошади гулко стучали по мостовой. Я оглянулся. Шторы в комнате моего военного друга были спущены. В доме царили покой и тишина. Ободрённый этим, я подобрал уздечку и поехал крупной рысью по молчаливым улицам, по которым там и сям виднелись ещё увядшие цветы. Флаги развевались над молчаливыми домами. У Северных ворот стояла стража, состоящая из полуроты солдат. Я произнёс пароль, и меня выпустили из города. Выехав за ворота, я сразу очутился на лоне природы. Передо мной вилась дорога, ведущая на север.

Утро стояло чудесное, из-за далёких гор вставало солнце. Небо и земля были окрашены в золотисто-багряный цвет. Дорога шла садами, в деревьях чирикали и пели птицы, наполняя весь воздух своим пением. На душе было легко и весело. Около заборов стояли красные сомерсетские коровы, отбрасывая от себя длинные тени. Коровы глядели на меня своими большими, задумчивыми глазами. Тут же ходили пасущиеся деревенские лошади. Завидя лоснящегося Ковенанта, они приветливо ржали. Когда я проезжал мимо горного склона, с него спускалось, пересекая нам дорогу, стадо белых овец. Точно большая снежная лавина катилась вниз. Животные резвились и прыгали в солнечных лучах. Повсюду царствовала жизнь. Где-то высоко в небе пел жаворонок, полевая мышка, испугавшись Ковенанта, юркнула в спелую рожь, по воздуху мелькнул и исчез вдали стриж. Повсюду жизнь, и какая невинная жизнь! Что мы должны думать, дорогие дети, наблюдая полевых животных? Поглядите, как они добры, хороши и благодарны Творцу. Где же это человеческое превосходство, о котором так много говорят?

Поднявшись в гору, я остановился и оглянулся на спящий город. Вокруг него шло большое кольцо палаток, телег и фургонов. Население Таунтона так внезапно увеличилось, что город не мог вмещать всех нуждающихся в приюте людей. На колокольне церкви святой Марии Магдалины развевался королевский штандарт, на соседней колокольне святого Иакова виднелось голубое знамя Монмауза. Вдруг в тихом утреннем воздухе раздалась частая барабанная дробь, заиграли рожки, приглашая солдат проснуться...

Вокруг города раскидывались во всем их великолепии сомерсетские луга... Они простирались далеко-далеко, до самого моря. В этой необозримой долине виднелись кое-где местечки и деревни. Там выглядывала башенка сельского замка, там виднелась церковная колокольня. Темно-зеленые рощицы чередовались с возделанными полями. Ах какая красивая это картина! Прямо глаз от неё не оторвёшь.

И я снова повернул лошадь и двинулся к северу. Я теперь яснее, чем когда-либо, сознавал, что живу в стране, за которую стоит сражаться. Что такое человеческая жизнь? Ведь это ничтожество. Отчего же не пожертвовать жизнью для родины, для того чтобы она стала хоть немного более свободной и счастливой, чем прежде?

В маленькой деревеньке на вершине горы я встретил один из наших передовых отрядов. Командир проводил меня и указал мне дорогу в Нижний Стовей. Местная почва казалась очень странной для моих гэмпширских глаз. У нас в Хэванте нет ничего, кроме извести и гравия, а здесь я видел красную глину. Да и коровы здешние все красной масти. Коттеджи здесь строятся не из кирпича или дерева, а из совсем особого материала, похожего на гипс. Материал этот называется у местных жителей "кобом". "Коб" прочен до тех лишь пор, пока его не коснулась вода. Ввиду этого для того, чтобы защитить стены от дождя, крыши делают особым образом. Колоколен в этой местности совсем не видать, и приезжим англичанам это кажется странно. Зато над церковью здесь стоят квадратные башенки, где и помещаются колокола.

Мой путь пролегал около подошвы красивых Квантокских гор. Лощины, покрытые густым лесом, чередовались с лугами, поросшими вереском, среди которого виднелись папоротники и кусты брусники. По обеим сторонам дороги шли обрывистые склоны, бегущие вниз, в долину. Склоны эти были покрыты жёлтым дроком, который на фоне красной почвы блестел, как искры огня в пепле. Долина эта пересекалась речонками. Вода по причине торфяной почвы была в этих речонках чёрная. Мне пришлось переезжать несколько таких речек вброд. Вода далеко не доходила Ковенанту до колен. Лошадь иногда подозрительно косилась на широких форелей, скользивших у её ног.

Весь день я ехал по этой красивой местности. Прохожих мне пришлось встретить мало, так как я держался в стороне от большой дороги. Насколько мне помнится, я встретил нескольких фермеров и пастухов, какого-то длинноногого пастора, погонщика, шедшего рядом со своим навьюченным мулом, и всадника с мешком у седла, которого я принял за скупщика волос. Ел я один только раз, купив себе в гостинице кружку эля и большой хлеб. Около Канбеича Ковенант потерял подкову, а я потерял два часа, разыскивая по городу кузницу и ожидая, когда лошадь будет подкована. Только вечером я добрался до берегов Бристольского канала. Место это называется Шортоновскими мелями. Здесь же протекает впадающая в море и грязная река Паррет. Канал здесь очень широк, так что Уошсские горы с этого пункта едва видны. Берег плоский, чёрный и грязный. Там и сям белесоватые большие пятна - то сидят морские чайки.

Далее к востоку тянутся горы, дикие и обрывистые. Провалы и пропасти на каждом шагу.

Утёсы эти доходят до самого моря, которое врезалось в них и образовало множество бухт, удобных для стоянки судов. Днём эти бухты пересыхают, но во время прилива в них может войти судно большого размера.

Теперь мне пришлось ехать по дороге, пролегавшей среди этих неприютных скал. Дикие это места, и населены они дикарями рыболовами и пастухами. Я проезжал мимо их убогих хижин. Иногда, заслышав стук лошадиных копыт, хозяева выходили на порог и отпускали на мой счёт грубые, во вкусе английского запада, шуточки.



Наконец наступила тёмная ночь. В горах стало ещё холоднее, чем прежде. О присутствии людей я узнавал только по изредка мелькавшим огонькам, светившимся в окнах далёких горных хижин. Теперь дорога шла по морскому берегу, и несмотря на то, что берег был очень высок, волны бурного прилива по временам захлёстывали дорогу. Я стал чувствовать во рту солёный вкус, воздух был напоён глухим рёвом моря. Только изредка этот рёв прерывался дикими, пронзительными криками морских птиц, которые носились надо мной в темноте, белые, странные, похожие на призраки. Уж не души ли это людей, ушедших в загробный мир?

Ветер с запада дул короткими, быстрыми, злыми порывами. Вдалеке светился огонь маяка. Этот свет то горел ярче, то слабел, то был явственно виден, то совсем исчезал. Море в канале бушевало вовсю.

Двигаясь по этой мрачной и дикой пустыне, я стал думать о прошлом. Я вспомнил об отце, матери, старом плотнике и Соломоне Спренте. Затем я перешёл к Децимусу Саксону. Что за странный характер у этого человека? Он весь соткан из противоречий. Многое в нем достойно уважения и удивления, но по временам он был совсем отвратителен. Люблю ли я Саксона или нет? На этот вопрос я не мог ответить и перешёл к своему верному другу Рувиму и его любви к хорошенькой пуританке. Затем я стал думать о сэре Гервасии и о том, как он разорился. От сэра Гервасия я перешёл к мыслям о нашей армии вообще и стал решать вопросы о том, может ли рассчитывать на успех наше восстание или же нет? Таким образом я добрался до самого себя, вспомнил о том, что на меня возложено очень важное поручение и что мне грозят многие и непредвиденные опасности.

Размышляя о всех этих вещах, я стал дремать, сидя в седле. Я уже начал чувствовать усталость от путешествия," и, кроме того, меня убаюкивал однообразный говор моря. Я даже успел увидеть сон; приснилось мне, будто Рувима Локарби коронуют королём Англии. Руфь Таймвель надевает на него корону, а Децимус Саксон старается в это время застрелить моего друга пузырьком эликсира Даффи.

И вдруг во время этих грёз я был моментально сброшен с седла и, лишившись наполовину сознания, упал на каменную дорогу.

Я был настолько оглушён и разбит этим внезапным падением, что не заметил, как ко мне приблизились какие-то тёмные фигуры. Эти люди наклонились ко мне, и в моих ушах зазвучал их грубый смех. Несколько минут я никак не мог сообразить, где я нахожусь и что со мной случилось. Наконец, когда я очнулся и попытался подняться, оказалось, что мои руки и ноги связаны верёвкой. Я сделал страшное усилие, высвободил одну руку и хватил по лицу одного из державших меня людей. Но вся шайка сейчас же навалилась на меня - их было около дюжины. Одни меня били и толкали, а другие вязали. Это ими было сделано так умело, что я скоро очутился в совершенно беспомощном положении. Я решил покориться. Я был слишком ослаблен падением, и о сопротивлении мне не приходилось думать. Я не стал поэтому обращать внимания на удары, которыми они меня угощали, и лежал на земле угрюмый и молчаливый. Мрак царил полный, и я не видел даже лиц напавших на меня людей. Я не мог даже предположить, кто они такие и как они меня сшибли с седла. Вблизи затопала лошадь, и я понял, что Ковенант, как и его хозяин, попал в плен.

- Ну, кажись, голландец Пит получил все, что ему причиталось на этом свете, - раздался чей-то сиплый, грубый голос, - он лежит как бревно на дороге. Надо полагать так, что издохнет.

- Бедный Пит! - ответил кто-то. - Не играть ему, стало быть, в картишки и не пивать коньяку!

- Ну, этти ти фрешь, мой тарогой дрюг! - ответил слабым голосом сбитый мною с ног человек, - я тепе докажу, што я шив. Тафай мне бутилка.

Первый голос снова заговорил:

- Скажем так: Пит умер, и его похоронили, но берегись ты говорить при покойнике о спиртных напитках - мигом воскреснет. Дай-ка ему, Дикон, из своей бутылочки супцу.

В темноте послышалось продолжительное и громкое бульканье, а затем пьющий человек вздохнул и более твёрдым голосом заговорил:

- Шорт возьми! Как этта он мине утарил, я витиль звёзд, ошень мноко звёзд. Такого мноко звёзд никахда не бывайт. Карошо, што на моей копф била шапк, а то он бил моя калава как книлой бочка. Он здорова дирется, тошно лошать зильный..

В это время из-за утёса выглянул месяц, и место происшествия оказалось облитым его ясными, холодными лучами. Я глянул вверх и увидал, что поперёк дороги, на расстоянии приблизительно футов семи от земли, была протянута толстая верёвка, прикреплённая к деревьям. Этой верёвки в темноте я не мог бы заметить даже и в том случае, если бы не дремал. Ковенант прошёл под верёвкой, а мне она пришлась прямо в грудь и со страшной силой сбросила меня на землю. Я был в крови - порезался ли я, падая на землю, или же это было следствие полученных мною ударов, не знаю, но из затылка у меня лилась тонкой струйкой кровь и заливала мне шею. Я, однако, не делал попыток двигаться и ожидал дальнейших событий. Мне очень хотелось узнать, к кому это я попал в руки. Всего больше я боялся, что у меня отберут пакет и что мне не придётся выполнить поручение Монмауза. Я решительно не мог предвидеть, что буду обезоружен без борьбы и что бумаги, доверенные мне, будут так легко отобраны. Думая об этом, я густо покраснел от стыда, и в висках застучала кровь.

Шайка, взявшая меня в плен, состояла из грубых бородатых людей в меховых шапках и бумазейных куртках. У всех у них были портупеи из буйволовой кожи, на которых болтались короткие тесаки. Лица у них были тёмные, точно высушенные солнцем, сапоги у всех были высокие, что позволяло думать, что передо мной находятся охотники или моряки. Последнее было вероятнее, ибо друг с другом они разговаривали на грубом морском жаргоне. Двое стояли на коленях возле меня, держа меня за руки, а третий стоял, наведя взведённый пистолет прямо мне на голову. Остальные из них - семь или восемь - поднимали человека, которого я сшиб с ног. Лицо у этого человека было все покрыто кровью.

- Лошадь отвести к дяде Майкрофту! - произнёс плотный чернобровый человек, бывший, по-видимому, атаманом шайки. - Это не драгунская кляча, а хороший, довольно чистых кровей конь. За него мы выручим не меньше шестидесяти монет. Ты, Пит, получишь свою часть из этих денег и можешь на них купить пластырь для своей рожи. Ишь она у тебя какая.

- Покади, вот я тибе, забачья нога! - крикнул голландец, грозя мне кулаком. - Ты осмелился ударить Питера, нанимаешь ли ты этто? Тн пролил крофь Питера, панимаешь ли ты? Погоди, узнаешь ти, кто я дакой!

- Заткни глотку, Пит! - прорычал один из товарищей. - Этот парень, конечно, чёртово исчадие и погибнет он теперь, как ему подобает. Надо уничтожать таких подлецов, как он, но что касается тебя. Пит, ты с ним не вяжись. Если бы он был на свободе, он свернул бы тебе шею, как тетереву. И пришлось бы тебе кричать караул да звать на помощь, как тогда, помнишь, в Мартынов день? Небось не забыл, как испугался жены Купера Дика, приняв её за акцизного чиновника?

- Этта он мине шея завернёт? - воскликнул голландец, обалдевший от моего удара и выпитого коньяка. - А этта ми будим сматряйть! Эй ти, шорт, полютшай-ка, полютшай!

И, бросившись ко мне, голландец изо всей силы ударил меня тяжёлым сапогом. Некоторые засмеялись, но человек, говоривший перед этим, дал голландцу тумака, так что тот отлетел прочь.

- Без шуток! - произнёс он сурово. - Мы живём в Англии и поступаем по-английски. Лежачего у нас не бьют, а твоих голландских штук нам не требуется. Я тебе не позволю, амстердамская стерва, бить ногами англичанина. Повесить его, если шкипер прикажет, повешу сам, и с удовольствием повешу. Это другое дело. Ну а бить не дам. Попробуй-ка ещё тронуть пленника, я тебе пропишу лекарство, ей-Богу, пропишу.

- Ладно-ладно, Дикон, - успокоительно произнёс атаман шайки, - мы все знаем, что Пит - драться не мастер, но зато Пит хорошо знает морское дно. Правда, Пит? Ты на этот счёт молодчина, порядок любишь.

- Зпасибо, капитан Мюргатройд, што ви этта сказали! - ответил голландец угрюмо. - Но ви сами видийт, как мине обижайт. Меня этот шеловек биль, а Дикон тоже биль и ругаль, а я долшен молшайт. Вот как "Мария" придейт в Голландии, я пошоль на старий место и не буду польше работайт с вами. Мине здесь обижайт!

- Ну небось! - ответил смеясь капитан. - Не уйдёшь. Наша "Мария"-то вырабатывает пять тысяч золотых монет в год, и ты из этого капитала свою часть получаешь аккуратно. Ты, Пит, жадный и ни за что от этакой благодати не уйдёшь. Знаю тебя, братец, ты капитал копишь. Ещё годика два - и ты себе собственное именьице заведёшь.

Домик у тебя будет. Пит, этакой аккуратненький, а перед домом лужайка, а под окнами домика садик с цветами. И хозяйку себе. Пит, заведёшь этакую толстенькую голландочку. Знаем мы вашу братию. Многие у вас, которые прежде коньяком, как ты, торговали, бургомистрами поделались.

- Знай эти бургомистр, тово и гляди галафа проломайт! - проворчал голландец. - Ви, капитан, говорийт о домик и казяйка, а кроме домик и казяйка есть норд-ост, таможенный шиновник и висилиц.

- Ну, поехал! Разве храброму моряку пристало толковать о таких пустяках? На то и щука в море, чтоб карась не дремал. Авось ещё поживём и поторгуем коньячком и кружевами. Таможенных чиновников бояться нечего, виселица - это пустой разговор. Однако будет толковать. Надевайте-ка на пленника кандалы и волоките его куда следует.

Меня подняли и, наполовину неся, наполовину волоча по земле, потащили куда-то. Шайка окружила меня со всех сторон. Лошадь увели ещё прежде и в противоположном направлении. С дороги мы сошли и стали спускаться по отлогому скалистому скату по направлению к морю. Тропинки тут никакой не было, и мне со связанными руками и ногами приходилось плохо. Я поминутно цеплялся за камни и кусты. Кровь, однако, перестала течь из затылка, раны запеклись. Свежий морской воздух оживил меня, и я стал яснее сознавать своё положение.

Из разговора пленивших меня людей неопровержимо явствовало, что это - контрабандисты, а раз это так, то едва ли они питают особенно нежную любовь к правительству. Зачем им помогать королю Иакову? Совершенно напротив, они, по всей вероятности, сочувствуют Монмаузу. Недаром же претендент сформировал целый полк из моряков.

Все это хорошо, но жадность этих людей может оказаться сильнее их убеждений. Они могут выдать меня чиновникам в расчёте на награду. Поэтому самое лучшее им ничего о цели моего путешествия не говорить и хранить свой пакет в тайне до тех пор, пока это возможно.

Но вот что удивительно! Они устроили против меня засаду. Что их побудило сделать это? Правда, дорога, по которой я ехал, довольно пустынна, но так или иначе по ней проезжает много путешественников, едущих с запада в Бристоль через Весгон. Постоянные засады на таком бойком месте устраивать невозможно. Почему же они устроили засаду именно сегодня? Правда, контрабандисты - отчаянный народ, не признающий законов, но до дорожного разбоя они не снисходят; Они никогда первые не нарушают спокойствия, и этот грех случается с ними только в тех случаях, когда им нужно прибегнуть к самозащите. И однако они напали на меня, а я им никогда никакого вреда не причинял. Неужели меня выдали? Неужели контрабандисты знают, зачем я еду в Бристоль?

В то время как я размышлял обо всем этом, толпа остановилась. Капитан взял в руки свисток, висевший у него на шее, и свистнул.

Мы находились в самом диком и пустынном месте дикого ущелья. Над нашими головами смыкались острые утёсы, поросшие папоротником, так что неба не было видно. Я различал тёмные скалы, похожие на привидения. Перед нами было что-то тёмное, что я принял за кустарники.

Капитан дал второй свисток, через ветки кустов замелькал огонёк, - и толстая каменная дверь со скрипом отворилась. Перед нами открылся проделанный в горе, тёмный, извилистый коридор. По этому коридору мы шли согнувшись, так как каменный потолок был очень невысок. Около нас шумело и ревело море.

Для того, чтобы сделать этот коридор в каменной скале, нужно было положить много труда. Пройдя вдоль коридора, мы очутились в высоком и обширном помещении. В одном углу этого помещения горело несколько факелов. При их дымном и жёлтом свете я мог видеть, что потолок пещеры очень высок, по крайней мере, пятьдесят футов. Весь потолок был покрыт кристаллами, которые сверкали и переливались. Пол пещеры был покрыт жёлтым песком, мелким и бархатным, как французский ковёр; Почва была неровная и шла уклоном. Я догадался, что пещера выходит в море, и действительно, в другом её конце было видно тёмное отверстие, около которого плескались волны. Свежий солёный воздух наполнял это оригинальное помещение.

В этой большой пещере, имевшей шестьдесят шагов в длину и тридцать в ширину, стояли кучи товара; я видел целые груды ящиков и бочек. На полу лежали мушкеты, кортики, дубины, окованные железом, и другое оружие.

В одном из углов был разложен весело пылающий костёр. Странные тени бегали по стенам. Кристаллы на потолке переливались бриллиантами. Дым не оставался в пещере и уходил вдаль через отверстие в скале. Около огня, сидя на ящиках или лёжа на полу, находилось ещё человек семь-восемь. Увидя нас, они проворно вскочили и бросились к нам навстречу.

- Ну что, поймали птицу? - крикнул один из них. - Да никак и вправду привели? Он один, стало быть, ехал? Без помощников?

- Да, он ехал один, и мы его привели, - ответил капитан, - мы сшибли его с лошади канатом. Так ловко это вышло, так ловко! Словно чайку в сети изловили. Ну а ты что делал в наше отсутствие. Сила?

Человек, к которому обратился с вопросом капитан, коренастый, загорелый моряк средних лет, ответил:

- Готовили тюки к отправке по местам. Шёлк и кружева вот в эти ящики положили и зашили парусиной. На шёлке я сделал пометку "пряжа", а на кружевах - "джут", это пойдёт на мулах. Немецкие водки тоже упакованы и готовы к отправке. Табак вот в этих плоских ящиках. Чертовская работа у нас была! Ветер страшный, и того гляди - лодка перевернётся.

- А нашей "Волшебной королевы" все ещё не видать? - спросил капитан.

- Не видать! Длинный Джон стоит у воды и ждёт, когда покажутся её огоньки. Да ничего, придёт, если благополучно обогнула Каиб-Мартинский утёс. При заходе солнца мы видели на северо-востоке, милях эдак в десяти, парус, надо полагать, это и была наша "Волшебная королева". Впрочем, кто же знает - наверное ручаться нельзя. Может быть, это было и королевское сторожевое судно.

- Ну, эти королевские суда ползают как черепахи, - насмешливо ответил капитан Мюргатройд, - а между тем мы акцизника не можем повесить до тех пор, пока не придёт Венабльс со своей "Волшебной королевой". Ведь это ихнего человека акцизник сгубил, ну пусть они сами с ним и расправляются. Мне эту грязную работу делать не хочется.

- Tausend Blitre! - воскликнул буйный голландец. - Я с удовольствием готов служить капитану Венабльсу. У него и без того много дела, позвольте мне повесить эту шельму.

- Потише, потише! - оборвал капитан. - Кто, спрашивается, здесь начальник? Вы или я? А теперь подведите пленника к костру. Ну, слушай ты, коршун стервятник, ты можешь считать себя мёртвым человеком. Ты ничем не отличаешься от покойника, который лежит в гробу и вокруг которого горят свечи. Погляди-ка сюда!

Капитан поднял факел и показал мне в углу пещеры большую расщелину в полу.

- Видите ли, милостивый государь, - сказал он, обращаясь ко мне, - эта штука называется у нас Чёрной бездной, а насколько она глубока, можете судить сами.

И капитан, взяв пустой бочонок, швырнул его в зияющее отверстие. Прошло более десяти секунд, прежде чем мы услыхали, как бочонок стукнулся о дно моря. Один из контрабандистов засмеялся и сказал, обращаясь ко мне:

- Значит, прежде чем ты издохнешь, ты успеешь полдороги в ад пролететь.

- Все-таки это более лёгкая смерть, чем на виселице, - сказал другой.

- В таком случае, - закричал третий, - мы его сперва повесим, а потом похороним в Чёрной бездне.

- Однако, - произнёс человек, которого звали Диком, - наш пленник до сих пор не открыл рта. Эй, милый человек, развяжите-ка ваш язык. Скажите нам, как вас зовут. Что вы немы, что ли? А жаль, что вы не родились глухонемым, тогда бы вы не погубили нашего доброго товарища.

- Я не слыхал до сих пор ничего, кроме ругательств и угроз, - ответил я. - Я ждал сколько-нибудь вежливого вопроса. Зовут меня Михей Кларк; а теперь прошу вас сообщить мне, кто вы такие и на каком основании хватаете мирных путешественников на большой дороге?

- Вот оно наше основание, - ответил Мюргатройд, прикасаясь к рукоятке своего кортика. - Вам отлично известно, кто мы такие. Зовут вас вовсе не Кларк, а Вестхауз, или Котерхауз, ну, одним словом, вы тот проклятый акцизник, который арестовал нашего бедного товарища Купера Дика. Бедняга был повешен ильчестерским судом по вашим показаниям.

- Клянусь, что вы ошибаетесь, - ответил я. - Я нахожусь в этих местах в первый раз.

- Ловко врёт, ей-Богу, ловко! - воскликнул контрабандист. - Но это все равно: чиновник ты или нет, а мы тебя повесим: ты знаешь секрет нашей пещеры.

- Ваш секрет я мог бы сохранить, - ответил я. - Но если вы меня хотите умертвить, то я встречу свою судьбу как солдат; конечно, мне было бы приятнее погибнуть на поле битвы, солдату невелика честь погибнуть от такой кучи водяных крыс, как вы.

- Ей-Богу, - воскликнул Мюргатройд, - он не похож на чиновника. Не тот разговор. Да и держит-то он себя как солдат. Однако мы были предупреждены, что акцизник поедет именно в этот час и верхом.

- Позовите-ка Длинного Джона, - посоветовал голландец. - Я не верю ни единому слову этой шельмы. Длинный Джон знает акцизника; ведь Купера Дика арестовали при нем.

- Как не знать! - проворчал контрабандист Сила. - Джон непременно узнает акцизника. Он получил от него здоровый удар по руке.

- В таком случае, позовите Джона, - сказал Мюргатройд.

Из глубины пещеры показался долговязый, худой моряк, стоявший там на страже. Голова его была повязана красным платком; одет он был в голубую куртку и, приближаясь к нам, медленно засучивал рукава.

- Где чиновник Вестхауз? - закричал он. - Он оставил мне свою метку на руке. Рана, черт её возьми, до сих пор не зажила. Что, чиновная крыса, теперь счастье не на твоей стороне! Однако, черт возьми, товарищи, кого это вы заковали в кандалы? На вид это не чиновная крыса!

- Как! Не он? - воскликнули все и принялись ругаться.

- Конечно, не он. Из этого малого можно сделать двух акцизников, да и тогда материалу останется. Достаточно, чтобы акцизного писца сделать. Повесить его вы можете для верности, только это не Вестхауз.

- Конечно, его надо повесить, - сказал голландец Пит. - Черт возьми, если его оставить в живых, то все узнают про нашу пещеру. Куда денется тогда наша хорошенькая "Мария" со всем своим шёлком и атласом? Куда мы будем прятать наши бочки и ящики? Неужели нам рисковать нашей пещерой из-за этого малого? И кроме того, он ударил меня по голове. Он ударил вашего бочара, да и как ударил-то, точно молотом двинул! Разве за одно за это не следует его угостить галстучком из пеньки?

- Нет, за это его следует угостить стаканом рома, - ответил Дикон. - С вашего разрешения я скажу, капитан, что мы не шайка разбойников. Мы честные моряки и не должны вредить никому, кто нам не делает вреда. Акцизник

Вестхауз убил Купера Дика и за это должен умереть. Но убивать этого молодого солдата я ни за что не позволю. Что мы, изверги, что ли какие, или пираты?

Не знаю, какой ответ мог бы последовать на эту речь, но в этот самый момент где-то совсем близко раздался оглушительный свист, и в пещере появились два контрабандиста, таща человеческое тело. Тело волочилось неподвижное, беспомощное, и я сперва думал, что это мертвец. Но когда котрабандисты бросили человека на песок, он задвигался и, наконец, сел. Вид у него был как у человека, очнувшегося от обморока. Это был малый с четырехугольным лицом, напоминающим бульдога. Одет он был в голубой мундир со светлыми пуговицами.

- Это акцизный чиновник Вестхауз! - хором воскликнули контрабандисты.

- Да, это акцизный чиновник Вестхауз, - спокойно ответил пленник, вертя головой и морщась от боли. - Я представляю собой королевский закон и во имя этого закона арестую вас всех! А все товары, которые я вижу здесь, объявляю подлежащими описи и обыску, согласно второму прибавлению к первой статье таможенного уложения. Если здесь есть честные люди, то я прошу их содействовать мне при исполнении мною моих служебных обязанностей.

И, говоря эти слова, акцизник, шатаясь, встал на ноги. Но дух его был бодрее плоти, и он снова шлёпнулся на песок при общем смехе матросов.

В двух вновь пришедших контрабандистах я узнал людей, которые увели мою лошадь. Один из них выступил вперёд и начал рассказывать:

- Мы нашли его на дороге, возвращаясь от дяди Майкрофта. Он лежал без памяти. Верёвка угодила ему прямо под подбородок, и он отлетел на дюжину шагов. Мы увидали на его мундире светлые пуговицы и притащили его сюда. И какой, подумаешь, мерзавец! Ведь, кажется, совсем обалдел, а, однако, всю дорогу брыкался и вырывался.

- А верёвку вы сняли? - спросил капитан.

- Один конец отвязали. Теперь она лежит на земле.

- Это хорошо. Мы, значит, оставим акцизника для капитана Венабльса. Пускай он с ним распоряжается, а нам надо заняться другим пленником. Мы должны его обыскать и осмотреть его бумаги. Теперь развелось много судов, плавающих под фальшивым флагом. Надо быть осторожнее. Эй вы, господин солдат! Что вас завело в эти места и какому королю вы служите? До меня дошли слухи, что в стране восстание и что на старом британском корабле появились два шкипера сразу, оспаривающие друг у друга власть? Видя, что обыск неминуем, я решил быть откровенным.

- Я служу королю Монмаузу, - ответил я.

- Королю Монмаузу! - воскликнул контрабандист. - Извините, мой друг, но я вам не верю. Наш добрый король, как я слышал, нуждается в настоящую минуту в солдатах, и если бы вы ему служили, то вам незачем было бы болтаться около северных берегов Англии, словно судну без мачт и парусов.

- Я везу депеши, - ответил я. - Собственноручные депеши короля к герцогу Генри Бофорту в его замок в Бадминтон. Вы можете найти пакет в кармане моего камзола, но прошу вас не взламывать печати. Депеши секретные.

Услышав эти слова, чиновник, спокойно лежавший на песке, приподнялся на локте и воскликнул:

- Сэр, вы сами признали себя виновным в бродяжничестве и политическом преступлении; я вас поэтому арестую по обвинению в государственной измене согласно четвёртому тому королевского уложения. Приглашаю вас подчиниться моему законному требованию.

- Заткните-ка. акцизному глотку шарфом, - сказал Мюргатройд. - Вот погоди, придёт Венабльс, он живо тебя успокоит.

Затем капитан взглянул на надпись на конверте и произнёс:

- Да, это вы верно сказали. Здесь написано: "От Иакова II короля английского, называвшегося прежде герцогом Монмаузом, президенту Уэльса герцогу Генри Бофорту, через посредство капитана Михея Кларка из Вельдширского пехотного полка Саксона". Дикон, развязывай верёвки, снимай кандалы! Капитан, вы свободны, и я сожалею, что мы по незнанию вас потревожили. Все мы добрые лютеране и готовы вам скорее помогать в вашем деле, чем препятствовать.

- И в самом деле! - воскликнул Сила. - Отчего бы нам ему не помочь? Что касается меня, то я не прочь потрудиться для святого дела, не сомневаюсь, что и вы все одного мнения со мной. Я бы посоветовал воспользоваться ветром и доставить к утру капитана в Бристоль. Таким образом мы избавим его от опасности быть схваченным на суше солдатами.

- Верно-верно, - поддакнул Длинный Джон. - Ведь около Вестона стоит королевская конница, и капитан непременно ей попадётся, если пойдёт сухим путём в Бристоль.

- Что же, - сказал Мюргатройд, - это устроить можно. Время у нас есть, и мы доставим вас в Бристоль, если вам угодно.

- А как же моя лошадь? - спросил я.

- Об этом не беспокойтесь. У нас есть решётки, запасные шесты, и мы ей устроим на судне стойло. Ветер затих, и судно можно подвести к утёсу Мертвеца. Там мы и лошадь на корабль введём. Беги-ка к дяде Майкрофту, Джим, а ты. Сила, займись судном. Вам же, капитан, я советовал бы закусить. Вот холодная солонина и сухари. Пища-то наша грубая, морская, ну да ничего, как-нибудь управитесь. Можно потом её будет запить стаканчиком ямайского рома.

Я уселся на бочонок около огня и принялся расправлять руки и ноги, которые совсем окоченели от верёвок. Один из контрабандистов стал мне прикладывать на рану на голове компрессы, а другой принялся меня угощать. Прочие отправились к выходу из пещеры готовить небольшое трехмачтовое судно. Только двое или трое остались на страже возле несчастного чиновника. Он лежал на спине возле стены, скрестив на груди руки. По временам он поглядывал угрожающе на контрабандистов. Так смотрит старая, дрессированная собака на окружившую её стаю волков. Я начал думать, нельзя ли что-нибудь сделать для его спасения. В эту минуту ко мне подошёл Мюргатройд. Он взял жестяную кружку и, зачерпнув ею из бочки рому, выпил за успех моего дела.

- Я пошлю с вами Силу, - сказал он, - а сам останусь. Надо подождать Венабльса, который командует другим нашим судном. Если я могу вознаградить вас за этот вред, который мы вам причинили, то...

- Вы меня можете вознаградить только одним, капитан, - быстро прервал его я. - Я могу просить вас об этом не только ради себя, но и ради вас же самих. Не допускайте, пожалуйста, убийства этого несчастного человека.

Лицо Мюргатройда покраснело от гнева.

- Вы неправильно выражаетесь, капитан Кларк. Это не убийство, это правосудие. Скажите, кому мы причиняем вред? Да знаете ли вы, что все женщины околотка благословляют нас! Все они покупают у нас по дешёвым ценам чай и спиртные напитки. Берём мы дёшево и не навязываем своих товаров никому. Мы мирные торговцы. И однако, вот этот человек и его товарищи гоняются за нами по пятам, нас травят, как зверей, рубят, стреляют и загнали нас вот в такие трущобы, как эта. Месяц тому назад четверо наших несли бочонок в горы к фермеру Блеку. Этот Блек ведёт с нами торговлю уже пять лет. И вдруг, откуда ни возьмись, явились десять всадников, предводительствуемые вот этим самым акцизником, и принялись рубить наших саблями. Купера Дика они взяли в плен, а Длинному Джону поранили руку. Дика посадили в Ильчестерскую тюрьму, вылечили там, затем судили и повесили словно куницу на курятнике. Вот что сделал нам это акцизник, капитан. Сегодня же мы узнали, что он вечером поедет по Вестонской дороге, не зная, что мы его уже давно поджидаем. Мы поставили ему западню, поймали его и рассчитаемся с ним так же, как он рассчитывался с нашими товарищами. Разве это несправедливо?

- Но ведь он слепой исполнитель, - возразил я, - ведь не он сочинял таможенные законы. Он обязан эти законы исполнять. Ваш враг - это не акцизный чиновник, а сам закон.

- Вы правы, - угрюмо отвечал контрабандист, - главный наш счёт не с этим акцизником, а с судьёй Муркрофтом. Он скоро поедет по округу и будет проезжать по Вестонской дороге. Дай Бог, чтобы это случилось поскорее. Но судья сам по себе, а акцизника мы повесим. Он знает нашу пещеру, и отпустить его было бы безумием.

Услышав эти слова, я понял, что продолжать спор бесполезно. Но мне все-таки хотелось сделать что-нибудь для несчастного чиновника. Я бросил ему украдкой карманный нож в расчёте, что эта вещь может ему пригодиться. Сторожившие чиновника контрабандисты разговаривали в это время и хохотали; моей проделки они не заметили, но чиновник быстро усмотрел ножик и сейчас же его схватил.

С час, а то и более, я ходил по пещере и курил трубку. Наконец появился Сила Болизо и заявил, что судно готово и что лошадь моя уже помещена на нем. Прощаясь с Мюргатройдом, я опять рискнул сказать несколько слов в защиту Вестхауза, но котрабандист нахмурился и сердито покачал головой. На песке, у устья пещеры, стояла лодка. Опоясавшись саблей и засунув в кобуры пистолеты, возвращённые мне контрабандистами, я сел в лодку. Моряки живо столкнули её в воду, и она, ныряя, помчалась вперёд.

В тусклом свете дымного факела, который мерцал в руках провожавшего меня Мюргатройда, я увидал, что потомок пещеры здесь очень низок. По мере того, как мы вплывали в бухту, потолок все понижался и понижался так, что некоторое время нам пришлось плыть, почти совсем пригнувшись ко дну лодки. Моряки налегли на весла, и мы наконец выбрались из тёмной пещеры в открытое пространство. Над нами повисло огромное небо, усеянное далёкими звёздами. Месяц был закрыт туманными облаками, и свет его был очень слаб. Прямо против нас виднелось тёмное пятно. Постепенно приближаясь к этому пятну, я увидал, что это больших размеров трехмачтовое судно, оно стояло на одном месте, колыхаясь в воде. Судно было очень красиво. Его мачты и реи красиво выделялись на тёмном фоне неба. Мы пристали к кораблю. Сейчас же раздался скрип блоков, и к нам в лодку спустили лестницу. Моряки держали эту лестницу все время, пока я взбирался на палубу.

"Мария" была вполне готова к путешествию. Она была похожа на гигантскую чайку, которая, готовясь лететь, расправляет свои белые крылья. В заднем конце палубы я нашёл наскоро, но прочно выстроенное стойло. В нем стоял мой добрый конь, а перед ним было поставлено целое ведро, наполненное овсом. Ковенант ткнул меня в щеку носом и заржал, выражая удовольствие при встрече с хозяином. Я тоже начал ласкать лошадь, которую очень любил: В это время показалась седая голова помощника капитана Силы Болизо.

- Ну, капитан Кларк, теперь пора и в дорогу, - сказал он, - ветер утих, и мы пойдём не скоро. Вы устали небось?

- Да, немного устал, - ответил я, - у меня до сих пор голова трещит. Уж очень был силён удар от вашего каната: я так и полетел.

- Ну, ничего, - ответил контрабандист, - поспите часика два и будете свежи, как молодой цыплёнок. За лошадью вашей будут ходить, о ней вы не извольте беспокоиться. Я приставлю к ней особого человека, хотя, признаться, наши плуты в уходе за лошадьми мало смыслят - им бы только паруса да мачты. В этом деле они - доки, а насчёт лошадей - это не по их части. Ну да ничего, вашей лошадке они вреда не сделают. Идите-ка вниз, в каюту, и ложитесь спать.

По крутой лесенке я спустился в низкую каюту, помещавшуюся в нижней части корабля. По обеим сторонам в стене были сделаны углубления, а в них были устроены койки:

- Вот ваша постель! - сказал Сила Болизо, указывая на одну из коек. - Если что будет нужно, мы вас разбудим.

Другого приглашения я дожидаться не. стал и бросился на койку не раздеваясь; не прошло и нескольких минут, как я погрузился в глубокий сон. От этого сна ничто не могло меня пробудить; ни сильная качка судна, ни топот ног прямо над головой. То ходили по палубе моряки.


Глава XXIV

Приём в Бадминтоне


Проснувшись, я не без некоторого труда сообразил, где нахожусь. Сев на койку, я протёр глаза и, наконец, вспомнил о событиях, бывших накануне. На койке напротив, вытянувшись во весь рост, спал Сила Болизо. На нем был красный шерстяной колпак, и он громко храпел. В середине каюты висел вертящийся стол, на котором виднелись бесчисленные следы спиртных напитков. Привинченная к полу деревянная скамья и стойка для мушкетов, ряд шкафчиков, в которых, по всей вероятности, хранились более дорогие сорта кружев и шелка. Корабль шёл, медленно покачиваясь. Паруса хлопали, из чего я заключил, что ветра нет. Я потихоньку встал с постели и, стараясь не разбудить штурмана, вышел на палубу. Как оказалось, мы были окутаны густыми облаками тумана. Туман был так непроницаем, что не видно было даже воды возле корабля. Судно наше было похоже на воздушный корабль, несущийся в облаках. Иногда налетал ветерок, и тогда передний парус надувался. Но это длилось момент только, а затем парус опускался снова. По временам через густые облака тумана проникал солнечный луч. Тогда на сплошной серой стене, окружавшей нас, появлялась полоса цвета радуга. Но вот туман сгущался снова, луч пропадал. Ковенант оглядывался кругом своими большими, вопрошающими глазами. Матросы стояли у парапета, курили трубки и всматривались в густой туман.

- Доброе утро, капитан, - сказал Дикон.

- Ночью был ветер, и мы шли хорошо. Штурман, когда отправлялся спать, сказал, что мы находимся недалеко от Бристоля.

- В таком случае, товарищи, - вмешался я, - вы бы меня высадили на берег: я поеду верхом.

- Это невозможно, - ответил Длинный Джо. - Надо подождать, пока разойдётся туман. Видите ли, у нас есть только одно местечко, где мы можем выгружать товары без чиновничьего присмотра. А для того чтобы добраться до этого места, надо долго лавировать между песками. В тумане того и гляди сядешь на мель. Эй, Том Бальдок, поглядывай! - крикнул Дикон человеку, стоявшему на носу корабля. - Мы находимся как раз на главном фарватере. Того и гляди - кто-нибудь нас настигнет. Хоть ветер и невелик, но корабли с высокими мачтами ходят и при маленьком ветре.

- Тише-тише! - вдруг произнёс Длинный Джон, подымая руку.

Мы стали прислушиваться, но звуков никаких не было слышно. Только невидимые волны бились о бока корабля.

- Позовите штурмана, - прошептал Дикон. Совсем близко около нас стоиткакой-то корабль. Я слышал шлёпанье каната о палубу.

Сила Болизо пришёл немедленно, и все мы стали прислушиваться, вглядываясь в туман. Все было спокойно. Мы было подумали, что тревога оказалась напрасной, и сердитый штурман уже собрался уйти спать. Но вдруг раздались громкие удары колокола. Колокол пробил семь раз, а затем послышался оглушительный свисток, и мы услышали крики и топанье ног.

- Это королевский корабль, - проворчал штурман. - Как раз у них перемена дежурства; пробило семь склянок.

- Они стоят от нас направо, - прошептал один.

- Нет, они впереди, прямо против носа, - ответил другой.

Штурман поднял руку, и мы стали снова прислушиваться, стараясь определить положение неприятного соседа. Ветер немного засвежел, и мы теперь двигались со скоростью пяти или четырех узлов в час. И вдруг совсем рядом с нами чей-то грубый, хриплый голос крикнул:

- На палубу! Поднимай подветренные снасти! Готовь гарделя! Живее, лентяи! А то я вас угощу палкой.

- Это королевский корабль, я вам говорил; и находится он вот там, - сказал Длинный Джон, указывая рукой в туман. - На купеческих кораблях с матросами обращаются вежливо, а тут разговоры идут о палках. Уж конечно, какой-нибудь косоглазый офицер в синем мундире с золотыми галунами... Что, разве я вам сказал неправду?

И действительно, туман при этих словах Джона поднялся кверху, точно занавес в театре, и мы увидали красивое военное судно. Оно было так близко от нас, что мы могли без труда бросить сухарь на его палубу. Его чёрный, длинный корпус грациозно качался на волнах. Красивые мачты и белоснежные паруса были поставлены так высоко, что верхушки их закутывались туманом. Из бойниц выглядывали на нас девять пушек из блестящей меди. На палубе висел целый ряд гамаков, из которых виднелись головы матросов. На высокой корме стоял немолодой офицер в треугольной шляпе и пышном белом парике. Он поднял лорнет и взглянул на нас.

- Эй, вы там! - крикнул он, наклоняясь вперёд. - Что это за судно?

- "Люси", - ответил наш штурман. - Идёт он из Иорлокской бухты в Бристоль с кожею и салом! В это же время он шепнул команде:

- Готовьтесь удирать! Туман сейчас снова спустится.

- Вижу, что кожи! - ответил офицер. - В одной из кож у вас запрятана даже целая лошадь! Подходите-ка поближе, мы должны осмотреть, что вы за люди!

- Слушаю, сэр, - ответил штурман.

В этот момент налетел ветер, и "Мария", как испуганная чайка, скользнула в море тумана. Мы оглянулись. Большой корабль снова стал невидим. Топот человеческих ног по палубе и крики команды мы слышали, однако, явственно.

- Смотрите-ка, как они орут, - сказал штурман. - Сейчас начнут палить...

Едва он произнёс эти слова, как в тумане появилось шесть огненных снопов, и ядра полетели над нашими головами через снасти. Одно из них оторвало макушку мачты, а другое повредило носовую часть. Осколки дерева полетели во все стороны.

- Горячая работа, капитан, не правда ли? - сказал Сила, потирая руки. - Черт возьми! Наугад они стреляют лучше, чем когда метятся. Королевские суда часто стреляли в "Марию". Если бы её нагрузить всеми этими ядрами, которыми в неё стреляли, она бы, конечно, потонула. Но такого ущерба, как сейчас, она ещё ни разу не терпела. Однако, они опять палят.

С военного корабля грянул второй залп. Но на этот раз ни одно ядро не попало в "Марию". Наш след был потерян, и команда стреляла наугад.

- Это они в последний раз тявкали, - произнёс Дикон.

- Да тявкай сколько хочешь, на здоровье! - проворчал другой контрабандист, а ядра покупает король. Стало быть, это удовольствие им не стоит ни гроша.

- Хорошо, что ветер засвежел, - произнёс Длинный Джон, я слышал после первого залпа скрип блоков. Это они лодки спускали в погоню за нами. Ей-Богу, спускали. Пусть я голландцем буду, если вру.

- Ах ты, долговязая треска! - крикнул мой враг бочар. - Да тебе было бы гораздо лучше, если бы ты был голландцем.

Теперь у голландца был наклеен под глазом пластырь, но красивее от этого он не стал На Длинного Джона тот рассердился не на шутку.

- Кабы ты был голландцем, ты не был бы таким никуда не годным дураком, как теперь, - кричал он.

- Молчи ты, сальная шкура, а то я засуну тебя в одну из твоих бочек вниз головой, - ответил Джон. - Господи, да когда же ты успокоишься. Пит? Кажись, ведь вчера весь дух из тебя капитан выколотил, а ты все кипятишься.

- Глядите-ка, - произнёс Сила Болизо, - около берега туман стал сходить. Мне кажется, что я явственно вижу утёс св. Августина. Вон он, видите?

- Конечно, это Августин, сэр, - ответил один из матросов, и действительно, в тумане перед нами вырисовывались очертания тёмной скалы.

- В таком случае, валяйте к берегу, - сказал Сила, - вот как мы обогнём это мыс, можно будет ссадить вас, капитан Кларк, и вашего коня. Вам останется только недалеко доехать до Бадминтона.

Я отвёл старого моряка в сторону и, поблагодарив его за доброту ко мне, стал просить помиловать акцизника; Сила мрачно ответил:

- Это зависит от капитана Венабльса. Но скажите, что станется с нашей пещерой, если мы его отпустим?

- Но неужели нельзя так устроить, чтобы акцизник молчал о пещере?

- Пожалуй, это возможно, - ответил штурман, - мы можем отправить этого молодца в Америку и продать его на плантации. Пожалуй, мы так и сделаем. Свезём его в Голландию, а оттуда его капитан Дондерс или кто другой отправит в Америку.

- Пожалуйста, поступите именно таким образом, - сказал я, - а я со своей стороны непременно доложу королю Монмаузу об услуге, которую вы оказали послу.

- Мы сейчас придём к берегу, - ответил Сила, - пойдёмте-ка вниз и закусим. В дорогу надо ехать поев, а голодный человек это все равно что судно без балласта.

Я принял приглашение моряка, и, спустившись вниз, в каюту, мы плотно позавтракали. Наше судёнышко тем временем вошло в маленькую бухту с песчаными берегами. Местность была дикая и сырая. Людей не было видно. Кове-нанта не без труда столкнули в воду, и он добрался до берега вплавь. Я перебрался на небольшой лодочке. Матросы стояли на палубе и кричали мне вслед пожелания всего хорошего. Лодка пошла обратно, а затем хорошенькое судёнышко скользнуло в море и исчезло в тумане.

Поистине, дети. Провидение ведёт нас к, нашим целям странными путями. Не дожив до осени, то есть до старости, нельзя сказать, какова была твоя жизнь и в чем было твоё счастье и несчастье. Вот, например, в течение моей жизни я терпел много несчастий, но затем то, что я считал несчастьем, оказалось благословением Божием. Запомните это, мои дети, и поучитесь с твёрдым духом претерпевать жизненные неудачи. Зачем человеку печалиться по поводу события, значения которого он ещё не успел понять? Может быть, это событие знаменует для него радость, а не горе. Вникните хотя бы в только что рассказанную историю. Началась она с того, что я был сбит с лошади, расшибся, был избит и чуть не убит, ибо меня приняли за другого. И однако кончилось все это тем, что я был благополучно и в полной безопасности доставлен, куда мне нужно было попасть. А если бы я поехал сухим путём, то, конечно, погиб бы. В Вестоне, как я узнал впоследствии, стоял отряд кавалерии, который хватал всех прохожих и проезжих.

Оставшись один, я первым делом вымыл руки и лицо в реке, которая в этом месте впадала в море, и привёл себя по возможности в порядок. Рана у меня на голове была небольшая; кроме того, её под волосами не было видно. Приведя себя в порядок, я тщательно вычистил лошадь и переседлал её. Затем я ввёл её на вершину песчаной горы и стал оглядываться.

Над каналом висел густой туман, но зато на берегу сияло солнце. Воздух был чист и прозрачен. Передо мной расстилалась плодородная, тщательно возделанная равнина. Горизонт был закрыт линией высоких гор. Это была, как я догадался, горная область Мендипса. Далее, к северу, в голубом сиянии виднелись тоже горы. По долине тёк, сверкая и переливаясь своими волнами, извилистый Эвон. Река была похожа на серебряную змею, пролагающую себе путь между цветами. Почти у её устья, в двух приблизительно милях от того места, где я находился, возвышались стены величественного замка. Бристоль и тогда был, да и теперь остался вторым городом Англии.

Резиденция герцога Бадминтон, как мне было известно, находилась в нескольких милях от Бристоля, в пределах Глочестерского графства. Мне пришла мысль, что если я поеду в Бристоль, меня могут арестовать и обыскать. Поэтому я решил ехать в Бадминтон кружным путём. Спустившись с горы по тропинке, я выехал на деревенский просёлок, который вывел меня на большую дорогу. Прохожих было много. Одни ехали верхом, другие шли пешие. Время было смутное, и никто не удивлялся, увидав вооружённого всадника. Многие, снаряжаясь в дорогу, вооружались для безопасности. Я ехал спокойно; никто не приставал ко мне с расспросами, и я не замечал подозрительных взглядов или чего-нибудь подобного.

Люди, которых я увидал здесь, принадлежали по внешности к классу фермеров или сельских дворян. Последние ехали в Бристоль, чтобы узнать новости или поместить в безопасное место своё имущество.

Ко мне подъехал краснолицый толстый человек в бархатной куртке и обратился ко мне со следующими словами:

- С вашего разрешения, сэр... Не знаете ли, где находится в настоящую минуту его светлость герцог Бофорт? В Бристоле или Бадминтоне?

Я ответил, что не знаю, и прибавил, что сам еду к герцогу.

- Вчера он был в Бристоле, солдат обучал, - продолжал незнакомец, - его светлость - истинный верноподданный: все время работает для его величества, не давая себе ни минуты отдыха. Поймать его очень трудно. Он все время разъезжает по графству. Но если вам нужен герцог, то куда же вы поедете?

- Я поеду в Бадминтон и буду его там ждать, - ответил я, - вы знаете дорогу в Бадминтон?

- Что? Да как же это не знать дороги в Бадминтон?! - изумлённо воскликнул толстяк. - Вот те на! А я-то думал, что весь мир знает дорогу в Бадминтон. Вы, сэр, не уроженец Уэльса или соседних графств. Это сразу видно, нечего и спрашивать.

- Да, я родом из Гэмпшира, - ответил я, - я прибыл издалека, чтобы увидеть герцога.

- Верно-верно, так оно по-моему и вышло! - заливаясь громким смехом, толстяк. - Если вы не знаете дороги в Бадминтон, значит, вы не знаете очень многого. Ну, да ладно, я поеду с вами. Пусть меня повесят, если я с вами не поеду. Я вам буду показывать дорогу и одновременно же и к герцогу отправлюсь. Как вас зовут?

- Меня зовут Михей Кларк.

- А я фермер Браун. По-настоящему-то я записан Джоном Брауном, но все меня зовут фермером. Направо сворачивайте. Тут нам надо с большой дороги съезжать. Ну-у, тут пыли поменьше, и мы, не рискуя задохнуться, можем пустить своих лошадей рысью. А вам зачем понадобился Бофорт?

- По частному делу, о котором не могу с вами беседовать, - ответил я.

- Вот те на! Это, стало быть, насчёт политики! - воскликнул Браун и присвистнул. - Ну да я не в претензии, впрочем. Это хорошо помалкивать о таких делах. Молчание, говорят, спасло не одну шею от верёвки. Я и сам осторожный человек, а теперь времена наступили такие, что помалкивать прямо необходимо. Иногда в голову приходят такие мысли, говорить о которых даже шёпотом нельзя. Ей-Богу, некоторых своих мыслей я вот даже вот старой вороной кобыле не доверяю. Черт её знает, кобылу-то! Вдруг на суде против меня станет показывать.

- А здесь, как видно, идут большие хлопоты, - заметил я.

Мы находились в это время в довольно близком расстоянии от стен Бристоля. Я увидел целые толпы рабочих, вооружённых лопатами, кирками и ломами. Весь этот народ был занят возведением новых укреплений.

- Конечно, - ответил фермер, - все эти приготовления делаются на тот случай, если неприятель появится в наших местах. Отец мой рассказывал, что Кромвель со своими стрижеными, расшиб башку о стены Бристоля. То же будет и с Монмаузом.

- Должно быть, в Бристоле и гарнизон большой, - сказал я, памятуя совет Саксона, данный им мне в Солсбери, - вон там, я вижу, стоят два или три полка.

- Войска здесь пять тысяч пехоты и тысяча конницы, - ответил фермер, - но пехота неважная, и после сражения при Аксминстере на неё не возлагают больших надежд. Я слышал, что у мятежников уже теперь двадцать тысяч армии и что они не дадут никому пощады. Началась у них, стало быть, гражданская война. Дай Бог, чтобы она кончилась поскорее. Лучше уж пускай разные зверства будут, да только поскорее все это кончилось бы! А то, помилуй Бог, если междуусобица затянется, как при Кромвеле, на двенадцать лет! Уж если надо, чтобы нам горло резали, пускай его режут острым ножом, а не деревянной пилой.

Мы поравнялись с деревенским трактиром под вывеской "Герб Бофорта".

- А не выпить ли нам по кружке сидра? - предложил я.

- Великолепно придумал, малый! - ответил фермер. - Эй вы там! Давайте-ка нам две кружки самого старого и крепкого сидра. Надо промыть набившуюся в глотку пыль. Лучший-то сидр у них не здесь, а в Бадминтоне. Там тоже есть трактир "Герб Бофорта", и того же хозяина.

- Однако вам, кажется, тут все порядки известны? - сказал я.

Фермер обтёр губы и, двинувшись снова вперёд, ответил:

- Как же мне не знать здешних порядков, если я сам здешний? Я с детства рос в Бадминтоне. Мне кажется, что я ещё только вчера играл с братьями в жмурки в старой Ботлерской башне. А башня эта стояла там, где теперь выстроен новый бадминтонский замок, так называемый Актон-Торвиль. Герцог выстроил этот замок несколько лет тому назад, как раз в то время, когда его сделали герцогом. Многие его осуждают за то, что он держится за старину и пренебрегает именем, которое носили его предки.

- А что это за человек - герцог ваш? - спросил я.

- Такой же, как вся их порода, - порывистый и горячий. Но он ничего... Остынет, одумается и говорит совсем другое, чем за пять минут перед этим. Вы, кажется, приятель, купали сегодня вашу лошадь?

- Да, купал, - ответил я.

- А я-то вот как раз к герцогу по конному делу и еду, - продолжал фермер, - у меня был пегенький четырехлеток, а чиновники герцога объявились ко мне и безо всяких разговоров отобрали пегоша на королевскую службу: я и хочу сказать, что на свете есть кое-что поважнее, чем герцог и даже сам король. Это самое важное на свете есть английский закон, охраняющий имущество и права каждого подданного. Я готов вот служить для короля Иакова, но что касательно четырехлетки... то ах, извините-с! Ни за что не отдам пегаша.

- Пожалуй, ваша жалоба не будет принята во внимание, герцог сошлётся на общественные нужды. Он скажет, что теперь война, - ответил я.

- Тогда я стану вигом, ей-Богу, стану вигом! - крикнул фермер Браун. - Помилуйте, даже круглоголовые платили за все, что брали у граждан. Правда, платя пенс, они требовали, чтобы им товару было дано не менее, чем на пенс, но все-таки они честно платили. Я слышал от отца, что в 1646 году торговля шла повсюду очень бойко. А конокрадов старый Нолль терпеть не мог. Он их вешал, не глядя на то, кто они такие - тори или виги. Ого, если я не ошибаюсь, нам навстречу едет карета самого герцога.

И действительно, большая, жёлтая карета, запряжённая шестёркой белоснежных фламандских лошадей, быстро неслась к нам навстречу. Впереди скакали два лакея верхами, два другие лакея в серебряно-светлых ливреях галопировали рядом с каретой.

- Карета едет пустая, - сказал фермер, - если бы его светлость в ней находился, сзади ехал бы эскорт.

Мы остановились, чтобы пропустить экипаж. Когда они проезжали мимо, фермер крикнул:

- Где герцог-то? В Бадминтоне? Величественный кучер в парике утвердительно кивнул головой.

- Ну, значит, наше счастье, и мы герцога поймаем, - сказал фермер Браун, - а все эти дни его поймать было так же легко, как иголку в мешке с овсом. Менее через час мы будем на месте. Это вам спасибо, а то съездил бы я понапрасну в Бристоль. Ах да, я позабыл, в чем заключается ваше дело к герцогу?

Я снова уверил фермера в том, что моё дело не такое, чтобы о нем можно было разговаривать со случайными знакомыми. Фермер обиделся и несколько миль ехал молча.

По обеим сторонам дороги тянулись рощи. Воздух был напоён запахом весны. Издалека, в теплом летнем воздухе, неслись к нам музыкальные звуки колокола. Солнце светило ярко, и я с удовольствием укрывался в тени деревьев.

- Это звонят колокола в Содбери, - заметил мой спутник, отирая платком пот со своего красного лица, - видите ли вот там, на горке, церковь, а вон там, направо, вход в Бадминтонский парк.

Мы въехали в высокие железные ворота. На одном столбе виднелась фигура леопарда, на другом - грифон. Животные поддерживали громадный герб Бофортов. Мы поехали через красивые лужайки, на которых росли группы деревьев. Нам то и дело попадались на дороге широкие пруды, кишмя кишевшие дичью. Парк был очень красив. Фермер Браун объяснил мне местоположение. Говорил он о парке с немалой гордостью, точно сам был его собственником. Я полюбовался искусственной горкой, сложенной из разноцветных камней; камни заросли папоротником и живописными ползучими растениями. Необыкновенно красив был и журчащий ручей. Русло его было направлено со скалы вниз. По парку были разбросаны, статуи нимф и сильванов, а также красивые беседки, поросшие розами и жимолостью. Никогда мне прежде не приходилось видеть таких чудных парков. Парк был устроен очень искусно. Природа была не изуродована, а умело и осторожно приукрашена. Ах, какая прелесть эти старинные парки! К сожалению, несколько лет спустя у нас бросили свои народные обычаи и стали устраивать парки по глупой голландской моде. Эти голландцы - великие педанты. Пруды они копают непременно квадратные или прямоугольные, а деревья у них растут в ряд, точно солдаты в строю стоят. И деревья непременно подровнены и подстрижены. Перемена эта не к лучшему, и за неё, по правде говоря, надо отвечать Оранскому принцу и сэру Виллиаму Темплю. Только теперь, как слышно, стали бросать эту голландскую моду и возвращаться к родной старине. И умно, право, умно! Ведь мудрее природы, как ни старайся, не станешь.

По пути к замку нам пришлось переехать через большой луг, на котором занимался военными упражнениями эскадрон конницы. Мой спутник объяснил мне, что солдаты этого эскадрона повербованы из прислуги герцога. Затем, проехав рощицу с чрезвычайно редкими насаждениями, мы очутились на покрытой песком и мелким гравием дороге; которая вела прямо к замку.

Замок был очень велик. Выстроен он был в новейшем итальянским стиле. Красив он был весьма, но как укреплённое место никуда не годился.

Часть старинного замка, однако, уцелела. Мой спутник указал мне на неё. Я увидел остатки феодального замка Бутлеров. Жалкими и смешными казались эти остатки среди окружающей их модной итальянщины. Представьте себе модное парижское платье, к которому приспособлены фижмы времён королевы Елизаветы. Получится то же самое впечатление.

Главный подъезд был украшен двумя рядами колонн.

Вверх поднималась широкая мраморная лестница. Внизу лестницы стояла толпа лакеев и конюхов. Двое приблизились к нам и приняли у нас лошадей. Затем к нам подошёл седой дворецкий, или, как его называли, мажордом, и спросил, что нам нужно. Мы ответили, что нам нужно повидать герцога лично по своим делам. Дворецкий тогда сказал, что его светлость будет принимать посетителей сегодня после-полудня - в половине четвёртого. Кроме того, он сообщил нам, что обед для гостей уже накрыт в столовой, и просил нас откушать. Таково распоряжение его светлости. Его светлость не желает, чтобы кто-нибудь уехал из Бадминтона голодным.

Мы с попутчиком радостно приняли приглашение дворецкого. Сперва один из лакеев отвёл нас в умывальню, где мы поправили свои костюмы, а затем он нас привёл в большую столовую, где сидело целое общество.

Всех гостей было человек пятьдесят-шестьдесят. Тут были старые и молодые, дворяне и простонародье; впечатление от заседавшей здесь компании получалось самое пёстрое. Я заметил, что некоторые из гостей оглядывались кругом с видом вопрошающего высокомерия, словно удивляясь тому, как они попали в такое разношёрстное общество. Объединял гостей только волчий аппетит. Они воздавали честь и блюдам, и напиткам, которые были нам здесь предложены. За столом почти не было слышно разговоров, так как здесь было мало людей, знавших друг друга. Здесь были и воины, приехавшие предложить королевскому наместнику свои услуги, и купцы из Бристоля, добивающиеся выгодных поставок... Увидал я тут также двух или трех чиновников и нескольких чад Израиля. Последние прибыли предлагать, по случаю войны, деньги, конечно, под солидные проценты.

Кроме того, здесь были лошадиные барышники, седельщики, оружейники, лекаря и духовные. Всем без различия прислуживали напудренные слуги в ливреях. Слуги молчаливо и ловко приносили и уносили кушанья и напитки.

Столовая была прямой противоположностью скромной и суровой обеденной Комнате, которую я видел в доме Стефена Таймвеля в Таунтоне. Стены были покрыты дорогими панелями и богато изукрашены. Пол был из мрамора, причём белые и чёрные квадратики красиво чередовались. Стены были покрыты полированным дубом и увешаны фамильными портретами начиная с Джона Гонта. Потолок был разрисован нимфами и цветами. Живопись была очень красива, и мы любовались ею до боли в шее. В дальнем конце комнаты виднелся громадный камин из белого мрамора. Над камином по тёмному дубу были вырезаны изображения львов и лилий - герб Сомерсета. На золотой дощечке был вырезан девиз фамилии: "mutare vel timere sperno" (презираю перемены и страх). Тяжёлые столы, за которыми мы сидели, были заставлены серебряными подсвечниками и посудой. Бадминтон издревле славился богатством сервировки. Жаль, что здесь нет Саксона. Если бы он узнал о существовании этой посуды, то, конечно, уговорил бы Монмауза идти прямо на Бристоль.

После обеда отвели нас в небольшую приёмную. Вдоль стен шли бархатные диванчики. Здесь нам было нужно ожидать герцога.

Вышел дежурный дворянин с листом бумаги и чернильницей и стал записывать наши имена. Я сказал, что хочу повидать герцога один на один.

- Его светлось никого не принимает отдельно, - ответил дворянин, - при нем всегда находятся избранные советники и адъютанты.

- Но у меня секретное дело! - ответил я.

- Его светлость придерживается того мнения, что у него ни с кем не может быть секретных дел, - ответил дворянин, - вы должны говорить о своём деле, когда вас представят герцогу. Я обещаю вам, впрочем передать о вашей просьбе герцогу, но заранее предупреждаю вас, что она не будет исполнена.

Я поблагодарил дворянина и стал вместе с Брауном рассматривать стоявшие посреди комнаты шкафы.

Шкафы эти были очень странные, и я не мог понять их назначения. Верхи у них были стеклянные и затянутые шёлком. Через стекло можно было видеть небольшие железные и стальные прутики, медные трубочки и другие предметы очень затейливых форм.

- Что же это такое? Отроду не видал ничего подобного, - заметил я.

- А это дело рук сумасшедшего маркиза Ворчестера, - ответил фермер, - он нашему герцогу дедушкой приходится. Вечно он был занят выделыванием вот таких пустяковых вещичек, бесполезных и для него самого, и для других. Глядите-ка на эту штучку с колёсиками. Маркиз называл её водяной, машиной. В его полоумную башку влезла мысль, будто можно устроить такую машину, которая будет ходить по железным брусьям скорее всякой лошади. Вот дуралей-то был! Да я готов поставить об заклад лучшую свою лошадь, что эта затея совсем невозможная. Однако пойдёмте-ка на места. Идёт герцог.

Едва просители успели занять свои места, как двери приёмной распахнулись настежь и в комнату влетел коренастый, полный, невысокого роста человек лет пятидесяти. Он промчался между низко кланяющимися посетителями. У герцога были большие выпуклые голубые глаза. Под глазами мешочки, лицо было жёлтое, усталое. За ним следовало человек двадцать офицеров и чиновников. Они шли, звякая саблями и вертя во все стороны напудренными париками.

Не успел герцог и его свита скрыться в кабинете, как оттуда вынырнул беседовавший со мной дворянин и вызвал одного из посетителей. Аудиенция началась.

- По-видимому, его светлость не в очень хорошем расположении духа, - сказал фермер Браун. - Видели, как он шёл-то, все время губы кусал.

- А мне он показался спокойным господином, - ответил я, - а если он и взволновался,, увидав такую кучу посетителей, то тут удивительного ничего нет. Извольте возиться с таким количеством народа. Тут сам Иов терпение потеряет.

- Тише! Тише! - прошептал фермер, поднимая вверх указательный палец.

Из кабинета нёсся гневный и громовой голос герцога, а затем в приёмную выскочил маленький, худой человечек. Он как безумный помчался через приёмную к выходу.

- Это оружейник из Бристоля, - прошептал один из моих соседей, - должно быть, цену заломил высокую, вот ему и нагорело от его светлости.

- Нет, тут другая история, - ответил кто-то, - этот оружейник вооружил саблями отряд сэра Мармедюка Хайсона. А клинки-то оказались никуда не годные. Из ножен саблю вынешь, а назад её и не всунешь. Гнётся клинок, и шабаш, точно не из стали, а из свинца сделан. Известно, мошенник!

- А теперь пошёл высокий, - сказал первый, - это изобретатель. Он, говорят, открыл секрет греческого огня и хочет продать этот секрет герцогу. Для защиты Бристоля от бунтовщиков, - понимаете?

Но греческий огонь, очевидно, не понадобился герцогу, потому что изобретатель не пробыл в кабинете и трех минут. Вышел он оттуда смущённый и красный, как рак. За изобретателем последовал мой честный приятель фермер. Из кабинета послышался сердитый голос герцога. Услышав эти гневные тоны, я подумал, что участь четырехлетки решена уже, но крик умолк и, наконец, фермер вышел из кабинета с довольным лицом. Он снова уселся около меня и с удовольствием потёр свои красные большие руки.

- Да! - шепнул он мне. - Сперва-то он загорячился, а потом ничего, обошёлся помаленьку. Говорит, что отдаст мне пегаша, но хочет, чтобы я за все время кампании содержал на свой счёт драгуна.

А я сидел и думал о том, как мне удастся и удастся ли вообще выполнить поручение при этой толпе просителей и в присутствии советников герцога. Если бы была хоть какая возможность найти доступ к герцогу иным способом, то, конечно, я предпочёл бы повременить, но ведь явно, что все мои усилия в этом направлении будут бесполезны. Если я не воспользуюсь случаем повидать герцога теперь, то и совсем его не увижу. Но как герцог может говорить о таком щекотливом деле в присутствии посторонних? Ведь он должен взвесить как следует предложение короля Монмауза, а разве ему теперь есть время думать над этим? Допустим, что герцогу предложение Монмауза понравится; но ведь он не может обнаружить свои истинные чувства, когда на него устремлены глаза посторонних. Мне, было, пришла в голову мысль придумать какой-нибудь другой предлог, а затем поискать случая, чтобы вручить герцогу пакет тайно. Но мысль эту я оставил. Во-первых, времени терять нельзя, а во-вторых, и случая такого, может быть, совсем не представится.

В приёмной толковали, что герцог не далее как завтра утром снова уедет в Бристоль.

И я решил действовать напрямки. Почём знать, может быть, герцог, увидав надпись на пакете, обнаружит сообразительность и самообладание и даст мне тайную аудиенцию.

Из кабинета снова вышел дворянин с листом бумаги и выкрикнул моё имя. Я встал и двинулся в кабинет. Это была небольшая комната с очень высоким потолком. Стены были затянуты голубым шёлком; вдоль стены, наверху, шли голубые полосы. В середине комнаты стоял четырехугольный стол, заваленный кучами бумаги. В кресле сидел герцог в высоком парике, локоны которого закрывали плечи и спину. Вид у герцога был чрезвычайно внушительный. Лицо герцога имело то же "придворное" выражение, которое я впервые увидал у сэра Гервасия, а затем у Монмауза. Лицо это было смелое, глаза большие, пронизывающие. Видно было сразу, что этот человек родился для того; чтобы командовать. Рядом с герцогом сидел его секретарь и что-то писал под его диктовку. Советники герцога стояли позади, полукругом, некоторые отошли к окну, чтобы понюхать табаку.

- Напишите приказ Смитсону, - говорил герцог секретарю, - доставить сотню котлов ко вторнику и сто двадцать ружейных замков. Напишите ему о двухстах лопатах для крепостных рабочих. Все это должно быть доставлено во вторник, иначе контракт уничтожается.

- Слушаю, ваша светлость, - ответил секретарь и принялся писать.

Герцог заглянул в лежащий перед ним лист и произнёс:

- Капитан Михей Кларк... Что вам угодно, капитан?

- Я желал бы изложить своё дело вашей светлости в приватной аудиенции, - ответил я.

- Ах, это вы просили о приватной аудиенции? Но, видите ли, капитан, это мои доверенные советники. На них я полагаюсь как на самого себя. Вы, находясь здесь, находитесь именно в приватной аудиенции и можете говорить, не стесняясь. Они могут слушать все, что выслушаю от вас я. Итак, молодой человек, не колебайтесь и не заикайтесь, а выкладывайте поскорее ваше дело.

Моя просьба возбудила всеобщее любопытство, и лица, стоявшие у окна, приблизились к столу. Я чувствовал, что шансы на успех моего поручения исчезли окончательно, но в то же время надо было делать дело.

Я вам, дети, с чистой совестью и без всякого хвастовства скажу, что за себя я не боялся. Единственно, о чем я думал, так это о том, чтобы выполнить свои обязанности. Скажу вам раз навсегда, мои милые дети, что я не люблю хвастать, а если и рассказываю о себе, то ведь все это дело давно прошедших дней. Мне кажется, что я не о себе, а о каком-то другом человеке рассказываю. Да и правда, я был тогда совсем другой человек - молодой, сильный, энергичный. Что общего у этого юноши с дряхлым седым стариком, который сидит у камина и забавляет внучат рассказами о старине? В мелких речонках всегда много шума. Никогда я, дети, не любил хвастунов. Надеюсь, что вы и меня в хвастовстве не заподозрите. Зачем мне самому себя хвалить? Я вам рассказываю правду - вот и все.

Я медлил ответить на вопросы герцога, и он уже стал сердиться: лицо у него сделалось красное. Тогда я вынул пакет из кармана и с почтительным поклоном отдал его герцогу.

Герцог взглянул на надпись и вздрогнул, видимо, удивившись. Затем он сделал странное движение; мне показалось, что он хотел схватить пакет и спрятать его в кармане. Но он быстро овладел собою. С минуту или более он сидел над пакетом, молчаливый и задумчивый, а затем вдруг мотнул головой. Это был жест человека, составившегося себе мнение.

Герцог разорвал конверт, пробежал содержание письма, а затем с гневным смехом бросил его на стол:

- Что вы скажете, господа? - воскликнул герцог, надменно озираясь. - Что, как вы думаете, оказалось в этом письмеце? Это послание изменника Монмауза. Он предлагает мне изменить законному государю и перейти на его сторону. В случае покорности он обещает мне величие милости, а за ослушание грозит лишением имущества и изгнанием. Он думает, кажется, что верность Бофортов покупается на вес, как старое тряпьё. Или он воображает, что меня можно запугать? Каково нахальство! Воображать, что потомок Джона Гонта принесёт присягу на верность отродью бродячей актрисы!

При этих словах герцога все вскочили со своих мест и начали выражать свой гнев и возмущение. Герцог сидел, нахмурив брови и, притоптывая ногой по полу, продолжал рассматривать письмо.

- Я не понимаю, как мог изменник питать такую безумную надежду! - воскликнул он. - Как он осмелился послать мне такое дерзкое предложение? Какие-то шельмы милиционеры показали ему один раз спины, - и он уже считает себя победителем. Да как он смеет говорить таким языком? У него и солдат-то настоящих нет, а так, какое-то мужичьё! И с кем он позволяет говорить так дерзко? С президентом Уэльса... Надеюсь, господа, что вы засвидетельствуете при случае, что я отнёсся к гнусному предложению Монмауза с величайшим негодованием!

Придворные наперебой начали заявлять о своей преданности герцогу, а один немолодой офицер произнёс:

- Ваша светлость, можете быть вполне спокойны. Мы сумеем защитить вашу светлость от клеветы и бесчестья. Бофорт гневно взглянул на меня и воскликнул:

- Ну а вы? Кто вы такой? Как вы осмелились привезти это письмо в Бадминтон? Вы, конечно, с ума сошли, иначе вы за такое дело не взялись бы?

Во мне проснулся дух моего отца, и я спокойно ответил:

- И здесь, и всюду я - в руках Бога. Я сделал то, что обещал сделать, а что будет дальше - это не моё дело. Герцог вскочил с кресла и забегал по комнате:

- Нет, - закричал он, - ты увидишь, что это твоё дело. То, что с тобою будет, будет до такой степени твоим делом, что после этого у тебя не будет на свете уже никаких дел. Эй, позвать сюда алебардистов! Ну-с, что вы можете сказать в своё оправдание?

- Я ничего не скажу в своё оправдание! - ответил я.

- Говорить нечего - зато есть, что делать, - бешено ответил Бофорт, - возьмите этого человека и наденьте на него кандалы.

Четыре алебардиста приблизились ко мне и взяли меня за руки. Сопротивление было бы явным безумием, и зачем, кроме того, причинять вред людям, исполняющим свой долг? Я испытал судьбу, и если судьба определила мне умереть, так что же? Стало быть, так и надо. Мне пришли в голову латинские стихи, которые меня в дни моего детства заставлял учить наизусть мистер Чиллингфут:


Non civium ardor prava judentiunr.

Non viltus instantis tyranny

Mente gautit solida.


"Грозное лицо тирана" предстало передо мной в виде толстого желтолицего человека в парике и кружевах. Я исполнил совет древнего поэта. Мужество меня не оставило. Мысль о том, что я должен оставить эту жизнь, меня не очень поразила. Что особого в этой жизни?.. Да, дети мои, жизнь я научился ценить позднее, когда женился... Впрочем, это со всеми так бывает. А тогда я смерти не боялся. Я стоял выпрямившись и глядел прямо в глаза разгневанному вельможе. А солдаты тем временем надевали на руки мне кандалы.


Артур Конан Дойль - Приключения Михея Кларка. 04., читать текст

См. также Артур Конан Дойль (Arthur Ignatius Conan Doyle) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Приключения Михея Кларка. 05.
Глава XXV Неожиданное приключение в старой башне - Снимите с этого чел...

Приключения Михея Кларка. 06.
Глава XXXII Седжемурский разгром Как не велики были наши личные заботы...