СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Артур Конан Дойль
«Приключения Михея Кларка. 06.»

"Приключения Михея Кларка. 06."

Глава XXXII

Седжемурский разгром


Как не велики были наши личные заботы и огорчения, нам некогда было над ними раздумывать. Наступала минута, когда должна решиться не только наша, но и судьба всей протестантской Англии: никто из нас не относился к положению дел легкомысленно. Мы понимали, что только чудо может спасти нас от поражения, но большинство утверждало, что время чудес прошло. Были, впрочем, люди, которые думали иначе. Особенно сильно выдавались по своей горячей вере пуритане. В эту памятную ночь настроение пуритан было сильно приподнятое. Они, по всей вероятности, нисколько не удивились бы, если бы над ними вдруг разверзлось небо и оттуда снизошли бы на землю херувимы и серафимы.

Во всем городе стоял несмолкаемый гул от голосов проповедников, у каждого эскадрона, у каждой роты был свой проповедник, а то и целых два. И эти проповедники говорили не умолкая, разжигая воинственный пыл протестантов. Проповедники виднелись всюду: на бочках и телегах, в окнах и даже на крышах домов. Улицы оглашались свирепыми исступлёнными воплями фанатиков. Раздавались восклицания и молитвы. Люди были упоены религией словно вином. Лица были красны, голоса громки, телодвижения дики. Сэр Стефен и Саксон, улыбаясь, переглядывались, глядя на нафанатизированное войско. Как старые и опытные солдаты, они знали, что ничто так не возбуждает человека к подвигам, как религия: человек становится храбрым, как лев, и презирает смерть.

Вечером я улучил минутку и заглянул к своему раненому приятелю. Он лежал в постели, обложенный подушками, дышал с трудом, но был весел и радостен. Наш пленник, майор Огильви, успевший уже близко с нами сойтись, сидел около постели Рувима и читал ему какую-то старинную книгу.

- Я получил рану в самое неудобное время, - нетерпеливо воскликнул Рувим, - изволь радоваться, я получил маленький укол, а из-за этого мои солдаты пойдут в бой без своего капитана. Напрасно, значит, я маршировал с ними и возился. В предобеденной молитве я участвовал, как и другие, а пообедать не придётся.

- Твоя рота присоединена к моей, - ответил я, - но, по правде говоря, несчастье, случившееся с капитаном, причинило солдатам большое огорчение. Доктор у тебя был вечером?

- Только что ушёл, - ответил майор Огильви, - он говорит, что у нашего друга все обстоит благополучно. Но разговаривать он ему не позволил.

Я погрозил пальцем Рувиму и сказал:

- Ну ты, значит, и держи язык за зубами. Если ты скажешь ещё хоть слово, то я уйду. Ну, майор, сегодня ночью мы пойдём будить ваших товарищей. Как вы думаете? Будет у нас успех?

- В ваш успех я не верил с самого начала, - откровенно ответил майор Огильви. - Монмауз мне напоминает вдребезги проигравшегося игрока. Он ставит на карту свою последнюю монету. Выиграть он много не может, но что он проиграет все - это более чем вероятно.

- Ну, вы уже очень сурово судите, - сказал я, - если мы одержим победу, то вся страна примкнёт к восстанию и возьмётся за оружие.

Майор отрицательно качнул головой.

- Англия ещё не созрела для этого, - сказал он, - правда, население не питает особенной симпатии к папизму и к королю-паписту, но ведь всем нам известно, что это - преходящее зло ввиду того, что наследник престола, принц Оранский, - протестант. Зачем же рисковать, сеять смуту и проливать кровь? Время и терпение - вот, что нас спасёт... И кроме того, человек, которого вы поддерживаете, уже доказал, что не заслуживает доверия. В своей декларации он объявил, что предоставляет выбор короля парламенту, а затем, всего через неделю, объявил себя королём на базарной площади Таунтона. Можно ли верить человеку, у которого нет правды, который забывает делаемые им обещания?

- То, что вы говорите, майор, есть измена, сущая измена, - сказал я, смеясь. - Хорошо бы было, если бы вождей можно было заказывать, как заказывают камзол. Тогда бы мы заказали себе короля из более прочной материи. Но мы ведь сражаемся не за него, а за старые права и привилегии англичан. Кстати, видели ли вы сэра Гервасия?

Майор Огильви и даже больной Рувим расхохотались.

- Он в комнате наверху, - сказал Огильви. - Придворные франтики готовятся с таким старанием к балу, как он готовится к бою. Если королевские войска возьмут его в плен, они подумают, что захватили, по крайней мере, герцога. Он и к нам приходил советоваться, как мушки по лицу расставить. Толковал ещё насчёт чулок и ещё насчёт чего-то. Я не разобрал, признаться. Да вы лучше сами его навестите.

- В таком случае, до свидания, Рувим, - произнёс я, пожимая руку приятеля.

- Прощай, Михей, да сохранит тебя Бог, - ответил Рувим.

- Мне хотелось бы поговорить с вами наедине, - шепнул я майору. Майор последовал за мной в коридор.

- Мне кажется, майор, - сказал я, - что вы не можете сказать, что мы вас стесняли. Мы старались, насколько возможно, облегчить вам ваше положение. Поэтому я и обращаюсь к вам с такой просьбой. Если мы будем сегодня ночью разбиты, возьмите моего раненого друга под своё покровительство. Если Фивершам возьмёт верх, здесь будет страшная резня. Здоровые должны сами о себе заботиться, ну а ведь раненый беспомощен. Он нуждается в дружеской помощи.

Майор Огильви пожал мне руку, говоря:

- Клянусь вам Богом, что ему не будет причинено никакого вреда.

- Вы сняли с моего сердца большую тяжесть, - ответил я, - я знаю, что при вас он в полной безопасности. Теперь я иду в бой с совершенно спокойным духом.

Огильви дружески улыбнулся и пошёл к больному. Я же поднялся по лестнице, направляясь к сэру Гервасию.

Баронет стоял перед столом, который был весь заставлен баночками, щёточками и коробочками. Кроме того, виднелась масса безделушек, которые были куплены часто на последние деньги. На стене висело ручное зеркало довольно крупного размера. Пo обеим сторонам зеркала были зажжены лампы. Сэр Гервасий стоял перед зеркалом и с важным, серьёзным выражением на красивом бледном лице надевал новый белый галс,тук. Высокие сапоги были заново отлакированы и починены, латы, ножны шпаги, ремешки - все было вычищено и блестело, как стекло. На баронете был новенький камзол светлого цвета, голова была украшена чрезвычайно внушительно завитым париком;, напудренные локоны спускались на плечи. Начиная с красивой верховой шляпы и кончая блестящими шпорами, внешность баронета была безукоризненна. Нигде не было видно ни малейшей пылинки, ни маленького пятнышка. Я имел прямо жалкий вид в сравнении с этим щёголем. Я чуть не до самой головы выпачкался в грязи Седжемурского болота, да перед этим мне пришлось работать без отдыха дочти два дня подряд.

Увидя меня, баронет воскликнул:

- Ах, чтоб меня раздавило! Вы пришли в самый раз. Я только что послал за бутылкой канарийского вина. Да вот и оно!

В комнату вошла служанка гостиницы, неся на подносе бутылку и стаканы.

- Возьмите, моя красавица, эту золотую монету, - сказал сэр Гервасий, - это последняя, которой я располагаю. Монета сия - единственный оставшийся в живых отпрыск очень благородного и многочисленного семейства. Заплатите за вино, моя красавица, хозяину, а сдачу оставьте для себя, пригодится, чтобы купить лент к празднику, не правда ли? А теперь,. черт меня возьми, если мне удастся надеть этот галстук, не измяв его.

- Ну, что вы, галстук прекрасный, - ответил я, - как это вы можете заниматься в такое время пустяками?

- Пустяками? - сердито воскликнул баронет. - Это, по-вашему мнению, пустяки? Ну да, впрочем, спорить с вами в данном случае бесполезно. Ваш деревенский ум никогда не постигнет важности, которая заключается в этих, по вашему мнению, пустяках. Вы не знаете, какое душевное спокойствие присуще человеку, который сознаёт, что его туалет находится в полном порядке. В противоположном же случае вы чувствуете себя неловко и скверно. Впрочем, все зависит бт привычки, а я имею эту привычку. Я вроде кошек, которые то и дело облизывают себя. Скажите, Михей, хорошо ли я посадил мушку над бровью? Ну вот, вы даже не можете сказать, хорошо ли это или плохо! Вы понимаете во всем этом не больше нашего нового друга, рыцаря Мэрота. Наливайте-ка себе вина.

- Ваша рота ждёт вас около церкви, - сказал я, - я видел, как она туда направлялась.

- Ну, каковы мои мушкетёры? - спросил баронет. - Вид у них приличный? Косы напудрены?

- Не успел рассмотреть. Я видал, как они устраивали свои фитили.

Сэр Гервасий, обрызгивавший себя духами, произнёс:

- Жаль, что у них не у всех мушкеты с курками. Мушкеты с фитилями - скверная штука. Много хлопот с ними, и стрельба медленная. Как? Вы ещё не выпьете вина?

- Нет, спасибо, довольно.

- Ну, в таком случае я надеюсь на майора: может быть, он поможет мне докончить эту бутылку. Бутылка мне, конечно, не в диковинку, но на нынешнюю ночь я должен сохранить себя в полной свежести. Пойдёмте вниз, надо взглянуть на наших солдатиков.

Когда мы вышли на улицу, было десять часов вечера. Голоса проповедников и крики народа замерли, и полки уже стали по своим местам. Повсюду господствовало суровое молчание. Безмолвные ряды войск освещались немногими фонарями и светом, лившимся из окон. Из-за волнистых облаков выглядывал месяц и обливал улицы своими белыми, холодными лучами. Время от времени луна скрывалась. В северной части небосклона играли странные полосы света, - точно гигантские пальцы двигались по небу. То было северное сияние, чрезвычайно редкое явление в южных графствах Англии. Появилось северное сияние в знаменательный момент. Суеверные солдаты указывали друг другу на его огни и истолковывали значение этого небесного явления. Некоторые сравнивали это сияние с огненным столпом, который вёл Израиля через пустыню в обетованную землю. Все тротуары и окна домов были запружены женщинами и детьми. Весь этот народ глядел на странный, причудливый блеск сияния и испускал крики, в которых слышались страх и удивление.

Когда мы приближались к полку, Саксон, встретивший нас, сказал:

- На колокольне Святой Марии пробило половина одиннадцатого. Надо бы дать что-нибудь людям.

- На дворе гостиницы я видел большой бочонок зойландского сидра, - ответил сэр Гервасий, послушайте, Дауан, возьмите эту зблотую цепочку, отдайте хозяину, а бочку с сидром привезите сюда. Нужно, чтобы каждому достался полный ковш напитка. Пусть меня утопят, если я поведу в бой людей, у которых в желудках нет ничего, кроме воды.

- Ну, воды-то многие из нас запросят ещё до наступления утра, - произнёс Саксон.

Человек двадцать пикейщиков направились в гостиницу за сидром.

- Чертовски холоден здешний болотный воздух, - продолжал Саксон, - прямо кровь в жилах стынет.

- Мне холодно, и Ковенанту тоже, глядите-ка, как он топочет от холоду, - ответил я. - Знаете, что время у нас ещё есть, пройдемтесь вдоль линий войск.

- Что же, поедемте, - с удовольствием согласился Саксон, - лучшего ничего и придумать нельзя.

Мы тряхнули поводьями и двинулись вперёд. Кони звонко стучали подковами по камням мостовой, высекая из неё огонь.

Позади конницы, в длинном ряду, начавшемся у Истоверских ворот и тянувшемся через мост. Высокую улицу, Коричилль и церковь к Пик-Кроссу, стояла наша пехота, молчаливая и угрюмая. Тишину нарушали по временам женские голоса, окликавшие из окон родственников. На ружейных дулах и лезвиях кос играл неверный лунный свет. Всюду мы видели неподвижные, спокойные, суровые лица. Здесь были и мальчики без признаков растительности на щеках, и старики с седыми бородами, спускавшимися до пояса. Но у всех было одинаковое настроение. Эти люди были проникнуты непреклонным мужеством и не знающей никаких препятствий решимостью. Я снова увидал и рыбаков, уроженцев юга, и свирепых обитателей Мендипса, и диких охотников Порлокской бухты и Майнкэда, и экемурских контрабандистов, и лохматых жителей Акебриджского болота, и квантокских горцев, и девонширских мануфактурных рабочих, и скотоводов Бэмптона, и красномундирных милиционеров, и плотных горожан Таунтона. Душой всего этого ополчения были храбрые крестьяне долин, просто и бедно одетые. Они засучили рукава своих тёмных курток до локтя, и я глядел на их тёмные, жилистые руки. Крестьяне всегда засучивают рукава, собираясь делать какую-нибудь трудную работу.

Я вот с вами говорю обо всем этом, милые дети, и мне кажется, что полстолетия, протёкшего с тех пор, словно не бывало. Время исчезает, словно утренний туман, и я снова еду по извилистым улицам Бриджуотера и снова любуюсь сомкнутыми рядами моих товарищей по оружию. Храбрые это были люди! Онидоказали собственным примером, как мало нужно англичанину, чтобы превратиться в воина. Великие воины родятся и растут в спокойных, мирных деревушках, которые расположены на залитых солнечными лучами сомерсетских и девонских лугах. Представьте себе, дети, что когда-нибудь Англию застигнет чёрный день, что её войска будут разбиты и она очутится безоружная во власти своих врагов. Вот тогда-то Англия и вспомнит, что каждая деревня её есть военная казарма и что настоящая английская сила заключается в непреклонном мужестве и гражданском самоотвержении населяющих её людей. Это главный источник нашей народной силы, любезные внучата!

По мере того как мы продвигались вперёд, солдаты, различавшие в темноте высокую, худую фигуру Саксона, приветствовали его сливающимися в сплошной гул приветствиями. Когда мы вернулись к своему полку, было ровно одиннадцать часов. В этот самый момент король Монмауз вышел из гостиницы, в которой квартировал, и, сев на коня, двинулся во главе своего штаба вдоль по Высокой улице. Салюты были запрещены, и войска приветствовали короля молчаливо, махая в воздухе шляпами и оружием. Приём был сделан Монмаузу восторженный.

В поход двинулись тоже безмолвно. В рога не трубили, а повиновались команде начальников. Стук и шум движущихся ног становился все слышнее и слышнее, и вот наконец стоявшие перед нами отряды тронулись с места. Наступила и наша очередь; наконец и мы двинулись в путь, который для многих из нас был последним.

Дорога наша шла через Паррет и даже через Истовер. Мы шли по извилистому пути мимо того места, где погиб Деррик, и мимо одинокой хижины, в которой жила маленькая девочка.

За хижиной дорога превращается в узкую тропинку, вьющуюся по лощине; над болотом висел густой туман; особенно он густ был в ложбинах. И город, который мы покинули, и деревушки, к которым мы приближались, были окутаны этим непроницаемым белым покровом. Изредка этот туман на мгновение рессеивался, и тогда я различал в слабом месячном свете чёрную, извилистую полосу, которая, блистая сталью, ползла вперёд. Это была наша армия. Знамёна из грубой белой материи развевались в холодном воздухе. Направо от нас виднелось громадное зарево. Наверное, танжерские дьяволы подожгли какую-нибудь ферму и грабили её.

Двигались мы медленно и осторожно. Сэр Стефен Таймвель предупредил нас, что равнина пересекается во многих местах большими канавами, или рейнами, которые перейти можно только с трудом. Эти реины роют с целью осушки болот, и они бывают пополам с грязью и водой. Через такой рейн не переправишься даже на лошади. Мосты через эти канавы прокладываются узкие, и нам приходилось останавливаться и ждать очереди. Наконец мы переправились через два главных рейна - Чёрный и Лангмурский. Солдат остановили и построили в боевой порядок. Теперь это было необходимо, ибо мы находились в непосредственном соседстве с королевским лагерем. До сих пор наше предприятие увенчалось полным успехом. Мы были в полумиле от неприятеля, и никто нашего приближения пока не заметил. По крайней мере, неприятельских разведчиков нигде не было видно. Очевидно, неприятель относился к нам с полным пренебрежением. Ему и в голову, конечно, не приходило, что мы можем напасть на него первые. Да, поведение Фивершама в эту ночь было таково, что он вполне заслуживает поражения.

Часы в Чедзое пробили один раз.

- Разве это не восхитительно? - прошептал сэр Гервасий (мы с ним вместе перебрались на другую сторону Лангмурского рейна). - Я никогда не испытывал таких сильных ощущений.

Я ответил несколько холодно:

- Вы говорите так, как будто дело идёт о бое быков и петухов. Мы принимаем участие в торжественном и печальном событии. Победит тот, кому суждено победить, но в эту ночь английская почва обагрится английской кровью.

- Ну, что ж! Больше места будет для тех, кто останется в живых, - ответил он легкомысленно. - Поглядите-ка, как горят в тумане неприятельские костры. Как это вам приятель моряк советовал? Он, кажется, хотел, чтобы мы взяли врага на абордаж? Вы передали этот совет полковнику?

- Теперь не время шуток и смеха, - ответил я серьёзно. - Я уверен в том, что немногие из нас увидят завтрашний восход солнца.

- Да мне вовсе неинтересно глядеть на солнечный восход, - ответил он со смехом. - Как вчера солнце восходило, так зайдёт и завтра. Черт возьми, я ни разу в своей жизни не вставал с постели, чтобы видеть восход солнца, но зато я его раз видел, этот восход, отправляясь спать.

- Может быть, я паду на поле битвы, - сказал я. - На этот случай я уже дал поручения другу Рувиму; он исполнит то, о чем я его просил. Приятно идти на смерть и сознавать, что твоё последнее прости будет передано твоим любимым и любящим тебя. Не могу ли я и вам оказать такую же услугу?

Сэр Гервасий задумался и произнёс:

- Что ж, пожалуй. Если я умру, вы можете сказать Араминте... впрочем, нет, оставьте бедную девку в покое. Зачем её удручать известиями, от которых она будет плакать? Вот другое дело маленький Том Чичестер. Он с удовольствием послушает про потеху, которую мы устроили в Сомерсете. Если будете в Лондоне, непременно отыщите его. Сделать это нетрудно: он ежедневно между двумя и четырьмя бывает в "Кокосовом дереве". Кроме того, мне хотелось бы порекомендовать вашему вниманию тётушку Боттеворз. Во время оно она была замечательной кормилицей; но теперь она уже состарилась и её приходится кормить саму.

- Если я останусь жив, а вы падёте, я сделаю для неё все, что могу. Что вы скажете мне ещё?

- Скажу вам следующее: если, приехав в Лондон, вы вздумаете себе заказывать жилет, заказывайте его у Хаккера у собора святого Петра. Конечно, это не Бог весть какое важное сообщение, но вы мне потом скажете спасибо. Да, вот ещё что: есть у меня парочка безделушек, так вот я хотел бы их подарить хорошенькой пуританке, когда ваш друг поведёт её к алтарю. Черт меня возьми, если эта пуританка не заставит Рувима читать назидательные книги!

В эту минуту к нам подъехал Саксон. Сэр Гервасий обратился к нему:

- Что это мы тут остановились, полковник? Торчим в болоте, словно цапли.

- Перестраивают передовую линию для атаки, - ответил Саксон. - Черт возьми! Неприятельский лагерь ничем не защищён от нападения. Дайте мне только тысячу двести человек хорошей конницы! Дайте мне только на один час Пандурский полк Вессенбурга! Да я бы вытоптал весь их лагерь так, как град вытаптывает ржаное поле.

- А разве нашу конницу нельзя пустить в дело? - спросил я.

Старый солдат презрительно фыркнул.

- Если это сражение будет выиграно нами, - сказал он, - то только благодаря пехоте. Чего ждать от такой кавалерии, как наша? А вы, господа, держите солдат в полной боевой готовности. На нас, того и гляди, нападут королевские драгуны. Фланговая атака падёт всею тяжестью на вас.

Мы занимаем почётный пост.

Я всмотрелся в темноту и ответил:

- Но вправо от нас я вижу войско.

- Да, это таунтоновские горожане и крестьяне из Фрома. Наша бригада прикрывает правый фланг. Ближайшими к нам являются углекопы из Мендикса. Товарищи они прекрасные; они стоят сейчас по колено в грязи. Если они и сражаться будут так, как валяются в грязи, то ничего лучшего и ждать нельзя.

- Ну, - заметил я, - надо надеяться, они будут сражаться как следует. Однако войска тронулись.

- Да-да, час настал! - радостно воскликнул Саксон. Он обнажил саблю и, обернув рукоять платком, взмахнул ею в воздухе.

Медленно и молчаливо двинулись мы вперёд в густом тумане. Ноги солдат скользили и тонули в чёрной грязи. Несмотря на то что мы соблюдали все предосторожности, движение такого большого количества людей не могло совершаться без шуму. Топот тысячи ног гулко раздавался в ночном воздухе. Впереди в тумане мелькали красные огоньки. То были сторожевые костры неприятельского лагеря.

Наша конница двигалась впереди тесной сомкнутой колонной.

И вдруг в ночной темноте раздались громкие крики, затем выстрелы из карабина, и мы услыхали топот скачущих лошадей. Выстрелы стали повторяться, отдаляясь и замирая. Мы поняли, что наша армия достигла передовых постов неприятеля, которые и подняли тревогу.

Наша конница с криком "ура!" бросилась вперёд. Пехота последовала бегом за нею. Таким образом мы пробежали двести или триста ярдов. Рёв королевских рогов раздавался уже совсем рядом с нами.

И вдруг наша скакавшая впереди конница остановилась, а за нею, остановилась и вся наша армия.

- Святая Мария! - воскликнул Саксон, пробираясь вперёд, чтобы уяснить себе причину остановки. Мы последовали за ним.

- Мы должны во что бы то ни стало двигаться вперёд! - кричал Саксон. - Остановка может погубить все дело!

- Вперёд! Вперёд! - кричали мы с сэром Гервасием, размахивая руками.

- Бесполезно, господа! - закричал кавалерийский корнет, в отчаянии ломая руки. - Мы Преданы! Нам изменили! Перед нами широкая канава в двадцать футов шириною. Перейти её невозможно!

- Пустите-ка меня вперёд! - крикнул баронет. - Я вам покажу, как надо прыгать через такие канавы. Ну, ребята, кто за мною?

Один из кавалеристов подскакал к сэру Гервасию и схватил его коня за повод, воскликнув:

- Ради Христа, сэр, не делайте этого. Сержант Секстон только что перед вами попробовал перескочить через канаву. И конь, и всадник пошли ко дну.

- Надо посмотреть, в чем дело! - кричал Саксон, пробиваясь через толпу кавалеристов.

Мы последовали за Саксоном и через минуту очутились на берегу огромной канавы, которая мешала нашему движению вперёд.

До сих пор я не могу понять, как случилось это великое несчастье. Одни говорили, что это вышло случайно, по словам других выходило, что мы стали жертвой измены. Я слышал потом, что эта канава, называемая Бруссекским рей-ном, в обыкновенное время не отличается ни шириной, ни глубиной. Жители болот не обращают на неё никакого внимания. Превратилась же она в непроходимый ров по случаю непрерывных дождей. Другие говорили, что наши проводники сбились в тумане с пути и пошли не той дорогой и что, идя другим путём, мы могли бы добраться до лагеря, не встречая никаких канав.

Как бы то ни было, мы очутились перед широким, чёрным и ужасным рвом. Ширины в нем было двадцать футов, а посредине торчала из воды каска злополучного сержанта. Эта каска точно предостерегала всех, кто хотел бы перейти Бруссекский рейн вброд.

- Но должен же быть где-нибудь переход! - бешено закричал Саксон. - Каждая минута проволочки дороже врагу эскадрона конницы! Где милорд Грей? Наказали ли проводника?

- Проводника майор Голлис бросил в канаву, - ответил молодой корнет, - а милорд Грей отправился вдоль берега искать брода.

Я взял из рук одного пехотинца пику и погрузил её в чёрную, жидкую грязь канавы. Сам я влез в грязь по пояс, а Ковенанта вёз за собою в поводу: Но нигде, решительно нигде я не мог нащупать дна.

- Эй, малый! - крикнул Саксон, хватая одного из кавалеристов за руку. - Мчись скорей в тыл! Скачи так, как будто тебя черти подгоняют. Веди сюда два фургона; мы попробуем замостить эту проклятую лужу.

- Если бы хоть часть из нас могла перейти на тот берег, мы могли бы дождаться помощи, - произнёс сэр Гервасий.

Между тем всадник, исполняя приказание Саксона, мчался назад.

По всей линии раздавался рёв бешенства, что свидетельствовало о том, что вся армия наткнулась на то же препятствие. А по ту сторону канавы били барабаны, ревели рога, слышны были голоса офицеров, строивших свои полки. Тревога распространялась чрезвычайно быстро. В Чедзое, в Вестонзойланде и других деревнях направо и налево от нас загорались сигнальные костры. Децимус Саксон ездил взад и вперёд вдоль канавы, извергая иностранные ругательства-и скрежеща зубами от бешенства. По временам он поднимался на стременах и грозил кулаком по направлению неприятеля.

- За кого вы стоите? - раздался хриплый голос из тумана.

- За короля! - проревели в ответ наши крестьяне.

- За какого короля? - спросил тот же голос.

- За короля Монмауза!

- Задайте им хорошенько, ребята! - послышалось снова.

И целый ураган ружейных пуль запел и засвистел над нашими головами. Мгла словно разверзлась, и в пламени я увидал, как обезумевшие раненые лошади метались по лощине. Наши всадники делали усилия, чтобы остановить их. Но, как говорили некоторые, эти усилия были не особенно энергичны. Наша конница, обескураженная происшествием у канавы, упала духом и была рада случаю, чтобы показать пятки врагу. Милорд Грей держал себя в этом случае, как подобает храброму воину. Он сделал все от него зависящее, чтобы остановить бегущую конницу. Но усилия его были напрасны. Наши эскадроны помчались назад, давя пехоту и утопая в болоте. Всю тяжесть сражения пришлось вынести одним пехотинцам.

- Ложись на землю! - скомандовал Саксон громовым голосом, который покрывал собою треск мушкетов и вопли раненых.

Пиконосцы и косиньеры, повинуясь команде, бросились на землю, а мушкетёры, стоя на коленях, стреляли в темноту, целясь в те места, где блестели фитили неприятельских. мушкетов. Перестрелка шла по всей линии. Короткие, быстрые залпы солдат отвечали на беспрерывный и беспорядочный рёв крестьянских мушкетов. На дальнем фланге нашей армии выдвинули на передовую линию наши четыре орудия, и до нас доносился их глухой рёв.

Наш храбрый священник мэстер Иосия Петтигрью ходил между рядами солдат и говорил:

- Пойте, братие, пойте и призывайте Господа в день вашего испытания.

Повинуясь этому приказанию, наши люди громко запели хвалебный гимн. Скоро он превратился в громовой хор, ибо был подхвачен таунтоновскими горожанами, стоявшими направо от нас, и углекопами, стоявшими налево. Услышав эти звуки, солдаты по ту сторону канавы подняли дикое "ура!", и весь воздух наполнился кликами.

Наши мушкетёры стояли на самом берегу Бруссекского рейна. Королевские войска также подошли к рейну очень близко, так что расстояние между враждующими армиями было очень незначительно, всего каких-нибудь пять пик. Рейн мешал дальнейшему движению, и поэтому открылась ожесточённая стрельба. Хлопья огня летали над нашими головами, лица наши горели. Весь воздух был наполнен звуками, пули летали во всех направлениях. К счастью, однако, раненых и убитых у нас было очень немного, ибо королевские солдаты метились чересчур высоко. Мы старались изо всех сил пристреляться. Саксон, сэр Гервасий и я объезжали ряды стоявших на коленях стрелков и направляли прицел.

- Стреляйте спокойно и медленно, - говорил Саксон. По ту сторону рейна стали раздаваться крики и стоны, по которым мы поняли, что стреляем удачно.

- Мне кажется, что мы можем удержаться здесь. Их огонь слабеет, - сказал я Саксону.

- Я боюсь их конницы, - ответил Саксон, - если конница стоит вон в тех деревушках во фланге, значит ей канава не помешает. Я жду драгун с минуты на минуту.

Сэр Гервасий подъехал к самому краю рейна, остановил лошадь и галантно раскланялся с офицером, который подъехал к противоположному краю рва.

- Послушайте-ка, сэр! - крикнул он. - Скажите нам, с кем мы имеем честь сражаться? Это не гвардейская пехота?

- Это Домбартонский полк, сэр, - крикнул в ответ офицер, - мы постараемся, чтобы вы всегда помнили о встрече с нами.

- А мы постараемся перепрыгнуть через канаву, - ответил сэр Гервасий, - нам очень хочется познакомиться с вами поближе.

Сэр Гервасий дал шпоры лошади, которая вместе со всадником полетела прямо в рейн. Солдаты заревели от восторга. Немедленно же человек шесть наших мушкетёров бросились в рейн и, увязая в грязи по пояс, вытащили оттуда баронета. Но конь, подстреленный врагами, погиб.

Баронет поднялся на ноги и произнёс:

- Это не беда. Теперь я буду сражаться пешим, как мои храбрые мушкетёры.

Солдаты наши, услыхав эти слова, крикнула "ура".

А перестрелка становилась все ожесточённее. Я да и многие из нас прямо диву давались, глядя на наших храбрых крестьян. Пули они себе клали в рот и, степенно заряжая мушкеты, спокойно стреляли из них. Они вели себя как настоящие, опытные воины. Они оказались достойными противниками лучшего в Англии полка.

Над болотом показался серый свет утра, а сражение все оставалось нерешённым. Туман висел над землёй перистыми хлопьями, от выстрелов образовалась и повисла над рей-ном чёрная туча. Иногда эта туча разрывалась, и тогда мы видели по ту сторону канавы бесконечный ряд красных мундиров. Точно перед нами стоял какой-то батальон великанов. Порох ел мне глаза и щипал губы. Наши солдаты стали падать кучами, ибо при утреннем свете враги целились гораздо лучше. Убит был, между прочим, и наш добрый капеллан Иосия Петтигрью. Он упал в то время, как пел псалом.

- Хвала и благодарение Богу! - воскликнул он и отошёл в вечность вместе со многими своими прихожанами.

Убиты были также Виллиамс и унтер-офицер Мильсон. Это были лучшие солдаты в роте. Тяжелораненые обнаруживали необычное мужество: уже лёжа на земле, они продолжали заряжать мушкеты и стрелять. Близнецы Стокелеи из Сомертона, подававшие большие надежды молодые люди, лежали безмолвные и неподвижные в траве с лицами, обращёнными к серому небу лежали они рядышком. Они были неразлучны в жизни, и смерть их также соединила...

Трупы виднелись всюду, раненых была масса, но несмотря на это наши солдаты продолжали оставаться на своих местах. Саксон на своей гнедой лошади двигался между рядами, ободряя и хваля воинов. Крестьяне верили в своего сурового, бесстрастного вождя безгранично. Один его вид вливал в них надежду.

Те из моих косиньеров, которые знали, как управляться с мушкетом, бросились вперёд и заняли места павших.

По мере того как разгоралась заря, поле сражения становилось все виднее. Теперь я мог различить, как обстоят дела в других места. Направо от нас чернели ряды людей из Таунтона и Фрома. Они, подобно нам, сражались лёжа. Густые ряды их мушкетёров лежали на самом краю Бруссекского рейна, посылая смертоносные залпы в неприятеля. Таунтоновцы обстреливали левый фланг того же полка, с которым сражались мы. Рядом с Домбартонским полком стоял другой полк. Мундиры этих солдат были с широкими белыми отворотами. Если не ошибаюсь, это была Вельдширская милиция. По обеим сторонам чёрного рва возвышались две груды трупов: одна тёмная, а другая красная. Эти груды мёртвых служили как бы прикрытием для живых. Стволы мушкетов покрывали эти страшные груды. Налево от нас лежали в траве и кустах пятьсот углекопов из Мендипса и Багворзи. Они бодро распевали псалмы, но вооружены были плохо. Только у одного из десяти было ружьё, из которого он мог отвечать на неприятельские залпы. Они не могли идти вперёд или отступать. И, сознавая это, углекопы лежали в кустарниках, терпеливо выжидая, что им прикажут их начальники. Далее, на расстоянии полумили и больше, тянулось густое облако дыма, которое прорезывалось во всех направлениях языком пламени. Было видно, что наши войска стойко и мужественно выполняют свой долг.

Пушки, стоявшие налево, теперь молчали. Голландские артиллеристы нашли нужным предоставить островитянам сводить счёты, как они найдут нужным, и убежали в Бриджуотер. Пушки эти были захвачены королевской конницей.

В таком положении были дела, когда по нашим рядам вдруг пронёсся крик:

- Король едет! Король!

И действительно, мы увидели Монмауза. Он был без шляпы, глаза имели дикое выражение и блуждали. С ним ехали Бюйзе, Вэд и ещё человек двенадцать свиты. Остановилась эта кавалькада на очень близком расстоянии от меня. Саксон дал шпоры лошади, подскакал к королю и отсалютовал ему рапирой. Лица короля и Саксона представляли резкий контраст. У ветерана было лицо спокойное и важное. Этот человек владел собою вполне и делал все возможное, чтобы бороться с судьбой. Другое дело - человек, которого мы признали своим вождём и за права которого мы боролись. Он производил впечатление потерявшегося голову безумца.

- Ну, что вы думаете, полковник Саксон?! - растерянно воскликнул Монмауз. - Как идёт битва? Все ли у нас благополучно? Ах, Боже мой, какая ужасная ошибка! Какая ошибка, какая ошибка! Выберемся ли мы отсюда? Не отступить ли нам? Вы как думаете?

- Мы держимся здесь, ваше величество, - ответил Саксон, - конечно, если бы у нас были палисады или эстакады, устроенные по шведскому образцу, мы могли бы держаться ещё лучше. Мы бы отразили даже нападение конницы.

- Ах, эта конница! - воскликнул злополучный Монмауз. - Если мы выберемся из этого положения, Грей мне ответит за конницу. Она бежала, как стадо баранов. Скажите, разве можно сделать что-нибудь с таким войском? Тут и гениальный полководец окажется бессильным. О, несчастный день! Скажите, не перейти ли нам в наступление?

- В наступлении теперь нет никакого смысла, ваше величество, - ответил Саксон, - наше неожиданное нападение не удалось. Я послал за телегами, чтобы замостить эту канаву. Я поступил в данном случае согласно предписаниям военной науки. В трактате "De vallis et fossis" рекомендуется устраивать мосты из телег обоза, но теперь и это бесполезно. Мы должны сражаться здесь, где мы находимся сейчас.

- Вести войска через этот рейн значит губить их, - воскликнул Вэд, - мы понесли тяжкие потери, полковник Саксон, но, кажется, и красные мундиры не отделались дёшево. Поглядите-ка, какие груды трупов виднеются по ту сторону канавы.

- Держитесь крепче! Ради Бога, держитесь крепче! - воскликнул Монмауз. - Конница бежала, командиры тоже бежали. Что я могу сделать с такими людьми? Что мне делать? Увы-увы!

Он дал шпоры лошади и помчался далее, ломая руки и изливаясь в горьких жалобах.

О, дети мои, смерть в сравнении с бесчестьем кажется ничтожеством, сущим ничтожеством. Представьте себе, что этот человек переносил своё горе молчаливо. С какой радостной благодарностью мы вспоминали бы теперь о нем, нашем царственном вожде. Но ведь он оказался ниже тех смиренных пехотинцев, которые следовали за его знамёнами. Он шатался как трость, колеблемая ветром, то и дело обнаруживая волнение, переменчивость характера и просто трусость. Но все это давно прошло. Давно он покоится в сырой земле. Забудем о слабодушии этого несчастного человека, сердце у него было, во Всяком случае, доброе. Вернёмся, однако, к рассказу.

Великан немец, проскакав несколько шагов, остановился, повернул лошадь и воротился к нам.

- Мне надоело скакать взад и вперёд. Скачешь как паяц на ярмарке, - произнёс он, - останусь я лучше с вами и приму участие в сражении. Тише-тише, миленькая лошадка. У лошадки моей хвост оцарапан пулей, но это ничего. Лошадка у меня военная и на такие пустяки внимания не обращает. Эге, приятель, а ваша лошадь куда девалась?

- Она на дне канавы, - ответил сэр Гервасий, счищая мечом грязь со своего платья, - уже половина третьего. Мы занимаемся этой забавой целых полтора часа. И воевать-то приходится с пехотным полком, а я ждал кое-чего получше.

У немца засверкали вдруг глаза, и он воскликнул:

- Ну, у меня есть нечто для того, чтобы вас утешить. Mein Gott! Глядите! Разве это не прекрасно? Глядите, друг Саксон, глядите!

Солдат-немец пришёл в восторг вовсе не от пустяка. Он глядел направо. Из тумана, который продолжал висеть густой пеленой, мелькали по временам серебряные лучи и слышался странный, глухой гул - словно шум морского прилива, который ударяется о скалистый берег.

Серебряные полосы мелькали все чаще и чаще, глухой шум превращался в топот и оглушительный рёв, и вдруг белая завеса тумана точно разорвалась, и мы увидели нескончаемые ряды королевской кавалерии, которая неслась прямо на нас.

На нас словно катилась громадная морская волна. Перед нами сверкали и переливались лазурь, пурпур и золото. Это было замечательное, поразительно величавое зрелище. Прямо глаз оторвать было нельзя. Движение этого огромного количества всадников происходило быстро, плавно и в полном порядке. Получалось такое впечатление, что на вас движется неотразимая сила. Эта громада двигалась на нас стройными, сомкнутыми рядами. Мы видели развевающиеся знамёна, косматые гривы коней, блеск стали...

Два фланга этой несущейся на нас армии были скрыты туманом.

Впечатление этой лихой атаки усиливалось по мере того, как драгуны приближались. Звяканье оружия и сбруи, крепкая ругань солдат, топот копыт - все это производило такое действие, точно вас готов смести с лица земли страшный вихрь. И что противопоставить этому вихрю? Только пику семи футов. Да, нужно многое, чтобы не растеряться в такую минуту, чтобы сохранить руки крепкими, а сердце спокойным.

Но как ни прекрасно было зрелище кавалерийской атаки, нам, как вы можете легко догадаться, милые дети, некогда было им любоваться. Саксон и Бюйзе бросились к пиконосцам и стали их выстраивать. Был устроен сомкнутый строй в три ряда, по немецкому обычаю. Первый ряд стоял на коленях, второй наклонившись, а третий - прямо. Образовалась таким образом целая щетина из пик. Стоявшие около нас таунтоновцы образовали тёмное кольцо, блестевшее сталью. В середине этого кольца стоял сам досточтимый мэр. Мне он был виден с моего места. Его белая борода развевалась по ветру, и он говорил что-то своим высоким голосом.

А рёв несущейся на нас волны делался все громче и громче.

- Крепче держись, молодцы! - скомандовал Саксон громовым голосом.

- Концы пик упри в землю! Упрись на правую ногу! Не отступай ни на дюйм!

Рёв покрыл все звуки, и живая волна нахлынула на нас.

У меня нет никакой надежды, чтобы я мог вам описать, как все это происходило... Я помню, что трещали древки пик, я помню пронзительные крики и страшные, точно задыхающиеся стоны, я слышал фырканье лошадей и звяканье сабель, ударяющихся о пики. У меня у самого осталось от всего этого неопределённое и тусклое воспоминание, и поэтому я не могу передать вам в точности своих впечатлений. Попав в такую кашу, нельзя наблюдать за всем сражением, но зато эпизоды битвы, виденные собственными глазами, запечатлеваются в памяти навсегда.

Я помню только клубы дыма. Через эти облака показывались стальные каски и свирепые лица солдат. Помню также красные ноздри коней, поднимавшихся на дыбы и пятившихся от стальной щетины пик.

Я точно вижу перед собой молоденького безбородого офицера. Он ползёт на четвереньках под косами наших крестьян, они рубят его, и он громко стонет... Я вижу также перед собой широколицего бородатого драгуна на серой лошади. Он подскакал к нашим косиньерам и хочет прорваться через их ряды. Он не может прорваться и ревёт от бешенства...

Эти маленькие ужасные подробности не забудешь до самой смерти. Я даже хорошо запомнил, что у этого драгуна были большие, белые зубы и ярко-красные десны. Рядом с ним стоял белолицый драгун с тонкими губами. Он перегнулся через шею лошади и замахнулся на меня саблей. При этом он ругался так, как могут ругаться только драгуны.

Да, эти образы встают передо мной всякий раз, когда я вспоминаю об этой свирепой схватке. Я рубил направо и налево, забывая о том, что надо защищать себя. Вокруг меня стоял сплошной гул, слышались крики и стоны. Благочестивые восклицания крестьян перемешивались с ругательствами солдат. Голос Саксона, ободрявшего пиконосцев, покрывал собою все.

И наконец туча всадников поползла назад, кружась по лощине. Мои товарищи испустили крик торжества. Сэр Гервасий, стоявший со мной рядом, протянул мне открытую табакерку. Да, мы отразили лучшую в Англии конницу, мы могли гордиться собой.

Но, к сожалению, далеко не вся наша армия могла хвалиться, подобно нам, победой. Только избранные отряды смогли отразить натиск тяжёлой конницы, нападение закованных в сталь воинов. Крестьяне из Фрома были буквально изрублены и стёрты с лица земли. Многие из них, отступая перед неудержимым напором врага, были сброшены в тот самый рейн, которой остановил наше ночное наступление. Другие были изрублены и лежали кучами на поле. Это была ужасная картина. Только очень немногие из крестьян Фрома избежали злой судьбы своих товарищей, присоединившихся к нам. Что касается горожан Таунтона, то они удержались, но ряды их значительно поредели. Перед их кольцом лежала целая гора коней и всадников, что свидетельствовало о силе атаки и о бешенстве сопротивления.

Налево от нас дикие углекопы были сразу же смяты кавалерией, но несмотря на это продолжали свирепо бороться. Они бросались на землю и прокалывали животы лошадей. В конце концов им удалось отбить драгун. Девонширскую милицию рассеяли и перерубили. Бедные милиционеры разделили участь крестьян из Фрома.

Во все время схватки королевская пехота, стоявшая по ту сторону Бруссекского рейна, продолжала осыпать нас градом пуль. Мушкетёры, занятые борьбой с драгунами, не могли отвечать на эти залпы.

Не нужно было иметь большую опытность в военном деле, чтобы убедиться в том, что битва нами проиграна. Дело Монмауза было погибшим.

Солнце ещё не взошло, но было уже совсем светло. Наша кавалерия бежала, пушки приведены в негодность, а линия наша оказывалась прорванной во многих местах. Многие из наших полков были окончательно расстроены. На нашем фланге перестраивались, готовясь к новой атаке, Голубой гвардейский полк. Танжерская конница и два драгунских полка. Налево от нас гвардейская пехота перебросила мост через рейн, перешла на нашу сторону и двигалась вперёд, тесня шаг за шагом наш отряд из северного Сомерсета. С фронта нас продолжали упорно обстреливать. Мы отвечали на этот огонь слабо и неуверенно, ибо ночью многие повозки с порохом заблудились и амуниция была на исходе. Многие заряжали мушкеты камнями вместо пуль.

Прибавьте ко всему этому, что многие из наших частей были серьёзно расстроены первой атакой и что армия наша уменьшилась, по крайней мере, на треть.

Но несмотря на это, наши храбрые крестьяне держали себя необычайно мужественно. Они оглашали поле битвы ликующими восклицаниями и обменивались друг с другом весёлыми шутками. Они держали себя так, словно это была не кровавая битва, а просто детская игра. Чем бы, дескать, игра не кончилась, но довести её до конца нужно.

Среди нас появился Децимус Саксон. Вся его рапира была покрыта кровью.

- Здесь ли капитан Кларк? - крикнул он. - Поезжайте скорее к сэру Стефену Таймвелю и скажите ему, чтобы он со своими людьми немедленно присоединился к нам. Порознь нас непременно разобьют, а вместе мы можем выдержать вторую атаку.

Я дал шпоры Ковенанту и, добравшись до наших соседей, передал мэру слова Саксона. Сэр Стефен был ранен пулей, и его белоснежная голова была повязана красным платком. Он нашёл совет нашего полковника благоразумным и скомандовал таунтоновцам, чтобы шли к нам. У таунтоновских, граждан запас пороха был больше, чем у нас, и их мушкетёры оказали нам большую услугу, открыв убийственный огонь по обстреливавшему нас Домбартонскому полку.

Саксон и Бюйзе отправились навстречу сэру Стефену. Глаза старика метали огонь.

- Кто мог ожидать чего-либо подобного?! - воскликнул он. - Ну что вы теперь думаете о нашем благородном монархе, защитнике протестантского дома?

- Да, он неважный солдат, - ответил Бюйзе, - но это, может быть, не по причине трусости, а просто потому, что он не привык к военному делу. Почём знать, может быть, он храбрый.

- Храбрый! - презрительно воскликнул мэр и указал на степь. - Поглядите-ка и полюбуйтесь вашим королём! Рука у мэра тряслась от гнева, его душившего. Вдали, в чёрной, торфяной степи, мы увидели красиво одетого всадника, который во весь опор удалялся от поля битвы. За ним следовала кучка придворных. Ошибиться было невозможно. Это был трусливый Монмауз.

- Тише! Тише! - крикнул Саксон. - Не обескураживайте наших храбрых молодцов. Трусость заразительна и может, подобно гнилой лихорадке, захватить всю армию.

- Подлый трус! - воскликнул Бюйзе, скрежеща зубами. - Оставить таких храбрых крестьян. Это слишком!

- Пики вперёд, ребята! - громовым голосом скомандовал Саксон.

Мы едва успели построить каре и стать посреди него. Конница короля снова полетела на нас смертоносным вихрем.

В том месте, где наш отряд соединялся с отрядом из Таунтона, сопротивление было слабее, и голубые гвардейцы не преминули этим воспользоваться. Они прорвались в этом пункте и двинулись вперёд, свирепо рубя направо и налево. Таунтоновцы с одной стороны, а мы с другой отвечали гвардейцам. Их поражали косами и пиками, и многие из них пали.

Но когда схватка достигла высшей степени ожесточения, по ту сторону рейна, первый раз за время битвы, заработала королевская артиллерия. Раздался оглушительный рёв, целый ряд ядер посыпался в наши густые ряды, которые начали быстро редеть. Повсюду стали появляться груды убитых и раненых.

Наши мушкетёры сделали последний залп, и среди них раздались крики.

- Пороху! Ради Христа, пороху! А наши люди падали как трава, словно сама смерть со своей косой появилась среди нас.

И наконец наши ряды были прорваны. Стальные каски драгун теперь виднелись в самой середине наших пиконосцев. Их палаши поднимались в воздух и опускались.

Весь отряд был отодвинут теперь шагов на двести назад, но бешеная борьба продолжалась. Несмотря на полное расстройство, наши люди не хотели бежать. Люди из Девона, Дорсета, Вельдшира и Сомерсета погибали под ногами лошадей и палашами драгун. Они падали десятками под градом пуль, но продолжали сражаться с упорным, отчаянным мужеством. Они умирали за дело и за человека, который бежал от них, оставил их погибать.

Всюду я видел суровые неподвижные лица, стиснутые зубы, сжатые кулаки. Я слышал бешеные, вызывающие крики. Никто не боялся смерти, никто не просил пощады.

Некоторые из наших влезали на спину лошадей и бросали всадников на землю. Другие ложились наземь и рубили своими косами лошадям ноги. Драгун, упавших с лошади, они закалывали без милосердия.

Гвардейцы несколько раз атаковали и рубили наши вконец расстроенные ряды, но эти ряды снова смыкались, и бесконечная, кровавая битва продолжалась.

Ах, этот бой был совсем безнадёжен. Мою душу охватило сострадание, мне даже захотелось, чтобы наши крестьяне перестали бороться и спаслись бегством, но куда бежать? В этой голой степи не было места, где бы можно было скрыться.

И в то время как эти люди сражались, чёрные от пороха и умирающие от жажды, в то время как они лили свою кровь как воду, человек, называвший себя их королём, мчался по дороге, шпоря лошадь и спустив поводья. Сердце его трепетало, и он помышлял только о том, чтобы спасти свою шею. О своих храбрых сподвижниках он забыл и думать. Большая часть пехотинцев так и легли на поле битвы. Они убивали неприятеля без милосердия и сами не просили пощады. Но наконец сопротивление было сломлено. Крестьяне рассеялись и побежали по степи, преследуемые драгунами. Саксон, Бюйзе и я делали все возможное, чтобы собрать их снова. Нам удалось убить нескольких из преследователей. Но в эту минуту мой взор упал внезапно на сэра Гервасия. Он стоял без шляпы рядом с несколькими оставшимися в живых мушкетёрами и отбивался от окруживших его со всех сторон драгун. Мы пришпорили лошадей и бросились к нему на выручку. Рубя направо и налево, мы оттеснили на минуту драгун и очутились возле сэра Гервасия.

- Прыгайте на круп Ковенанту! - крикнул я. - Мы ещё можем спастись.

Он взглянул на меня, улыбнулся и отрицательно качнул головой.

- Я должен остаться здесь с моей ротой, - сказал он.

- С вашей ротой? - воскликнул Саксон. - Вы с ума сошли, милый друг! Вашей роты не существует, она вырезана до последнего человека.

Баронет стряхнул пыль с галстука и ответил:

- Ну да, я именно это и хотел сказать. Пожалуйста, не заботьтесь обо мне. Спасайтесь сами как можете. Прощайте, Кларк, передайте мой привет...

В эту минуту драгуны снова напали на нас. Мы стали отступать назад, отчаянно сражаясь. Это было последний раз, когда я видел баронета. Он исчез навсегда.

Впоследствии нам пришлось услыхать, что королевские войска нашли на поле битвы труп, который они приняли за тело Монмауза. Лицо покойного было изящно до женственности, а одет он был очень богато. Конечно, это и был наш неустрашимый друг, сэр Гервасий Джером. Имя его всегда будет дорого моему сердцу. Десять лет спустя нам пришлось много слышать о храбрости молодых придворных французского короля. Они показали себя настоящими людьми в войне с Голландией; особенно доблестно вели себя в битве при Штейкарке. Когда мне рассказывали про этих придворных, я всегда вспоминал сэра Гервасия. Он был именно такого разряда человек.

Итак, дети, нам пришлось каждому спасать себя. Армия революционеров бежала вся. Первые лучи солнца, упавшие на унылую степь, осветили длинный ряд красных батальонов. Лучи эти засверкали на безжалостной стали мечей, которые подымались в воздухе и опускались вниз, разя беззащитных беглецов. Немец-Бюйзе отбился от нас во время схватки. Мы долго не знали, жив ли он или умер. Только впоследствии нам стало известно, что он спасся, затем был взят в плен вместе со злополучным герцогом Монмаузом. Грей, Вэд, Фергюсон и другие спаслись. Стефен Таймвель пал вместе со своими суровыми гражданами. Он умер, как и жил, храбрым английским пуританином. Но все это мы узнали долгое время спустя. Теперь мы мчались по степи, спасая свою жизнь, преследуемые группами всадников, которые, впрочем, скоро оставили нас в покое и пустились в погоню за более лёгкой добычей.

Проезжая мимо ольховых кустов, мы услыхали громкий мужской голос. Кто-то, скрывавшийся в этих кустах, читал молитву. Раздвинув кусты, мы увидали человека, который сидел, прислонившись к большому камню, и широким ножом отрезал собственную руку, читая в то же время вслух "Отче наш". Молитву он читал без запинок и без дрожи в голосе. Услышав шаги, он поднял голову, и мы узнали майора Голлиса. Я вам уже рассказывал об этом человек. Он был ветеран Кромвеля и участвовал в битве при Дунбаре. Голлису почти оторвало руку пушечным ядром, и вот он, чтобы освободиться от бесполезной части тела, сам производил ужасную операцию. Даже Саксон, человек, видавший виды и привыкший ко всему, широко раскрыл глаза и в ужасе глядел на эту операцию. Голлис взглянул на нас, угрюмо кивнул и снова принялся за дело. На наших глазах он отделил наконец руку от плеча и лёг на землю продолжая шептать мотиву побелевшими губами. Мы не могли оказать ему никакой существенной помощи, а между тем наша остановка могла привлечь внимание врагов к убежищу Голлиса. Я оставил страдальцу свою фляжку, наполненную водой, и мы отправились в дальнейший путь.

О, дети! Война это ужасное дело. Люди обманывают себя и дурачат, упиваясь военной славой. Они тешат себя блестящим оружием, горячими конями, расшитыми чепраками. Они толкуют о чести и славе, но все это внешнее, второстепенное. Наступает минута, и все это внешнее исчезает, и наружу выступает истинный, леденящий душу ужас проклятия. Не думайте о блестящих эскадронах, о возбуждающих звуках военных труб. Представьте себе только этого одинокого человека под ольхами. Представьте себе, что все это произошло в христианский век и в христианской стране! Конечно, не мне проповедовать против войны. Я поседел в боях и участвовал во многих войнах, но и я должен сказать по совести, что люди должны или оставить войну, или признать, что слова Искупителя слишком возвышенны для них. Многие утверждают, что евангельское учение должно применяться и к войне, но это ложь. Христос никогда не благословлял кровопролития. Я видел, как один английский священник благословлял только что отлитую пушку, а другой освящал военное судно, только что спущенное в воду.

Можно ли благословлять оружие, предназначенное для истребления людей? Говорят, будто тут благословляется не разрушение, не кровопролитие, а защита отечества и своих близких. Но всегда ли эти утверждения искренни? Нет, дети, сильно мы отдалились от Христова учения. Духовные сановники живут во дворцах и ездят в каретах, и нужно ли удивляться тому, что они, привязавшись к земным благам, перестали понимать Христово учение?

Удаляясь постепенно от поля сражения, мы добрались с Саксоном до вершины горы, находящейся в западной части степи. Мы остановили лошадей и глянули кругом. Вся долина была занята всадниками. Неприятельская конница находилась уже возле самого Бриджуотера, продолжая гнать перед собою беззащитных беглецов. Печально и молчаливо смотрели мы на эту картину. Вдруг где-то совсем-совсем близко раздался шум копыт. Мы оглянулись и увидали двух всадников в гвардейской форме, которые приближались к нам. Они сделали объезд для того, чтобы отрезать нам путь, и быстро приближались, махая саблями.

- Снова кровопролитие, - усталым голосом произнёс я. - Зачем они на это лезут?

Саксон быстро глянул на приближающихся кавалеристов, и угрюмая улыбка озарила его морщинистое лицо.

- Эге! - сказал он. - Да это тот самый наш приятель, который, помните, травил нас собаками. Вот счастливая встреча! Мне как раз нужно свести с ним счёты.

И действительно, это был тот самый горячий молодой корнет, с которым мы встретились в самом начале наших приключений. На горе самому себе, он узнал Саксона и бросился за ним в погоню, надеясь, по всей вероятности, воспользоваться случаем отомстить за своё унижение. Рядом с корнетом ехал капрал, огромный детина на тяжёлой вороной лошади с белым пятном на лбу.

Саксон медленно подъехал к офицеру, а я остановился против капрала.

- Ну, здравствуйте, мальчик, - услышал я голос Саксона. - Надеюсь, что после нашей последней встречи вы выучились фехтовать?

Молодой гвардеец при этой насмешке испустил яростный крик, и я, услыхав стук стали, понял, что схватка началась. Взглянуть на них мне было некогда. Все моё внимание было поглощено моим противником, который обрушился на меня со всей неистовостью. Мне пришлось напрячь усилия, чтобы отражать его удары. Пистолетными выстрелами мы не обменивались: это был честный и совершенно равный бой. Капрал наносил мне удары то в лицо, то по телу и не давал мне времени атаковать его как следует. Лошади наши кружились на месте, вздымаясь на дыбы и кусая одна другую. А мы тем временем наносили удары и отражали их. Наконец мы сблизились настолько, что можно было перейти врукопашную, и мы схватили друг друга за горло. Капрал обнажил кинжал и ударил меня в руку. Я же изо всех сил ударил его кулаком по голову. Он слетел с лошади и растянулся на земле без чувств. В этот же самый момент и молодой корнет, раненный несколько раз, свалился с седла. Саксон мигом соскочил с лошади и, подняв кинжал капрала, собирался уже покончить с ними обоими. Но я поспешно слез с лошади и взял его за руку. Он обернулся ко мне. Лицо его имело совершенно свирепое выражение, и я понял, что в нем проснулся дикий зверь.

- Что ты делаешь? - зарычал он. - Пошёл прочь!

- Нет, - ответил я. - Крови было достаточно пролито и без них. Пусть они лежат.

- А разве они пощадили бы нас? - бешено крикнул он, стараясь вырвать свою руку. - Они проиграли и, стало быть, должны заплатить штраф.

- Нельзя резать беззащитных людей, - твёрдо ответил я. - Я не позволю этого.

- Да неужели, ваше сиятельство?! - воскликнул Саксон, злобно улыбаясь. В глазах у него мелькнул дьявольский огонёк. Он сделал страшное усилие, вырвал руку и, отскочив назад, поднял брошенную, им наземь рапиру.

Я стал около раненого и спросил Саксона:

- Ну, и что же дальше?

Саксон стоял молча, глядя на меня из-под нависших бровей. Все лицо его дёргалось от бешенства. Так длилось с минуту или более. Я так и ждал, что он на меня набросится. Но старый солдат овладел собой. Он усиленно втянул в себя воздух, вложил рапиру в ножны и прыгнул на лошадь.

- Мы должны расстаться, - сухо произнёс он, - я уже два раза чуть-чуть вас не убил. Если вы ещё раз искусите моё терпение, это будет слишком. Вы неподходящий товарищ для военного человека. Поступайте, юноша, в попы. Это ваше настоящее призвание.

Мне припомнились рассказы Саксона о его предках, и я шутливо спросил:

- С кем я теперь разговариваю? С Децимусом Саксоном или Биллем Споттербриджем?

Но Саксон даже не улыбнулся. Взяв в левую руку повод, он бросил злобный взгляд на раненого офицера и пустился галопом по дороге в южном направлении. Я стоял и глядел ему вслед, но он не оглянулся, не сделал даже прощального жеста рукой. Прямой и неподвижный, он сидел на седле, постепенно уменьшаясь в моих глазах. Наконец я потерял его из виду.

- Вот я и потерял друга, - печально произнёс я, - а вся моя вина в том, что я не могу стоять и спокойно глядеть, как при мне режут беззащитного человека. Другой мой друг убит на поле сражения, а третий, самый старый и близкий, лежит, раненный, в Бриджуотере и находится во власти свирепых солдат. Что мне делать? Возвращаться домой? Но ведь своим возвращением я причиню дорогим родным хлопоты и неприятности. Куда же мне деваться?

Несколько минут я стоял в нерешительности; передо мной лежали на земле гвардейцы. Ковенант медленно двигался, пощипывая траву, и время от времени глядел на меня своими большими чёрными глазами, как бы говоря: "Ну, я-то во всяком случае останусь навсегда твоим другом!"

Я оглянулся на север, где возвышались Польденские горы, глянул на юг, где виднелись Чёрные Дюны. На западе седели вершины отдалённого Квантока, на востоке чернелись болота. Куда деваться? Везде грозили опасности. Признаюсь, некоторое время я чувствовал себя очень скверно, и мне стало совершенно безразлично, спасусь я или нет.

Из моих размышлений меня вывело чьё-то грубое ругательство, за которым последовал стон. Я взглянул на капрала. Теперь он сидел на земле и тёр себе голову. На лице у него было выражение бессмысленного удивления. Он, по-видимому, не мог сообразить, что с ним случилось и почему он попал сюда. Офицер также открыл глаза, и к нему, по-видимому, возвращалось сознание. Раны, полученные корнетом, были, по-видимому, несерьёзны.

Я не боялся, что эти гвардейцы станут меня преследовать. Они не могли этого сделать, если бы даже захотели, так как их лошади убежали и присоединились к стадам лишённых всадников лошадей, которые в большом количестве блуждали по степи в соседстве от места боя. Я сел на Ковенанта и медленно двинулся вперёд, щадя по возможности коня, которому пришлось сильно поработать.

По болоту шныряли во всех направлениях маленькие отряды кавалерии, разыскивающие беглецов, но мне удалось избежать этих неприятных встреч. Я старался все время держаться окольных тропинок, как можно дальше от человеческого жилья. Таким образом мне удалось отъехать миль на восемь-десять от места боя. Хижины и дома, которые я встречал здесь, были пусты. Некоторые из них были ограблены. Я не встретил ни одной живой души. Дурная слава "ягнят" Кирке заставила бежать всех тех, кто не принимал участия в восстании. И вот наконец после трехчасовой езды я решил, что бояться погони нечего и что опасность миновала.

Около небольшого ручейка росли кусты. Я слез с лошади и, сев на мелкий мох, начал отдыхать и умываться. Надо было привести себя в надлежащий вид.

И только теперь, сравнительно успокоившись и поглядев на самого себя, я понял, как ужасно было сражение, в котором я участвовал, и как удивительно, что я после этого остался цел и невредим. О тех ударах, которые я наносил неприятелям во время боя, у меня осталось смутное воспоминание, но, должно быть, эти удары были многочисленны и ужасны. Конец моего палаша был согнут и искривлён. Он имел такой вид, будто я рубил им в течение целого часа по железу или стали. Сам я с ног до головы был забрызган и запачкан кровью. Тут была и моя собственная кровь, но чужой было гораздо больше. Вся моя каска была исполосована ударами. Ружейная пуля ударилась в мой стальной нагрудник, скользнула по нему - и одна из стальных пластинок была выворочена. На латах были и другие следы ударов, свидетельствовавшие о том, что я спасся от смерти только благодаря хорошему качеству вооружения. Левая рука ныла, и я почти не владел ею. Я вспомнил при этом удар кинжала, полученный мною в схватке с капралом. Я снял куртку и осмотрел рану. Крови вытекло много, но кинжал не задел кости, и рана в общем оказалась пустячной. Я намочил платок и туго перетянул рану. Это мне помогло.

Кровотечение остановилось, и я почувствовал себя гораздо лучше.

Кроме этой царапины, у меня никаких поражений не было, но, несмотря на это, я чувствовал себе отвратительно - точно меня палками избили. Лёгкая рана, полученная мной во время схватки в соборе Уэльса, открылась, и из неё пошла кровь. Я кое-как перевязал её.

Перевязав раны, я занялся своей внешностью. Это было совершенно необходимо. В настоящем своём виде я был похож на одного из тех кровавых великанов, с которыми приходилось сражаться храброму дону Беллианису Греческому и другим сказочным богатырям. Увидав меня, покрытого с головы до ног кровью, женщины и дети в страхе убежали бы куда глаза глядят. Я был похож на приходского мясника перед праздником св. Мартина.

Хорошее купанье в ручейке было мне в. этом отношении полезно. Следы боя исчезли. Мне удалось очистить панцирь и сапоги, но удалить кровь и грязь с одежды было невозможно, и я в отчаянии махнул на это рукой.

К счастью, мой добрый, милый конь совсем не пострадал. После того как я вычистил и обмыл Ковенанта, он приобрёл свой обычный свежий вид. От ручья мы уехали в более приличном виде. Было уже около полудня, я ощущал сильный голод. С вечера у меня не было ничего во рту. В степи я наткнулся на три домика, но чёрные стены и отсутствие крыш говорили мне, что здесь я не найду ничего. Раза два я видел на дороге крестьян, но они, завидев издали вооружённого всадника, поспешно убегали и прятались, подобно диким животным, в кустарниках. И страхи поселян были не вполне лишены основания. На одном перекрёстке я наткнулся на группу деревьев. На сучьях этих деревьев болтались два трупа. Конечно, солдаты повесили этих бедняков только за то, что они не могли им дать, сколько с них требовали. А могло случиться и другое. Отдав все одной шайке грабителей, крестьяне не могли удовлетворить другую и за это поплатились жизнью.

Одним словом, мои поиски пищи были совершенно бесполезны. Наконец я увидал ветряную мельницу. Она стояла на зеленом холмике, окружённом полями. Внешность мельницы была такова, что можно было думать, что она спаслась от грабежа. Я свернул с большой дороги и направился к этой мельнице.


Глава XXXIII

Опасность, которой я подвергся на мельнице


Около мельницы виднелось здание, в котором, по-видимому, крестьяне, привозившие хлеб на мельницу, ставили лошадей. Я нашёл в этом сарае много сена, что меня порадовало. Я немедленно ослабил подпруги Конвенанта, и он принялся за еду. На самой мельнице царило молчание. Она, по-видимому, была совершенно пуста. Взойдя по крутой деревянной лестнице и отворив дверь, я очутился в круглой комнате с полом из каменных плит. В комнате виднелась лестница, ведшая на чердак. Вдоль одной из стен виднелся длинный деревянный рундук. По другим стенам стояли мешки с мукой. Около очага лежали связанные кучи хвороста. Я немедленно же затопил очаг, и в нем весело засверкало пламя. Захватив горсть муки из мешка, я смочил её водой, стоявшей тут же в кувшине, сделал круглый хлеб и принялся его печь. Мне пришло в голову, что сказала бы матушка, увидав меня за таким занятием. И эта мысль заставила меня улыбнуться. Я помню, у моей матушки была поваренная книга, сочинённая Патриком Ламбом. Книга эта называлась "Дополненный и исправленный придворный повар". Милая матушка никогда не расставалась с этой книгой. Она верила всей душой в кухонную мудрость Патрика Ламба, но даже и этот мудрец, дети, не мог бы придумать блюда, которое мне было бы более по вкусу, чем тот колобок, который я для себя теперь пёк. Я не стал ждать, когда он подрумянится. Я вытащил его полусырым и поспешно проглотил, обжигая себе рот.

Голод мой был ещё далеко не удовлетворён. Я скатал другой колобок и, положив его на огонь, вытащил трубку, набил её и закурил. Я вооружился всем имевшимся у меня запасом терпения. Очень мне уж хотелось есть.

Я курил и думал. Мысли у меня были печальные. Я думал о том, как огорчится отец, узнав о Седжемурском разгроме. И вдруг я услышал громкое чихание. Чихали словно над самым моим ухом. Я вскочил и оглянулся. За мной была толстая, прочная стена, а передо мной - пустая комната. Что же это такое? Я начинал думать, что слух меня обманывает, что мне мерещится чихание, но ах! Как раз в эту минуту комната огласилась громким, оглушительным чиханием. По всей вероятности, в одном из мешков кто-то прятался. Я обнажил палаш и стал тыкать им в мешки, но все эти поиски были напрасны. Что же это за диковина такая? Я стоял среди комнаты, теряясь в догадках.

И вдруг комната снова огласилась чиханием, а затем раздался ряд фырканий, присвистываний и восклицаний вроде:

- Мать Пресвятая! Господь Искупитель!.. Теперь я понял, откуда исходят звуки. Я бросился к рундуку, на котором сидел, и подняв крышку, заглянул внутрь.

Рундук был наполовину занят мукой, а в этой белой куче барахталось какое-то существо. Это существо было так обвалено и облеплено мукой, что было совершенно невозможно догадаться, что это человек. Только жалобные восклицания, им испускавшиеся, убедили меня в том, что я имею дело с разумным созданием. Я наклонился и вытащил человека из рундука. Он сразу же шлёпнулся на колени и стал молить о пощаде. При этом он возился и барахтался, поднимая целые облака пыли. Я закашлял и зачихал. Когда человек освободился немного от прилипшей к нему муки, я увидал с изумлением, что имею дело не с хозяином-мельником и не с крестьянином. Передо мной был военный человек. Сбоку у него торчала громадных размеров шпага, вся искрившаяся мукой и похожая на большую ледышку. Грудь была покрыта стальным панцирем. Стальная каска осталась в рундуке, и рыжие волосы незнакомца торчали дыбом. Он в страхе с плачем умолял пощадить его. Голос этого человека показался мне знакомым, и, желая убедиться в правильности возникшего предположения, я провёл по его лицу рукой. Он вообразил, что я хочу его убивать, и заорал благим матом. Оказалось, что я прав. Толстые щеки, маленькие, алчные глазки, сразу же объяснили мне, с кем я имею дело. Передо мной был не кто иной, как мэстер Тэзридж, болтливый, хвастливый городской клерк Таунтона.

Но как же изменился этот клерк со времени нашего последнего свидания! В Таунтоне он ходил как павлин, был торжественен и щеголял своим величием! Куда девались щеки, красные, как сентябрьские яблоки? Куда девались самоуверенность и важность? Он стоял на коленях и дрожал с головы до ног. Даже сапоги его стукались один об другой - так он трепетал. Он молил о пощаде тонким, жалобным голосом, словно петрушка в ярмарочном балагане. Он изливался в просьбах, извинениях и мольбах. Ему казалось, по всей вероятности, что он попал в руки к самому Фивершаму и что его немедленно предадут смертной казни.

- Я - несчастный человек, я простой, жалкий писец, ваша всемилостливейшая светлость! - визжал он. - Уверяю вас, ваша честь, что я несчастнейший из писцов! Меня вовлекли в это преступное дело старшие. Я жертва произвола и насилия. Ваша светлость, ей-Богу, я терпеть не могу бунтов, но я не мог ослушаться мэра. Если мэр говорит "да", клерк не может сказать "нет". Пощадите меня, ваше сиятельство! Пощадите раскаявшегося, несчастного человека, я буду за вас Бога молить. Я всю жизнь положу на верную службу королю Иакову.

- Отрекаешься ли от герцога Монмауза? - суровым тоном спросил я.

- Отрекаюсь! Отрекаюсь от всего сердца! - с готовностью воскликнул Тэзридж.

- Так умри же, изменник! Я - офицер Монмауза! - проревел я, обнажая палаш.

При виде боевой стали несчастный клерк взвыл не своим голосом и, упав ничком на пол, начал дёргаться и извиваться. Я хохотал. Он, должно быть, услыхал и глянул на меня украдкой. Тогда он стал сперва на колени, а потом и совсем поднялся на ноги. На меня он продолжал поглядывать искоса и с видимым страхом. Он не верил ещё, что опасность миновала.

- Вы должны помнить меня, мэстер Тэзридж, - сказал я, - капитан Кларк из Вельдширского пехотного полка Саксона. Я крайне изумлён тем, что вы так легко нарушаете присягу. Ведь вы не только присягали Монмаузу, но и других приводили к присяге.

Тэзридж, убедившись в том, что ему не будет ничего худого, сражу же стал самоуверенным и наглым.

- Я не нарушил присяги, капитан, совсем не нарушил! - заговорил он. - Я всегда держу обещание. Я остался таким же честным человеком, каким был прежде.

- Этому я охотно верю, - сказал я.

Клерк стал отряхивать муку с одежды и заболтал:

- Я только притворялся. Я пустил в ход змеиную хитрость, понимаете? Всякий настоящий воин должен быть храбр как лев и хитёр как змея. Ведь вы, конечно, знакомы с Гомером? Ну вот. Я тоже изучал гуманитарные науки. Я храбр и здорово дерусь, но просто грубым солдатом меня назвать нельзя. Я воплощаю в себе тип Улисса. Вот вы другое дело. Вы скорее Аякс.

- А я так думаю, что вы воплощаете тип мыши в рундуке с мукой, - ответил я. - Хотите я вам дам половину моего колобка? Как вы попали в лагерь, скажите, пожалуйста.

Тэзридж, успевший набить рот хлебом, ответил:

- А это, видите ли, произошло следующим манером. Это была с моей стороны уловка или хитрость. Такими хитростями именно и отличались великие полководцы всех времён и народов. Великие полководцы скрывались от врагов всяческими способами и появлялись в такие моменты, когда их менее всего ждали. Надо вам сказать, я сражался до самого конца, я колол и рубил врагов до тех пор, пока у меня не онемела правая рука и не притупился меч. Я увидал, наконец, что единственным оставшимся в живых человеком из всех граждан Таунтона являюсь я. Если бы мы были на поле сражения, я бы вам указал место, где я стоял; впрочем, вы и без моих указаний догадались бы. Вокруг того места, где я сражался, лежит груда трупов. Все это убитые мною неприятели. Но нельзя же сражаться одному. Увидав, что наши трусишки разбежались и что сражение проиграно, я сел на коня нашего досточтимого мэра - храбрый джентльмен не нуждается более в лошадях - и медленно удалился с поля битвы. Во мне, знаете, есть нечто, что внушает почтение и страх: неприятельская кавалерия не осмелилась меня преследовать. Один драгун пытался было загородить мне дорогу, но я нанёс ему боковой удар. Вы, разумеется, знаете, что я славлюсь этими боковыми ударами... Ну, драгуны и того. Да-с, много грехов у меня на совести. Сегодня я многих, очень многих сделал вдовами и сиротами, но ведь они, канальи, сами виноваты... Зачем они становились поперёк дороги?.. Господи Боже мой, что это такое?

- Да это моя лошадь топчет внизу в конюшне, - ответил я. Клерк вытер капли холодного пота, выступившие у него на лбу, и произнёс:

- Ну слава Богу, а я было испугался. Думал, что это драгуны. Нам пришлось бы сойти вниз и прогнать их.

- Или спрятаться в рундук, - заметил я.

- Ах да, я ещё не рассказал вам, как я очутился в рундуке. Отъехав несколько миль от поля сражения, я увидал эту мельницу. Мне пришло в голову, что, сидя здесь, настоящий воин, подобный мне, может защищаться один против целого эскадрона конницы. Мы, Тэзриджи, не любим спасаться бегством. Такова наша фамильная черта. Конечно, это, может быть, пустая гордость, но что вы поделаете с характером? Мы, Тэзриджи, воины по природе. Мой предок, должен я вам сказать, сопровождал в качестве маркитанта армию Айростона. Вот с каких пор мы стали воинами... Ну вот-с. Остановил я коня, слез с седла и стал осматривать местоположение. Вдруг проклятая лошадёнка рванулась, сбросила узду и помчалась по степи, прыгая через заборы и канавы. В каком положении, спрашивается, остался я? Мне не на что было надеяться, кроме моего верного меча. Я взобрался по лестнице сюда и обдумал план защиты. Вдруг послышался стук копыт, а затем вы стали подниматься по лестнице сюда. Тогда я немедленно сел в засаду. Будьте уверены, что я сделал бы вылазку и учинил бы на вас нечаянное нападение, но проклятая мука меня чуть не задушила. Представьте себе, что вам в рот воткнули двухфунтовый хлеб. Так я себя чувствовал. Я ужасно, впрочем, рад, что вы меня нашли. Я мог бы вас убить в слепом гневе. Я, знаете, ужасно горяч. Когда вы поднимались по лестнице, сабля у вас звякала. Я и вообразил, что вы - драгуны короля Иакова. Ну я и готовился разделаться с вами по-свойски.

Я закурил трубку и ответил:

- Теперь вы все мне объяснили и растолковали, мэстер Тэзридж, - когда я вас вытащил из рундука, вы притворялись, будто ужасно струсили. Вы удивительно ловко умеете скрывать свою храбрость, но довольно, не будем об этом говорить. Мы должны поговорить о том, что нам делать в будущем. Каковы ваши намерения?

- Я хотел бы остаться с вами, капитан.

- Ну, это едва ли мне подходяще, - ответил я, - мне вовсе не улыбается мысль иметь вас своим товарищем. Вы уж очень храбры, даже слишком. С вами того и гляди налетишь на неприятность. Нет, я человек тихий и робкий.

- Не бойтесь, - воскликнул клерк, - для вас я умерю свой пыл, а моей компанией вы напрасно пренебрегаете. Времена теперь смутные, и вы должны радоваться, что такой человек, как я, обещает вам свою поддержку. Я человек испытанный.

Утомлённый хвастовством клерка, я произнёс:

- Испытанный и найденный никуда не годным. Нет, милейший, вы мне не нужны. Я еду один.

- Ну-ну! Не горячитесь! - воскликнул он, пятясь от меня. - Во всяком случае нам здесь придётся подождать до ночи, а ночью мы и отправимся к морскому берегу.

- Это первые разумные слова, которые я услыхал от вас, - ответил я. - Королевская кавалерия теперь занята в Бриджуотере. Она пьёт там сидр и эль. Если нам только удастся убраться благополучно, мы отправимся с вами на север, где у меня есть друзья. Они доставят нас в Голландию. Я не могу отказать вам в этой помощи - вы мой товарищ по несчастью. Ах как жаль, что Саксон не остался со мной! Я боюсь, что его возьмут в плен.

- Вы говорите о полковнике Саксоне, конечно? - произнёс клерк. - Ну, он не попадётся: он так же хитёр, как и храбр. О, он всегда был настоящим солдатом, уверяю вас. При Сарсфильде мы с ним бок о бок в течение сорока минут отражали нападение конницы. Саксон груб на словах, не совсем опрятен в вопросах чести, но на поле битвы он положительно незаменим. Счастливы солдаты, которые могут считать его командиром.

- Это вы говорите правильно, - ответил я. - Но, однако, теперь, когда мы немножко подкрепились, надо подумать и об отдыхе. Ночью нам предстоит длинное путешествие. Ах с каким бы я удовольствием выпил бутылку эля.

- Я и сам бы выпил за наше дальнейшее знакомство, - ответил мой новый товарищ. - Но что касается спанья, это устроить очень легко. Если вы взберётесь по этой лестнице на чердак, то найдёте там кучу пустых мешков. На них вы и можете устроиться. А я пока посижу здесь и испеку себе хлебец.

- Вы оставайтесь на страже два часа, а потом разбудите меня, - ответил я. - Тогда я посторожу, а вы поспите.

Тэзридж в знак согласия прикоснулся к рукояти своей шпаги, а я полез на чердак и, бросившись на мешки, погрузился в глубокий сон без грёз. Разбужен я был скрипом половиц. Открыв глаза, я увидел, что маленький клерк стоит, наклонившись надо мной.

- Что, разве пора вставать? - спросил я.

- Нет, - ответил он странным, дрожащим голосом. - Вам спать ещё целый час. Я просто пришёл спросить, не нужно ли вам чего-нибудь.

Я вспомнил потом, что клерк был в эту минуту бледен и расстроен. Но тогда я был слишком утомлён, чтобы обращать внимание на эти подробности. Я поблагодарил Тэзриджа за любезность, повернулся на другой бок и заснул.

Следующее моё пробуждение было куда неожиданнее и грубее. По лестнице раздался громкий топот тяжёлых шагов, и на чердак ввалилось человек десять солдат в красных мундирах. Я вскочил, хотел схватить палаш, который лежал рядом со мною, но оружие исчезло. Его украли в то время, когда я спал. Безоружного и захваченного врасплох, меня повалили на пол. Один солдат приставил к моему виску пистолет и крикнул:

- Если ты двинешься, я тебе все мозги вышибу из башки!

Другие солдаты тем временем связали меня верёвками. Связали меня основательно; тут и Самсон не мог ничего бы поделать. Я. сразу же понял, что сопротивление бесполезно, и ожидал молча, что будет дальше.

Я, милые мои внучата, ни тогда, ни теперь не придавал большого значения жизни. Молодой, я ценил ещё меньше жизнь, чем теперь. Теперь дорожу жизнью из-за вас. Любовь к вам привязывает меня к миру. Но и то, когда я вспоминаю о тех дорогих людях, которые ждут меня на том берегу, то, право, смерть кажется мне не совсем худым делом. Скучна и пуста была бы человеческая жизнь, если бы не было смерти!

Связав мне руки, солдаты потащили меня вниз по лестнице, точно я был не живым человеком, а мешком с сеном. Комната внизу была также набита битком солдатами. В углу сидел несчастный писец, находившийся в состоянии полного ужаса. Зубы его стучали, колени дрожали, и он непременно упал бы на пол, если бы его не держал за шиворот бравый капрал. Перед Тэзриджем стояли два офицера. Один маленький, темноволосый, с чёрными глазами и порывистыми движениями, другой высокий и тонкий, с длинными, шёлковыми усами, которые висели чуть-чуть не до плеч. Первый из офицеров держал в руках мой палаш, и оба они с любопытством рассматривали клинок.

- Это прекрасная сталь. Дик, - сказал один из них и, уперев палаш остриём в каменный пол, начал сгибать его.

- Гляди, какая эластичность! Клейма фабрики нет, но на рукоятке помечен год 1638. Откуда вы достали этот палаш, любезный? - обратился он ко мне.

- Я получил этот палаш от отца, - ответил я. Высокий офицер насмешливо улыбнулся и произнёс:

- Ну, надо надеяться, что отец этим палашом защищал более честное дело, чем его сын.

- Отец его обнажал для такого же, а не более честного дела, - ответил я. - Этот меч всегда служил правам и свободе англичан. Он всегда поражал тиранию и ханжество.

- Ах какая великолепная реплика для театра, Дик! - воскликнул офицер. - Как-как он сказал? Тирания и ханжество! Представь себе, что эту фразу произносит Бетертон, стоя у рампы. Одну руку он прижимает к сердцу, а другой указывает на небо. Я убеждён, что весь партер сошёл бы с ума.

- Весьма вероятно, - ответил другой офицер, крутя усы. - Но нам некогда здесь разговоры разговаривать. Как ты думаешь, что нам сделать с этим маленьким?

- Я полагаю, что его надо повесить, - беззаботно ответил офицер.

Услыхав эти слова, мэстер Тэзридж вырвался из рук капрала и, шлёпнувшись на пол к ногам офицеров, завыл не своим голосом:

- О нет, ваши милостивые и высокие благородия, не делайте этого! Разве я вам не сказал, где найти одного из лучших солдат бунтовской армии? Разве я вас не привёл к нему? Разве я не украл у него палаш для того, чтобы он не ранил никого из верноподданных короля? Ваши благородия, не поступайте со мной так жестоко, ведь я вам оказал большую услугу. Я ведь сдержал своё слово! Я правильно вам про него рассказывал. Великан ростом и силы необыкновенной. Если бы вам пришлось с ним сражаться, он убил бы, по крайней мере, троих. Вся армия бунтовская может подтвердить мои слова А я его вам выдал без всякой опасности. Отпустите же меня на свободу!

- Чертовски хорошо сказано! - произнёс маленький офицерик, похлопывая себя по руке. - Говорит с выражением, совершенно ясно. Возьмите-ка, капрал, его за шиворот, вот так. Ну, Дик, теперь очередь за тобой. Что ты скажешь?

- Ты глупишь, Джон, - нетерпеливо воскликнул высокий офицер. - Все в своё время. Ты относишься к театральным представлениям как к настоящей жизни, а к настоящей жизни как к театральным представлениям. Эта гадина говорит правду. Мы должны держать слово, иначе крестьяне не станут выдавать бунтовщиков. Да, поступать иначе нельзя!

Маленький офицер ответил:

- Ну, что касается меня, я держусь того мнения, что доносчику следует первый кнут. Я бы сперва его повесил, а уж потом и рассуждал бы о данном обещании. Впрочем, черт меня возьми, если я хочу вам навязать моё мнение.

- Нет-нет, это невозможно! - воскликнул высокий офицер и, обращаясь к капралу, произнёс: - Капрал, сведите этого человека вниз. Пусть с вами идёт Гендерсон. Латы и рапиру у него отберите. Он имеет такое же право носить их, как его мать. И кроме того, слушайте, капрал, не мешает ему дать по жирной спине несколько ударов ремённой плетью. Пусть он хорошо помнит королевских драгун.

Моего коварного товарища потащили вон из комнаты, причём он кричал и барахтался. Затем со двора раздались раздирающие вопли. Драгуны, очевидно, исполняли приказ. Крики становились все слабее по мере того, как Тэзридж улепётывал от своих преследователей. Оба офицера бросились к окну и тоже не могли воздержаться от улыбок. Я понял, что мэстер Тэзридж, пришпориваемый страхом и прыгающий через заборы и канавы, представлял собой действительно смешное зрелище.

- Ну, а теперь займёмся другим, - произнёс маленький офицер, отходя от окна и вытирая выступившие от смеха слезы, - ну, сэр, я полагаю, что вы отлично устроитесь вот на этой балке. Где палач Бродрек?

- Здесь, сэр, - произнёс толстый солдат угрюмого вида, выступая вперёд, - у меня и верёвка, и крюк имеются.

- Ну так перекинь верёвку через балку. Эге, что это у тебя рука завязана? Что ты с нею сделал, неуклюжий плут?

- А это, честь имею доложить вашей милости, вышло из-за одного ушастого еретика, которого мне пришлось вешать в Гокатче. Уж я этому негодяю всякое уважение оказывал. Такого обращения он даже от столичных палачей не получил бы. И однако он обнаружил чёрную неблагодарность. Взял это я его за шею, хотел пощупать, так ли петля завязана, а он и ухватил меня за палец - целый сустав отгрыз.

- Жаль мне тебя, - произнёс офицер, - ты, конечно, знаешь, что укус висельника так же смертелен, как укус бешеной собаки. Вот погоди, пройдёт несколько дней - и ты станешь на четвереньки и начнёшь лаять по-собачьи. Чего ты побледнел? Я ведь слышал, как ты внушаешь тем, кого ты вешаешь, терпение и мужество. Других учишь, а сам смерти боишься?

- Я не боюсь смерти, ваша честь, но каждый человек желает умереть по-христиански. А такую смерть принимать обидно, ваша честь, и за что? За десять шиллингов в неделю! Это мало, ваша честь.

- Что же делать, братец? Это все зависит от случая, - весело заметил капитан, - а смерть от бешенства, говорят, очень неприятна. Человека корчит в дугу, и он выбивает пятками дробь по затылку. Ну да это ничего. Может быть, ты получишь даже удовольствие от этого. Однако что же ты стоишь, выпучив на меня глаза? Начинай своё дело.

Ко мне подошли трое или четверо солдат и подхватили под руки, но я оттолкнув их приблизился к месту казни сам, ровными шагами и со спокойным лицом. Над моей головой чёрная от дыма балка. Через неё перекинули верёвку, а палач дрожащими руками накинул мне на шею петлю. Палач, по-видимому, трусил, боясь, что я его укушу. Человек шесть драгун взялись за другой конец верёвки, готовясь поднять меня в вечность.

Жизнь моя, дети, была полна приключений, но никогда я не был так близок к смерти, как в эту минуту. Но знаете, о чем я думал: о татуировке Соломона Спрента и о том, как красиво чередуются в этой татуировке синий и красный цвета. В то же время я видел все, что происходило вокруг меня.

Я хорошо и отчётливо помню комнату с холодным, каменным полом, небольшое, узкое окно, двух изящных офицеров в скучающих позах, кучу оружия в углу и грубую, красную ткань на мундире держащего меня драгуна. На рукавах у него были пришиты большие медные пуговицы, и рисунок этих пуговиц мне хорошо запомнился.

Высокий капитан вынул из кармана записную книжку и произнёс:

- Дело надо делать в должном порядке. Полковник Сарсфильд может потребовать подробностей... Ну-ка, посмотрим!.. Так-так... Мы, стало быть, семнадцатого вешаем...

Другой офицер посчитал на пальцах и ответил:

- Четырех мы повесили на ферме, а пятерых на перекрёстках дорог. Одного мы пристрелили, помните, около забора. Одного ранили, и он спасся от казни тем, что умер. Двух мы прикончили в роще под горой. Больше я припомнить не могу никого. Тех, кого мы вешали в Бриджуотере сейчас же после боя, я не считаю.

Высокий офицер написал что-то в своей записной книжке и произнёс:

- Надо делать в должном порядке. Только Кирке и его дикари вешают людей без всякого расследования. Но ведь они сами не лучше мавров. Мы должны подавать пример. Эй вы, господин, как вас зовут?

- Меня зовут капитан Михей Кларк, - отвечал я. Офицеры переглянулись, и маленький брюнет продолжительно свистнул.

- Это он самый и есть, - произнёс он, - вот оно что значит вешать людей без предварительного опроса. Черт возьми, мне и самому думалось, что это он. Ведь нам же сказали, что он очень высок ростом.

Высокий капитан снова обратился ко мне:

- А скажите мне, пожалуйста, знали ли вы майора Огильви из конного Голубого гвардейского полка?

- Я имел честь взять майора Огильви в плен, - ответил я, - и с тех пор мы с ним делили солдатскую долю. Полагаю, что я имею право назвать его своим знакомым.

- Сними петлю! - скомандовал офицер. Палач неохотно освободил меня от верёвки, а офицер, обращаясь ко мне, произнёс:

- Ну, молодой человек, вы, видно, предназначены для чего-нибудь очень великого. Вы были совсем близко от могилы. С вами, надо думать, не случится ничего подобного до самой смерти. Майор Огильви принимает большое участие как в вас, так и в вашем раненом товарище, который находится в Бриджуотере. Ваше имя было сообщено командирам всех конных полков, и отдан приказ доставить вас целым и невредимым. Но, однако, не очень радуйтесь. Заступничество майора спасло вас от военного суда, но от гражданского суда мы вас избавить не можем. Рано или поздно - вам придётся держать ответ перед гражданскими частями.

- Я только одного хочу, - ответил я, - разделить участь моих товарищей по оружию.

- Вы слишком мрачно относитесь к вашему благополучию, - воскликнул маленький офицер, - положение ваше было не лучше маркитанского пива. Ах, какую бы пьесу написал Отвей, услыхав эту историю! Будьте на высоте положения, скажите, где находится она?

- Какая она? - спросил я.

- Она, она, у вас непременно должна быть она. Жена, любовница, невеста - одним словом, она.

- У меня нет ни жены, ни невесты, ни любовницы.

- Вот так штука! - воскликнул грустно маленький офицер. - Как прикажите поступать в таком случае, а? А ведь именно о н а и должна была прибежать сюда и броситься в ваши объятия. Даю вам честное слово, что актёров и актрис, играющих в таких сценах, партер вызывает по три раза подряд. Увы, нет среди нас человека, обладающего драматическим талантом, и прекрасный материал должен пропасть даром.

- Ну, Джек, у нас дела поважнее, - нетерпеливо воскликнул высокий офицер, - вы, сержант Греддер, возьмите двух солдат и ведите арестанта в Гоммаучскую церковь, а нам времени терять нельзя. Через несколько часов наступит ночь, и тогда преследовать беглецов будет невозможно.

И по команде офицера солдаты двинулись на лужайку перед мельницей, где стояли их лошади. В путь они двинулись медленно. Капитан ехал впереди, а помешавшийся на театре корнет замыкал шествие. Сержант, заботливости которого я был препоручен, был высокий, широкоплечий, темнобровый мужчина. Он велел вывести из конюшни мою лошадь и помог мне сесть на седло. Пистолет он отобрал и повесил его вместе с моим палашом на свою седельную луку.

- Не подвязать ли ему ноги? - спросил один из драгун.

- Нет, этого не нужно. У парня честное лицо, - ответил сержант и прибавил: - Если он даст слово вести себя смирно, мы ему и руки развяжем.

- Бежать я не собираюсь, - ответил я.

- В таком случае развяжите верёвку. Пусть я онемею, если во мне нет сочувствия к храбрым людям, попавшим в беду. Зовут меня сержантом Греддером. Прежде я служил в полку Макая, а теперь состою королевским драгуном. Работать заставляют много, а платят скверно. Это, впрочем, общая участь состоявших на службе его величества людей. Направо кругом. Марш по дороге! Вы поезжайте рядом с ним, а я поеду сзади. Слушайте, приятель, карабины у нас заряжены. Имейте это в виду и держите своё слово.

- Будьте уверены, я сдержу своё обещание, - ответил я.

- А ваш маленький товарищ сделал против вас большую подлость, - заговорил сержант, - мы ехали мимо мельницы, а он увидал нас и побежал навстречу. Подошёл он к капитану и говорит: "Вы мне жизнь пощадите, а я вам выдам одного из самых крупных бунтовщиков, страшного силача". Да и по правде сказать, мускулы у вас здоровые, несмотря на молодость. Вы, конечно, не с давних пор занимаетесь военным делом?

- Нет, это моя первая компания, - ответил я.

- И должно быть, последняя, - с солдатской прямотой заявил сержант, - я слышал, что Тайный совет собирается поступить с вашим братом по всей строгости. На вигов собираются нагнать такой страх, чтобы они не смели в течение целых двадцати лет бунтовать. Из Лондона, говорят, едет сюда какой-то судья, парик которого пострашнее наших драгунских шлемов. Он может в один день убить больше людей, чем вся кавалерия. Да и лучше! Мы - не мясники, и чем скорее нас избавят от этой кровавой работы, тем лучше. Гляньте-ка вон на это дерево. Видите, трупы на нем болтаются? Плохие времена настали, видно, если на английских дубах стали расти такие жёлуди.

- Плохие времена настают тогда, когда люди, называющие себя христианами, начинают так жестоко мстить бедным, простым крестьянам, вся вина которых заключается в том, что они поступили по совести, - ответил я, - казнить зачинщиков и руководителей движения вроде меня следует. Мы в случае успеха выиграли бы, и поэтому справедливо, что, проиграв, мы должны за это расплатиться. Но зачем так истязают и убивают бедных благочестивых селян? У меня прямо сердце разрывается от такой жестокости.

- Ах, это правда! - произнёс сержант. - Вот другое дело, если бы вешали гнусавых пуританских проповедников. Эти проклятые болтуны тащат свою паству прямо к черту в ад. С ними вот и надо разделываться. Спрашивается, как они смеют не признавать церковь? Раз церковь хороша для короля, так она должна быть и для них хороша. Извольте радоваться, какие неженки нашлись. Находят плохим то, что признают все честные англичане. Им не хочется идти к небу общей дорогой. Каждый из них прокладывает свою особенную тропинку. И попробуй только не послушаться такого молодца, он начинает на тебя кричать.

- Ну, - сказал я, - благочестивые люди найдутся всюду. Раз человек поступает как следует, то какое вам дело до религии, которою он исповедует.

- Добродетель свою человек должен таить глубоко в сердце, - произнёс сержант Греддер, - надо эту добродетель зарывать глубоко-глубоко, чтобы её никто не мог увидеть. Терпеть я не могу этого показанного благочестия. Начнёт это человек гнусить, ворочать глазами, стонать и тявкать., Такое благочестие на фальшивую монету смахивает. Вы обращали внимание на то, что фальшивые монеты всегда бывают красивее и светлее настоящих.

- Это остроумное сравнение! - ответил я. - Но как это вы, сержант, интересуетесь подобными вещами? Может быть, на королевских драгун и клевещут, но я слышал, что они занимаются совсем не религией.

- Я служил в пехотном полку Макая, - кратко объяснил сержант.

- Слыхал о Макае, - сказал я, - человек он, говорят, хороший и благочестивый.

- Да-да, именно так! - подхватил сержант Греддер. - По-видимости он сухой и суровый солдат, но душа у него как у святого человека. В его полку не нужно было наказывать солдат плетьми. Бывало, мы боялись огорчить полковника и его взгляда больше, чем плетей.

Мы беседовали с сержантом Греддером все время, и я убедился в том, что он верный последователь полковника Макая. Ум у сержанта был недюжинный, и он оказался вдумчивым и серьёзным человеком. Что касается драгун, которые ехали со мной рядом, они были немы как статуи. Драгуны тех времён не могли разговаривать ни о чем, кроме вина и женщин, и чувствовали себя совершенно беспомощными в тех случаях, когда речь заходила о чем-либо более серьёзном.

Наконец мы прибыли в маленькую деревушку Гоммауч. Находится эта деревушка с Седжепурской равнине. Я не без сожаления расстался со своим умным провожатым. На прощание я попросил его взять на своё попечение Ковенанта, причём мы заключили такое словесное условие. Я обещался платить за содержание лошади известную сумму, причём сержант имел право взять лошадь в свою полную собственность, если я не возьму её через год. Когда моего верного товарища Ковенанта уводили, он глядел на меня вопросительно и, как бы не понимая причины ра.злуки, спрашивал объяснений. Мне стало грустно, но за верного коня я был рад. Точно тяжесть с моей души свалилась. Как бы то ни было, Ковенант был в хороших руках.


Глава XXXIV

Прибытие Соломона Спрента


Гомматческая церковь была невелика по размерам и обсажена кругом тисами. Колокольня была старинная, в норманнском стиле. Церковь стояла в самой середине сельца Гомматч. Дверь ведушая в церковь, была тяжёлая, дубовая и окованная гвоздями. Окна были высокие и узкие, как раз такие, какие устраиваются в тюрьмах, а церковь теперь была превращена именно в тюрьму. В деревне квартировали две роты Домбартонского пехотного полка. Командовал этими солдатами осанистый майор, которому я и был передан сержантом Греддером с рук на руки. При этом сержант изложил обстоятельства, при которых я был взят, и объяснил, почему меня не казнили.

Наступил вечер. Картина, которую я увидал в церкви, тускло освещалась маленькими масляными фонарями, повешенными на стенах. На каменном полу лежало более сотни пленных. Многие из них были ранены, некоторые умирали. Здоровые сидели молчаливо и степенно около раненых товарищей и старались облегчить их страдания. Некоторые разделись для того, чтобы устроить изголовья и тюфяки для страждущих. В тёмных углах церкви виднелись коленопреклонённые фигуры, слышался размеренный шёпот молитв... С этими звуками смешивался стон и тяжёлое дыхание умирающих. Все эти страдальческие лица освещались тускло-жёлтым светом стенных фонарей. Такие картины я видел потом в Гааге. Тамошние голландские художники непременно воспользовались бы сценой, которую я видел в церкви, и взяли бы её сюжетом для своих картин.

В четверг утром, на третий день после боя, нас всех отправили под конвоем в Бриджуотер. Там до конца недели мы сидели в церкви святой Марии. С колокольни этой самой церкви Монмауз и его генералы осматривали расположение армии Фивершама.

Мы много говорили с солдатами о битве, и из этих разговоров выяснилось, что наше ночное нападение не удалось только в силу необычайного стечения несчастных обстоятельств. Фивершам наделал страшных ошибок. К нам, неприятелям, он относился чересчур легко и устроил лагерь таким образом, что он был совершенно не защищён от нечаянного нападения. Когда раздались первые выстрелы, Фивершам спал. Он вскочил как безумный, стал одеваться, но никак не мог найти своего парика. Он бегал по своей палатке более часа и появился на поле битвы после того, как сражение было решено. Все соглашались с тем, что, не наткнись мы на Бруссекский рейн, который был каким-то непостижимым образом просмотрен нашими проводниками и разведчиками, королевский лагерь был бы разгромлен. Мы захватили бы солдат безоружными в палатках.

Королевскую армию спасли Бруссекский рейн и несокрушимая энергия, помощника главнокомандующего, Джона Черчилля, который затем прославился под другим ещё более аристократическим именем по всей Европе. Черчилль спас королевскую армию от поражения, которое могло изменить весь ход событий.

Вы, конечно, милые дети, слышали и читали, что восстание Монмауза было подавлено без всякого труда, что оно было осуждено на неудачу с самого начала. Знайте, дети, что это вздор. Я участвовал в этом восстании и говорю вам, что восстание это было очень серьёзное. Толпа крестьян, вооружённых пиками и косами, едва не изменила всего хода английской истории. Тайный совет прекрасно понимал, что дело было серьёзное. Оттого-то расправа с пленными и отличалась такой жестокостью.

Я не хочу распространяться о жестокости и варварстве победителей. Вам, дети, не следует слышать о подобных вещах. Неумный Фивершам и грубый Кирке обнаружили страшное зверство и стяжали себе в этом отношении "вечную славу" на западе Англии. Эту славу отбил архинегодяй, прибывший после.

Что касается жертв этих злодеев, которых пытали, вешали и четвертовали, то их имена чтутся как имена людей храбрых, честных и погибших за святое дело. Их подвиги передаются из поколения в поколение. Каждая деревня западной Англии имеет своих героев. Пойдите в Мильвертон, Уайвлискомб, Майнход, Калифорд, загляните в любое селение Сомерсета - и вы убедитесь, что имена этих героев и мучеников нигде не забыты. Ими гордятся, их память чтут.

А Кирке и Фивершам? Где они? Их помнят, но имена их - предмет всеобщей ненависти. Эти люди мучили других и тем навлекли на себя вечную кару. Грех они возлюбили, и память о них - это память греха. Они делали все то, что делают злые и бессердечные люди. Они делали зло, желая угодить холодному ханже и лицемеру, который сидел на английском троне. Они старались снискать его милость и снискали её. Людей вешали, людей резали, а потом снова принимались вешать. Все перекрёстки дорог были заняты виселицами. Изощрялись всеми силами, чтобы сделать пытки более ужасными, а смерть более мучительной. Население было прямо измучено всеми этими ужасами.

И однако, несмотря на все эти ужасы, все графство Со-мерсета гордилось тем, что все его сыны-страдальцы шли на смерть твёрдо и безбоязненно, не раскаиваясь и не трепеща. Они знали, что умирают за правое дело.

Недели две спустя мы получили важные новости. Монмауз, по-видимому, был захвачен Жёлтой милицией Портма-на в то время, как он пробирался к Нью-Форесту. Там он хотел сесть на корабль и отправиться в Голландию. Монмауза вытащили из бобового поля, где он спрятался. Он был в жалком виде: небритый, оборванный и дрожащий. Несчастного герцога отправили в Рингвуд в Дорсетском графстве. Ходили слухи о том, что он вёл себя при аресте очень странно. Слухи эти дошли до нас через наших сторожей, которые отпускали грубые шутки насчёт Монмауза. Одни говорили, что Монмауз стал на колени перед крестьянами, которые его схватили. Другие говорили, что герцог написал королю письмо, в котором униженно умолял о помиловании, обещая отречься от протестантской религии и сделать все, что ему прикажет Иаков II.

Сперва мы не верили этим сплетням и смеялись над ними. Мы считали их выдумкой врагов. Нам все это казалось положительно невозможным. Раз мы, последователи герцога, держимся так твёрдо и сохраняем ему верность в несчастье, то как же он-то, наш вождь, может трусить и унижаться? Неужели у него мужества меньше, чем у мальчишки-барабанщика в любом из его полков?

Но увы! Время показало, что все, что рассказывали о Монмаузе, было сущей правдой. Этот несчастный человек опустился до самых низких подлостей. Он шёл на все, чтобы обеспечить себе ещё несколько лет жизни, которая оказалась проклятием для всех тех, кто в него верил.

О Саксоне не было никаких вестей, ни дурных, ни хороших, и я начал надеяться, что ему удалось укрыться от преследователей. Рувим все ещё хворал и лежал в постели. Майор Огильви продолжал за ним ухаживать. Этот добрый джентльмен навестил несколько раз меня и старался устроить меня получше, но я дал ему понять, что мне крайне неприятно находиться на особом положении и что я желаю делить участь своих товарищей по оружию. Но одну большую услугу майор Огильви мне оказал. Он написал письмо моему отцу, в котором сообщил, что я здоров и что мне пока не грозит смерть. На это письмо был получен ответ. Старик отец остался непоколебимо твёрдым христианином. Он увещевал меня быть мужественным и приводил многочисленные выдержки из проповеди о пользе терпения. Проповедь эта была сочинена преподобным Иосией Ситоном из Петерсфильда. Отец писал, что матушка находится в великом горе, но утешает себя надеждой на Промысл Божий, охраняющий всех людей. При письме был приложен крупный денежный перевод на имя майора Огильви. Отец просил майора расходовать эти деньги в мою пользу. Надо сказать, что эти деньги вместе с золотыми монетами, зашитыми матушкой в подкладку моего камзола, мне очень пригодились. Когда у нас в тюрьме появилась лихорадка, я имел возможность благодаря этим деньгам приглашать докторов и покупать пищу для больных. Эпидемия была прекращена в самом начале.

В первых числах августа нас перевели из Бриджуотера в Таунтон. Здесь нас вместе с несколькими сотнями других пленных поместили в тот самый шерстяной склад, в котором наш полк квартировал в начале кампании. От перемены места мы выиграли мало. Впрочем, наши здешние стражи утомились от жестокости и оказались добрее прежних. Пленных они теснили гораздо менее. Нам позволяли видеться с друзьями из города; можно было даже добывать книги и бумагу. Стоило только дать на чай дежурному сержанту.

До суда осталось более месяца, и это время мы провели здесь несколько приятнее и свободнее, нежели в Бриджуотере.

Однажды вечером я стоял, прислонясь к стене, и глядел на узенькую голубую полоску неба, которая виднелась через высокое окно. Мне представилось, что я снова дома и хожу по лугам Хэванта. И вдруг я услышал голос, который мне действительно напомнил Гэмпшир и родное село. Я услыхал густые, хриплые звуки, переходившие по временам в гневный рёв. Этот голос мог принадлежать только моему старому приятелю моряку. Подошёл к двери, из-за которой слышались эти крики, прислушался к разговору, и все мои сомнения исчезли.

- Как, ты не пустишь меня вперёд? Не пустишь! - кричал Соломон Спрент. - А знаешь ли ты, что я не менял курса даже в тех случаях, когда люди попроще тебя требовали, чтобы я спустил паруса? Говорю же я вам, что у меня есть разрешение адмирала. Нам, брат, выкрашенные в красный цвет лодки нипочём. Уж я парусов наготове брать не стану, будьте благонадёжны. Итак, освободи фарватер, а то я тебя пущу ко дну.

- Нам до ваших адмиралов дела нет, - ответил дежурный солдат, - в эти часы к арестантам посторонних не допускают. Уноси, старик, свои потроха отсюда, а то так угощу тебя алебардой по шее, что сам не рад будешь.

- Ах ты, береговая птица, да тебя ещё на свете не было, когда я наносил удары и получал их, - закричал Соломон Спрент, - мы, брат, с де Рюйтером сцеплялись нос в нос в то время, как ты соску сосал. Ты думаешь, что я старый. Нет, брат, я ещё держусь на воде и могу постоять против любого пиратского судна, как бы оно раскрашено ни было. Я не погляжу на то, что у тебя на корме королевский герб вырезан. Прямо изо всех боковых пушек залп дам, и тогда пиши пропало. Да я и ещё лучше поступлю: дам задний ход, возьму на абордаж майора Огильви и сигнализирую ему о том, как вы меня приняли. Тогда, брат, берегись, корма у тебя станет ещё краснее, чем мундир.

- Майор Огильви! - воскликнул сержант более почтительным тоном. - Вот если бы вы сразу сказали, что у вас есть разрешение от майора Огильви, это было бы совсем другое дело. А вы тут стоите и болтаете о каких-то адмиралах да попах. Вы говорите по-иностранному, а я по-иностранному не обучен.

- Ну и срам вашим родителям за то, что они не могли выучить как следует хорошему английскому языку, - проворчал старый Соломон, - по правде, приятель, меня даже удивляет то, что нам, морякам, приходится учить вас, береговых крыс, английскому языку. Плавал я, друг, на судне "Ворчестер". Это тот самый "Ворчестер", который затонул в Фунчальской бухте. Команды нас было семьсот человек, и все, включая мальчишек, понимали меня. А вот как я стал жить на берегу, дела пошли совсем другие. Я только и встречаю, что тупиц вроде тебя. По-английски ни аза в глаза не понимают. Подумаешь, что это португальцы какие-нибудь, а не англичане. Станешь говорить вот с таким, как ты, молодцом, а он глазеет на тебя, как свинья на ураган, и ничего не понимает. Спроси у него какой-нибудь пустяк - ну хоть каким, дескать, курсом идёшь или сколько склянок пробило, он даже этого не понимает.

- Кого вам видеть-то надо? - сердито спросил сержант. - У вас язык чертовски длинный.

- И грубый, когда я говорю с дураками, - подтвердил моряк, - отдать бы тебя, паренёк, мне под руководство. Выдержал бы я тебя на вахте, покрейсировали бы мы годика три, ну, тогда, пожалуй, из тебя вышел бы человек.

- Пропустить старика! - бешено крикнул сержант. И моряк, ковыляя, вступил в наше помещение. Лицо его ухмылялось и превратилось в сплошную гримасу. Соломон был рад своей словесной победе над сержантом и засунул в рот большую, чем обыкновенно, порцию табаку. Войдя к нам и не видя меня, он приложил руки ко рту в виде рупора и стал во весь дух кричать:

- Кларк! Михей! Эгой! Эгой!

- Я здесь, Соломон, - сказал я, прикасаясь к его плечу.

- Благослови тебя Господь, паренёк, благослови тебя Бог! - воскликнул Соломон Спрент, с чувством потрясая мне руку. - А я-то тебя и не заметил, но да это и не удивительно. Одна из моих гляделок так же затянулась туманом, как утёсы Ныофаундлэнда. Около тридцати лет тому назад долговязый Виллиамс из Пойнта, сидя со мной в гостинице "Тигр", запустил мне в гляделку квартой пива. С тех пор она и не действует. Ну, как поживаешь? Держишься на воде? Течи не имеется?

- Ничего, живу помаленьку, - ответил я, - жаловаться нечего.

- Значит, оснастка в порядке? - продолжал спрашивать старик. - Мачты не попорчены выстрелами? От подводных пробоин не пострадал? Враг не обстреливал, не брал на абордаж, ко дну не пускал?

- Нет-нет, этого не было, - ответил я, смеясь.

- Но право же, ты точно бы похудел. В два месяца состарился на десять лет. На войну ты двинулся в настоящем виде - нарядный, оснащённый, как только что спущенное на воду военное судно, но теперь это судно изрядно потрёпано погодой и боями. Краска с бортов сошла, да и флаги ветром с мачт сорваны. А все-таки я рад тому, что корпус у тебя цел и что ты держишься на воде.

- Ну да зато и видеть мне пришлось кое-что такое, что легко может состарить человека на десять лет, - ответил я.

Соломон покрутил головой и, вздохнув, ответил:

- Ах, это препоганое дело! - ответил он. - Ну, да пускай буря бушует, море рано или поздно успокоится. Бросай только якорь поглубже, уповай на Провидение. Да, мальчик-, упование на Бога - вот в чем наше спасение. Но ведь я тебя знаю. Ты небось горюешь вот об этих бедняках больше, чем о себе?

- Действительно, мне становится грустно, когда я смотрю на то, как эти люди страдают. Они молчат и не жалуются. А из-за кого страдают? Из-за такого человека! - сказал я.

Соломон заскрежетал зубами и воскликнул:

- Черт возьми эту земляную крысу! А тоже, королём захотел быть!

- Ну, как поживают отец и мать? - спросил я. - И как вам удалось отъехать так далеко от дома?

- Ну, брат, я не мог дольше оставаться на своей стоянке, очень уж меня забрало. Обрезал я, стало быть, якорь и взял курс на север, по направлению к Солсбери. Ветер мне благоприятствовал. Лицо у твоего отца спокойное: старик взял себя в руки и каждый день выходит на работу. Судьи к нему приставали, таскали два раза в Винчестер для допроса, но бумаги у него оказались в порядке, и обвинений к нему никаких не предъявляется. Твоя мать-бедняга все плачет. Такая слёзная течь сделалась, что беда. Но плакать-то она плачет, а дело не забывает. И соседей лечит, и пироги печёт все по-прежнему. Будь она поваром на корабле, она бы из кухонной каюты не ушла бы, даже если бы судно тонуло. Такой уж характер. Всех эта буря огорчила. Одни молятся, а другие ром пьют. Ром - это дело хорошее, сердце оно разогревает. Когда я к тебе поплыл, они обрадовались. Я дал твоим родителям слово моряка, что сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из твоих засадок.

- Вытащить меня, Соломон?! - произнёс я. - Об этом и толковать нечего. Вытащить меня отсюда невозможно.

- Ну нет, разные способы есть, - ответил старик, понижая голос до шёпота и многозначительно кивая головой. По-видимому, он много думал над этим вопросом. - Можно просверлить дно, - шепнул он.

- Просверлить дно?!

- Ну да, мальчик, просверлить дно. Во время второй голландской войны я был квартирмейстером на галере "Провидение". Эскадра Ван Тромпа прижала нас к берегу. Произошёл бой. Мачты у нас все посшибли, а палуба была залита кровью. Нас взяли на абордаж и отправили пленными в Тексеч. Все мы были закованы в кандалы и посажены в трюм. Кроме воды и крыс - никакого удовольствия. Сидим в темноте, запертые, а наверху, на палубе, сторожат враги. Но удержать они нас не могли. Мы сняли кандалы, и наш младший плотник Вилль Адаме провертел в дне корабля дыру. Судно начало тонуть, поднялась суматоха, мы выскочили на палубу и пустили в вход вместо дубин кандалы. Перебив команду, мы завладели судном. Однако, чего ты улыбаешься? Разве мой план кажется тебе трудноосуществимым?

- Нет, он осуществим, - ответил я, смеясь, - но для того, чтобы сделать все это, надо, чтобы этот шерстяной склад превратился в галеру "Провидение" и город Таунтон - в Бискайскую бухту.

Старик нахмурился и ответил:

- Ты прав, я вышел из фарватера, но у меня есть другой превосходный план. Надо взорвать тюрьму - вот что.

- Взорвать тюрьму?! - воскликнул я в недоумении.

- Ну да, это нетрудно! Надо только запастись парой бочонков с порохом, длинным фитилём и выбрать ночку потемнее. Тогда эти стены улетят к черту на кулички, и уходи куда хочешь.

- Но что станется с людьми, которые сидят здесь? - спросил я. - Стало быть, и их надо взрывать?

- Ах, чума меня возьми, об этом-то я и забыл, - воскликнул Соломон - ну, в таком случае придумывай сам что-нибудь. Говори, что делать! Командуй! Ты будешь адмиральским кораблём, а я линейным судном. По команде я немедленно же подниму паруса и буду действовать до тех пор, пока старый корпус будет слушаться руля.

- В таком случае я дам такой совет, мой дорогой, старый друг, - ответил я, - предоставьте события их естественному течению и возвращайтесь в Хэвант. Моим отвезите поклон, скажите, чтобы они были бодры и надеялись на лучшее. Ни вы, никто в свете не может мне помочь. Я решил разделить участь вот этих бедных людей и ни за что их не оставлю. Утешьте, пожалуйста, мою бедную матушку и передайте мой привет Захарии Пальмеру. Ваше посещение доставило мне величайшую радость, а они будут также рады вашему возвращению. В Хэванте вы мне будете более полезны, чем здесь.

- Нет, пусть меня утопят, если я уеду, ничего не сделав, - проворчал старик. - Ну да что же делать? Раз вы так хотите, нечего и толковать. А вот что мне скажи, мой мальчик. Ты ведь поехал на войну с этим долговязым, худым, похожим на вяленую селёдку человеком? Не сделал ли он тебе чего-нибудь худого? Если он сделал какую-нибудь скверность, то, клянусь вечным Богом, я возьму его на абордаж и залью всю его палубу кровью. Ведь он, подлец, ушёл от бури. Я видел его оснащённым, во всей красоте. Он ждёт прилива, чтобы выйти в море.

- Как, вы видели Саксона?! - воскликнул я. - Да неужели в самом деле вы знаете, где он находится? Ради Бога, говорите тише. Солдат, которому удастся наложить руки на Саксона, получит офицерский чин и пятьсот фунтов стерлингов.

- Ну, едва ли это им удастся, - произнёс Соломон, - когда я шёл сюда, мне пришлось зайти починиться в порт, называемый Брутоном. Там есть гостиница, и шкипером этой гостиницы состоит баба. Язык у неё длинный, а глаза этакие весёлые. Я сидел в этой самой гостинице и пил эль с пряностями. Привычка у меня такая. Как только пробьёт шесть склянок средней вахты, я непременно эль пью. Ну вот сижу я и вижу, что на дворе грузит на возы бочки с пивом долговязый рабочий. Пригляделся я к нему и вижу, будто лицо-то мне знакомо - нос это у него словно соколиный клюв, глаза закрыты длинными веками и сверкают время от времени. Что ты хочешь, а знакомое лицо! Вдруг этот рабочий стал ругаться по-голландски, но тут я и припомнил, как этот корабль называется. Вышел на двор и тронул его за плечо. А он, мальчик, как отскочит от меня да как зашипит - аккурат, как дикая кошка. Все волосы на голове у него ощетинились. А затем он выхватил из кармана нож, видно, думал, что я хочу получить награду и выдать его солдатам. Но я его успокоил, сказав, что свято сохраню его тайну. Стали разговаривать. Спросил у него, знает ли, дескать, что ты взят на абордаж. Ответил, что знает. Ничего, говорит, с Кларком худого не случится, я, дескать, за это отвечаю. Это долговязый-то сказал, но, признаться, я ему не очень поверил. Он и со своими-то парусами управиться не может, куда же ему о других кораблях хлопотать и лоцманом при них состоять? Я и оставил его там, в Брутоне, и опять поеду его разыскивать, если он тебя чем-нибудь обидел.

- Нет, он меня ничем не обидел, - ответил я, - я очень рад, что он нашёл себе там убежище. Мы с ним, правда, не сошлись во мнениях, но ссор между нами не было никаких. Он был всегда ко мне расположен и оказывал мне услуги.

- А уж и хитёр же он... тонкая шельма! - сказал Соломон и прибавил: - Видел я и Рувима Локарби. Он тебе посылает привет. Он ещё хворает, рана не зажила. Валяется постоянно на койке, но за ним ходят хорошо. Майор Огильви говорил мне, что очень любит Рувима: хлопочет за него и, наверное, от суда освободит. Дело в том, что в сражении он не участвовал. Он говорит, что и тебя помиловали бы скорее, если бы ты старался не так залихватски. И обида в том, что тебя заметили и ты объявлен одним из самых опасных бунтовщиков. Особенно вредит тебе то, что простонародье тебя любит.

Добрый старый моряк оставался у меня до поздней ночи. Я ему рассказывал свои приключения, а он мне - деревенские новости, которые, несмотря на свою незатейливость, были для меня куда интереснее политических событий. Перед уходом он вытащил из кармана полную горсть серебряных монет и стал обходить пленных. Он беседовал с ними на своём оригинальном морском языке, расспрашивал их об их трудах и оделял деньгами. Добрый взгляд и честное лицо - это такой язык, который понятен каждому. Сомерсетские крестьяне совершенно не понимали затейливых выражений старого моряка, но тем не менее, когда он уходил, все окружили его и сердечно приветствовали, призывая благословение на его старую голову. Мне казалось, что он внёс в нашу тёмную и душную темницу струю свежего, морского воздуха. Мы почувствовали себя легче и радостнее, чем прежде.

В последних числах августа двинулись из Лондона судьи в своё проклятое путешествие. Много человеческих жизней погубила эта поездка, и во многие дома она внесла горе и удар. Во всех графствах, по которым проехали судьи, осталась о них самая печальная память, и позор этот будет жить до тех пор, пока отцы будут рассказывать сыновьям о делах минувших времён, восхваляя добрых и клеймя злых. Известия о делах суда доходили до нас ежедневно. Сторожившие нас солдаты находили удовольствие в том, чтобы рассказывать нам о жестоких расправах судей. Эти рассказы они сопровождали жестокими и гадкими шутками. Вот, дескать, то же и вам будет. Радуйтесь и ждите.

В Винчестере главный судья Джефрис приговорил леди Алису Байль, святую и почитаемую всеми женщину, к сожжению живой на костре. Только мольбы и просьбы влиятельных друзей несчастной заставили Джефриса смилостивиться и заменить костёр топором. Казнь была совершена на базарной площади города. Толпа в один голос рыдала, когда палач отрубил красавице её изящную, точно из мрамора изваянную голову.

В Дорчестере Джефрис учинил огульную резню. Приговорил к смерти более трехсот человек, но казнить успели только семьдесят четыре человека. Дальнейшим зверствам помешали местные дворяне, убеждённые тори, просившие короля прекратить кровопролитие. Из Дорчестера судьи отправились в Экестер, а оттуда в Таунтон, куда они прибыли в первых числах сентября. Это были не судьи, призванные судить виновных, а невинных спасать от смерти, исправлять и карать; это были дикие, злые звери, понюхавшие крови и дышащие убийством. Для их зверства открывалось обширное поприще. В одном только Таунтоне сидело около тысячи пленных. Многие из них были так дики, что не могли даже своих мыслей как следует выразить, притом они не говорили по-английски, а объяснялись на местном диалекте. На суде весь этот люд оказался совсем беспомощным. Он не мог воспользоваться законом и помощью адвокатов, и Джефрис мог делать с ними все что угодно.

В Таунтон судья Джефрис прибыл в понедельник вечером. Въехал он торжественно. Я взобрался на скамейку и глядел в окно. Сперва проскакали драгуны с развевающимися знамёнами и колотя в литавры. Затем прошли пехотинцы, вооружённые пиками и алебардами, а затем потянулся ряд карет, в которых сидели высшие судебные сановники. Последняя карета была запряжена шестёркой рослых фламандских лошадей с длинными хвостами. Карета была открытая и вызолоченная. В ней, утопая в бархатных подушках, сидел злодей судья, закутанный в красный бархатный плащ. На голове у него красовался огромный белый парик, кудри которого закрывали плечи. В красное, как говорят, он одевался, чтобы навести ужас на народ. Он приказывал и всем своим помощникам одеваться в костюм цвета крови.

Наружность Джефриса была вовсе не такая гнусная, как говорили: после того как он прославился своими злодействами, его стали изображать в виде безобразного чудовища, но это неправда. Это был человек, который слыл; по все вероятности, в свои молодые годы, настоящим красавцем. В то время когда я его увидел, он не был ещё стар, но разврат и порочная жизнь успели наложить свою печать на его лице. Красота, однако, сохранилась. Он был брюнет и походил скорее на испанца, чем на англичанина. Глаза у него были чёрные, а цвет лица - оливковый. Выражение глаз было благородное, хотя несколько высокомерное, но у Джефриса был бешеный характер. При малейшем сопротивлении он приходил в полное неистовство. Глаза начинали сверкать, а на губах показывалась пена.

Я сам видел его в таком состоянии. Все лицо его дёргалось от бешенства, у губ появилась белая пена, он имел вид человека, страдающего падучей болезнью. Этот человек, впрочем, никогда не мог скрывать своих чувств. Я слыхал, что Джефрис нередко плакал и даже громко рыдал. Это бывало в тех случаях, когда он считал себя обиженным людьми, стоящими выше, чем он.

Мне кажется, что Джефрис обладал огромной духовной силой, которая могла быть направлена и в хорошую, и в дурную сторону. Но он устремился весь на зло, пренебрегая хорошими задатками своего характера. И в конце концов из него вышел воплощённый дьявол. Трудно даже представить, чтобы человек мог пасть до такой степени. Да, плохим должно было быть наше правительство, если оно вверило дело правосудия этому извергу, этому выродку, заклеймённому всеми пороками.

Когда Джефрис проезжал мимо нас, дворянин, скакавший рядом с каретой, наклонился к нему и сообщил, по всей вероятности, что из окон смотрят пленные. И тогда Джефрис бросил на нас быстрый, злой взгляд, улыбнулся и оскалил зубы. Затем он снова скрылся в своих подушках.

Я заметил, что при его приезде никто из стоявших в толпе не снял шляпы. Даже солдаты - и те смотрели на него с ужасом и отвращением. Так смотрит лев на скверную, питающуюся кровью летучую мышь, которая торопится полакомиться добычей царя зверей.


Глава XXXV

Дьявол в парике и мантии


Убийство и резню откладывать не стали. Ещё ночью приступили к устройству виселиц на площади против гостиницы "Белого оленя". Мы всю ночь слышали стук молотков, визг пил по дереву и другие звуки. Из гостиницы доносились крики и песни. Там кутила свита главного судьи с офицерами Танжерского полка. Кутящая компания поместилась в передней комнате, как раз против воздвигаемых виселиц.

Пленные провели всю ночь в молитвах и размышлении.

Твёрдые духом укрепляли слабых, убеждая их оставаться твёрдыми до конца, так чтобы их кончина могла быть примером для протестантов всего мира. Пуританское духовенство было перевешано сейчас же после сражения, и среди, нас оставалось немного опытных в Писании людей, способных одобрить и утешить своего ближнего перед смертью. Бедные крестьяне, предчувствуя мученический конец, были, однако, твёрды и даже радостны ^Никогда я не видел такого удивительного мужества. Храбрость, обнаруженная этими людьми на поле битвы, бледнела перед их теперешним героизмом. Они глядели прямо в глаза угрожавшей им смерти и улыбались.

Я слышал тихий шёпот молитв, я слышал, как просили помилования у Бога люди, никогда не просившие помилования у людей.

Наконец настало утро, последнее утро для многих из нас.

Заседание суда должно было открыться в девять часов, но лорд-судья засиделся слишком поздно с полковником Кирке и чувствовал себя нездоровым. Было почти одиннадцать часов, когда звуки труб и крики глашатаев возвестили, что Джефрис занял судейское место. Пленных стали одного за другим вызывать, называя по именам. Я заметил, что первыми вызвали выдающихся повстанцев. И вызываемые уходили, а мы жали им руки и сердечно прощались с ними.

Больше нам этих людей увидать не пришлось, и ничего мы не слыхали о них. Время от времени только на площади начинали стучать барабаны. Сторожа сообщили нам, что это делалось в то время, как казнили людей. Джефрис приказывал заглушать барабанным боем последние слова умирающих за веру и свободу мучеников. Боялся, точно, что эти слова западут в сердца присутствующих.

А люди шли на смерть твёрдой поступью, с радостными лицами. И продолжалось это избиение весь день до вечера. И в конце концов солдаты и стражи испугались и стали робкими, молчаливыми... Они увидали, что у этих людей больше мужества, чем у них, и что это мужество какое-то необыкновенное, мужество высшего порядка.

Эту расправу назвали судом, но это не был суд в том смысле, как привыкли понимать это слово англичане. Жертв влекли к судье, который ругался, издевался над ними, а потом отправлял их на виселицу. Зала суда была превращена в тернистый путь, ведущий на виселицу. Какая польза в свидетелях, если на них кричат, если их запугивают? А главный судья не стеснялся со свидетелями. Он кричал и ругался, и кончилось тем, что все граждане Таунтона пришли в ужас.

Люди, бывшие в этот день в зале суда, говорили мне потом, что главный судья бесновался, словно одержимый дьяволом. Его чёрные глаза блестели злым, мстительным огнём. Он не был похож на человека. Присяжные начинали трепетать всякий раз, как он устремлял на них преисполненный смертельного яда взор. По временам - рассказывали мне - Джефрис вдруг приходит в весёлое настроение духа, но этот его смех был ещё ужаснее гнева. Он откидывался на спинку кресла и заливался смехом. Смеялся он до тех пор, пока слезы не начинали капать на его опушённую горностаем мантию.

В этот первый день расправы было приготовлено к смерти и казнено около ста человек.

Я думал, что меня вызовут одним из первых, и так бы оно и случилось, если бы мне не покровительствовал майор Огильви. Он, должно быть, старался изо всех сил, ибо прошёл и второй день, а я продолжал сидеть в тюрьме. На третий и четвёртый день казнили гораздо меньше людей, но произошло это не потому, что судья-зверь смилостивился. Крупные землевладельцы-консерваторы, главные сторонники правительства, возмутились зверствами и потребовали, чтобы избиение беззащитных людей было прекращено. Если бы не влияние этих людей, Джефрис не усомнился бы перевешать всех пленников, находившихся в Таунтоне, а их было тысяча сто человек. Ни у кого не было сомнения, в том, что Джефрис на это способен.

Но этого не случилось. Двести пятьдесят человек, однако, стали жертвами этого проклятого чудовища, жадного до человеческой крови.

На восьмой день пребывания Джефриса в Таунтоне нас в шерстяном складе оставалось всего пятьдесят человек. В последние дни судили группами, уводя в суд по десять-двадцать человек зараз. Нас же, оставшихся последними, взяли всех зараз и повели под конвоем в здание суда. Тех, которые могли уместиться, посадили на скамью подсудимых, а оставшихся поставили, как телят на рынке, посреди залы.

Главный судья сидел, развалившись, в кресле; над ним был устроен красный балдахин. Два члена суда сидели на креслах, помещённых гораздо ниже. Направо помещалась скамья присяжных заседателей. Тут сидели двенадцать с большим трудом подобранных человек. Все это были тори старой школы, крепкие приверженцы теории непротивления и королевских прерогатив. Правительство выбирало этих присяжных с большим тщанием, и выбор оказался очень удачным. Любой из этих людей приговорил бы, не моргнув, к смертной казни родного отца, если бы последний был заподозрен в протестантизме или сочувствии программе вигов.

На полу под судейским помостом стоял большой стол, покрытый зелёным сукном и засыпанный бумагами. По правой стороне сидели в ряд обитатели короны. Это были юркие люди, с мордочками, как у хорьков. У каждого из них была кипа бумаг, и они то и дело рылись в этих бумагах. Эти законники напоминали ищеек, выслеживающих добычу.

По другую сторону стола сидел в полном одиночестве красивый молодой человек в шёлковой мантии и парике. Держал он себя нервно и застенчиво. Это был адвокат, мэстер Гельсторп, которому король милостиво разрешил быть нашим защитником. Сделано это было только для того, чтобы говорить потом, будто обвиняемым были предоставлены все следуемые по закону права.

Публика состояла из прислуги главного судьи, его помощников и свиты. Кроме того, пустили солдат местного гарнизона, которые глядели на творившийся перед ними суд как на бесплатное и забавное зрелище. Солдаты громко хохотали, слушая грубые выходки и плоские шутки главного судьи.

Секретарь суда монотонным голосом пробормотал протокол, где излагались наши преступные деяния. Мы обвинялсь в том, что, забыв страх Божий, составили незаконное и изменническое сборище и прочее и прочее. Лорд-судья после этого взял на себя лично ведение дела. Таково было его обыкновение.

- Надеюсь, что мы загладим этот великий грех, - заговорил он, - надеюсь, что мы не навлечём Божьего гнева на страну преступной снисходительностью. О, сколько злых и преступных людей явилось в залу суда. Кто видел сразу столько отвратительно злодейских лиц? Ах, негодяи, негодяи! Для каждого из вас уже приготовлена верёвка. Неужели вы не трепещете перед судом? Неужели вы не боитесь ожидающих вас адских мук? Эй ты там, в углу, негодяй с седой бородой, скажи мне, как это случилось, что ты впал в грех и нечестие и поднял оружие против нашего милостивого и любящего короля?

- Я следовал велению совести, милорд, - ответил Джефрису почтённый на вид старик, рабочий из Веллингтона.

- Ха-ха-ха! Он говорит о совести! - расхохотался судья. - Разве у таких людей бывает совесть? А где была твоя совесть два месяца тому назад, плут и негодяй? Совесть, брат, тебе теперь не поможет, и ты будешь болтать ногами по воздуху с мёртвой петлёй на шее. Ведома ли такая злоба! Слыхано ли такое бесстыдство? Ну, а ты, долговязая дубина неужели у тебя не хватает настолько скромности, чтобы стоять с опущенными глазами? Чего ты уставился на главного, судью? Разве ты честный человек, чтобы сметь глядеть на моё лицо? Разве ты не боишься? Разве ты не понимаешь, что смерть твоя неминуема?

Джефрис обращался ко мне, и я ответил:

- Я видел смерть не раз, милорд, и никогда её не боялся. Главный судья воздел к потолку руки и воскликнул:

- О, поколения ядовитых ехидн! Ведь вы оскорбили лучшего из отцов, добрейшего в мире короля! Секретарь, потрудитесь занести эти мои слова в протокол. Да, король - это наш любящий родитель! Но как бы он добр ни был, дурные дети должны быть строго наказаны и приведены к послушанию!

Лицо судьи вдруг исказилось свирепой улыбкой.

- Король избавит теперь ваших родителей от забот о вас. И жаловаться вашим родителям нечего. Если бы они хотели сохранить вас при себе, они должны были воспитывать вас как следует. Да, негодяи, мы будем к вам милосердны!.. Да, мы будем милосердны, милосердны... Секретарь, сколько их тут?

- Пятьдесят один человек, милорд!

- О верх злодейства! Пятьдесят один разбойник. Да это целая шайка. Какая куча испорченности и порока! Кто защищает этих злодеев?

- Я защищаю обвиняемых, ваше сиятельство, - произнёс юный адвокат.

Судья Джефрис затряс головой и тряс ею до тех пор, пока кудри не полетели во все стороны.

- Мэстер Гельсторп! Мэстер Гельсторп! - закричал он. - Вы всегда берётесь за грязные дела, мэстер Гельсторп. Вы можете очутиться в очень дурном положении, мастер Гельсторп. По временам мне представляется, мэстер Гельсторп, что вы сами сидите на скамье подсудимых. Право, мэстер Гельсторп, мне кажется, что вам самим скоро понадобится помощь людей в шёлковых мантиях. О, берегитесь, берегитесь!

- Я имею разрешение от короля, ваше сиятельство, - дрожащим голосом ответил адвокат.

Джефрис немедленно вышел из себя. Его чёрные глаза загорелись дьявольским бешенством.

- Как вы смеете мне возражать? - загремел он. - Стало быть, меня можно оскорблять в заседании суда?! Стало быть, всякий адвокатишка, которому грош цена, может спорить со мной? Вы натянули на себя парик и мантию, и воображаете, что можете препираться со мной? Берегитесь, мэстер Гельсторп, с вами может случиться большое несчастье!

Адвокат побледнел как мертвец и прошептал:

- Я усердно прошу у вашего сиятельства извинения. Джефрис несколько стих.

- Следите за своими словами и поступками, - произнёс он угрожающим тоном, - не очень-то старайтесь защищать эти отбросы. Ну, теперь, к делу! Что скажут эти пятьдесят негодяев в своё оправдание? Как они станут лгать? Господа присяжные заседатели, я прошу вас обратить внимание на то, что у всех этих людей рожи головорезов, я очень рад, что полковник Кирке дал суду достаточную охрану. Иначе правосудие не могло бы чувствовать себя в безопасности.

- Сорок из них признают себя виновными в том, что они подняли оружие против короля, - заявил наш адвокат.

- Ага! - заревел судья. - Ну, слыхано ли такое ужасное бесстыдство?! Ведь это прямо наглость беспримерная наглость! Скажите пожалуйста, они признают себя виновными! Я спрашиваю: раскаиваются ли они в грехе, который они совершили против доброго и долготерпивого монарха? Секретарь, занесите эти мои слова в протокол.

- Они отказываются принести раскаяние, ваше сиятельство, - ответил адвокат.

- О, отцеубийцы! О, бесстыдные негодяи! - воскликнул судья. - Пусть эти сорок человек станут вот сюда. Ну, что, господа, видали ли вы когда-нибудь такие гнусные и порочные лица? Поглядите, как высоко подняла голову подлость и злоба? О, закоренелые чудовища! Ну, а остальные одиннадцать? Они не признаются, они думают, что суд поверит им? Ну-с, потрудитесь убедить нас в вашей лжи.

- Но милорд, они ещё ничего не сказали в свою защиту, - заикнулся адвокат.

Судья нисколько не смутился этим возражением и громко завопил:

- О, я могу узнать ложь прежде, чем она произнесена, прежде, чем вы успели придумать какую-нибудь гадость, мэстер Гельсторп, я узнаю её. Живее, живее! Суд не может терять драгоценного времени. Приступайте к защите или садитесь на место. Суд произнесёт приговор.

Адвокат, бледный, растерянный, трясясь как осиновый лист, начал свою речь:

- Эти люди, милорд, эти... одиннадцать человек...

- Скажите лучше "одиннадцать дьяволов, милорд", - прервал Джефрис.

- Это невинные крестьяне, милорд, - продолжал адвокат, - они боятся Бога и любят короля. В восстании они совсем не были замешаны. Их схватили и отдали под суд, милорд не потому, что на них пало подозрение, а просто потому, что они не могли удовлетворить алчных солдат, вымогавших у них деньги...

- Фу, какое бесстыдство! - загремел судья. - Фу, какое подлое бесстыдство, мэстер Гельсторп, вам мало того, что вам позволили обелять бунтовщиков. Вы ещё хотите опозорить королевскую армию. Боже мой, какая гадость! Говорите живее, мэстер Гельсторп, чем оправдываются эти негодяи?

- Они ссылаются на alibi, ваше сиятельство.

- Ага! Все мерзавцы любят доказывать alibi. Свидетели у них есть?

- Как же, милорд, у нас есть список - целых сорок свидетелей. Свидетели ждут внизу. Многие из них приехали издалека, бросили занятия и истратили деньги.

- Кто такие эти свидетели? Кто они такие? - закричал Джефрис.

- Все это крестьяне, ваше сиятельство: крестьяне, фермеры, соседи этих бедных людей. Они хорошо знают обвиняемых и могут дать показания, которыми будет вполне выяснена их невиновность.

- Крестьяне и фермеры! - воскликнул Джефрис. - Люди того же сословия, из которого вышли бунтовщики. Кто станет верить присяге подобных негодяев! Все это пресвитериане, враги, сомерсетские бродяги, кабацкие завсегдатаи! Это друзья и приятели подлецов, которых мы здесь судим. Они, наверное, вместе, за пивом, сговаривались, как показывать на суде. О, негодяи и плуты!

- Неужели вы. не хотите выслушать свидетелей, милорд?! - горячо воскликнул Гельсторп.

Наглость Джефриса возмутила его, и он устыдился на минуту -собственной робости.

- Я не хочу видеть этих ваших свидетелей, господин!.. - бешено крикнул Джефрис. - Если я в чем сомневаюсь, так это в том, не должен ли я посадить на скамью подсудимых всех этих свидетелей, обвинив их в попустительстве и пособничестве в измене. Я думаю, что должен поступить так из любви и преданности к моему доброму господину. Секретарь, занесите слова о добром господине в протокол.

- Ваше сиятельство, - воскликнул один из обвиняемых, - я имею свидетелем мэстера Джонсона из Нижнего Ставея. Он хороший и испытанный тори. Кроме того, за меня может поручиться священник, мэстер Шеппертон.

- Тем хуже для них, что они впутались в такое грязное дело, - ответил Джефрис, - вот полюбуйтесь, господа присяжные заседатели! Какие времена настали. Священник и сельское дворянство выступают в защиту измен и бунта. Да, видно, последние времена наступают. Обвиняемый, вы, должно быть, принадлежите к разряду самых опасных и злокозненных вигов. Вы умеете сбивать с пути истинного очень порядочных людей.

- Но выслушайте меня, милорд! - воскликнул обвиняемый.

- Вас выслушать, ревущий телёнок? - крикнул судья. - Да мы только тем и занимаемся, что вас выслушиваем. Вы, должно быть, вообразили, что находитесь на своём еретическом сборища? Ах вы, негодяй, разве можно так орать в зале королевского суда? Я должен вас слушать, скажите пожалуйста. Я вот лучше потом послушаю, когда мне расскажут, как вы на верёвке болтались!

Один из коронных обвинителей встал с места. Товарищи его усиленно зашуршали бумагами.

- Мы, обвинители короны, ваше сиятельство, - начал он, - не находим нужным дальнейший опрос обвиняемых и свидетелей. Мы уже достаточно ознакомились с гнусными и вопиющими подробностями этого заговора против отечества. Люди, находящиеся перед вашим сиятельством на скамье подсудимых, почти все признали себя виновными. Те же, которые продолжают запираться, не представили никаких доказательств своей невиновности. Ясно, что они повинны в тех гнусных преступлениях, в которых они обвиняются. В силу этого представители обвинения заявляют, что следствие может считаться законченным и что присяжные заседатели могут произнести вердикт относительно всех находящихся здесь обвиняемых.

Джефрис глянул на старшину присяжных и спросил:

- Каков будет вердикт?

Старшина присяжных поднялся с места и, ухмыляясь, произнёс:

- Виновны, ваше сиятельство. Присяжные закивали головами и стали, смеясь, перешёптываться.

- Ну, конечно, конечно, они виновны, как Иуда Искариотский! - воскликнул судья, торжествующе глядя на толпу стоявших перед ним крестьян и горожан. - Пристав, пододвиньте их немного поближе. Я хочу их рассмотреть. Ага, лукавцы, попались теперь? Вы изобличены и не можете никуда спастись. Ад уже ожидает вас. Слышите ли вы? Вы не боитесь ада?

Этот человек был словно одержим дьяволом. Говоря эти слова, он хлопал рукой по красной подушке, лежавшей перед ним, и все его тело извивалось от сатанинского смеха. Я поглядел на товарищей, У всех лица были словно мраморные. До такой степени они были неподвижно спокойны. Напрасно судья старался испугать их, напрасно он жаждал увидать слезы на глазах и дрожащие губы. Этого удовольствия он не получил.

- Если бы была моя власть, - продолжал Джефрис, - ни один из вас не остался бы в живых. Все вы болтались бы на верёвках. Да и не вас одних я повесил бы, изменники. Я истребил бы всех, кто сочувствует вашему гнусному делу, я повесил бы всех, которые служат ему только на словах, которые осмеливаются вступаться за изменников и бунтовщиков. О, будь моя власть... Суд в Таунтоне остался бы навсегда памятным! О, неблагодарнейшие бунтовщики! Слышали ли вы о том, что наш мягкосердечный и сострадательный монарх, лучший их людей... секретарь, занесите эти слова в протокол... по предстательству великого и доброго государственного деятеля, лорда Сундерлэнда... секретарь, занесите и эти слова... сжалился над вами? Неужели и это вас не смягчило? Неужели и теперь вы себя не презираете? Я говорю, что, помышляя об этом милосердии монарха...

Тут судья сделал движение, словно его схватила судорога. По лицу у него заструились слезы, и он громко зарыдал. А затем, перестав рыдать, он продолжал:

- Когда я помышляю о христианском всепрощении нашего ангела короля, об его неизречённом милосердии, мне поневоле приходит на ум другой высший Судия, перед которым все - и даже я - должны будем предстать в своё время. Секретарь, занесли ли вы в протокол эти мои слова или я должен их повторить?

- Я занёс их в протокол, ваше сиятельство.

- Пометьте на полях, что главный судья рыдал. Нужно, чтобы король знал, как мы относимся к этим гнусным злодеям. Итак, изменники и противоестественные бунтовщики, знайте, что оскорблённый вами добрый отец выступил, чтобы защитить вас от кары закона, вами нарушенного. По его поведению мы назначаем вам наказания, которые вы вполне заслужили. Если вы ещё не разучились молиться, если ересь, вас погубившая, не истребила начатков добра, свойственного человеческой природе, станьте на колени и вознесите благодарение Богу. От имени короля я вам объявляю полное помилование.

И при этих словах судья встал с места, как бы собираясь удалиться из залы. Исход дела был так для нас неожидан, что мы переглянулись в полном недоумении. Солдаты и юристы были также удивлены. Немногочисленные крестьяне, пробравшиеся в залу проклятого суда, зашумели от радости и стали рукоплескать.

Джефрис помолчал, на лице у него появилась зловещая улыбка. Обращаясь к нам, он заговорил снова:

- Это помилование, однако, сопряжено с некоторыми условиями и ограничениями. Всех вас увезут отсюда закованными в Пуль, и там вы найдёте ожидающий вас корабль. Там вас с другими изменниками посадят в трюм этого корабля и отвезут на королевский счёт на плантации, где вы будете проданы в рабство. Пошли вам Бог хозяев, которые наказывали бы вас почаще палками и плетьми. Только этим способом и можно сломить ваше проклятое упрямство и сделать из вас сколько-нибудь честных людей.

Судья Джефрис снова стал собираться уходить, но в эту минуту к нему подошёл один из коронных обвинителей и шепнул что-то на ухо.

- Верно, верно, а я было и позабыл об этом! - воскликнул Джефрис. - Эй, пристав, ведите преступников назад. Вы, может быть, воображаете, что под плантациями я подразумеваю американские владения его величества. Нет, туда вас не пошлют. Там и без вас, к сожалению, много еретиков, таких же, как вы. В Америке вам трудно спасти душу. Попав в среду единомышленников, вы только ещё больше развратитесь. Нельзя тушить огонь, подкидывая в костёр новые поленья. И потому вас в Америку не отправят. Под плантациями я разумею Барбадос и Индию. Там вы будете жить вместе с другими рабами. Кожа у этих рабов чернее, чем у вас, но души у них куда белее ваших - за это я вам ручаюсь!

Этой речью закончилось судебное заседание, и нас повели по кишащим народом улицам обратно в тюрьму, из которой мы пришли в суд.

На всех перекрёстках улиц мы видели качающиеся на виселицах изуродованные тела наших товарищей. Головы их, с оскаленными зубами, торчали на колах и пиках. Я уверен, что в самых диких странах языческой Африки не творилось никогда ужасов, свидетелем которых был старый английский город Таунтон во время пребывания в нем Джефриса и Кирке. Смерть господствовала всюду, горожане ходили, как тени, не осмеливаясь даже надеть траура. На их глазах казнили их родственников и друзей. Горесть и скорбь были строго воспрещены. Все огорчённые были бы сочтены изменниками.

Едва мы успели вернуться в тюрьму, как в наше помещение вошёл отряд солдат с сержантом во главе. Впереди караула шёл долговязый, бледный, с огромными, выдающимися вперёд зубами человек. Одет он был в ярко-голубой камзол и шёлковые панталоны. Пряжки на башмаках и эфес шпаги были вызолочены. Очевидно, это был один из лондонских франтов, приехавший по делу, или из-за любопытства в Таунтон поглядеть на усмирение бунтовщиков.

Он двигался вперёд на цыпочках, словно французский танцмейстер, помахивая перед своим огромным носом надушённым платком. В левой руке он нёс пузырёк с ароматическими солями, который поминутно подносил к носу.

- Клянусь Богом! - воскликнул он. - От этих жалких негодяев идёт страшная вонь. Я задыхаюсь, клянусь Богом, что я задыхаюсь! Право, я не стал бы бунтовать уже из-за одного того, чтобы не находиться в такой вонючей компании. Сержант, скажите, нет ли среди них кого-нибудь, больного лихорадкой? А?

- Они здоровы как тараканы, ваша честь, - ответил сержант, делая под козырёк.

Франт залился пронзительным, дребезжащим смехом:

- Ха! ха! ха! Нечасто, видно, вам делают визит такие высокопоставленные лица? В этом я готов держать пари. А я прибыл сюда по делу, сержант, по делу. Меня привела сюда "Auri sacra fames". Вы помните, сержант, как это говорит Гораций Флакк?

- Никогда, сэр, не слыхал, как этот господин говорил. По крайней мере, при мне они ничего не изволили сказывать.

- Ха! ха! ха! Так вы никогда не слыхали Горация Флакка? Ваш ответ бесподобен, сержант. Когда я расскажу о вас у Слафтера, все будут кататься со смеху; за это я ручаюсь. Вообще, я умею смешить людей. На меня даже у Слафтера жалуются. Когда я начинаю какой-нибудь рассказ, даже прислуга останавливается и слушает, и начинается полный беспорядок. О, пусть мне снесут голову, но эти арестанты грязный и противный народ. Сержант, скажите, чтобы мушкетёры стали поближе ко мне: я боюсь, что арестанты кинутся на меня.

- Не беспокойтесь ваша честь, мы вас убережём.

- Мне разрешено взять дюжину. А капитан Пограм обещал мне заплатить по двенадцати фунтов за голову. Но мне нужны здоровые ребята. Мне нужен крепкий, выносливый скот. Их много мрёт во время перевозки, да и климат тамошний на них действует. Но вот, я вижу одного; этот мне годится. Он ещё очень молодой человек, и в нем много жизни, много силы. Отметьте его, сержант, для меня, отметьте.

- Слушаю, ваша честь, слушаю, его зовут Кларком. Я его для вас отметил.

Франт поднёс к носу голубой пузырёк и воскликнул:

- Нашёл дурака, надо искать под пару рыбака. Ха-ха-ха! Вы понимаете эту остроту, сержант? Проникли ли вы в смысл шутки вашим медленным умом? Ах, черт меня возьми, я прямо прославился в столице своим остроумием. Сержант, отметьте для меня также вот этого черноволосого, да, кстати, и того молоденького, что рядом с ним стоит. Отметьте его: он - мой. Ай-ай! Молоденький махает на меня рукой. Сержант, защитите меня! Где мой пузырёк? Чего вы, молоденький, успокойтесь.

Молодой крестьянин, на которого указал франт, ответил:

- Прошу милости у вашей чести. Раз вы меня выбрали в свою партию, возьмите и моего отца. Вот он. Мы вместе поедем.

- Пфуй! Пфуй! - закричал франт. - Вы, молоденький, сошли с ума, прямо сошли с ума. Слыхано ли когда что-либо подобное? Моя честь запрещает мне такие поступки. Могу ли я подсунуть старика моему честному другу капитану Пограму. Фи-фи-фи! Удавите меня, если капитан Пограм не скажет, что я его обманул. А вот тот рыжий мне нравится, сержант. Вид у него весёлый. Негры подумают, что он - огненный. Итак, эти люди - мои, да запишите вот этих шестерых мужиков. Они - прездоровые. И это будет, значит, моя дюжина.

- Да, вы забрали самых лучших, - заметил сержант.

- Ну, конечно. Я всегда умею выбрать, что нужно. Двенадцать раз двенадцать. Это выходит около полутораста фунтов, сержант, и деньги эти мне достались даром, друг. Я сказал всего два слова - и готово. Знаете, что я сделал.

У меня жена - очень красивая женщина. Я велел ей одеться по моде, и она поехала к моему доброму приятелю секретарю. Он и подарил ей дюжину бунтовщиков. "Вам сколько?" - спросил секретарь, а жена и говорит: "Довольно будет дюжины". Несколько строчек на бумагу - и дело сделано. Дура моя жена. Отчего она не спросила сотню. Но кто это такой, сержант, кто это такой?

В тюрьму уверенно и властно, бряцая шпорами, влетел маленьких человек, быстрый в движениях, с лицом, похожим на яблоко. Он был одет в верховой камзол и высокие сапоги. За ним тащилась старинная шпага, шёл он, помахивая длинным бичом.

- Здравствуете, сержант! - крикнул он громко и повелительно. - Вы, конечно, слыхали про меня? Я мастер Джон Вутон из Лангмир-Хауза близ Дольвертона. Я восстал против бунтовщиков во имя короля, и мэстер Гостольфин в Палате Общин назвал меня одним из местных столпов отечества. Именно так мэстер Гостольфин и выразился. Не правда ли, это прекрасное выражение? Выражение "столпы" указывает на уподобление государства дворцу или храму - верные королю люди. Один из таких столпов - я. Я - местный столп, я имею, сержант, королевское разрешение взять себе из числа этих арестантов десять здоровенных плутов и продать их. Такова награда за мои труды в пользу отечества. Подведите арестантов. Я буду выбирать.

Лондонский франт приложил руку к сердцу и поклонился новопришедшему так низко, что его шпага поднялась остриём к потолку.

- Стало быть, сэр, мы пришли сюда по одному и тому же поводу, - произнёс он, - позвольте представиться: готовый служить вам сэр Джордж Дониш, ваш вечно преданный и покорный слуга! Распоряжаетесь мною, как вам заблагорассудится. Я, сэр, вне себя от радости по случаю того, что имею высокую честь с вами познакомиться.

Сельский помещик, по-видимому, опешил от этого потока лондонских комплиментов.

- Гм, сэр! Да, сэр! - бормотал он, тряся головой. - Рад вас видеть, сэр, чертовски рад, но я теперь буду выбирать людей, сержант. Время не терпит. Завтра Шептонская ярмарка, и я должен спешить туда. У меня там продажный скот. Вот этот здоровый малый, - при этом помещик показал на меня, - я его возьму.

- Извините, сэр, я предупредил вас, - воскликнул придворный, - как мне ни неприятно огорчать вас, но этот человек принадлежит мне.

- В таком случае я возьму этого, - произнёс помещик, указывая кнутом на другого пленника.

- Это тоже мой. Хе-хе-хе! Как хотите, но это выходит забавно.

- Черт побери? Да скольких вы взяли? - крикнул помещик из Дольвертона.

- Дюжину - хе-хе-хе! Целую дюжину! Все,, которые стоят по этой стороне, - мои. Я взял верх над вами, хе-хе-хе! Пусть меня повесят, если я вру. Кто раньше встал... вы, конечно, знаете эту пословицу?

- Это прямо позор! - горячо воскликнул помещик. - Мы сражаемся, мы рискуем собственной шкурой, а когда все кончено, являются ливрейные лакеи и выхватывают у порядочных людей из-под носа лучшие куски.

- Ливрейные лакеи, сэр! - взвизгнул франт. - Чтобы вы издохли, сэр! Вы самым чувствительным образом затронули мою честь, сэр. Я умею проливать кровь, сэр! Вы будете через минуту зиять ранами, сэр! Возьмите скорее свои слова назад, сэр!

- Пойди прочь, шест для просушки белья! - презрительно бросил помещик. - Вы похожи на птицу, питающуюся падалью. Черт вас возьми, разве о вас говорили в парламенте? Разве вас называли столпом отечества? Прочь от меня, разряженный манекен!

- Ах вы, дерзкий мужик! - закричал франт. - Ах вы, грубый неотёсанный невежа! Какой вы столп? Вас самих надо привязать к столбу и отхлестать плетьми... Ай-ай-ай, сержант, он обнажает шпагу. Уймите его поскорее, а то... я его убью.

- Ну-ну, джентльмены! - крикнул сержант. - Здесь ссориться нельзя. У нас в тюрьме на этот счёт строго, но против тюрьмы есть лужок. Там можете драться как вам угодно. Не хотите ли, я вас туда проведу?

Но предложение сержанта не понравилось разгневанным джентльменам, и они продолжали переругиваться, стращая друг друга поединком и хватаясь то и дело за шпаги. Наконец наш хозяин-франт ушёл, а сельский помещик выбрал себе десять человек и ушёл, проклиная жителей Лондона, придворных, сержанта, пленных и неблагодарное правительство, которое так плохо оплатило его преданность и усердие. Эта была только первая из многочисленных сцен в этом же роде. Правительство хотело удовлетворить всех своих сторонников и пообещало больше, чем могло исполнить. Грустно мне это говорить, но не только мужчины, а и женщины, в том числе титулованные дамы, ломали руки и жаловались на правительство. Им всем хотелось получить в свою собственность бедных сомерсетских крестьян и затем продать их в рабство.

Толковать с этими дамами было совершенно бесполезно. Они не понимали гнусности дела. Им казалось, что торг сомерсетскими крестьянами - чистое и честное дело.

Да, милые внучата, зима-то вот и проходит. Длинная она была и скучная, и все вечера мы с вами проводили в воспоминаниях о прошедшем. Я вам рассказываю о событиях и о людях, которые давно лежат в сырой земле. Мало осталось таких седых стариков, как я. Ты, Иосиф, кажется, записываешь все, что я рассказываю. Каждое утро, как я замечаю, ты сидишь и пишешь. Это ты хорошо придумал. Ваши дети и внучата прочтут эту рукопись с удовольствием. Они будут, надеюсь, гордиться делами своих предков. Но теперь, дети, скоро наступит весна. Снег с земли сойдёт, и покажется зелёная травка. Вам станет веселее, вы найдёте себе занятие получше, чем сидеть и слушать россказни болтливого старика. Ну-ну, не качайте головами! Вы - молодые ребята, вам надо бегать, укрепляться телесно.

Какая вам польза сидеть в душной комнате и слушать дедушку? Да кроме того, моя история подходит к концу. Я ведь собирался рассказать вам только о восстании на западе Англии. Правда, моя история вышла скучная и грустная, в ней нет звона колоколов и свадебных пиров, которые полагаются в книгах, но в этом не меня вините, а историю. Правда - это строгая хозяйка. Уж если взялся говорить правду, то и говори её до самого конца; жизнь не всегда бывает похожа на голландский садик с подстриженными и аккуратными деревцами. В жизни много горя, зла и дикости.

Три дня спустя после суда нас повели на Северную улицу и поставили против дворца. Там уже стояло много других пленных, которые должны были разделить нашу участь. Нас поместили по четверо и обвязали верёвками. Таких групп я насчитал до пятидесяти. Стало быть, всех арестантов было человек двести. По обеим сторонам стояли драгуны, а посреди нас поставили нескольких мушкетёров. Боялись, что мы сделаем попытку освободиться и убежать.

Было это десятого сентября. Насув таком виде и в дорогу погнали. Граждане Таунтона провожали нас с печальными лицами. Иные плакали. Многие провожали братьев и сыновей и изгнание, и им позволено было проститься с уходящими, обнять их в последний раз. Многие из этих горожан, морщинистые старики и плачущие старухи, провожали нас несколько миль по большой дороге. Наконец солдаты, ехавшие сзади, рассердились и, накинувшись на провожатых, прогнали их назад с ругательствами и побоями.

В первый день нам пришлось миновать Иовиль и Шерборн. На следующий день мы прошли Северные Дюны и достигли Бландфорда. Нас, словно скотину, заперли в сарае, и мы провели здесь ночь. На третий день мы снова тронулись в путь, миновали Вимбург и целый ряд красивых деревушек Дорсетского графства. Видом родной страны многие из нас любовались в последний раз. Много лет прошло, прежде чем мы снова увидали отечество.

После полудня мы наконец добрались до конечного пункта нашего путешествия. Ещё издали мы увидали паруса и мачты судов, стоявших в гавани Пуля, но прошёл целый час, прежде чем мы стали спускаться по крутой и каменистой дороге, ведущей в город. Нас повели на набережную и поставили против большого брига, на котором было очень много мачт. На этом судне нас и собирались везти, чтобы отдать в рабство. Во все время нашего пути мы встречали самое доброе отношение со стороны населения. Крестьяне выбегали к нам навстречу из своих домиков и угощали нас молоком и плодами. В некоторых местах к нам выходили навстречу, рискуя жизнью, протестантские священники: они призывали на нас Божие благословение, не обращая внимания на грубые насмешки и ругательства солдат.

Нас ввели на корабль, и шкипер брига, высокий краснощёкий моряк с серьгами в ушах, повёл нас вниз, в трюм. Капитан корабля стоял у кормы, широко расставив ноги и куря трубку. Он нас пропускал одного за другим вниз, спрашивая имя и делая отметки на листе бумаги, которой был у него в руках. Глядя на дюжие, коренастые фигуры крестьян, на их здоровые лица, он развеселился, глаза его за-блистали, и он с удовольствием потёр свои большие, красные руки.

- Ведите их вниз, Джек, ведите! - крикнул он шкиперу. - Они в полной безопасности, Джек! Мы им приготовили помещение, которым и герцогиня не побрезговала бы. Да, таким помещением и герцогини остались бы довольны!

Один за другим крестьяне проходили перед пришедшим в восторг капитаном и спускались вниз, в трюм, по крутой, почти отвесной лесенке. Вдоль всего корпуса брига шёл узкий, тёмный коридор, по обеим сторонам которого виднелись приготовленные для нас казематы. Это было что-то вроде стойл. Штурман вталкивал каждого из нас в такое стойло, а сопровождавший корабельный слесарь приковывал арестанта на цепь. Когда нас всех разместили по стойлам, было уже совсем темно. Капитан с фонарём в руке обошёл весь трюм и убедился, что приобретённые им в собственность люди находятся в целости. Я слышал, как он разговаривал со шкипером, стараясь дать каждому из нас приблизительную оценку. При этом капитан с озабоченным лицом подсчитывал барыш, который он может выручить в Барбадосе.

Продолжая заглядывать в каждый из казематов, капитан спросил:

- А задали ли вы им корму, Джек? Надо, чтобы каждый имел свою порцию.

- Дано по куску чёрного хлеба и по пинте воды, - ответил шкипер.

- Этим и герцогиня не побрезговала бы, ей-Богу, - воскликнул капитан, - поглядите-ка вот на этого молодца, Джек. Здоровенный детина! Руки-то, руки-то, какие! Этот долго на рисовых плантациях работать будет, если только хозяева не скупы на корм.

- Да, нам пришлось залучить лучших. Вы, капитан, обделали хорошее дельце. И кроме того, вам, кажется, удалось заставить этих лондонских дураков продать вам этот товар по сходной сцене.

Капитан, заглянув в одно из стойл, вдруг рассердился:

- Это ещё что такое?! - заревел он. - Глядите-ка, собачий сын и не притронулся к своей порции. Эй, чего это ты не жрёшь? Люди получше тебя согласны есть такую пищу.

- Не хочется мне что-то есть, сэр, - ответил крестьянин.

- Эге, да ты, кажется, хочешь у меня капризничать. Одно тебе будет нравится, а другое не нравиться... Знай, собачий сын, что ты принадлежишь мне со всеми твоими потрохами - телом и душой, понимаешь! Я за тебя, собачьего сына, заплатил целых двенадцать фунтов, понимаешь?

И после этого ты мне смеешь говорить, что не хочешь есть. Жри сейчас же, собачий сын, а то я велю тебя угостить плетьями, я шутить не люблю.

- А вот и другой тоже не ест, - сказал шкипер, - сидит, свесив голову на грудь, а на хлеб и не смотрит, словно мёртвый.

- Упорные собаки! Мятежники! - воскликнул капитан. - Чего вам не хватает, собачьи дети? Чего вы надулись, как мыши на крупу?

- Извините меня, сэр, - ответил один из бедняков крестьян, - задумался о матери. В Веллингтоне она живёт. Как-то она без меня обойдётся? Вот о чем я думаю.

- А мне какое до этого дело? - крикнул грубый моряк. - Скажи ты мне, пожалуйста, как ты доедешь живым я здоровым до места, если будешь сндеть, как дохлая курица на насесте? Смейся, собачий сын, будь весёлым, а то я тебя заставлю и поплакать. Ах ты, мокрая курица, ну чего ты куксишься и нюнишь? Ведь у тебя есть все, чего только душа просит. Джек, если ты увидишь, что этот болван Опускает нос на квинту, угостите его хорошенько кончиком каната. Он нарочно дуется, чтобы меня разозлить.

В это время в трюм прибежал матрос сверху, с палубы.

- Честь имею доложить вашему благородию, - рапортовал он капитану, - там на корме - чужой человек. Пришёл и говорит, что желает поговорить с вашим благородием.

- А что за человек такой?

- По всей видимости, из важных, ваше благородие. Ругается крепкими словами и ведёт себя так, словно он сам капитан. Боцман было попробовал его унять, а он так его обругал, что беда. И посмотреть на него эдак страшно, словно тигр. Иов Гаррисон и говорит мне после того: "Ну, пришёл к нам на бриг черт собственной особой". Да и матросы, ваше благородие, оробели. Уж очень лицо у этого человека нехорошее.

- Что же это, черт возьми, за акула?! - произнёс капитан. - Пойдите на палубу, Джек, и скажите этому молодцу, что я считаю мой живой товар. Я сейчас приду.

- Ах нет, ваше благородие! - вмешался матрос. - Извольте идти сейчас, а то выйдет неприятность. Он страсть как ругается, кричит: подавайте мне вашего капитана сейчас же, я ждать не стану, дескать.

- Чтобы черти его взяли, проклятого! - выругался капитан. - Он узнает, что каждый кулик в своём болоте велик. Чего он, собачий сын, со своим уставом в чужой монастырь суётся? Да хоть бы сам председатель Тайного совета ко мне на бриг явился, я бы ему показал, что я здесь хозяин. Этот бриг - мой, черт возьми!

И, говоря таким образом, капитан и шкипер, фыркая от негодования, полезли вверх по лестнице. Выйдя на палубу, они захлопнули крышку трюма и заперли её железным засовом.

Посреди коридора, шедшего между казематами, в которых мы были помещены, висела подвешенная к потолку масляная лампа, освещавшая трюм неверным, мигающим светом. При этом слабом свете я различал выгнутые деревянные стены корабля. Там и сям виднелись громадные балки, поддерживающие палубу. В трюме стояла невыносимая вонь. Пахло гнилой водой и прелым деревом. Иногда по коридору, освещённому лампой, пробегали с писком и топотом большие крысы, которые поспешно скрывались в темноте. Мои товарищи, утомлённые путешествием и долгими страданиями, погрузились в сон. Время от времени раздавалось зловещее бряцание кандалов. Люди просыпались и испуганно вскрикивали. Представьте себе бедного крестьянина. Ему грезится, что он - дома, в рощах живописного Мендипса, и вдруг он просыпается и видит себя в деревянном гробу - несчастный положительно задыхается от удушливого воздуха подводной тюрьмы.

Я долго бодрствовал, я думал о себе и о бедных людях, деливших со мною эту участь. Но наконец размеренные всплески волн, бившихся о бока корабля, и плавное покачивание судна меня усыпили, и я заснул.

Разбужен я был светом, ударившим мне прямо в глаза. Я вскочил и сел. Около меня стояло несколько матросов. Человек, закутанный в чёрный плащ, с фонарём в руке, стоял, наклонясь надо мной.

- Это он самый! - произнёс он наконец.

- Ну, товарищ, вам стало быть, придётся идти на палубу, - произнёс корабельный слесарь.

И он, быстро действуя молотком, расковал меня и высвободил меня из каземата.

- Следуйте за мной! - произнёс высокий незнакомец и полез на палубу по крутой лестнице.

Ах какое небесное удовольствие было выбраться снова на свежий воздух. На небе ярко сияли звезды. С берега дул свежий ветер, и мачты корабля весело гудели. Город, находившийся совсем близко от нас, весь горел огнями. Это было живописное зрелище. Вдалеке, из-за Борнемутских гор, выглядывала луна.

- Сюда-сюда, сэр, - сказал матрос, - вот сюда, в каюту.

Следуя за своим проводником, я очутился в низенькой каюте брига. Посередине стоял квадратный, отполированный стол, а над ним висела ярко горевшая лампа. В дальнем углу каюты,, облитый ярким светом лампы, сидел капитан.

Порочное лицо его сияло от алчности и ожидания. На столе виднелась небольшая стопка золотых монет, бутылка с ромом, стаканы, коробка с табаком и две длинные трубки.

Капитан закачал своей круглой, щетинистой головой и воскликнул:

- Я вас от души приветствую, капитан Кларк. Вас приветствует честный моряк. Как видно, нам не придётся путешествовать вместе.

- Капитану Кларку придётся путешествовать в одиночестве, - произнёс незнакомец.

При звуке этого голоса я даже вздрогнул он неожиданности и изумления.

- Боже мой! - воскликнул я. - Да это Саксон!

- Узнал! Он самый и есть! - воскликнул незнакомец, откидывая плащ и снимая шляпу: я увидал перед собой хорошо знакомую фигуру и лицо.

- Да, товарищ, - продолжал Саксон, - вы меня вытащили из воды. Стало быть, и я могу вас вытащить из крысиной ловушки, в которую вы попали. Око за око и зуб за зуб, как говорится. Правда, мы с вами при расставании поссорились, но я не переставал о вас думать.

- Садитесь, капитан Кларк, и выпейте стаканчик, - воскликнул капитан, - черт возьми, после всего, что вы переиспытали, вам будет приятно побаловаться малость и промочить глотку.

Я присел к столу. Голова у меня шла кругом.

- Я решительно ничего не могу понять, - сказал я, - что это все означает? И как это вышло?

- Для меня все это дело ясно как день, - сказал капитан корабля, - ваш добрый друг, полковник Саксон, - так, кажется/я вас называю - предложил мне за вас денежную сумму, которую я выручил бы за вас в Всст-Индии. Черт меня возьми, но ведь, несмотря на всю мою внешнюю грубость, я человек. У меня есть сердце. Да-с, да-с! Зачем мне губить человека, если я могу его осчастливить? Вся моя беда в том, что надо кормиться, а торговля идёт тихо.

- Значит, я свободен! - воскликнул я.

- Да, вы свободны, - ответил капитан, - деньги, внесённые за вашу свободу, лежат вот здесь, на столе. Можете идти куда хотите. В Англии только вам жить нельзя. Вы поставлены вне закона.

- Но как вы это сделали, Саксон? - спросил я. - Скажите, вы не навлекли на себя опасности этим шагом?

- Хо-хо-хо! - расхохотался старый солдат. - Я, милый мой, теперь человек свободный. Прощение у меня в кармане, и я плюю на шпионов и доносчиков. День тому назад я встретился с полковником Кирке, честное слово, встретился! Увидал это я его и заломил шляпу набекрень. Негодяй взялся за рукоять сабли. Я тоже схватился за рапиру. Мне очень хотелось отправить в ад его дрянную душонку. Я плюю и на Кирке, и на Джефриса, и на всю их проклятую свору. Для меня вся эта сволочь все равно что прошлогодний снег. Да и они вовсе не желают встречаться с Децимусом Саксоном, уверяю вас.

- Но как же это случилось? - спросил я.

- Ну, черт возьми, тут никакого секрета нет. Старого воробья на мякине не проведёшь - это прежде всего. Расставшись с вами, я направился в известную вам гостиницу. Я рассчитывал, что встречу там дружеский приём. Так оно и случилось. Там я некоторое время скрывался, пребывал в Gachette, как говорят господа французы. Тем временем в моей голове назревал план. Donner wetter! Кто меня чертовски напугал в эти дни, так это ваш старый приятель моряк. Как человек, он никуда не годится, но в качестве картины его можно было бы продать за большие деньги. Ну, хорошо, я вспомнил об вашей поездке в Бадминтон, к этому самому герцогу, имени которого не упоминаю. Зачем имена? Вы меня и так понимаете. Послал я к нему человека с предложениями, сущность которых заключается в том, что я должен получить полное прощение и что это прощение будет мне наградой за то, что я буду молчать о том, что герцог любезничал с бунтовщиками. Поручение это было выполнено самым секретным образом, и герцог мне назначил свидание ночью в пустынном месте, - на это свидание я сам не поехал, а послал вместо себя одного человека. Человека этого нашли утром мёртвым. В его камзоле было гораздо больше дыр, чем сделал портной. Тогда я послал к герцогу второе послание; требования свои я повысил и потребовал, чтобы он кончал со мной поскорее. Герцог спросил, каковы будут мои условия. Я потребовал полного прощения и места в войсках. Для вас я потребовал денег. Мне нужно было вас выкупить и благополучно переправить в какое-нибудь иностранное государство, где вы могли бы продолжать столь блистательно начатую вами военную карьеру. Я получил все, что требовал, хотя герцог был взбешён, как человек, у которого вырывают здоровые зубы. При дворе герцог пользуется теперь огромным влиянием, и король ему решительно ни в чем не отказывает. Я получил полное прощение и команду над войсками Новой Англии. Для вас я добыл двести золотых монет, тридцать из коих я уплатил капитану. Двадцать удерживаю себе на расходы по вашему делу. Вот в этом мешочке вы найдёте полтораста золотых монет. Я уже нанял рыбаков, которые должны доставить вас в Флешинг. Заплатите вы им сами.

Вы, конечно, понимаете, милые дети, что я был поражён этим неожиданным оборотом дела. Саксон закончил свой рассказ и умолк, а я сидел как поражённый молнией, стараясь сообразить все, что услышал. И вдруг мне в голову пришла мысль, заставившая меня похолодеть. Счастье и надежда на лучшие дни испарилась в один миг. Я ведь должен остаться здесь, я своим присутствием поддерживаю и ободряю товарищей по несчастью. Разве не жестоко с моей стороны бросить их в таком ужасном положении? Товарищи привыкли ко мне, они обращались ко мне со всеми своими огорчениями. Я как мог утешал их и успокаивал. Я не могу их оставить.

Трудно было мне в эту минуту. Медленно и с трудом выговаривая слова, я ответил:

- Я очень вам обязан, Саксон, но боюсь, что вы даром трудились. У этих бедных крестьян нет, кроме меня, никого, и они нуждаются в моей нравственной поддержке. Крестьяне эти просты, как дети, и что они станут делать в чужой стране? У меня нет силы с ними расстаться!

Саксон откинулся на спинку стула, вытянул свои длинные ноги и, засунув руки в карманы, начал хохотать.

- Ну, уж это слишком! - воскликнул он. - Много я видел препятствий, хлопоча о вас, но этого препятствия, признаюсь, не предвидел. Вы самый несговорчивый человек во всем мире, черт вас возьми. Всегда у вас найдутся смешные резоны и соображения, и вы начинаете брыкаться и вставать на дыбы, как горячий, необъезженный конёк. Но, уверяю вас, Кларк, вы выдумали пустое. Вы угрызаетесь по-пустому, и я берусь вам доказать тщетность ваших угрызений.

- Не огорчайтесь о товарищах, капитан Кларк, - произнёс командир брига, - я для них буду отцом, добрым, любящим отцом. Черт меня возьми, если я лгу. Я вам даю слово честного моряка. Вы лучше оставьте для них пустячок, ну хоть двадцать золотых монет, и я их стану кормить так, как они дома никогда не едали. Я буду их выпускать на палубу, и раз-два в день они будут дышать свежим воздухом.

Саксон встал с места:

- Пойдёмте на палубу. Мне нужно вам сказать два слова, - сказал он.

Он вышел из каюты, а я последовал за ним. Подойдя к корме, мы облокотились на парапет. Огни в городе погасли, и о чёрные берега бился чёрный океан.

- Вы не должны бояться за участь пленных, Кларк, - прошептал Саксон, - до Барбадоса они не доедут, и этому ослу капитану не придётся продавать их в рабство. Напрасно он на это надеется. Самый лучший исход для него будет, если ему удастся сохранить в целости собственную шкуру. На этом корабле есть человек, который с удовольствием отправит его на тот свет.

- Что вы хотите сказать, Саксон? - спросил я.

- Вы слышали о существовании человека, которого зовут Мэротом?

- Гектор Мэрот! Конечно, я хорошо его знаю. Он разбойник. Твёрдый как кремень человек, но сердце у него доброе.

- Ну вот, он самый. Вы правильно сказали, что он - крепкий человек. И кроме того, он замечательно фехтует. Я видел его работу, но мне кажется, что он слаб в стоккадах. Он действует краями рапиры, он чересчур сильно напирает на края, а острие у него работает слабо. Применяя такую систему, Мэрот обнаруживает пренебрежение ко всем признанным научным авторитетам Европы. Впрочем, это вопрос спорный! Некоторые знатоки защищают систему Мэрота. Я, однако, стою на своём. Пренебрегать правилами фехтования нельзя безнаказанно. Я, действуя secundum arten, согласно с требованиями науки, могу продержаться дольше, чем Мэрот. Я называю главнейшими и важнейшими приёмами кварту, тьерсу и саккон. К черту все эти эстрамаконы и пассады.

- Вы хотели сказать что-то такое про Мэрота, - нетерпеливо перебил я.

- Он здесь, на бриге, - ответил Саксон. - Жестокое обращение солдат с крестьянами после битвы при Бриджуотере произвело на Мэрота сильнейшее впечатление. Человек он суровый и бешеный и любит свидетельствовать о своём неудовольствии не словами, а делами. В окрестностях Бриджуотера нашли целую кучу зарезанных и застрелянных солдат. Виновник же этих деяний не был обнаружен. Затем, когда была убита ещё дюжина солдат, пошли слухи, что убийца не кто иной, как разбойник Мэрот, и на него была устроена форменная охота.

- Ну, и что же дальше? - спросил я.

Саксон замолчал на минуту, чтобы закурить трубку. У него была его старая трубка, та самая, которую он курил в лодке, после того как мы с Рувимом вытащили его из воды.

Когда я вспоминаю Саксона, то я всегда его вспоминаю таким, каким его видел в эту минуту. Красные искры огнива освещали его суровое, энергичное лицо, его соколиный нос, лицо его все было покрыто мелкими морщинами. Иногда я вижу это лицо во сне, иногда наяву, когда в комнате темно. На меня глядят мигающие,острые глаза из-под длинных век. Я вскакиваю, протягиваю руку в пустое пространство, надеясь пожать ещё раз худую жилистую руку приятеля. Много дурного было, дети мои, в характере этого человека. Он был лукав и хитёр; у него почти совсем не было стыда и совести, но так уж странно устроена человеческая природа, что все недостатки дорогих вам людей забываются. Не по хорошему мил, а по милу хорош. Когда я вспоминаю о Саксоне, у меня словно согревается сердце. И чем дальше идёт время, тем сильнее я люблю его. Пятьдесят лет, прошедшие с тех пор, не ослабили, а усилили мою любовь к Саксону.

Медленно попыхивая трубкой, Саксон продолжал:

- Ну вот, узнав, что Мэрот - человек настоящий и что его травят по пятам, я разыскал его, и мы устроили совещание. Лошади у него не было; кто-то её подстрелил. Он очень любил эту лошадь, и её гибель его ещё больше обозлила. Он стал ещё более опасным для солдат, чем прежде. Мэрот сказал мне, что ему его старое дело надоело. Он хотел заняться чем-нибудь более серьёзным. Выходило, что он самый нужный мне человек. В разговоре я узнал, что Мэрот в молодости был моряком. Мой план окончательно выяснился.

- Извините, я все ещё не понимаю, что вы задумали? - спросил я.

- Но я вам изложил все. Дело ясно. Мэроту хотелось спастись от своих врагов и оказать какую-нибудь услугу изгнанникам. И вот он нанялся матросом на этот бриг, который называется "Лисицей Доротеей". На этом бриге он уедет из Англии. Команда состоит из тридцати человек всего-навсего. В трюме же сидит двести человек пленных. Мы с вами знаем, что они простые крестьяне, имеющие мало понятия о порядке и дисциплине, но этого ничего и не нужно. Переколотить матросов они сумеют, а это все, что требуется в данном случае. Мэрот выберет ночку потемнее, спустится в трюм, скинет с них кандалы и вооружит их дубинами и чем попало. Хо, хо, хо! Что вы скажите на это, Михей? Пускай плантаторы сами возделывают свои плантации. Помощи от крестьян Западной Англии они не дождутся.

- Это действительно прекрасный план, - ответил я, - как жаль, Саксон, что ваш смелый ум и быстрая сообразительность не нашли себе более широкого применения. Вам бы армиями командовать и планы компаний сочинять. Я более талантливого воина, чем вы, не видывал.

Саксон схватил меня за руку и прошептал:

- Глядите-ка, глядите! Видите, вон там, под мачтой, пространство, освещённое луной. Видите, там стоит маленький коренастый матрос. Он стоит один, задумавшись и опустив голову на грудь. Это и есть Мэрот. Будь я на месте капитана Пограма, я скорее пустил бы на бриг самого дьявола с рогами, копытами и хвостом, чем этого человека. Не беспокойтесь о пленных, Михей. Их будущая судьба устроена.

- В таком случае, Саксон, - ответил я, - мне остаётся только поблагодарить вас за то, что вы меня спасли! Я непременно воспользуюсь вашей доброй услугой.

- Вот теперь вы говорите как настоящий человек! - произнёс он. - Скажите, не могу ли я сделать для вас ещё что-нибудь в Англии? Впрочем, клянусь, я и недели не пробуду в этой стране. Индейцы Новой Англии ограбили плантации наших колонистов, и против них подготовляется экспедиция. Начальство над этой экспедицией поручили мне, и я должен торопиться. Да мне и самому хочется уехать, надо поскорее обеспечить доходное занятие. Никогда мне не приходилось ещё участвовать в такой дрянной войне. Ни битв настоящих, ни добычи не было. Даю вам слово, Кларк, что с самого начала войны мне не попало в руки ни одной серебряной монеты. Во второй раз я не пошёл бы на это дело ни за что, хотя бы мне обещали в добычу весь Лондон.

- Никаких дел у меня в Англии нет, - ответил я, - правда, есть одна особа, которую поручил моим попечениям покойный сэр Гервасий Джером, но я уже принял меры, и желания сэра Гервасия исполнены. Если вам случится быть в Хэванте, объясните всем, что король, поступающий таким зверским образом со своими подданными, долго на троне не удержится. Когда он будет низвергнут, я вернусь на родину. Полагаю, что это произойдёт скорее, нежели думают.

- Да, - ответил Саксон, - зверские дела на западе Англии вызвали возмущение во всей стране. Я отовсюду слышу, что короля и его министров теперь ненавидят гораздо больше, чем в начале восстания. Эй-эй, капитан Пограм! Мы - здесь! Дело улажено, и мой приятель согласен покинуть ваш бриг.

Капитан приблизился к нам. Он сильно покачивался. Видно было, что, оставшись один в каюте, он оказал немалую честь бутылке с ромом.

- Я так и думал, что он внемлет голосу разума. Черт меня возьми, если я не так думал. Но с другой стороны, я не удивляюсь, что ему не хотелось покидать "Лисицу Доротею". Ведь я пленных устроил так, что таким устройством и герцогиня не побрезговала бы. А где же ваша лодка?

- У борта, - ответил Саксон, - ну, капитан Пограм, мы с моим другом желаем вам приятного и полезного путешествия!

- Чертовски признателен вам, - ответил капитан, приподнимая треугольную шляпу.

- Желаем вам благополучно добраться до Барбадоса.

- Доберёмся. В этом сомнения быть не может, - ответил капитан.

- И сверх всего прочего желаем вам продать повыгоднее ваш живой товар. Вы должны быть вознаграждены за вашу доброту и сострадательность.

- Вот за это спасибо! - воскликнул капитан Пограм. - Это прекрасные слова. Сэр, я ваш вечный должник!

Около брига стояла рыбачья лодка. При тусклом свете фонарей, освещавших корму брига, я различал на палубе этой лодки человеческие фигуры. На мачте хлопал большой чёрный парус. Я перелез через парапет и стал спускаться по верёвочной лестнице в лодку.

- Прощайте, Децимус! - произнёс я.

- Прощайте, мой мальчик. Деньги-то у вас целы?

- Целы, целы.

- Ну, и прекрасно, а я вот хочу вам сделать на прощание другой подарок. Эта вещь доставлена мне сержантом королевской конницы. Эта вещь, Михей, будет вас кормить, одевать и обувать. Храбрый человек должен смотреть на неё как на источник своего существования. Это нож, которым вы откроете устрицу жизни. Глядите-ка, мальчик, это ваш собственный палаш.

И Саксон вынул из-под плаща и подал мне мой палаш. Я увидал знакомую мне тяжёлую медную рукоять и выцветшие кожаные ножны старого образца.

- Мой старый палаш! Палаш моего отца! - воскликнул я в восторге.

- Да, - сказал Саксон, - теперь вы принадлежите к старому и честному сословию наёмных солдат. Турки все ещё беснуются у ворот Вены, и человек, одарённый силой и храбростью, всегда найдёт себе работу. Среди этих бродячих воинов, родившихся в самых различных государствах и странах, вы найдёте много англичан и убедитесь в том, что они поддерживают с честью наше национальное имя. Я знаю, что вы Англии не опозорите. Я с удовольствием поехал бы с вами, но мне дано выгодное место и хорошее положение. Прощайте, мой мальчик, я желаю от всей души, чтобы вам сопутствовало счастье.

Я пожал мозолистую руку старого солдата и спустился вниз, в рыбачью лодку. Канат, привязывавший нос к бригу, был обрезан, парус поднят, и лодка быстро заскользила по бухте. Мы неслись вперёд. Вокруг нас стояла тьма, непроницаемая тьма, и так же темно и непроницаемо было открывавшееся передо мной будущее. Качка стала сильнее, и я понял, что мы вышли из гавани и идём уже по каналу. На отдалённом берегу мелькали редкие огоньки. Я глядел на эти огни. В это время тучи, закрывавшие месяц, исчезли, и при холодных, белых лучах месяца я ясно различал стоявший в гавани бриг. На палубе, у снастей, стоял старый солдат и махал мне вслед рукой, как бы приветствуя меня и ободряя.

Но тучи снова закрыли месяц, и длинная костистая фигура с вытянутой вперёд рукой исчезла. Саксон был последний человек, которого я видел, покидая родину. Да, мне пришлось покинуть страну, в которой я родился и вырос.


Глава XXXVI

Конец венчает дело


Итак, милые дети, я подхожу к концу моего повествования. Я рассказал вам историю одной неудачи. Правда, это была честная, благородная неудача, но все-таки это была неудача. Через три года после описанных событий Англия пришла в себя, сорвала свои оковы, и Иакову со всеми его зловредными приспешниками пришлось, подобно мне, бежать за границу. Наша ошибка заключалась в том, что мы хотели ускорить событие, но тем не менее настали дни, когда народ оценил наше дело. Людям, боровшимся за веру и свободу на западе Англии, воздали должное. Кости людей, брошенных палачами в помойные ямы, были вынуты и преданы погребению. В молчаливой скорби несли эти останки и хоронили на хорошеньких деревенских кладбищах, где они покоятся и теперь. Людей этих похоронили в их родных деревнях, близ гор Мендипса и Квантока, над ними звонят родные колокола, которые они слушали в детстве и которые их призывали к молитве. И почивают они в земле сырой, как дети на груди любящей матери. Да почивают же они в мире!

Я не буду говорить больше о себе, милые дети. И без того я говорил слишком много о себе. Я обещал вам рассказать, как происходила война на западе Англии, и исполнил своё обещание. Нет-нет, не просите меня, я не скажу ни слова более. Ах, хитрые дети! Вам известно, что старый дед болтлив. Если я не удержусь от соблазна и расскажу вам, как я ехал в Фешинг, то мне придётся рассказать и о том, как я состоял на службе у императора, как я попал ко двору Вильгельма Оранского и как мы во второй раз высадились на западе Англии. Эта вторая высадка была много удачнее первой. Но ничего этого я вам рассказывать не буду. Нет-нет, ни слова более. Теперь весна, вам, плутишки, надо гулять. Бегайте, развивайте свои силы; чего вам торчать возле старого деда и слушать его россказни? Вот если я доживу до будущей зимы и если мои ревматизмы меня помилуют, тогда дело другое; опять мы начнём разговаривать о прошедших временах.

Скажу вам только несколько слов о судьбе лиц, речь о которых шла в этом рассказе. О некоторых я не могу ничего сказать, так как потерял их из виду. Что касается вождей восстания, то они отделались гораздо легче, чем их последователи. Палачи и мучители были не столько жестоки, сколько жадны и освобождали многих за взятки. Грей, Бюйзе, Вэд и другие купили себе жизнь ценою имущества. Фергюсону удалось бежать. Монмауз был казнён в Тауэре, и в последние минуты в нем проснулась доблесть, которая вспыхивала в нем по временам, несмотря на слабый характер. Это была вспышка угасавшего огня. Мои мать и отец дожили до лучших дней. Они увидали торжество протестантской веры, Англия стала защитницей Реформации на всем материке Европы. Я вернулся на родину в Хэвант три года спустя и нашёл там все по-старому. Только в чёрных косах моей матери появилось много серебряных нитей, да и отец состарился. Заботы и огорчения не прошли для него бесследно. На лице его появилось много морщин, да и ходит он более сгорбившись, чем прежде. Родители мои до самой кончины жили душа в душу. Я вам говорил уже, что он был пуританин, а она церковница, но это не мешало им любить друг друга. Глядя на них, я проникался надеждою, что религиозная вражда, свирепствовавшая в Англии, исчезнет наконец. Родители мои своим примером доказывали, что можно быть преданным своей вере и в то же время любить и уважать представителей других религий. Настанут дни, когда церковь и пресвитерианство станут родными сёстрами, когда они перестанут ненавидеть друг друга и будут работать для одной высокой цели. Пусть они соперничают друг с другом, но не пиками и пистолетами; не судами и тюрьмами должно сопровождаться это соперничество, пусть каждый из нас прославляет свою религию благочестивой жизнью и добрыми делами. Пусть каждый из нас будет добр, справедлив и сострадателен к своим ближним, тогда соперничество английских церквей перестанет быть проклятием и превратится в благословение.

Рувим Локарби прохворал несколько месяцев и наконец выздоровел. Майор Огильви выхлопотал ему полное помилование. Когда волнения улеглись, он женился на дочери покойного Стефена Таймвеля. Рувим до сих пор живёт в Таунтоне и считается богатым и почтённым гражданином. Тридцать лет тому назад у него родился сын, маленький Михей Локарби, а на днях меня уведомили, что у этого Михея родился новый Михей. Надеюсь, что он будет хороший боец за веру и свободу.

О Саксоне мне пришлось слышать не раз. Он отлично пользовался своим влиянием на герцога Бофорта. Благодаря герцогу его назначили начальником экспедиции в Виргинию. Нужно было наказать дикарей, которые истязали наших колонистов. Сражался Саксон с дикарями с большим успехом. Он сумел перехитрить самых лукавых их вождей, и память о нем живёт среди индейцев до сих пор. Индейцы ему даже дали почётное прозвище; по-нашему это прозвище означает "Длинноногий хитрец с крысиным глазом". Наконец Саксон загнал индейцев далеко в пустыню. За его заслуги ему подарили имение, в котором он и поселился. Впоследствии он женился и провёл остаток своей жизни мирно и спокойно, разводя табак и обучая военному искусству своих многочисленных детей. Дети вышли, говорят, все в него, такие же длинные и худые. Теперь в газетах пишут, что из наших океанских колоний образуется в будущем громадное, могущественное государство. Если это сбудется вправду, то в образовании этого государства примут немалое участие молодые Саксоны и их дети.

Дай Бог, чтобы заокеанские Саксоны никогда не ожесточали своих сердец против маленького острова. Дай Бог, чтобы они никогда не забывали, что этот остров был их колыбелью.

Соломон Спрент, как вам уже известно, женился и жил долго и счастливо, на радость всем своим друзьям. Я получил от него письмо, ещё будучи за границей. Соломон сообщал, что к его флоту прибавились две маленькие лодочки. Я, конечно, понял, что речь шла о детях, которые у него родились. Умер он таким образом: однажды зимою к моему отцу пришли от Соломона Спрента. Отец поспешил к нему. Старик сидел в постели. Рядом на столике стояла бутылка с ромом и коробка с табаком. Старик тяжело дышал и был в унынии. На коленях у него лежала раскрытая Библия.

- Трюм у меня пробит и быстро наполняется водой, - сказал Соломон. - Не успеваю выкачивать воду; того и гляди, пойду ко дну. По правде сказать, я был плохим моряком и вот теперь, когда час настал, чувствую себя совершенно разбитым.

Отец пригляделся к истомлённому лицу больного, прислушался к его тяжёлому дыханию и спросил:

- Но в каком положении душа?

- Ах, друг, - ответил Соломон, - душа - это груз, который мы везём в своём трюме, но сделать с этим грузом ничего не можем, так как не мы его грузили. Я старался слушать команды, я старался выполнять все десять предписаний, но кто может поручиться, что я не сбился с фарватера и что меня не отдадут под военный суд?

- Надейтесь не на себя, а на Христа! - ответил отец.

- Ну, конечно, - подтвердил моряк. - Христос управляет рулём. Я всю свою жизнь старался наблюдать за порядком в своём корабле и строго следил за погодой. Думаю, что за это меня не накажут. Грустно мне что-то, друг, и вся моя надежда на то, что в океане Божьего милосердия нет, как говорят, дна. А скажи, друг, веришь ли ты в то, что вот это моё тело снова восстанет?

- Нам поведено Богом верить в воскресение мёртвых, - ответил отец.

- Мне, главное, своей татуировки жалко, - ответил Соломон. - Татуировку эту я сделал в Вест-Индии, когда состоял под командой сэра Христофора. Жаль мне с ней расставаться, да и шабаш. Я, друг, ни к кому не питал ненависти. Я даже к голландским морякам злобы не имею, хотя мне пришлось с ними три раза воевать. Они мне одну из мачт оторвали и самого чуть не повесили. Правда, мне пришлось продырявить дырки в некоторых из них, но ведь это сделано в честном бою и по долгу службы. Вот пил я тоже, но на службу пьяным никогда не являлся и команду исполнял в точности. Когда бывали деньги - всегда с бедными товарищами делился. Насчёт девок - говорить нечего. Не любил я с ними путаться. Моя Феба пожаловаться на меня не может; чужим судам сигналов не подавал. Возьми-ка, друг, мои бумаги, вон там, на полке. Может быть, меня сегодня же ночью позовут к ответу перед главным Адмиралом. Я не боюсь, что он велит меня запереть в трюм. Я хоть и бедный матрос, но знаю, что Он мне обещал своё милосердие, и крепко надеюсь на него.

Отец мой просидел со стариком несколько часов и старался всеми силами его укрепить и утешить. Силы больного быстро падали. Наконец отец собрался уходить. Около

Соломона стояла его верная жена. Отец пожал исхудавшую, тёмную руку старого Матроса.

- Я надеюсь снова с вами увидаться, - сказал он.

- Увидимся в небесном океане, - ответил умирающий.

Предсказание это оказалось верным. Рано утром жена Соломона наклонилась над ним и увидала на его лице весёлую и радостную улыбку. Старик приподнялся на подушках, тронул себя за голову, а затем, опустившись снова на постель, заснул тем сном, от которого просыпаются только для вечности.

Вы меня спросите, конечно, что стало с Гектором Мэротом и тем странным корабельным грузом, который вышел из гавани Пуля. Достоверного на это счёт ничего не имеется. Только несколько месяцев после отхода корабля пошли странные слухи. Слухи эти пустил капитан Илия Гопкинс, командир бристольского судна "Каролина". Капитан Гопкинс возвращался из наших колоний в Англию, и ему пришлось попасть в туманы и бороться с противным ветром. Однажды ночью его судно кружилось среди мелей. Туман был так непроницаем, что капитан Гопкинс с трудом различал мачты собственного корабля. И вот в эту-то ночь произошёл странный случай. Капитан и матросы "Каролины" стояли на палубе и вдруг услыхали многоголосый хор. Сперва звуки были слабы и неясны, но затем стали приближаться и, наконец, раздались совсем близко. Потом пение стало удаляться постепенно и в конце концов замолкло вдали. Некоторые матросы решили, что это дьявольское наваждение, но капитан Гопкинс, рассказывая об этом, прибавлял:

- Ну хорошо, пусть это дьявол, но странно, что дьявол поёт духовные гимны крестьян Западной Англии. И затем очень странно то, что черти пели с заметным сомерсетским акцентом.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что это была "Лисица Доротея". Она прошла мимо судна Гопкинса в тумане, а гимн пели пленники пуритане, благодарившие Бога за своё освобождение. О дальнейшей судьбе этих людей я ничего не знаю. Может быть, они налетели на какую-нибудь скалу и погибли, а может быть, они добрались до какой-нибудь чужой страны, где нет безжалостных королей и мучителей судей, и живут там до сих пор.

Почтённый и добрый старик Захария Пальмер жил в течение долгих лет, и наконец был взят Богом. Он был добрый деревенский мудрец, и в его старой груди скрывалось детское сердце. Когда я вспоминаю о нем, мне всегда кажется, точно пахнет фиалками. Захарию Пальмера я считаю своим жизненным учителем. Я не мог себе усвоить суровой и жестокой веры своего отца и до старости остался верен мудрым наставлениям старого плотника. Старый мудрец говорил, что вера без дел мертва, и сам вёл благочестивую, безгрешную жизнь. Эта жизнь может быть примером и образцом для каждого из нас. Да будет ему легка земля! Скажу ещё словечко о другом моем друге. Я поминаю о нем последним, но это был испытанный, верный друг. Голландец Вильям успел процарствовать в Англии десять лет, а около дома моего отца на лужайке все продолжала ходить, пощипывая траву, старая серая лошадь. Эта серая лошадь с каждым годом болела все более и более. Когда мимо деревни проезжали солдаты из Портсмута, трубя в трубы и колотя в барабаны, старая лошадь немедленно же сгибала шею, откидывала хвост и принималась скакать галопом. Люди останавливались и смеялись, глядя на эти манёвры старой лошади. Некоторые, не понимая, в чем дело, спрашивали:

- Чего эта старая кляча бесится? Тогда кто-нибудь из знающих отвечал:

- А вот видите ли. На этой самой старой лошади один из наших селян ездил сражаться за веру, свободу и короля Монмауза. После поражения молодой человек удалился в изгнание, а один добрый сержант королевской армии привёл лошадь изгнанника к его отцу.

Так провёл Ковенант последние дни его жизни. За ним заботливо ухаживали и хорошо кормили. Среди деревенских лошадей он был ветераном. Он имел многое что рассказать на своём конском языке бедным, деревенским конькам. Этим конькам Ковенант рассказывал удивительные приключения, которые с ним случились на западе Англии.

Артур Конан Дойль - Приключения Михея Кларка. 06., читать текст

См. также Артур Конан Дойль (Arthur Ignatius Conan Doyle) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Приключения собаки
Просматривая в своей записной книжке краткие описания множества различ...

Серебряное зеркало
The Silver Mirror 3-го января. Дело Уайта и Везерпуна представляет из ...