СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть.»

"Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть."

Вэтот вечер Рамиро отправился в развалины замка Теба. С тех пор, как вместе с прилегающим лесом они стали его собственностью, развалины приобрели для него двойной интерес, и поэтому он с каким-то радостным чувством двинулся в путь.

На банкете во дворце молодой граф отлично провел время: маленькая инфанта Мария приводила его в восторг.

Юная принцесса, получив хорошее воспитание и усвоив неплохие знания от своих учителей, легко могла поддерживать разговор с Рамиро. Она, по примеру своей августейшей матери, держала пари и весьма кокетливо поставила условием, что тот, кто первый придет к ней с розой, выиграет его.

Граф Теба, улыбаясь, согласился и воткнул в петлицу своего мундира полураспустившуюся розу.

При прощании инфанта Мария с милостивой улыбкой позволила ему поцеловать свою маленькую ручку и прошептала:

- Я вас очень люблю, граф Рамиро.

Это было такое по-детски наивное объяснение в любви, что молодой офицер невольно улыбнулся.

Пока Рамиро, находясь под впечатлением этой сцены, скачет по дороге к замку, мы вернемся к его обитателям.

Энрика с Марией все еще жили у старой Жуаны, которая после смерти своего Фрацко стала совершенно седой. Несмотря на перенесенные испытания, молодая женщина оставалась такой же прекрасной, какой мы видели ее в начале нашего повествования. Казалось, что горе и мучения долгих лет не оставили никаких следов, а нужда как бы в вознаграждение придала ее благородным чертам только

больше совершенства.

Мария превратилась в прелестную девушку. Ее стройный стан, изящные манеры и миловидные черты лица живо напоминали ту Энрику, которую много лет тому назад мы видели в хижине Дельмонте. Жуана - дочь богатого севильского торговца, получила отличное образование и занималась теперь с Марией, которую любила, как свою дочь. Мария была так понятлива и любознательна, что быстро усвоила все, чему учила ее Жуана.

Аццо, их верный покровитель, некоторое время тому назад опять заметил Жозе и отправился в Мадрид на его поиски. "Если мне удастся поймать его, - думал он, - этот ненавистный монах уже никогда не будет тревожить Энрику". Свой острый кинжал Аццо держал наготове, но надо было очень осторожно приступить к делу, потому что Санта Мадре до сих пор охотился за цыганом.

Жуана и Мария гуляли по опушке леса. За ними медленно следовала Энрика.

Вдруг на вершине холма показался всадник. Мария, весело захлопав в ладоши и прыгая от радости, вскрикнула:

- Это Рамиро! О, это точно Рамиро, который наконец-то приехал навестить нас.

- Наконец! - проговорила изумленная Жуана. - Ты говоришь так, как будто давно ждешь его!

- Разумеется, я его ждала, тетя Жуана. Рамиро обещал мне скоро приехать, и я была уверена, что он сдержит слово.

Она с легкостью газели бросилась навстречу дорогому гостю.

Девушка с удивлением увидела, что друг ее детства превратился в высокого, красивого офицера, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках, как будто она устыдилась своей детской восторженности.

Рамиро ловко спрыгнул с лошади и, взяв ее левой рукой под уздцы, подал правую Марии, смущение которой тотчас же исчезло.

- О, здравствуй, здравствуй, - радостно проговорила она, - как давно мы тебя не видели!

- Я сдержал слово, Мария, приехал проведать вас, но уже завтра должен уехать.

- Так скоро! Ты, значит, живешь далеко отсюда?

- Очень далеко, я причислен к посольству в Париже.

- В Париже, - грустно повторила девушка, - это, конечно, очень далеко, мы редко теперь будем видеть друг друга.

- Время мое принадлежит не мне, Мария, я солдат.

- Какой ты стал взрослый и серьезный! Я едва узнала тебя, и как идет тебе этот мундир!

Рамиро улыбнулся.

- Помнишь ли, Мария, как мы мечтали о сегодняшнем дне?

Ведь все сбылось - я офицер.

- Сбылось, но не так, как мы думали.

Он привязал лошадь и вошел в маленькое жилище своих друзей.

Энрика, замирая от волнения, вопросительно взглянула на Рамиро. Ей хотелось спросить его о Франциско. Как ни тяжело ей было произнести эти слова, она все-таки хотела узнать, в Мадриде ли он. Энрика не могла появляться на улицах Мадрида, не подвергаясь опасности быть схваченной сыщиками Санта Мадре, и не хотела тревожить Франциско, который, возможно, уже забыл ее или стыдится их прежних отношений.

- Хотя ты и обедал за королевским столом, - сказала Жуана, - все-таки не смеешь отказаться быть нашим гостем.

- С удовольствием, милая тетя! - проговорил Рамиро, улыбаясь радушным словам, которые давно не приходилось ему слышать, - я попробую твоего пучеро, ты всегда была на это мастерица.

- О, льстец! Смотрите, он думает этим искупить свою вину!

Вскоре они сидели в маленькой, но уютной комнате, убранство которой свидетельствовало о заботливой женской руке. На подоконниках маленьких окон, украшенных красивыми, собственной работы занавесками, стояли горшки с цветами. В углу комнаты находилась маленькая андалузская прялка с незаконченной работой.

Рамиро рассказал женщинам, что случилось с ним за последнее время. Когда он передал разговор с императрицей Евгенией, которая просила его считать ее своей матерью, по щекам доброй Жуаны покатились слезы.

- О, как это прекрасно, милый Рамиро, - беспрестанно повторяла она, - как я благодарю Пресвятую Деву за то, что ты счастлив. Милая императрица! И, конечно, она прекрасна, у нее ангельское лицо.

- Да, она так красива и добра, что я обожаю ее, - продолжал Рамиро и поведал далее, что императрица просила его остаться в Париже и подарила развалины замка с окрестностями.

- Значит, мы твои жильцы! - засмеялась Жуана. - О добрая донна Евгения! Какой радостный для меня день! Пойдем, Мария, подадим закуску господину графу.

Энрика осталась наедине с Рамиро.

- Вы были сегодня при дворе и давно знакомы с разными грандами, дон Рамиро. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы Франциско Серано, - проговорила она нерешительно.

- Герцога де ла Торре?

- Нет, дона Франциско Серано Домингуеса.

- Ну да, сеньора, тот, о ком вы говорите, теперь герцог де ла Торре и маршал Испании. Я очень хорошо знаю его и несколько часов тому назад обедал с ним за столом королевы. Он друг моего отца.

- Герцог де ла Торре, - шепотом повторила Энрика, - маршал Испании... за столом королевы, которая преследует меня и готова отдать в руки Санта Мадре! Дон Франциско Серано, значит, все еще в Мадриде? - спросила она.

- Говорят, он редко посещает двор. Завтра герцог с генералом Примом и доном Олоцагой отправляется в Париж.

Энрика замолчала, потому что в эту минуту в комнату вошли Жуана и Мария с закуской для молодого графа Теба. Он, улыбаясь, заметил, что добрая старушка очистила всю свою кладовую. К ее великой радости, он, рассыпаясь в похвалах, попробовал все и уже поздно ночью стал собираться в дорогу.

- Ну, теперь мы долго не увидим тебя, - вздохнула добрая Жуана.

- Кто знает, милая тетя. Я не завишу от себя. Но если когда-нибудь опять приеду в Мадрид, то, конечно, навещу вас. Помните всегда, что я всем сердцем люблю вас.

- Как хочется верить в это!

- Разве я лгал когда-нибудь? Ты всегда хвалила меня за то, что я говорю правду.

- Да, да, ты прав. Где то время?

Мария робко смотрела на своего друга. После его рассказов вся ее прежняя смелость улетучилась: он был знаком с императрицами и королевами, сделался графом.

- Ну, простимся, Мария, - сказал Рамиро, подходя к лошади, - не забывай меня!

- Мне так грустно...

- Это оттого, что мы расстаемся, моя милая сестренка.

- Посмотри, Рамиро, роза, которая у тебя в петлице, почти расцвела. Когда ты приехал, она была бутоном.

Граф Теба совершенно забыл о цветке. Он взглянул на него - действительно, роза совсем распустилась.

Когда Рамиро ускакал на своей лошади, в его воображении возникли две картины. Одна Мария - полевой цветок, нежный и душистый, в светло-красном одеянии из листьев диких роз. Она улыбалась ему, как ясное майское утро, и, протягивая руки, шептала: "Следуй за мной, мое сердце непорочно и бьется для тебя, я цвету для тебя одного".

Другая Мария - молодая принцесса, в длинном, шитом золотом платье. Она прельщала его своими гордыми чертами лица и маленькой короной. Сияющая, подобно южному летнему дню, она шла рядом и говорила: "Следуй за мной, мое сердце жаждет тебя, я хочу любить тебя".

На следующее утро граф Теба со свежей розой в петлице направился во дворец, в покои, где жила инфанта Мария со своими воспитательницами и гофмейстерами. Попросив не называть инфанте его имени, он имел счастье первым подойти к прекрасной Марии с розой.

- О, граф победил меня, граф выиграл! - вскрикнула она, не то смеясь, не то сердясь, - но роза так хороша, что я хочу носить ее.

Перед отъездом граф Теба, находившийся в это время с доном Олоцагой и графом Рейсом у маршала Испании, получил через камергера королевы маленький продолговатый запечатанный ящик. Открыв его, он нашел маленькую изящную записку:

"С добрым утром! Мария".

Там же лежала тщательно завернутая шпага, рукоять которой украшали драгоценные камни. Олоцага улыбнулся.

- От инфанты? - спросил Прим. - Ну, дон Рамиро делает во всех отношениях блестящие успехи.

Через час все они были на дороге в Париж.

В это самое время в черном зале инквизиции собрались трое всемогущих святых отцов, перед ними стоял духовник королевы.

- "Так мы отнимем у святых отцов их сокровища" - это были слова честолюбивого генерала! - доносил Кларет.

- Сегодня пришли известия из Парижа от брата Флорентино, посланца преподобного архиепископа Мексиканского.

- Экспедиция трех соединенных войск - Англии, Франции и Испании, решена. Через несколько месяцев флот отправляется в Мексику, - произнес старик Антонио, - Луи-Наполеон всем другим командующим предпочитает Жуана Прима.

- Жуан Прим простирает руки к короне мексиканского государства, - произнес Фульдженчио.

- Пеладжио Антонио, преподобный архиепископ, будет извещен обо всем, прежде чем этот искатель приключений со своим войском достигнет Мексики. Он очень хорошо знает, что Жуан Прим женат на племяннице министра Этхеверриа - Марианне дель Кастро, и берет жену с собой. Дель Кастро очень влиятелен и богат, так что Пеладжио Антонио придется действовать очень осторожно. Но у него еще есть время, потому что брат Флорентино только завтра отправляется в обратный путь, - сказал великий инквизитор, - архиепископ считает бывшего президента Мексики своим поверенным и, кроме того, на его стороне ловкий и неустрашимый полковник Мигуэль Лопес.

- Значит, брат Флорентино возвращается один.

- Он и еще два брата с нашими шифрованными приказаниями спешат по разным дорогам обратно в Мексику. Если один погибнет, а другого постигнет какое-нибудь несчастье, то третий доедет и передаст благочестивому Пеладжио Антонио наше послание.

- Жуан Прим - один из приговоренных к смерти.

- Он ступает на мексиканскую землю с надеждой завоевать себе корону; но, скорее, получит удар кинжала. Мы можем надеяться, что он никогда не вернется, - мрачно заключил Антонио.

- Но Луи-Наполеон не изменит своего намерения.

- Тогда он сам себе выроет могилу: Мексика принадлежит обществу иезуитов.

Такое решение было принято в эту ночь в Санта Мадре. Могущество этих людей простиралось за моря, и воля их была выше воли монархов.

ЗАПАДНЯ

Над Гасиендой дель Кастро, расположенной в десяти милях от Веракруса, близ дороги, ведущей из гавани в столицу Мексики, весь день было безоблачное небо.

Эта часть Центральной Америки - самая благодатная, за исключением нескольких скалистых гор и бесплодных степей, здесь пышная растительность и плодородная земля, а за изнуряющим зноем часто следуют освежающие дожди.

Так было и сегодня. Заходящее солнце скрылось в черных тучах, спустившихся с высоких гор, простирающихся вдоль всей Мексики. Замок генерала дель Кастро - отца Марианны, супруги Жуана Прима, был отделен от гор глухой, покрытой густой сухой травой, степью. Тень тяжелых дождевых туч уже почти целиком закрыла ее и подбиралась к окруженному высокой стеной замку. Дальше начинались обширные леса, значительная часть которых принадлежала Гасиенде дель Кастро. Тут же была единственная широкая дорога в гавань Веракруса, где стояли на якоре французские, английские и испанские корабли, направляющиеся в Пуэблу и Мехико.

После жаркого дня рано наступила темнота, вечера не было - черные тучи быстро превратили его в ночь; воздух стал тяжелым и знойным, тысячи светлячков, как блуждающие огоньки, носились во тьме.

На опушке леса стояли двое, чьи силуэты почти нельзя было различить в окружающем мраке.

- Ты ли это, Лиди? - осторожно спросил Диего, слуга графа Рейса. - Для чего позвала ты меня сюда?

- Важные известия, сеньор Диего, очень важные, - прошептала индианка, - у Лиди хорошие глаза, она сразу видит, что нехорошо.

- Так говори же, в чем дело?

- Видели вы сегодня человека в широком коричневом плаще, сеньор Диего?

- Монаха, который принес графу письмо?

- Монах Флорентино, верно. В кустарниках его ждали два всадника, - сообщила индианка.

- Что же тут удивительного?

- Они шепотом говорили, а Лиди слышала, что дон Жуан пойдет этой ночью на Льяносы.

Слуга Прима постарался прочесть на лице индианки, чего та опасалась.

- Французов и испанцев ненавидят, - продолжала Лиди, - глава Мексики и глава апачей заключили между собой союз против них, они все умрут, если не вернутся назад. Французы и испанцы раскинули лагерь между лесом и Льяносами, дон Жуан во главе их; его поклялись убить.

- Отчего же ты не скажешь этого графине, своей госпоже?

- Донна Марианна не поверит. Донна Марианна думает о короне. Дона Жуана завлекают в западню. Нет спасения. Его поклялись убить. Белые и индейцы заключили союз, нет спасения.

- Кто же были всадники, которые ждали монаха Флорентино?

- Чужие, Лиди только видела бородатые лица и горевшие от ненависти глаза.

- О чем говорили они с монахом?

- Лиди сидела в кустах и, как дикая кошка, тихо выползла оттуда, чтобы что-то услышать, но всадники были хитрые. Флорентино махнул рукой и сказал: "Испанец явится с наступлением ночи". Тогда эти три человека подошли близко друг к другу и стали о чем-то говорить, Лиди только слышала о высокой горе и пещере, потом они начали смеяться.

- Что значит эта пещера?

- Лиди думает недоброе, они хотят завлечь туда дона Жуана: о, гора высока, а пещеры глубоки.

- Значит, ты думаешь, что они хотят завлечь туда дона Жуана? Знаешь ты пещеру?

- Лиди знает пещеру, но не отважится заглянуть туда.

- Черт побери, - пробормотал Диего, - что нам делать?

- Дон Жуан не должен выходить из замка.

- Так я побегу сообщить ему твои слова, но он не верит в такие рассказы. Ты должна идти со мной, Лиди, и сама сказать ему это.

- Дон Жуан уже ушел!

- Тогда доложу все дону Топете, который разговаривает с генералом дель Кастро в замке, он придумает что-нибудь. Ты покажешь ему дорогу в пещеру?

- Лиди покажет дорогу, но помощь придет слишком поздно: в пещере дикие звери, разбойники и убийцы.

- С каких пор ты стала бояться, краснокожая, или, может быть, ты с ними заодно?

Индианка не поняла лакея.

- Что говорит сеньор Диего? Лиди не боится, Лиди пойдет с тобой. Если в горах апачи, тогда нет опасности; но дикие звери не пощадят ни дона Топете, ни бедной Лиди, ни сеньора.

Диего улыбнулся.

- Я думаю, ты умеешь защищаться ножом и довольно храбра...

- Против диких зверей не помогают ни ножи, ни храбрость.

- Поторопимся! Может быть, мы еще застанем графа в замке. В то время как слуга маршала Испании, получившего от Луи-Наполеона командование над соединенными войсками Франции, Англии и Испании, спешил с индианкой в Гасиенду дель Кастро, дон Жуан Прим, супруг прекрасной и богатой Марианны, читал письмо, переданное ему монахом. Письмо это было, по-видимому, очень важным, потому что граф Рейс, не говоря никому ни слова, приказал конюхам генерала дель Кастро с наступлением вечера оседлать ему лошадь и держать наготове за стенами замка.

Оставшись один, Прим еще раз перечитал письмо:

"С наступлением ночи отправляйтесь, по возможности один, по дороге через Льяносы, к Орицабе. В нескольких тысячах шагов от Гасиенды дель Кастро увидите овраг, близ которого стоит черный крест, обозначающий место, где благочестивые миссионеры были убиты краснокожими. У этого креста вас ожидает влиятельный благородный мексиканец, чтобы сообщить весьма важные сведения и заключить с вами договор, благодаря которому легко будет занять Пуэблу и Мехико. Мексика доверится маршалу Приму и с радостью присоединится к Испании".

Письмо было без подписи. Гвардеец королевы, всегда склонный к приключениям, в первую минуту хотел оставить монаха, передавшего таинственное послание, в качестве заложника в Гасиенде дель Кастро. Однако это не обошлось бы без шума, и содержание письма сразу стало бы известно. Этого как раз и не хотел Прим. Он стал перебирать все возможности ночного свидания и нашел в нем столько привлекательного, что твердо решил принять приглашение. Хотя в чужой стране трудно было рассчитывать на большое число приверженцев, он все-таки надеялся на нескольких влиятельных людей, недовольных положением дел в армии.

Маршал Прим на всякий случай вооружился пистолетом и шпагой и, когда начало смеркаться, накинув длинный темно-серый плащ, незаметно вышел из замка, прошел конюшни и сел на свою вороную лошадь. Никто не сопровождал его, никто не знал, куда отправлялся граф Рейс - главнокомандующий соединенными войсками. Шталмейстер генерала дель Кастро объявил графу, что, судя по черным тучам и знойному воздуху, можно ожидать грозы; однако тот, будто не слыша предостережения, ответил, что едет отдать некоторые приказания, и поскакал по направлению к лагерю, но, отъехав на довольно значительное расстояние, повернул назад к горам.

Поднялся один из тех неприятных вихрей, которые после жарких дней часто предшествуют грозе; вороная лошадь Прима, фыркая и пригибая голову к земле, стрелой неслась по темной степи.

Граф Рейс хорошо заметил дорогу к горе Орицабе и был уверен, что скачет правильно, но теперь, в окружающем его мраке, ничего не видел в двадцати шагах от себя. Тем не менее ночь не казалась ему неприятной: маршал Прим скакал вперед, окрыленный надеждой, ради которой оставил Европу и в которой особенно утвердился после того, как Луи-Наполеон, отличив его среди многих, удостоил чести главнокомандующего. Этой воодушевлявшей его целью была корона Мексики, которую он надеялся приобрести не столько храбростью и оружием, сколько благодаря влиянию семейства своей богатой супруги.

Приехав в Мексику, он сообщил ей свои планы, и пылкая Марианна, дочь высокопоставленного генерала, выслушала их с восторгом. Она была не только душой и телом предана своему супругу, но и разделяла его честолюбие, лелея надежду получить мексиканский престол. По мнению графа Рейса и его супруги, положение президента Хуареса было весьма шатким, число же сторонников генерала дель Кастро и министра Этхеверриа достаточно велико, чтобы осуществить свои планы.

Прим считал, что предложение о сегодняшней ночной встрече исходило от противников Хуареса и республики, и потому с напряженным ожиданием мчался к назначенному месту.

Внезапно лошадь его остановилась: Прим увидел перед собой глубокий овраг. Он пустил лошадь шагом и стал осматриваться, ища глазами описанный в письме черный крест. Глухие раскаты грома следовали за ярко вспыхивавшей молнией, отдаваясь страшным грохотом в ущельях; сильный ветер колыхал высокую степную траву.

Двигаясь шагом по краю оврага, Прим при вспышке молнии узнал гору Орицабу. В пятидесяти шагах от себя он увидел несколько черных предметов, должно быть, там следовало искать черный крест. Граф Рейс расстегнул немного плащ, в который был плотно закутан, взял в руку пистолет и направил лошадь к неизвестным предметам.

Он не ошибся: через несколько минут раздался крик: "Кто тут?" Прим заметил очертание креста, а возле него человека с лошадью. Кроме него, насколько можно видеть в темноте, не было ни одного человека, но Прим для предосторожности остановил своего коня, поджидая, не появится ли кто-нибудь в высокой траве.

Человек, стоявший у креста, по-видимому, понял недоверие испанца.

- Если вы маршал Прим, граф Рейс, супруг Марианны дель Кастро, - крикнул он, - подходите смело и не бойтесь ничего. Вас ждут.

- Кто тот человек, который прислал мне таинственное письмо, и кто вы, пригласивший сюда в такую пору?

- К чему вам мое имя, маршал Прим, называйте доном Мигуэлем. Вы спрашиваете, почему я просил вас сюда в такое время? То, что я хочу сообщить вам от имени мексиканских грандов, - это измена. - Незнакомец, стоявший у черного креста, приблизился к нему на несколько шагов и прибавил почти шепотом: - Пока власть в руках Хуареса.

После этих слов маршал Испании соскочил с коня, взял его под уздцы и подошел к человеку, назвавшему себя доном Мигуэлем.

- Вы можете быть уверены, что я готов служить вам, иначе не явился бы сюда.

- Ваша храбрость, маршал, известна мексиканцам, слухи о ней распространились еще до вашего приезда, - проговорил незнакомец и поклонился.

- Отложите любезности в сторону, лучше к делу!

- Ну, хорошо, мы одни. Вы, вероятно, догадались о тайной цели нашего свидания, потому что приехали без адъютанта. Я доверенное лицо бывшего президента и его многочисленных приверженцев. Войска очень недовольны Хуаресом, и от вас зависит встать через месяц во главе Мексики.

Прим внимательно посмотрел на незнакомца: его слова показались ему слишком поспешными, предложение слишком многообещающим.

- Вас удивляют мои слова, маршал, вы поймете их, если я скажу, что восставшие генералы только и ждут того, чтобы соединить свои полки с вашими, но на некоторых условиях.

- В чем же они состоят?

- Вы услышите их. Если генералы примкнут к вам и если вы, сын и наследник могущественного дель Кастро, обнародуете манифест, то я даю вам слово, что большая часть армии Хуареса станет под ваше знамя.

- На чем основана ваша уверенность? - спросил Прим, сердце которого сильно билось.

- Войска Хуареса не получают жалованья, народу через несколько дней наскучит приносить жертвы, и все с радостью будут приветствовать человека, который положит конец неслыханному положению страны, возьмет в качестве короля бразды правления в свои руки и постарается наполнить пустую казну. Граф Рейс, маршал Испании, хотите вы быть этим человеком?

- Где доказательства того, что вам действительно поручено сделать мне такое предложение? - спросил Прим.

- Вы получите его этой же ночью, если согласитесь переговорить с генералами.

Прим задумался. Он знал, что мексиканское общество распалось на партии, из которых сильнейшую составляли недовольные генералы, если удастся привлечь их на свою сторону, власть его достигнет громадных размеров, и потому он решился на переговоры.

- Если вы приняли решение, - сказал незнакомец, - то не мешкайте: скоро полночь, к тому же здесь не место для разговоров.

- Где могу я найти генералов, пославших вас сюда?

- Я поведу вас к ним, если не возражаете следовать за мной.

- Пусть будет так, - проговорил Прим громко и решительно и прибавил шепотом: - Да защитит меня Пресвятая Дева!

- Будьте так добры, маршал, сядьте на своего коня и поезжайте рядом со мной. Вам должно быть понятно, что люди, желающие присоединиться к вам, чтобы спасти Мексику, не могут встречаться с вами открыто.

Незнакомец ловко вскочил на лошадь и закутался в плащ.

- Куда отправляемся мы теперь? - спросил Прим.

- В горы, через час будем на месте, и до рассвета маршал Испании вернется к своей прекрасной супруге в замок дель Кастро. Но скорее!

Вскоре оба всадника поскакали по степи к высоким горам, чьи очертания виднелись вдали. Огромная масса скал производила жутковатое впечатление и неприятно действовала на Прима, мчавшегося к неизвестной цели.

Однако он не имел времени на размышления: решившись на заманчивое предложение, он не подозревал ничего дурного.

Незнакомый мексиканец искренне радовался, что маршал Испании согласился следовать за ним; Прим не мог разглядеть торжествующего выражения лица своего проводника, пригнувшегося к голове лошади. Мигуэль Лопес - наемник архиепископа, низкое орудие духовенства, совершивший в эту ночь первое предательство, повторенное впоследствии с бедным императором Максимилианом, за тысячу пиастров вознаграждения, увлекал графа Рейса, ослепленного честолюбием, в западню, из которой, по словам Пеладжио Антонио, ему никогда было не выбраться.

Наконец, оба всадника достигли громадных скал, в которых нескончаемыми отголосками отдавались оглушительные удары грома, так что даже отважный Жуан Прим на минуту в испуге попятился назад; копыта лошадей со страшным треском ударяли о каменистую почву; кругом было пусто и глухо, не видно ни одного дерева, ни одного человеческого жилья, - за всадниками тянулась длинная, пустынная степь, перед ними лежали страшные однообразные скалы.

Здесь были могилы древних жителей Мексики, здесь, как гласит предание, они укрыли свое золото, предназначенное для того, кто снова возвысит Мексику.

Дон Жуан Прим слышал эту легенду, она успела распространиться среди его солдат, и, может быть, не один из них горел желанием поживиться этими сокровищами.

- Мы на месте, - вдруг проговорил мексиканец, остановив лошадь перед расщелиной скалы, - спешимся и привяжем лошадей.

Оба всадника быстро соскочили с лошадей и привязали их к крепкому суку дерева, торчавшему из расщелины.

- Теперь ступайте за мной, - продолжал мексиканец, приближаясь к пещере, - но подождите минуту, я посмотрю, не явились ли сюда какие-нибудь неожиданные гости.

Он вынул из-под плаща пистолет, спустил курок и выстрелил.

Страшный грохот последовал за этим выстрелом, казалось, будто скалы обрушились перед их глазами, затем эхо покатилось дальше, состязаясь с раскатами грома.

Прим спокойно следил за действиями своего проводника, рассматривая мрачный вход в скалу; он знал, что выстрел должен был не только испугать и разогнать диких животных, но и служить знаком для ожидавших его людей.

- Возьмите в руку ваше оружие и идите вслед за мной, - сказал мексиканец.

- Отчего у вас нет факелов наготове? - спросил Прим.

- У меня лежат два факела в углу пещеры, но, думаю, они пострадали от сырости, так что пока положитесь на меня, господин маршал.

- Я хотел бы найти и зажечь факелы, потому что, должен признаться, ужасно не люблю непроницаемого мрака в незнакомом месте.

- Ваше желание для меня приказ, держитесь за мой плащ, через несколько минут сможем попробовать зажечь факел. Однако я так хорошо знаком с этой пещерой, что можете не беспокоиться.

Прим, не подавая виду, что ему было все-таки не по себе, ухватился за мокрый плащ своего проводника и шагнул за ним внутрь пещеры, в ее черную пасть. Земля здесь была сырой и скользкой, такими же неприятно влажными и покрытыми червями показались ему стены.

- Осторожно, господин маршал, - напомнил мексиканец, продолжая идти, - мы спускаемся с горы.

Он наклонился и поднял несколько пропитанных скипидаром и воском щепок.

- Остановитесь на минуту, попробуем зажечь факелы.

После долгих усилий Приму удалось высечь искру, и щепки начали гореть. Распространяя страшный дым, они осветили немного темную пещеру, которая оказалась низкой, но нескончаемо длинной. Зеленые стены были покрыты каплями, отвратительные черви, испуганные светом и сильным запахом, который распространяли горевшие факелы, стали прятаться в свои щели.

Искры факелов с треском падали на мокрую землю пещеры, которая все никак не кончалась. Вдруг Прим, осторожно ступая за мексиканцем, увидел, что длинный узкий проход оканчивался гротом, и подумал, что уже достиг цели своего неприятного путешествия.

- Мы пришли ко второй половине пещеры, - сказал проводник, - помогите сдвинуть эти камни и мы будем у цели.

Мексиканец указал на правую сторону грота, где лежало несколько больших камней. Прим заметил сквозь щели между камнями красный свет. Проводник попросил его снять плащ, положить факел и помочь убрать камни. Прим, ничего не подозревая, сбросил с себя тяжелый плащ, спрятал пистолет в карман и приготовился схватить первый камень.

Внезапно от сквозняка оба факела потухли, и они опять остались в темноте.

- Это ничего, - успокоил мексиканец, - через несколько минут у нас будет свет, он уже виден сквозь щели.

- Ив освещенной части этой проклятой пещеры мы, наконец, найдем генералов или их представителей?

- Что, ваше терпение уже лопнуло? Вы найдете больше, чем ожидаете, господин граф.

- Как мне это понимать?

- Как угодно. Мы пришли на место.

Камень поддался. Прим и мексиканец отскочили в сторону: перед ними лежал длинный широкий проход, освещенный красноватым светом.

Маршал Испании с изумлением смотрел на открывшуюся его глазам картину. В двадцати шагах от того места, где стоял мексиканец, за догоравшим костром сидели шесть испанских солдат. По-видимому, они не слышали шума, причиненного падением камня, и сидели, не шевелясь, поджав под себя ноги, казалось, они дремали.

Кроме этих шести солдат, в пещере никого не было. Прим непонимающе взглянул на своего проводника, бородатое лицо которого с сумрачно мерцающими глазами вдруг неприятно поразило его.

- Не угодно ли, господин маршал! - сказал мексиканец, показывая рукой на пещеру, куда легко можно было пробраться через несколько небольших камней.

Внезапно Прим ощутил какое-то неведомое ему прежде чувство мистического страха и вздрогнул.

- Что означают эти шестеро солдат? - спросил он.

- Это почетный караул для фельдмаршала иностранных войск, - ответил провожатый с язвительной усмешкой, которой, однако, Прим не заметил.

- Почетный караул, который, кажется, спит, - пробормотал он. В эту минуту, из глубины пещеры вышли два монаха и закутанный в плащ мексиканец.

Прим с ужасом увидел, что шесть его солдат оставались сидеть в прежнем положении. Предчувствуя недоброе, он решительно направился к ним, между тем как назвавшийся Мигуэлем, остался у входа. Три незнакомых человека стали приближаться; один из них был монах Флорентино, передавший ему таинственное приглашение. Они остановились, ожидая, что скажет маршал Испании.

Прим подошел к первому солдату и дотронулся до его плеча: он увидел искаженное лицо и неподвижные глаза и понял, что перед ним шесть трупов. Он сорвал у одного кивер с головы - на темени зияла глубокая рана.

Прим отшатнулся.

- Где я? В шайке разбойников? - воскликнул он гневно и, схватив пистолет, стал взводить курок.

- Так наказывает Мексика тех, кто хочет поживиться ее добром, гражданин Испании, - наглым тоном ответил человек, сопровождавший монахов.

- Черт возьми! Я отомщу за смерть своих солдат! - крикнул Прим, вне себя от ярости.

- Вас постигнет участь вашей неподвижной лейб-гвардии, которой вздумалось искать в пещере сокровища ацтеков. Вы и ваши люди обречены на смерть.

- Будьте вы прокляты! Значит, вы подлым образом заманили меня в западню! Но разве я безоружен?

Прим высоко поднял пистолет и выстрелил: он попал в монаха Флорентино, только что поднявшего руки, чтобы произнести проклятие. Через минуту со страшным шумом прогремели еще два выстрела, и пещера наполнилась дымом пороха. Пуля проводника монахов, выстрелившего вместе с Примом, пролетела мимо и попала в стену пещеры, но пуля Прима оказалась более меткой, и мексиканец упал на землю, купаясь в собственной крови.

- Убейте разбойника! Убейте проклятого! - стонал он. - Не выпускайте грабителя церкви живым.

Пещера имела страшный вид. Мертвые солдаты упали от сотрясения воздуха навзничь и лежали перед Примом, считавшего себя похороненным в этом подземном царстве. И он наверняка погиб бы, не подоспей неожиданная помощь. Лопес, заманивший его в западню, приближался к нему сзади с обнаженным кинжалом. Негодяй уже поднял руку, чтобы нанести смертельный удар в спину, а монахи с торжествующей улыбкой следили за этим движением. Прим, будто чувствуя, что его должна коснуться чужая рука, быстро обернулся - вооруженная рука убийцы скользнула по его груди и уткнулась в толстый бумажник, который маршал имел обыкновение носить в переднем кармане мундира.

Прим в бешенстве бросился на противника, но тот, увернувшись, побежал к выходу, откуда доносился какой-то глухой шум. Жуан не мог последовать за ним, так как на него накинулся монах. Заметив это, Лопес быстро вернулся из грота, чтобы нанести последний удар маршалу Испании, приговоренному к смерти Санта Мадре. Неожиданно кто-то схватил его сзади. Лопес уже прежде слышал, что к пещере приближались голоса, но, не предполагая, что это могли быть враги, принял их за людей Пеладжио Антонио. Предатель Лопес не знал, что индианка Лиди подслушала его и монаха Флорентино. Поэтому, когда чьи-то сильные руки, как железные клещи, схватили его, он крикнул:

- Назад, вы все испортите! Прим в пещере, перед вами Лопес!

Человек, державший убийцу, по-видимому, обладал нечеловеческой силой, потому что так крепко сдавил ему грудь, что тот лишился чувств.

- Убейте его, дон Топете, - проговорил другой голос, - убейте негодяя, мой господин в большой опасности.

Диего показал вглубь пещеры - Прим не мог уже стоять на ногах, потеря крови лишила его силы.

Топете увидел лужи крови и оценил опасность, в которой находился его друг; он, как перышко, поднял Лопеса на воздух, бросил о стену и быстро перепрыгнул через камни, чтобы помочь Приму, за ним последовал и Диего.

Индианка Лиди стояла снаружи, у входа в пещеру, и держала трех взмыленных лошадей.

Когда Топете подоспел на помощь, Прим уже еле держался на ногах, рана его была глубока и опасна. Обессиленный, он упал на руки друга. Шпага контр-адмирала одним ударом поразила предателя-монаха, поплатившегося жизнью за свои коварные планы.

Прим лишился чувств; кровь текла из его раны, а Диего ломал себе руки, считая своего господина мертвым.

- О, дон Топете, граф не дышит, его глаза закрыты. Да сжалится над нами Пресвятая Дева! - повторял слуга.

- Проклятый негодяй! - пробормотал взбешенный контр-адмирал, еще раз вонзив в живот монаха свою шпагу. - Черт тебя возьми! Отправляйся к своему брату, такому же мерзавцу, как ты, которому пуля Прима, кажется, уже размозжила голову.

Затем он наклонился к другу. Лицо маршала было покрыто мертвенной бледностью, кровь все еще сочилась из раны.

- Черт возьми, это не шутка, - проговорил Топете, - мы первым делом должны вынести его из этой вонючей норы на свежий воздух и дать воды. Скорее, Диего, возьми один из тех догорающих факелов, что лежат возле мертвых солдат, и посвети, а я понесу маршала.

Топете осторожно поднял на руки-друга, быстро вышел из пещеры и под присмотром Лиди положил раненого под выступ скалы.

- О бедная донна Марианна, о бедная Лиди, - причитала индианка, - он умер, нет больше спасения для доброго господина.

Топете быстро расстегнул мундир Прима и с помощью Диего перевязал рану.

- Пульс еще бьется, Лиди! - сказал контр-адмирал отчаявшейся индианке. - Ты знаешь здешние места - нет ли поблизости какого-нибудь источника?

- Да, да, дон Топете, вода в ста шагах отсюда, между скалами.

- Быстро принеси воды!

Лиди убежала и через несколько минут вернулась назад, неся в большом свернутом листе воду. Диего подвел лошадей и стал готовиться к отъезду.

Топете заботливо промыл рану, и Прим через несколько минут зашевелился.

- Слава Пресвятой Деве, - прошептал контр-адмирал, - он приходит в себя, рана не так опасна, как я думал.

Слова эти бальзамом подействовали на рыдавшую и причитавшую Лиди, которая- была вне себя от горя при виде безжизненного супруга своей госпожи.

- Попробуем осторожно приподнять его, - сказал Топете, увидев, что его старый верный друг открыл глаза.

Диего наклонился и со слезами на глазах помог поднять Прима и влить ему в рот несколько капель воды.

- Что вам надо? Где я? - прошептал раненый. - Я, кажется, умираю!

- О, нет, нет, дорогой Жуан, скоро все опять будет в порядке. Ты все еще тот отважный Жуан, который не боится никаких разбойников! Выпей еще холодной воды и попробуем сесть на лошадей!

- Ах, это ты, - отвечал Прим, узнав друга, - слава всем святым, что ты здесь! Но где же Серано, где Олоцага?

Топете улыбнулся.

- Они уже уехали вперед.

- О, помоги мне! Негодяи пронзили мне грудь! Говорю тебе, это смертельная рана!

- Если уж ты скрипишь зубами от боли, то дело, должно быть, плохо, Жуан. Но попытайся все-таки сесть на лошадь.

Прим напряг все свои силы и с помощью Диего и Топете встал на ноги.

- Проклятые злодеи подставили мне ловушку, они хотели убить меня, и это им почти удалось, - сказал Прим, припомнив все случившееся.

Поддерживаемый другом и слугой, он приблизился к своей вороной, которую держала Лиди. Топете и Диего усадили его в седло.

- Да что же это вы поднимаете меня на руках! - произнес маршал, видя, что все еще беспомощен, - ведь это, право, стыдно! Прочь с вашей помощью, я сам должен вскочить в стремя!

Топете, улыбаясь, убрал руку и с радостью увидел, что Прим крепко сидел на лошади.

- Не сердись, что сегодня пришла моя очередь поддерживать тебя; сотни раз ты оказывал помощь мне, и я очень рад, что могу оплатить свой долг.

- Скорее в замок, там мне будет лучше!

Топете, Диего и индианка вскочили на своих лошадей. Лиди ехала впереди, чтобы показывать дорогу через Льяносы, а мужчины рядом с раненым графом, делавшим неимоверные усилия удержаться в седле.

Когда его. наконец, привезли в Гасиенду дель Кастро, генерал бредил, кровь опять начала течь из раны и для его спасения были призваны лучшие доктора Мексики.

ТАЙНА МЕКСИКИ

Вдекабре 1861 года вся Европа с интересом следила за экспедицией в Мексику испанских, французских и английских войск под предводительством генерала Прима. Успех этой экспедиции ни у кого не вызывал сомнений, так как крайне расстроенные государственные дела Мексики были хорошо известны.

Поэтому, когда в следующем, 1862 году Прим и Топете вернулись в Испанию со своим войском, оставив в Мексике французскую армию, все были поражены и придумывали разные объяснения такому исходу дела.

Рана маршала Испании, причины которой он, однако, никому не сообщил, несмотря на заботливый уход, затягивалась очень медленно.

Топете вместе с французским адмиралом Жюльеном де ла Гравьером принял на себя главное командование, но, не желая рисковать, предпочел выжидательную позицию. Положение иностранных войск было незавидным: казалось, мексиканцы только и ждали случая, чтобы навредить чужеземцам и лишить их продовольствия, которое в конце концов пришлось доставлять на кораблях - армия начала терпеть голод.

Неоднократно случалось, что небольшие отряды или аванпосты попадали в западню и погибали. Ожесточение мексиканцев росло с каждым днем, и мелкие стычки с войском Хуареса стали повторяться все чаще, хотя открытая война не объявлялась.

Едва рана зажила и доктора позволили ему ходить, Прим тотчас же, опираясь на палку, отправился в лагерь соединенных войск, и был с радостью встречен солдатами.

Супруг богатой и знатной Марианны дель Кастро до сих пор все еще надеялся занять Пуэблу и Мехико без кровопролития. Он ожидал, что большинство жителей встретит его криками восторга и забросает цветами - на деле же всюду наталкивался на препятствия, и только очень немногие приверженцы семейства дель Кастро обнаруживали к нему искреннюю привязанность.

Но честолюбивый Жуан Прим, мечтавший о мексиканской короне, несмотря на все неудачи, не оставил своей сияющей надежды. Он считал, что население попросту боится присоединиться к нему из страха перед армией Хуареса. Поэтому Прим старался улаживать все недоразумения мирным путем, хотя понимал неизбежность военного столкновения.

Его армия, наступавшая на Мехико, вдруг очутилась лицом к лицу с отрядами президента Хуареса, которые хотели отрезать дорогу. Накануне битвы маршал Испании обратился к солдатам с речью, в которой особенно просил щадить раненых и выразил сожаление, что наемники президента навязали им бой, от которого он охотно избавил бы свое войско.

Прим сам повел испанские полки, французы должны были нападать с фланга, английский флот образовал арьергард и в случае надобности тоже вступил бы в бой.

С наступлением следующего дня кавалерия Хуареса, имевшая прекрасных лошадей, начала сильную атаку, в ответ тотчас же прогремела инфантерия.

По приказанию Прима вступил в действие и флот, битва велась обеими сторонами с одинаковым ожесточением. Ряды испанцев значительно поредели, и наемники уже рассчитывали на успех, как вдруг французы с победным криком "Ура!", атаковали фланг неприятеля. Но почти одновременно с этим против испанцев и англичан с другой стороны выступили свежие мексиканские отряды.

Закаленный в боях Прим, сразу заметив, что обстановка изменилась, поскакал впереди своего войска навстречу опасности.

Пример маршала Испании вдохновил солдат.

Французы, испанцы и англичане с яростью снова бросились на неприятеля и, воспламененные отвагой своего генерала, рядом с которым сражался контр-адмирал Топете, дрались вплоть до вечера, и уже после заката солнца маршал Испании с гордостью воскликнул:

- Победа на нашей стороне - наемники Хуареса обращены в бегство!

Когда на утро после сражения Прим, как обычно, получил известие о здоровье своей супруги и с радостью подумывал о том, что, возможно, Марианна и ее отец уже узнали о его победе, на главную квартиру прискакал второй курьер от дель Кастро и передал большое запечатанное письмо.

Прим отошел в сторону, сломал печать и прочел:

"Дону Жуану Приму, графу Рейсу.

Дядя вашей супруги просит вас, если вы действительно любите Марианну, графиню Рейс, в чем я уверен, поспешить сегодня обратно в замок дель Кастро. Вы найдете там, господин маршал, подписавшегося и еще одного господина, которым необходимо переговорить с вами. Не мешкайте - дело важное.

Ваш дядя Этхеверриа".

Прим еще раз перечитал письмо. Этхеверриа был влиятельным министром Мексики, имевшим неограниченную власть. О каких важных делах хочет он говорить с ним? Глаза графа Рейса заблестели - может быть, ему намерены предложить корону, сделать главой Мексики? Одержав блестящую победу, он все-таки не смел верить такому повороту событий.

В сопровождении Топете он немедленно пустился в путь, но даже при быстрой езде мог быть в замке только через шесть часов, и раньше ночи не рассчитывал вернуться назад в лагерь.

По дороге через лес Прим поделился новостями с Топете, и тот сказал, что в любом случае он может полагаться на него.

В полдень они прибыли в замок дель Кастро. Марианна и ее отец с нетерпением ждали графа Рейса.

На террасе замка Прим увидел нескольких мужчин, к которым скоро вернулся генерал дель Кастро, чтобы ввести их в высокую комнату, где был накрыт стол.

Марианна проливала слезы радости, обнимая мужа и поздравляя его и Топете с одержанной победой, но Прим чувствовал, что за этими словами скрывались грозовые тучи.

Раздался звонок к обеду. Генерал дель Кастро подвел супруга своей дочери к министру Этхеверриа - высокому, суровому на вид человеку, который, дружески приветствуя маршала Испании, не упомянул ни слова о своем письме. Второй господин, ожидавший Прима, разговаривал с подошедшим к нему генералом дель Кастро. Он был среднего роста, худощав, без орденов или других знаков отличия.

Приму и Топете этот человек был неизвестен.

Приближаясь к столу, отец Марианны представил им этого господина.

- Господин Сьюард, - отрекомендовал генерал дель Кастро незнакомца, - министр Белого дома.

Прим поклонился, с изумлением глядя на представленного ему господина - ближайшего советника президента Линкольна. Этот невзрачный человек был прославленный дипломат Северной Америки, своими действиями заслуживший уважение многих государств.

Разговор за столом крутился вокруг разных посторонних предметов - все, видимо, избегали говорить о мексиканских делах.

Когда обед был окончен, генерал дель Кастро проводил дам в парк, оставив в обществе любезного им контр-адмирала. Прим, Этхеверриа и Сьюард перешли в кабинет. Лакеи принесли кофе и сигары.

Этхеверриа подошел к Приму и подал ему руку.

- Вы приехали на мое приглашение, господин маршал, - начал он, - прежде чем мы приступим к разговору, позвольте сказать вам, что вы внушаете самое глубокое уважение. Победа, одержанная вами, блестяща. Поэтому не приписывайте родственному чувству мое предостережение: вам не следует идти дальше. Вы жертвуете людьми, вы не жалеете самого себя и все-таки никогда не добьетесь успеха.

Прим, обескураженный, отступил на шаг - он не ожидал подобного.

- Что касается успеха, господин министр, то еще одна такая победа откроет мне Пуэблу, - ответил Прим с достоинством.

- Вы забываете, господин маршал Испании, что сражаетесь с призраком и хотите завоевать то, что никогда не будет вашим, - проговорил Сьюард с таким хладнокровием и твердостью, которые убеждали лучше всяких слов.

- Позвольте мне быть откровенным, - снова обратился Этхеверриа к супругу своей племянницы, дружески положив руку ему на плечо, - поговорим, как люди, желающие друг другу добра. Вы хотите завоевать Мексику, хотите сделать ее испанской или французской провинцией и носить корону - это грезы, господин маршал! Не сердитесь, слушайте дальше! При вашей храбрости вам удастся одержать еще одну победу над армией президента.

- Надеюсь, господин министр.

- Вам удастся занять Пуэблу, стать властелином Мексики, но клянусь, не пройдет и года, и у вас не останется ни одного человека и вы сами будете покойником.

- Кто же предсказывает мне это? - прошептал Прим.

- Два человека, которых вы видите перед собой. Вы украсили свою голову лавровым венком победителя. Пусть это удовлетворит вас, супруг моей любимой племянницы. Вернитесь на родину с убеждением, что мы умеем уважать маршала Испании и его армию и примемся за приведение в порядок наших дел, как только вы оставите Мексику!

- И это все мои трофеи!

- Не требуйте других, кроме нашего признания и этого разговора, который спасает вас и ваше войско.

- Позвольте спросить, какая власть будет в состоянии уничтожить меня? - спросил Прим недоверчиво.

- Вы хотите знать все, господин маршал, - отвечал мексиканский министр, - тогда слушайте. Если вам удастся рассеять армию президента Хуареса, против вас выступит духовенство.

- А если я сумею покорить и его?

- Тогда вам придется противостоять Соединенным Штатам Северной Америки, которые ни в каком случае не потерпят, чтобы Мексика принадлежала испанской короне, - проговорил Сьюард с ледяным спокойствием, - вы видите, господин маршал, что вам предстоит преодолеть три вала - последний наверняка разобьет и уничтожит вас. Пусть эти слова будут свидетельством того, что мы ценим вашу храбрость и желаем сохранить ее для вашего отечества. Все, что говорено здесь, без свидетелей, пусть останется тайной, важность которой доказывается тем, что я предпочел сообщить ее вам лично.

Прим с возрастающим беспокойством слушал слова Сьюарда и не мог скрыть от себя, что его доводы не лишены оснований. Северная Америка была так сильна, что он с тяжелым сердцем осознал крушение своих радужных надежд. Противостоять Соединенным Штатам он не мог и понял, что Сьюард имел в виду, говоря "вы боретесь с призраком".

- Надеемся, что нам удалось уверить вас в нашем уважении к вам, господин маршал, - сказал Этхеверриа, - Мексика может стать вашей могилой, и тогда, говорю откровенно, я не смогу спасти вас.

- Послу Соединенных Штатов в Париже я поручил уведомить императора Наполеона о решении Белого дома, и, смею надеяться, этого поручения будет достаточно, чтобы избежать крови, - закончил Сьюард разговор, - вас же, господин маршал, позвольте поблагодарить за то, что избавляете человечество от дальнейшего кровопролития.

Уже выступившие войска Прима получили приказ остановиться. Никто не понимал причины этого внезапного решения, никто не знал о разговоре в замке дель Кастро. Контр-адмирал Топете стал готовиться к отплытию.

Когда Прим узнал, что Луи-Наполеон, несмотря на предостережение, посылает генерала Лоренсеса с подкреплением французским войскам, он на следующий же год вернулся со своими солдатами в Испанию в сопровождении супруги, которая не нашла в Мексике счастья.

Дальнейшие события доказали правоту слов министра Этхеверриа и Сьюарда: эрцгерцог Австрийский, который надел мексиканскую корону, вскоре поплатился за это жизнью.

Поэтому, когда Прим снова ступил со своими храбрыми солдатами на землю отечества и королева спросила его, что он привез ей, он имел право ответить:

- Ваше величество, я привез вам войско и честь отечества - то, чем поплатятся там другие.

Граф Рейс и его армия, победа которой уже сделалась известной, были с восторгом и облегчением встречены народом.

Маршал Прим, с тех пор, как отец Марианны отдал ему значительную часть своего состояния, стал очень богатым человеком, купил себе землю с замком для летней резиденции и выстроил в Мадриде дворец, непревзойденный по роскоши и красоте.

За последние годы при Мадридском дворе произошли некоторые перемены.

Эспартеро и О'Доннель, наконец, почувствовали, что их правление вызывает всеобщее недовольство. Уже не только королева, но и патеры, и сестра Патрочинио желали их удаления - они сделали свое дело и могли теперь идти на все четыре стороны. Их постоянные промахи вызывали столько нареканий, что Изабелла вынуждена была призвать назад человека, который всегда имел сильное влияние на все слои общества - этим человеком был Нарваес.

Эспартеро и О'Доннель подали в отставку. Нарваес снова стал во главе Испании - он был единственный, кто еще мог предотвратить катастрофу. Но, чтобы не лишиться своего высокого места, он не решался противодействовать инквизиции.

Королева тем временем разрешилась от бремени инфантой.

Примульто по-прежнему считался фаворитом, хотя проницательному Кларету и казалось, что Изабелла уже не отличает его прежней благосклонностью.

Изабелла все еще любила Франциско Серано, хотя временами увлекалась другими, так как герцог де ла Торре избегал ее.

"Франциско Серано, - часто шептала прекрасная королева, лежа на шелковых подушках своей постели, вспоминая прошлое, - мой Франциско Серано!"

СЧАСТЛИВАЯ ВСТРЕЧА

Вероятно, каждый из нас не раз замечал, что есть люди, которых не минует ни одно земное испытание, им суждено испить сполна чашу страданий, но несмотря на это, они не теряют веры в Бога, как будто одаренные небом высшей силой духа и добродетелью.

К числу таких избранных принадлежала и Энрика.

Если бы кто-нибудь мог сказать ей, что Франциско Серано все еще любит ее, что без нее ему не мило ни высокое положение в свете, ни богатство, что он готов отдать все, чтобы снова увидеть ее!

Но Энрика не знала этого. Время разлуки, думала он, изгладило ее из памяти Франциско, блеск престола заставил забыть клятвы.

Несчастье делает человека благодарным и признательным, и Энрика невольно обращала взоры к небу.

- Ведь со мной моя Мария и добрая Жуана, которая, как мать, заботится о нас. Грешно, что я называю себя одинокой: Пресвятая Дева дала мне силы перенести все. Как часто защищал меня добрый Аццо, как часто жертвовал он всем, чтобы спасти нас.

Новое горе подкараулило Энрику.

Однажды, пробудившись от глубокого сна, она услышала чей-то шепот, которого в первую минуту не могла себе объяснить. Шепот доносился с постели Марии. Она не видела в темноте, с кем говорит дочь. Жуана спала. Энрика окликнула девушку, но та не отвечала. Она в страхе вскочила с постели, ее руки дрожали и не могли зажечь свечи.

- Мария! - крикнула Энрика.

Мария ничего не слышала, ее милое лицо горело румянцем, губы шевелились и произносили какие-то бессвязные слова.

- Императрица... ах... императрица, - шептала она в бреду, - а подле нее Рамиро! Рамиро! Кто говорит о Рамиро? Горит... все горит... мы должны спуститься в темное пространство... Прочь... прочь... он не может меня спасти.

Мария лежала с широко раскрытыми глазами, не узнавая ни матери, ни Жуаны.

- Видите, - продолжала она, опять закрыв глаза, - видите, он идет, мой Рамиро, у него в петлице роза... Он отворачивается... потому что там стоит моя сестра и кивает ему головой... прощай... прощай...

Энрика упала у постели дочери и стала молиться.

Жуана поняла, что должна действовать. Она собралась с силами, выбежала из комнаты за холодной водой и начала ставить Марии на лоб холодные примочки.

Аццо не было дома. Он теперь часто и надолго куда-то исчезал. Мария продолжала бредить, увеличивая страдания своей бедной матери. Вдруг она заметалась, громко смеясь:

- Он идет... вампир... Видите... вон там... с бледным лицом... Он приближается ко мне... он обнимает меня... он высасывает из меня кровь... Я чувствую прикосновение его губ и его дыхание... О ужас, никто не спасает меня!

Голос ее стал слабеть и перешел в тихий шепот:

- Тише... тише... это граф Теба, мы должны уйти отсюда, здесь должен стоять его дворец! Он нас больше не знает, он не смотрит на нас... Не зовите... он отворачивается... уходит... Рамиро уходит...

Энрика напряженно следила за каждым движением дочери.

Бред усиливался, дыхание стало прерывистым и жарким, губы сухими, когда больная раскрыла глаза, она никого не узнавала.

Энрика быстро собралась, поцеловала свою Марию и бросилась из комнаты, прежде чем Жуана могла остановить ее. Не зная страха, забыв о подстерегающих ее в большом городе сыщиках Санта Мадре, она выскочила на дорогу, ведущую в Мадрид. Там в столице, обязательно найдется добрый человек, который приедет сюда и поможет ее девочке. Маленькие ноги Энрики почти не касались земли, какая-то неведомая сила несла ее вперед. Почти задыхаясь, не давая себе ни минуты отдыха, летела она все дальше и дальше.

Наконец, Энрика увидела темные силуэты башен Мадрида. Она благодарила Пресвятую Деву, когда, почти изнемогая, достигла заставы. Караульный, увидев бежавшую женщину, не остановил ее. Энрика слышала шум проезжавших экипажей, но ничто не могло испугать ее, если бы в эту минуту на нее напали фамильяры Санта Мадре, она смогла бы отбиться - отчаяние придало ей силы.

Но где найти доктора? Все окна и двери были закрыты.

Увидев какого-то человека, она бросилась к нему со словами: "Скажите мне, где тут живет доктор?" Он указал ей на один дом и отошел.

Несчастная мать бросилась к указанному дому и постучалась, но никто не откликнулся. На башне пробило час. Энрика снова постучалась, отворилось окно, и неприветливый голос спросил, кто осмеливается нарушать ночной покой.

- Мать, ребенок которой погибнет, если вы не поможете ему.

- Кто вы и где живете?

- Не спрашивайте, пойдемте: в развалинах замка Теба умирает моя единственная дочь.

Окно захлопнулось. Энрика с нетерпением ждала врача, но за воротами было тихо.

Она повторила попытку.

- Умоляю! Мой ребенок при смерти!

Никто не ответил и не вышел - она была слишком бедна! Доктор побоялся дальней ночной дороги, а возможно, счел ее сумасшедшей.

В отчаянии ломая руки, Энрика упала на тротуар перед домом врача и простерла к окну руки.

- О, сжальтесь, - плакала она, - моя дочь умирает! Услышав приближающиеся шаги, она встала и увидела двух людей в длинных плащах. Энрика подбежала к ним.

- Сжальтесь! Найдите мне доктора! Мой ребенок погибает!

Прохожие были, по-видимому, монахи, набросившие плащи поверх монашеского платья.

Один из них, показав на какой-то дом, хотел идти дальше, но другой остановился и внимательно посмотрел на нее.

- Энрика! - прошептал монах, схватив своего товарища за руку.

Отчаявшаяся женщина, как во сне, услышала свое имя и быстро подошла к монаху, чтобы разглядеть его прикрытое капюшоном лицо.

- Жозе! - вскрикнула она.

- Твой ребенок болен - вот монастырский врач, очень умный и опытный человек, - сказал Жозе проникновенным голосом.

Он быстро сообразил, что должен действовать осторожно и мягко и не спугнуть Энрику. На ее крик мог сбежаться народ, который так ненавидел монахов, что достаточно было повода, чтобы отправить его и преподобного патера Кларета на тот свет. Жозе решил прибегнуть к хитрости.

- Сеньора, - заговорил он, - другого доктора теперь не найдете. Разве вы не хотите спасти свое дитя?

Энрика колебалась.

- Вы погубите нас обеих, - прошептала она невнятно, - но теперь уже все равно: я скорее умру вместе с ребенком, чем расстанусь с ним.

- Мне действительно жаль тебя, - увещевал Жозе таким задушевным голосом, что можно было подумать, что перед вами добрейший человек. - Благочестивый брат, - обратился он к Кларету, - сделай доброе дело, помоги несчастной женщине.

- Я лечу только моих братьев, - отвечал Кларет, вступая в игру, - и теперь уж ночь...

- Помоги ей, прошу тебя!

- О, сжальтесь, спасите моего ребенка, - молила Энрика.

- Раз ты меня просишь, благочестивый брат, то будь по-твоему. Ведите нас, сеньора, мы последуем за вами.

Вне себя от горя, Энрика не знала другого страха, кроме страха за своего ребенка. "Что может со мной случиться? - повторила она дрожащим голосом. - Они убьют меня и мою Марию? Но у меня нет другого выхода".

Жозе торжествовал: бедная мать сама предавала себя и свою дочь ему в руки.

Энрика с монахами быстро шла по ночным улицам Мадрида, в смертельном страхе крепко держа за руку мнимого монастырского врача.

Жозе ликовал. Еще несколько улиц - и они выйдут в открытое поле. Он отвезет мать и дочь в надежное место - на улицу Фобурго.

Все ближе и ближе подходила она к пропасти. Внезапно послышался глухой шум экипажа. Жозе остановился и прислушался, не завернет ли экипаж на другую улицу. Он с беспокойством переводил взгляд с Энрики на Кларета, желая убедиться, что их компания не вызывает подозрения на малолюдной улице. Энрика умоляла не терять ни минуты.

Кареты приближались. Фонарь первого из них осветил фигуру Энрики и державшего ее за руку монаха.

Второй экипаж был запряжен прекрасными лошадьми, кучер одет в роскошную ливрею, а дверцы кареты украшены гербами.

Жозе остановился и поднял капюшон. Кларет следовал за Энрикой, лицо которой было хорошо освещено светом фонаря.

Вдруг второй экипаж остановился, дверцы быстро отворились. Жозе спрятался за домом, а Энрика и Кларет увидели перед собой сеньора в мундире, быстро выскочившего из кареты. По шитому золотом шарфу в нем можно было узнать маршала Испании.

- Герцог де ла Торре! - пробормотал Кларет.

Франциско Серано, возвращаясь в свой дворец на Пуэрту дель Соль, заметил на улице монаха и женщину, чья фигура воскресила в нем дорогие воспоминания - сходство было столь велико, что заставило его вздрогнуть.

Он велел кучеру остановиться, желая узнать, кто эта женщина и что нужно от нее монаху.

Франциско Серано хотел, если требуется, защитить женщину, так похожую на Энрику.

Энрика, увидев перед собой знатного сеньора, выпустила руку монаха и застыла, как громом пораженная.

- Мой Франциско, - еле вымолвила она.

Герцог де ла Торре, не веря своим глазам, смотрел на бледное лицо Энрики, которая, лишившись чувств, упала в его объятия.

Кларет в первую минуту не понял, что произошло, но потом вспомнил слова графини Генуэзской, что Франциско Серано любит какую-то бедную девушку, и отступил на шаг назад.

- Да, это ты, моя Энрика, - проговорил герцог, нежно обнимая и прижимая к груди любимую женщину, - это ты, моя бедная милая Энрика!

Он не видел монаха и не думал ни о чем, кроме того, что нашел ее. Франциско целовал Энрику, и слезы радости текли у него по щекам.

- Слава тебе, Матерь Божья!

Лакеи Серано с изумлением наблюдали странную картину - бедно одетая женщина лежала в объятиях их знатного господина. Егерь, соскочив с козел, чтобы помочь маршалу, увидел слезы в его глазах.

Вдруг Энрика очнулась.

- Оставьте меня, - крикнула она, - вы не мой Франциске Мой Франциско давно забыл меня...

- Энрика! Не отталкивай меня! Я твой Франциско, ты должна простить меня, чтобы я мог иметь счастье назвать тебя своей.

Словно просыпаясь от долгого тяжелого сна, она медленно подняла глаза на любимого, державшего ее в своих объятиях. Лицо ее порозовело, глаза заблестели. Не смея верить своему счастью, не в силах произнести ни слова, она снова припала к его груди.

Увидев шитый золотом мундир и блестящий шарф, Энрика отстранилась.

- Ты не мой прежний Франциско, - прошептала она с душевным страданием, - ты больше не принадлежишь мне, я не смею называть тебя своим.

- Кто имеет больше права на4 это, как не ты, Энрика? Я так долго искал тебя, и теперь никакая сила не в состоянии разлучить нас!

- Ты герцог, а я бедная Энрика.

- Ты владелица Дельмонте, и герцог де ла Торре сочтет милостью неба, если ты позволишь ему вознаградить тебя за все твои страдания, - воскликнул Франциско Серано. - Ты удивлена? По последней воле моего отца, тебе принадлежит замок Дельмонте. Я отвезу тебя туда и на коленях буду молить стать моей женой!

Энрика плакала и смеялась от счастья, но вдруг вспомнила цель своего прихода в Мадрид и на лице ее изобразился ужас.

- Моя Мария умирает, - вскрикнула она в отчаянии, схватив руку Франциско, - спаси ее.

- Она жива? - в страшном волнении произнес герцог. - Говори, не мучь меня, она жива?

- Мария больна, при смерти! Ради нее я отправилась ночью в Мадрид, чтобы найти доктора. Никто не хотел помочь мне, потому что путь к развалинам Теба далек и опасен, а я бедна. Наконец, я нашла вот этого монастырского врача... Скорее, Франциско, Мария лежит в лихорадочном бреду.

- Благодарю вас за доброе желание, - обратился Франциско к монаху, - мой врач живет здесь по соседству. Теперь уже поздно, возвращайтесь в свой монастырь. О бедная Энрика, сколько нужды ты перенесла! Садись в мою карету, поедем за доктором, а потом к нашей больной дочери.

Спустя час, экипаж с врачом подъезжал к развалинам Теба.

Энрика с беспокойством следила за каждым движением врача, ожидая его решающих слов. Осмотрев Марию, тот успокоил плачущую мать:

- Не волнуйтесь, сеньора, ваша дочь будет жить.

Энрика упала на колени, шепча молитву. В эту минуту она была прекрасна, как мадонна. Франциско подошел к ней и прижал к своей груди.

Егерь привез из Мадрида лекарства, и доктор принялся за лечение Марии.

Жуана только теперь поняла, что случилось. Сначала она очень обрадовалась, но, услышав, что после выздоровления Марии они переедут в замок Дельмонте, не могла скрыть своей печали.

- Ты поедешь с нами, милая Жуана, - успокоила ее Энрика, - мне очень не хватало бы тебя в замке Франциско.

- Не забывай, дорогая Энрика, - прервал ее Серано, - что замок Дельмонте по воле моего отца принадлежит не мне, а тебе.

Лицо старушки просияло, разлука с Энрикой и Марией омрачила бы ее последние годы.

Когда Аццо вернулся в развалины, Энрика подвела к нему Франциско и рассказала, каким верным другом в нужде и горе был ей Аццо. Герцог де ла Торре обнял цыгана.

Мария стала постепенно поправляться, и доктор объявил, что теперь она вне всякой опасности. Франциско послал в Дельмонте лакеев известить управляющего о приезде хозяйки замка.

День был назначен, и, когда Франциско вез Энрику и Марию в Дельмонте, дорога была устлана цветами, венками и зелеными ветками. Хозяйку Дельмонте встречали с радостью, потому что все помнили ее доброту. Казалось, после стольких лет страданий и горя она, наконец, обрела покой и ничто уже не могло омрачить ее жизни.

СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК

Вмолельне монахини Патрочинио перед изображением Божьей Матери горела лампа, отбрасывая неровный свет. Благочестивая сестра держала в руках шифрованное письмо, только что полученное из Неаполя. Графиня Генуэзская все еще поддерживала тайные связи с прежним местом своих деяний; письмо это было от одного итальянского монаха, с которым, судя по содержанию, она состояла некогда в очень близких отношениях.

"Обожаемая Юлия, - обращался монах, - ты, вероятно, еще помнишь своего старого друга, который носит сутану и жаждет видеть тебя, божественная женщина. Еще только раз желал бы я обнять твои колени и прижаться к ним губами! Я дрожу от страсти, когда пишу тебе это письмо".

Графиня насмешливо усмехнулась, как бы говоря: "Все пролетает мимо нас, оставляя свои отметины, и только Юлия по-прежнему может достичь всего своей красотой".

Затем она продолжала читать:

"Тебе нужен таинственный порошок, который имеет запах роз и не оставляет никаких следов. Будь осторожна, прекрасная сестра, ты найдешь его в маленьком конверте, приклеенном к этому письму. Его количества достаточно для исполнения твоего плана. Если мне когда-нибудь надоест жизнь, я приму этот усыпляющий порошок

доставшийся нашему монастырю несколько столетий тому назад в наследство. Целую тебя, обнимаю и мысленно ощущаю блаженство, прижимая к своей груди".

Письмо монаха было без подписи. Вероятно, графиня не впервые получала от благочестивого брата этот порошок, запах которого убивал молниеносно. Монахиня предпочитала этот яд всем другим, тем более, что никто не имел его и не знал его секрета, кроме одного итальянского монастыря.

Она осторожно отлепила от письма маленький конверт и открыла его, откинул назад голову. Конверт содержал порошок красивого цвета с пьянящим запахом розы.

Когда графиня, убедившись, что это именно то самое средство, заклеивала конверт, кто-то три раза тихо постучался в дверь.

Монахиня быстро спрятала конверт под стоявшее на аналое распятие. Не успела она убрать свою белую, полную руку из-под распятия, как портьера тихо раздвинулась и в 4 нее просунулась голова рыжебородого монаха. Он окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что там никого нет.

- Ты одна, благочестивая сестра?

- Никто нас не подслушает. Вот уже две недели, как я напрасно жду от тебя вестей.

- Я не хотел являться прежде, чем все узнаю. Франциско Серано нашел свою Энрику, - прошептал Жозе.

- Знаю, а Мария и Ацдо?

- Мария вместе с матерью переехала в Дельмонтский замок.

- В Дельмонтский замок! Бедный, как больно должно быть тебе, что богатые владения твоих предков перешли в чужие руки! - с притворным участием вздохнула монахиня.

Жозе улыбнулся.

- Надеюсь, ненадолго, - пробормотал он.

- То, что не удалось тебе до сих пор, несмотря на благоприятное стечение обстоятельств, станет теперь невозможным, потому что твой могущественный брат, которому еще в колыбели предсказали корону, сумел сохранить свое сокровище, - сказала графиня.

- Ты меня упрекаешь, благочестивая сестра, но я докажу, что у меня достаточно и храбрости, и ненависти, чтобы уничтожить обоих - Франциско и Энрику.

- Маршал падет.

- Ты обещаешь мне это?

- Маршал погибнет, Энрика будет устранена, если окажешь мне услугу.

- Клянусь, что на сей раз сделаю все, даже если это будет стоить мне жизни.

- Энрика умрет, а, ты вступишь во владение Дельмонте.

- А ее дочь?

- Попадет в твои руки. Она незаконнорожденная. Но повторяю, единственное мое требование - доставь мне Аццо.

- Клянусь жизнью, твое желание будет исполнено. Я вручу тебе его живого или мертвого.

- Хорошо, посмотрим, сдержишь ли ты слово. На мое слово ты можешь твердо рассчитывать, - произнесла графиня с ледяным спокойствием, - герцог де ла Торре сейчас в Мадриде, чтобы сделать некоторые приготовления к свадьбе. В Санта Мадре уже известен день его бракосочетания.

- Следовательно, надо приготовить какой-нибудь дорогой подарок, - проговорил Жозе с язвительной усмешкой.

Монахиня Рафаэла дель Патрочинио поклонилась патеру, ее глаза глядели сурово и неприветливо, и демоническая улыбка скользила по губам.

Жозе ответил на поклон своей союзницы и подошел к портьере. Закрыв за собой дверь, он плотнее запахнул плащ, чтобы не быть узнанным, и очень хорошо сделал, потому что вскоре увидел в коридоре своего брата Франциско, который приехал во дворец, чтобы сообщить королеве в частной аудиенции, что намерен удалиться от государственных дел и военной службы.

Герцог послал адъютанта доложить о себе. В большом приемном зале, где обычно собиралось много грандов и военных, всегда почтительно раскланивавшихся с маршалом Испании, Франциско услышал, что королева ждет его в зале аудиенций. Он надеялся застать ее одну, чтобы объяснить все, что случилось, и был неприятно поражен, увидев собравшийся тут семейный совет, хотя и королева, без сомнения, предпочла бы остаться наедине с дорогим Франциско Серано.

Изабелла сидела за маленьким мраморным столиком с золотыми ножками, справа от нее находился ее маленький супруг, слева - герцог Валенсии. В углу комнаты стоял, держа под мышкой молитвенник, духовник Кларет, а у портьеры остановились адъютанты.

За креслом королевы Серано увидел Марию, а на террасе принца Астурийского в роскошном мундире и обеих младших инфант с их дуэньями.

Нарваес довольно неприветливо взглянул на вошедшего герцога де ла Торре: старый воин не мог простить маршалу Испании некоторых прежних стычек.

Лицо Изабеллы просияло при виде человека, которому принадлежала ее первая любовь.

Инфанта Мария, прелестная четырнадцатилетняя девочка, с интересом взглянула на Франциско Серано.

Он поклонился всем присутствующим и подошел к Изабелле, которая сделала ему приветливый жест.

- Что скажете вы нам, герцог де ла Торре? - начала королева. - Нам искренне жаль, что вы так редко навещаете нас и что мы даже вынуждены спросить, что привело вас сюда. Прежде, господин герцог, вы были непременным членом нашего общества.,

- Ваши милостивые слова, королева, вызывают и во мне воспоминания, которые, однако, так далеки, что кажутся сном. Рыцарские похождения представителей королевской гвардии сделались состоянием прошлого. С тех пор многое изменилось, и вы, ваше величество, уже не нуждаетесь в нашей защите.

- Нам прискорбно слышать такие слова, господин герцог де ла Торре, мы желали бы, чтобы все осталось по-старому.

- Не тайного удаления пришел я просить у вашего величества, но открытого. Я имел честь получить от вас, господин герцог Валенсии, некоторые поручения по службе, - продолжал Серано, держа в руке бумаги, - и теперь пришел, чтобы возвратить их, так как намереваюсь подать в отставку, чтобы посвятить себя спокойной жизни вдали от Мадрида. Вы улыбаетесь, ваше величество, вы не верите, что это цель моей сегодняшней аудиенции.

- Вы намерены вести тихую жизнь? Надолго ли, многоуважаемый герцог? Мы предпочитаем не исполнить вашей просьбы, а дать отпуск на неопределенное время, чтобы вы могли испытать, понравится ли вам эта жизнь. Мы думаем, что вы опять скоро променяете ее на жизнь в Мадриде.

- Вы хотите напомнить мне, ваше величество, что однажды, уже отказавшись от шпаги, я опять вернулся в вихрь военной жизни - это время прошло, ваше величество, моим честолюбивым устремлениям пришел конец.

- Значит, вы думаете, что уже достигли цели, господин герцог?

- Мы достигаем цели только тогда, когда слышим зов Божий и предаемся вечному покою. Тщеславие не живет во мне, ваше величество, я желал бы прожить последнюю и, вероятно, меньшую часть своей жизни в покое.

- Мы сомневаемся, что это настоящая причина, герцог де ла Торре! - отвечала королева, качая головой. - Кажется, мы знаем маршала Испании лучше, чем он старается выглядеть.

- Это упрек, ваше величество, и в то же время милость. Что мне добавить, кроме того, что просить отпустить меня.

- Так вы хотите забыть, господин герцог, свое обещание быть бескорыстным защитником нашего престола?

Нарваес, не в силах скрыть свою досаду при этих словах королевы, воспользовался минутой, когда Изабелла встала, чтобы подойти к герцогу де ла Торре, и удалился в глубину зала; король шепотом обменялся несколькими словами с Кларетом.

Франциско хотел прямо объявить Изабелле истинную причину своей отставки, так как Нарваес, разговаривая с королем, казалось, не обращал на них внимания, но в это время к своей августейшей матери подошла Мария и приготовилась слушать маршала Серано, которого обожала.

- Мне при дворе больше не место, ваше величество, - вымолвил, наконец, Франциско, - тут все так переменилось, что мое присутствие только стесняет других.

- Значит, ваше самолюбие страдает, господин герцог? Уверяю вас, мы никогда не думали, что даем повод к этому.

- Не только это, ваше величество. Прошу вас разрешить мне, не желая быть лишним, добровольно удалиться!

- Не желая быть лишним? Вы ищите причины, господин герцог.

- Я пришел сюда с совершенно твердым решением.

Изабелла взглянула на Франциско, она хотела о чем-то спросить его, но удержалась, так как рядом стояла инфанта.

- Итак, моя просьба будет исполнена?

- Разумеется, господин герцог, мы постараемся найти то, что нам до сих пор не удавалось - человека, который может заменить вас...

- Мне кажется, ваше величество, я уже несколько лет тому назад мог смело сказать, что он найден.

- Как понимать вас, господин герцог?

- Я думаю, из всех празднеств вы, наверное, не припомните того, которое так живо сохранилось в моей памяти, - вполголоса сказал Серано, наблюдая за Изабеллой; он мог говорить только намеками.

- Вы имеете в виду тот банкет, на который были званы вместе с другими представителями королевской гвардии? - прибавила Изабелла, желая показать маршалу, что она помнит это событие именно потому, что на нем присутствовал он.

- Точно так, ваше величество, вы совершенно правы, в парке я убедился, что предположения мои ничто в сравнении с действительностью.

Лицо королевы изменилось. Франциско Серано осмелился намекнуть ей на сцену, которая, как она считала, происходила без свидетелей. Она пылала гневом, но была бессильна. При взгляде на благородное решительное лицо Серано гнев ее утих, и она опять желала оставить его при себе, но если бы узнала, что маршал пренебрег ею ради другой, то не пожалела бы его.

Однако королева не подозревала действительных причин отставки своего главнокомандующего.

- И потому я совершенно прав, ваше величество, - продолжал он, - говоря, что теперь лишний и должен как можно скорее уступить место другим. Все стало иначе, ваше величество, и вовсе не так, как мы ожидали.

- Вы, кажется, твердо решились на это. Хорошо, мы даем вам отпуск на неопределенное время! Но знайте, как дорого обойдется нам ваше отсутствие и как много мы дали бы, чтобы оставить вас здесь. Мы сказали бы вам больше, если бы вы потрудились зайти, как бывало прежде, в наши покои до своего отъезда.

- Ваша милость смущает меня, ваше величество, это невозможно!

Изабелла испытующе взглянула на Франциско, недоверие закралось ей в душу, на бледном лице заметно было волнение. Она протянула руку маршалу Испании, устремив на него пристальный взгляд.

Франциско Серано поцеловал ее руку, но поцелуй его был холоден. Изабелла почувствовала это и тотчас же догадалась, что герцог де ла Торре расстается с ней навсегда, от волнения она забыла отнять руку. Франциско, преклонив колено, прошептал:

- Да сохранит и помилует ваше величество Пресвятая Дева! Серано почтительно поклонился королю, Нарваесу, Изабелле и доверчиво улыбающейся ему инфанте, затем подошел к портьере.

Королева, проклиная свое высокое звание и всех окружающих, готова была броситься за ним, и, не задумываясь, отдала бы корону, лишь бы удержать его, пожертвовала бы решительно всем, чтобы убедиться, что он любит только ее одну.

Все в эту минуту стало ей противно, даже детей своих она сегодня оставила без внимания и только инфанту Марию горячо прижала к груди, будто в ней видела того, который так безжалостно покинул ее.

Изабелла поспешила в келью монахини Патрочинио, чтобы задать ей несколько вопросов.

- Королева! Здесь нет герцога де ла Торре!.. - Такими словами Патрочинио встретила королеву, изумленную ее даром провидения.

- Где же теперь герцог? - спросила растерянная королева.

- Он нашел свою невесту, которую всегда любил! Все мысли, все чувства его сосредоточены на одном стремлении - поскорее устроить свое счастье, - продолжала монахиня.

- Где же герцог де ла Торре? - повторила свой вопрос взволнованная королева. - Где та, которую он любит?

- В замке Дельмонте! Там готовятся к большому празднеству, - услышала королева ответ монахини. - Запомни седьмое июля!

- В этот день его свадьба? - спросила королева, дрожа от волнения.

- Завтра же он возвращается в Дельмонте, чтобы начать приготовления к свадьбе, которая составляет теперь его единственную цель.

При каждом слове сердце королевы надрывалось от горя.

- Если все то, что ты говоришь, - правда, - произнесла она звенящим голосом, - тогда седьмого июля и я буду в Дельмонте.

- Королева будет на свадьбе, но унесет с собой только горе и ненависть. Она низвергнет герцога де ла Торре.

- Низвергнет, - эхом откликнулась королева, - но скажи, каким образом?

- Королева сумеет сделать это через несколько месяцев...

- Через несколько месяцев? Я желала бы через несколько часов.

- ...когда в Мадриде вспыхнет восстание в армии, - продолжала монахиня, не обращая внимания на слова Изабеллы.

- Довольно, довольно! - вскрикнула королева, закрыв лицо руками. - Мое предчувствие не обмануло меня, он пришел распроститься со мной, по лицу его и по холодности ко мне я заметила в нем перемену и не воспользовалась этим решительным случаем! Так пусть же наше свидание не будет последним - я обязана еще раз увидеть его! Ты всегда говорила мне правду, но теперь попробую поступить наперекор твоим словам. Я должна поговорить с Франциско сегодня, и тогда он, скорее всего, изменит свои планы. Но, клянусь именем всех святых: либо он останется здесь, либо погибнет. Пусть узнает и мое чувство к нему, и мою власть над ним!

Королева поспешно удалилась в свои покои. Горя от нетерпения, она велела привести к себе герцога де ла Торре. Маркиза де Бевиль никогда еще не видела королеву в таком волнении, казалось, сейчас разразится буря, она не смела беспокоить королеву вопросами, зная, что в таком состоянии ее лучше не трогать.

Адъютанты известили королеву, что маршал Серано уже уехал из своего дворца. Изабелла не в состоянии была скрыть своего гнева. Она чувствовала себя смертельно обиженной, в сердце ее кипела ревность.

В это время в Дельмонтском замке заканчивались приготовления к свадьбе. Стены украсили гирляндами из живых цветов, дорогу от главных ворот до террасы усыпали розами, из окон вывесили ковры, а на крышах развевались флаги. Довольные жители деревни нарядились в свои лучшие платья: Энрика, нынешняя законная владелица замка, еще прежде была к ним очень добра, стояла за правду, ходила за больными и помогала нуждающимся.

- Я хочу всех их видеть счастливыми, - сказала она управляющему, - я хочу, чтобы те люди, которые меня окружают, не терпели той нужды, какую мне пришлось испытать! Любой может прийти ко мне, и любому я дружески протяну руку. В своих молитвах я каждую ночь благодарю Пресвятую Деву, давшую мне возможность исполнить этот святой долг.

Пока Серано находился в Мадриде, Энрика, как ангел, ниспосланный Богом, помогала страждущим, она делала добро не из тщеславия, а от чистого сердца, кошелек ее всегда был открыт для бедных.

Поселяне напрасно боялись, что хозяйка замка, забыв свою прошлую жизнь, как это часто происходит, воспользуется доставшимся богатством исключительно для своего удовольствия и останется безучастной к нуждам людей.

Не удивительно поэтому, что каждый спешил сделать Энрике какой-нибудь подарок. Одна поселянка принесла материю, которую сама выткала, другая - букет цветов из своего сада, жнецы и пастухи сплели венки, девушки подарили вуаль, которую сами вышили. Все это Энрика приняла со слезами благодарности и пригласила всех вечером на деревенский праздник с угощениями, танцами и играми.

Венчание было назначено в Бедойской церкви. Старая Жуана, помолодев от счастья лет на десять, торопилась нарядиться. Маршал в парадной форме отдавал последние приказания - после венчания гости должны были отправиться в Дельмонте. Франциско узнал, что даже Олоцага приедет инкогнито из Парижа, чтобы разделить с ним радость.

Окончив свой простой, но изящный туалет, Энрика вышла в зал, вход в который, как читатель, вероятно, помнит, был с террасы. Франциско остановился, пораженный: в белом атласном платье, с вуалью, ниспадавшей с головы, Энрика была восхитительно хороша. Франциско вспомнил, как клялся ей в верности, как часто стоял перед этой прекрасной женщиной на коленях и говорил ей о своей любви. Теперь она показалась ему еще прекраснее прежнего.

Франциско опустился перед ней на колени и покрыл поцелуями ее руки.

- Я люблю тебя безумно, - сказал он ей, - забудь все невзгоды, начнем новую жизнь! Ты - мое блаженство, назвать тебя своей - вот высшая милость Бога ко мне, ты одна возвратила мне счастье, которое я считал потерянным для себя. Наконец настал желанный час, моя Энрика, теперь ничто не может разлучить нас!

Она, улыбаясь, нагнулась к нему и припала к его устам.

- Я так счастлива сегодня, что боюсь за наше счастье, боюсь, что судьба вновь разлучит нас.

- Оставь свои сомнения! Ничто не может разрушить наше счастье, кроме Бога, который до сих пор так милостиво награждал нас за все горе! Помни, что благословение моего отца всюду сопутствует нам и мы теперь соединены навечно!

- Мое счастье слишком велико, о таком блаженстве я не смела и мечтать, - шептала Энрика.

Франциско Серано еще раз прижал ее к своей груди и повел по террасе к карете, запряженной четырьмя белыми лошадьми, они сели, и лошади быстро понесли их к Бедойской церкви.

Вся дорога от замка до церкви была усыпана цветами. Поселяне и работники, спешившие в Бедойю, кланялись и посылали благословения Энрике и Франциско.

На паперти Бедойской церкви их ждала неожиданная радость: собрались все друзья Серано с женами: Прим с Марианной, Топете с Долорес, Олоцага, Рамиро, Сагаста с дочерью, Лоренсана и Эспартеро с супругой.

Дамы повели к алтарю Энрику, а кавалеры - Франциско.

Когда Энрика стояла с Франциско у алтаря под торжественные звуки органа, когда, наконец, исполнилось то, о чем она в долгие годы разлуки боялась даже подумать, когда они преклонили колени перед патером и он спросил, хотят ли они навеки соединиться, - когда все это свершилось, она горько заплакала и едва была в состоянии выговорить "Да!". Владелица Дельмонтского замка и герцог де ла Торре обменялись кольцами.

Патер прочел молитву и благословил их. Горячо помолившись за счастье новобрачной четы, гости и друзья стали поздравлять молодых.

Счастливый Серано обнимал своих старых друзей и ему немало польстило, когда дипломат Салюстиан сказал ему, что Энрика так мила и прекрасна, что он завидует ему.

На паперти, прислонившись к колонне и внимательно наблюдая за церковным обрядом, стоял цыган, которому вход в церковь был запрещен. Его бледное лицо было грустным, ему хотелось то плакать, то смеяться, он то радовался за Энрику, то печалился, оттого что теперь потерял ее навсегда и больше не нужен ей со своим покровительством.

Энрика, подойдя под руку с мужем к порталу, заметила между колоннами цыгана, застенчиво прятавшегося от гостей. Она ласково улыбнулась ему, подозвала к себе и дружески протянула маленькую руку-

- Вы пришли сюда, чтобы разделить со мной мою радость,

Аццо, от всего сердца благодарю вас за это. Теперь же вы должны ехать с нами в Дельмонте, где мы вас хорошенько угостим. Только уж прошу не отказываться!

- Позвольте мне удалиться, донна Энрика. Извините, что осмелился прийти сюда, я сам не знаю, как это вышло - какая-то неведомая сила влекла меня сюда! Теперь я все увидел, и этого довольно. Прощайте и будьте счастливы, донна Энрика и дон Серано!

Цыган поклонился и так быстро скрылся в толпе, что никто из гостей не успел заметить его.

Он твердо решил не растравлять своих сердечных ран и не показываться больше в Дельмонте, но дальнейшие события, как мы увидим, разрушили его планы.

Гости в экипажах последовали за новобрачными в замок, сияющий разноцветными огнями.

В парке раскинулись палатки со всевозможными лакомствами и винами. Черный павильон по распоряжению маршала был украшен гирляндами из цветов и расцвечен огнями и стал похож на волшебный замок.

Дружба четырех гвардейцев королевы, собравшихся сегодня вместе, с этого дня стала еще прочнее. Время их юношества с безрассудными затеями и отчаянными приключениями миновало, но каждый из них знал, что приобрел друзей, которые останутся верны друг другу и в радость, и в горе.

В ярко освещенном зале замка был накрыт большой стол, к которому Энрика и Франциско пригласили своих гостей. На террасе стояли редкие экзотические растения и высокие вазы с цветами, с хоров, украшенных коврами и гирляндами, звучала музыка.

Эспартеро повел к столу хозяйку Дельмонтского замка, а Франциско - герцогиню. Прим шел с Марией, Топете с прекрасной супругой Прима, Олоцага с Долорес.

Когда все в прекрасном расположении духа уселись за стол, то оказалось, что один стул лишний. Согласно старой испанской примете, если одно место за столом остается незанятым, значит, быть несчастью. Заметив смятение на лицах многих гостей, Серано сказал:

- Друзья мои, почтенный дон Фиге рола обещал приехать сегодня к нам, вероятно, что-то помешало ему. Вижу, что дамы растеряны. Я не верю ни в какие приметы и потому прошу не обращать внимания на пустое место.

Лакеи, уже собравшиеся убрать лишний прибор, оставили все как было. Наступило странное молчание, как будто в ожидании чего-то недоброго. Но вскоре неловкость прошла, зазвучали шутки, забило веселье.

Эспартеро, старший среди гостей, встал и предложил официальный тост за здоровье королевы, а затем за здоровье новобрачных, встреченные восторженными криками "Виват!" и громкой музыкой.

Мария, сидевшая между Примом и Рамиро, была сегодня не так весела, как обычно, какая-то тень омрачала ее всегда оживленное лицо. Ей казалось, что Рамиро, хотя и старался держаться любезно, охладел к ней.

После того, как Олоцага выпил за здоровье испанских дам, Франциско Серано встал и, сказав яркую речь, предложил тост за благосостояние Испании.

Внезапно Франциско, стоявший против дверей, ведущих на террасу, увидел в парке, в полумраке, медленно приближавшуюся фигуру в длинной черной вуали. Франциско Серано побледнел - женщина всходила уже по ступеням на террасу. Застыв с бокалом в руке, герцог де ла Торре следил за этим видением. Показалось еще несколько дам и мужчин.

Гости, тоже стоя с поднятыми бокалами, наблюдали странную сцену.

Незнакомка приближалась - вуаль немного приподнялась.

- Королева! - прошептал Франциско. Энрика, как будто ища защиты, схватила его за руку.

- Да, это королева, - послышалось со всех сторон. Смущение, на минуту овладевшее герцогом де ла Торре, исчезло, когда Энрика взяла его руку, словно напомнив о долге.

Изабелла вошла в зал, где сидели изумленные гранды, на террасе появилось несколько фрейлин, камергеров и адъютантов.

- Да, это королева, сама себя пригласившая на праздник, о котором ей никто не говорил. Мы случайно были недалеко от вашего замка, герцог де ла Торре, и не хотели упустить случая стать вашими гостями на несколько часов.

- Имею честь кланяться вам, ваше величество, - с достоинством обратился Серано к Изабелле, которая с трудом сдерживала волнение, - но не герцог де ла Торре имеет честь принимать вас у себя, а его супруга, так как донна Энрика уже несколько лет владеет замком Дельмонте. - Франциско повернулся к побелевшей Энрике, склонившейся перед королевой в низком поклоне.

- Ваша супруга, господин герцог... мы не помним донны Энрики.

- Неужели, ваше величество? Стало быть, память моей супруги лучше вашей.

- Мы слышали когда-то о какой-то сеньоре Энрике, но мы никогда не думали, что маршал Испании на ней женится.

- А я действительно женился на ней, ваше величество, вот свидетели, всегда видевшие в ней благородную сеньору Энрику. Теперь, сделавшись законной владелицей замка, она носит имя донны Энрики.

Изабелла, держась за спинку незанятого стула, гневно посмотрела на герцога де ла Торре, не находя слов, чтобы излить свою желчь; она готова была разразиться страшной бурей, но сдержала себя, стесняясь присутствия грандов.

- То, что вы говорите, нас очень удивляет, герцог де ла Торре, но мы приехали в ваш замок, а не какой-то сеньоры из народа, которую вы так красноречиво расхваливаете! - сказала Изабелла с язвительной усмешкой, которая шокировала всех гостей. Франциско Серано был вне себя от ярости.

- Ваше величество! - проговорил он, наконец, звенящим голосом. - Герцогиня де ла Торре на такие слова не может ничего ответить, так как не забыла приличия.

Прим, стоявший рядом с Серано, схватил его за руку, желая удержать от таких слов.

- Но довольно, мы не станем более конфузить сеньору и вас, господин герцог. Мы не знали, что вы тайно сочетались с ней браком, который, разумеется, лишает вас ваших должностей. Но мы удивляемся, что встречаем здесь графа Рейса и что дон Олоцага, бросив свои дипломатические дела, без нашего ведома уехал из Парижа. Этот случай открыл нам многое. Тем лучше, не будем так расточать своего доверия. Мы предполагали провести здесь несколько часов, а теперь решили ехать назад сейчас же, поскольку не желаем быть благодарными таким лицам, которые известны своим поведением на улице Фобурго!

Франциско Серано почти потерял рассудок от ужасных слов королевы, забыв, что перед ним женщина, он готов был схватить шпагу, но, к счастью, Прим вовремя остановил его.

Изабелла, надменно раскланявшись, подошла к террасе. Ни маршал Серано, ни его гости не вышли проводить королеву до экипажа, она должна была идти через парк только в окружении своей маленькой свиты.

Сестра Патрочинио оказалась права, следовательно, и другое предсказанное ею исполнится в точности.

Энрика без чувств упала на руки подоспевшей к ней Марианны - все присутствующие находились в смятении, но не от испуга, а от негодования.

Эспартеро угрюмо провожал глазами удалявшуюся королеву, Прим от гнева скрежетал зубами, сознавая, однако, что, хотя он и удержал Франциско почти от преступления, случись такое с ним, он поступил бы так же.

Он подошел к Франциско и молча протянул руку, как знак сочувствия и солидарности.

Мария стала на колени перед матерью, которая, наконец, приходила в себя.

- Черт побери, - ворчал Топете, - это было выше наших сил! Хорошо, что после таких слов никто не вызвался проводить ее!

Франциско Серано, потрясенный до глубины души, стоял как каменный, не в состоянии собраться с мыслями, мертвенная бледность покрывала его недавно сиявшее радостью лицо.

Прим, обняв его, шепнул:

- Будь терпелив, милый друг, мы отомстим за тебя.

Топете и Долорес подошли к Энрике и уговаривали успокоиться, на глазах у Марии выступили слезы. Общее веселье нарушилось.

Угроза королевы, так прямо направленная на Олоцагу, побудила его просить гостей сесть и выслушать его.

- Вот вам и незанятое место, - сказал он, улыбаясь, - знай же, дорогой Франциско, что богов и королев никогда не следует испытывать. Благодаря энергии герцога Валенсии, железная дорога от Мадрида до границы достроена, следовательно, я прибуду в Париж раньше депеш, которые по возвращении ее величества в Мадрид отправятся к французскому послу.

Франциско Се рано и Энрика, приободрившись, всеми силами старались восстановить потухшее веселье. Хотя опять раздавался веселый говор и сыпались шутки, хотя один тост следовал за другим, что-то мешало всем оставаться прежними.

Около полуночи гости стали разъезжаться.

При прощании Марианна и Долорес горячо поцеловали супругу герцога де ла Торре и заключили между собой такой же дружеский союз, каким были связаны их мужья.

- Ваш выбор так хорош, что вам многие завидуют, мой добрый друг, - сказал Эспартеро, - я многое видел и знаю людей: вы только теперь начнете жить и познаете истинное счастье. Вспомните мои слова, когда меня не будет на свете, и скажете, что я был прав!

- Я уже сегодня чувствую, что вы правы, герцог. Искренне благодарю за вашу дружбу ко мне!

Выйдя в парк, где ждали лакеи, Мария простилась с Рамиро.

- Я на несколько лет задержусь в Мадриде, - сказал он ей, - признаюсь, в Париже, кроме императрицы, я ничего не нашел, что занимало бы меня. Мой замок строится и потому я воспользуюсь этим случаем, чтобы остаться в Мадриде - следовательно, буду иметь удовольствие часто видеть тебя.

- Да, надеюсь, - отвечала Мария сдержанно, - ты знаешь, с какой радостью тебя принимают у нас!

- Но мне кажется, что это только слова!

- Мой Рамиро, - только и могла вымолвить девушка, положив свою руку на его. Молодой граф Теба нежно прижал ее руку к губам, Мария отвернулась, какой-то тайный голос шептал ей: "Он не твой!"

Серано, Энрика и Мария остались одни. Это был первый день, когда они по-настоящему принадлежали друг другу. Все препятствия были теперь устранены. Энрика и Франциско соединились навеки.

Они шли, весело разговаривая, по темным густым аллеям парка к замку. У террасы Мария, пожелав им спокойной ночи, ушла в свою спальню.

Франциско и Энрика еще долго ходили по парку, тесно прижавшись друг к другу, вспоминая годы, проведенные в мучительной разлуке, строя самые радужные планы на будущее, которое казалось им таким безоблачным.

ССЫЛКА

Нарваес, бывший долгое время министр-президентом, переживший много испытаний и горьких неудач, опять был призван поддержать шаткий престол. Он взял бразды правления в руки в 1866 году, когда в обществе стали заметны свободолюбивые веяния, встреченные испанским народом с глубоким сочувствием.

Герцог Валенсии, который, несмотря на преклонные годы, был по-прежнему тверд и решителен, слыл непримиримым врагом подобных устремлений и решил подавить их силой.

Он приказал строго следить за политическими собраниями, а на Пуэрте дель Соль, где постоянно толпились жители Мадрида, обсуждая свежие новости, расставил тайных агентов, которым щедро платил за подслушивание и доносы. В результате тюрьмы оказались забиты людьми, часто невинными. Он выслушивал самые лживые доносы, и, случалось, арестовывали даже отцов большого семейства, зарабатывающих тяжким трудом хлеб насущный жене и детям.

Некогда жестокий враг святых отцов и инквизиции, Нарваес считал, что только чрезмерной строгостью спасет государство, и приговаривал к смертной казни даже за обычные плутовские проделки на улице Фобурго. Герцог Валенсии пытался держать в ежовых рукавицах испанцев, жаждавших просвещения, прав и свободы, полагая, что сила выше закона.

Однако история дает нам немало примеров того, что терпению народа приходит конец и тогда он силой берет свои права.

Урок, полученный в 1854 году, по всей вероятности, не пошел на пользу мадридскому двору.

В холодный дождливый ноябрьский вечер 1866 года из дворца тайком вышел духовник королевы, одетый в длинный плащ, поверх которого был накинут еще какой-то темный балахон, из опасения обратить внимание на свое монашеское одеяние.

Королева, недавно разрешившаяся от бремени, не могла оставить своих покоев и потому призвала сестру Патрочинио для интимного разговора, после которого услужливому отцу Кларету был вручен важный документ, с ним-то он и шел сейчас по мрачным улицам.

Хотя духовник королевы избегал оживленных улиц, он всюду встречал какого-то человека, который второпях не обращал на него внимания. Патер бережно прижимал к груди бумагу весьма важного содержания, она являлась кладом для Санта Мадре и кладом, которого нельзя купить за миллионы.

Это было письмо Франциско Серано к королеве, которое очутилось в руках сестры Патрочинио.

Неизвестно, сама ли Изабелла отдала благочестивой сестре письмо, которое некогда покрывала поцелуями, или его тайно похитили из шкатулки королевы. Благочестивому отцу это было безразлично - он взялся лишь исполнить поручение.

Перед знакомыми нам большими воротами на улице Фобурго Кларет остановился, внимательно осмотрелся и лишь потом постучал.

Услышав имя Кларета, произнесенное святым отцом шепотом, привратник со смиренным видом отпер дверь.

В монастыре готовились к вечерней молитве; монахи пробегали через двор в темные коридоры, ведущие к общей молельне. Духовник королевы, пройдя колоннаду, добрался до монастырского сада. Он знал здесь каждый куст и каждую аллею и был уверен, что с тех пор, как уничтожена "летучая петля", нечего опасаться нападения из-за кустов. Отчего он вдруг вспомнил "летучую петлю"? Не потому ли, что лелеял планы уничтожить лучшего друга бывшего предводителя "летучей петли"?

Он вздрагивал при каждом ударе колокола - никто лучше Кларета не знал его страшного значения. Войдя во дворец, он остановился у высокой двери и три раза громко стукнул.

Кларету недолго пришлось ждать. Хотя привратник по троекратному стуку понял, что это посвященный, он все-таки окликнул его, и только когда святой отец назвал свое имя, дверь бесшумно отворилась и чья-то рука ввела его.

Даже святым отцам был запрещен вход внутрь дворца, только великие инквизиторы имели туда доступ.

- Все ли преподобные отцы собрались здесь, благочестивый брат? - поинтересовался Кларет.

- Следуй за мной, я отведу тебя к ним, - отвечал он, схватив Кларета за руку.

- Для кого звонит святой колокол? - спросил патер, на мгновение задержавшись.

- Для брата Федерико! Я удивляюсь, святой отец, что ты этого не знаешь.

- Для брата Федерико, который недавно назначен к избранию в святые отцы?

- Да, для него. Несколько дней тому назад у неосторожного брата нашли бумаги, которые доказывают, что он находился в связи с проклятым орденом "летучей петли".

- Теперь, после стольких лет? О, возмездие всегда настигнет врагов святого дела, как бы они ни скрывались!

- Вы правы, благочестивый отец! Никто не предполагал, что брат Федерико являлся сообщником того Рамиро. Поэтому-то "летучей петле" и открывались все двери монастыря.

- И Федерико носил при себе бумаги, которые выдали его?

- Он нарушил обет целомудрия и состоял в связи с дочерью Манофины. Ее письма, которыми она подстрекала его на дальнейшие предательства, он носил на груди в кожаном кошельке, их обнаружили, когда Федерико три дня тому назад заболел.

При этих словах Кларет машинально ощупал письмо, которое положил себе за пазуху, потом последовал за привратником в черный зал. Раздался звонок - дверь отворилась, и Кларет увидел трех великих инквизиторов Испании, сидевших за длинным черным столом.

Войдя и затворив за собой дверь, духовник королевы с почтением поклонился.

- Здравствуй, благочестивый брат, - начал седой Антонио, - принес ли ты нам нужный документ?

- Наша благочестивая сестра Патрочинио посылает вам, святые отцы, благословение всех святых и письмо Франциско Серано, которое дает вам не только образец его почерка, но и позволяет использовать часть письма для вашей цели.

Кларет вынул письмо из-под плаща и положил его на стол.

Антонио живо схватил его и развернул - это было подлинное письмо Серано к королеве, написанное в 1854 году. Он давал ей там несколько советов, внизу стояла подпись Франциско Серано, а большая часть листа оставалась чистой. Пробежав его глазами, Антонио довольно ухмыльнулся и вручил Фульдженчио и Розе. В голове великого инквизитора мелькнула дьявольская мысль, сложился отчаянный план, который разом уничтожил бы герцога де ла Торре. Старая ненависть Санта Мадре, наконец, могла найти свой выход.

- Пятнадцатого декабря вспыхнет восстание в полку генерала Орензе. Преданные нам офицеры Примульто, который больше не в милости у Изабеллы, и Мазо известили нас об этом, - объявил Антонио (если бы он говорил правду, то должен был добавить, что эти два офицера будут подстрекать войска к бунту).

- Стало быть, нетрудно впутать в этот заговор и герцога де ла Торре. Кто знает, может быть, он действительно принимает участие в этом деле, - сказал духовник короля, тощий Фульдженчио.

- Могу вас уверить, благочестивые отцы, Изабелла Бурбонская будет вам очень благодарна, если представите доказательства такого поступка герцога де ла Торре.

- Мы постараемся сделать это, благочестивый брат, благодарим вас и сестру Патрочинио за оказанную услугу.

Кларет, видя, что великие инквизиторы поняли все, что так искусно задумала и подготовила ясновидящая монахиня, стал раскланиваться.

Когда духовник королевы, исполнив свое поручение, удалился, Антонио позвонил в колокольчик. Из соседней комнаты вошел монастырский служитель.

- Приведи к нам святого отца Жозе, когда он возвратится из отделения пытки, - приказал Антонио.

- Святой колокол умолк, благочестивые отцы, казнь над Федерико совершена. Святой отец Жозе присутствует, вероятно, на вечерней молитве.

- Ну, так исполни мое приказание после молитвы. Монастырский служитель поклонился, скрестив руки на груди, и удалился.

- Все, что предсказала сестра Патрочинио, исполнится в точности, - сказал Антонио, держа в руке роковое письмо, - отец Жозе, как родной брат герцога де да Торре, вероятно, сумеет подделать его почерк. Он напишет несколько слов, от которых герцог не сможет отпереться, а то, что сверху, можно отрезать.

- Все остальное уже приготовлено. Примульто без труда доставит это письмо в условленное место. Пятнадцатого декабря вспыхнет восстание не только в этом полку, но и в полку Милана дель Боша.

- Нам только следует подумать, как заманить герцога де ла Торре в Мадрид!

- Найдется случай потребовать его сюда по какому-нибудь важному делу. Он не замедлит явиться сюда, если составить приглашение умело, - заметил Фульдженчио.

- Если же он не явится добровольно, его приведут силой, когда этот документ уличит его в измене, - спокойно произнес великий инквизитор Роза.

Дверь в соседнюю комнату тихо приотворилась, и в ней показалось хитрое лицо отца Жозе.

Он не ошибся в своем предположении, подумав, что дело, по которому его вызвали, связано с его братом. Глаза его горели ожиданием, когда он поклонился великим инквизиторам. Пока Жозе подходил к ним, Антонио разрезал лист бумаги на две части; меньшая упала на стол и он сразу узнал почерк Франциско.

- Святой отец, - заговорил Антонио, - желаешь ли ты оказать церкви услугу, которую можешь выполнить только ты?

- Приказывай, святой отец, я дал обет послушания и потому исполняю все с величайшим удовольствием.

- Тогда садись за стол. На этом чистом листе, подписанном Франциско Серано...

- Это писал мой родной брат, - быстро прервал его Жозе.

- Напиши почерком своего брата, что тебя, вероятно, не затруднит, несколько слов, которые я тебе продиктую.

Жозе, держа в руках лист и рассматривая подпись брата, подошел к другому концу черного стола. Он взял для образца маленький листок, исписанный Франциско, обмакнул перо в чернильницу, посмотрел на великого инквизитора и произнес:

- Я готов.

- Будь внимателен, у нас нет другого листа, благочестивый брат. Пиши!

Антонио продиктовал ему:

"Генералы! Пусть 15 декабря 1866 года будет днем вашей славы и нашей общей мести!"

Жозе твердой рукой написал эти слова крупным почерком, так, чтобы подпись Франциско Серано пришлась как раз под этими словами.

Он передал письмо Антонио.

Великий инквизитор удивленно поднял брови - такого сходства почерков он никогда не видывал. Он был уверен, что и сам герцог де ла Торре не отличит его от своего собственного.

Фульдженчио и Роза подтвердили это.

- Передай этот важный документ дону Примульто в собственные руки и без свидетелей, - сказал Антоний подобострастно слушавшему патеру, - не говори ничего, кроме слов: "Герцог де ла Торре". Примульто поймет тебя.

- Хорошо, святой отец, завтра же вечером документ будет в его руках.

- Мы знаем, что ты всегда готов служить нам. Да благословит тебя святой Викентий! Жозе поклонился.

- Смотри же, чтобы никто не увидал письма, - сурово предупредил Антоний.

- Не беспокойтесь, я буду носить его при себе до тех пор, пока не отдам в руки человеку, которого вы мне указали, преподобные отцы.

За несколько дней до пятнадцатого декабря Франциско Серано получил дружеское письмо без подписи, написанное почерком, похожим на почерк Олоцаги.

Это письмо побудило герцога де ла Торре поспешить в, Мадрид, разумеется, оставив Энрику в Дельмонте. Не предполагая, что ему расставлена ловушка и не предчувствуя беды, Франциско отправился в свою резиденцию.

Утром пятнадцатого декабря его разбудили глухие пушечные выстрелы. Страшная догадка мелькнула в его голове.

Франциско быстро вскочил и, надев свою маршальскую форму, стал у открытого окна. Выстрелы повторились, затем послышалось бряцание ружей.

Через несколько минут он увидел, как мирные обыватели и солдаты беспорядочной гурьбой побежали к Плацце Майор; говорили о приближении войска.

- Полки Орензе и Милана дель Боша взбунтовались против правительственных войск, - слышалось в толпе.

- Милан - товарищ Жуана! - с удивлением произнес Серано, - Милана вовсе нет в Мадриде. Дело это, кажется, неладное! Хотя я и лишен всех своих должностей, но все-таки остаюсь маршалом Испании!

Выстрелы следовали один за другим. Дойдя до Плаццы Майор, Франциско увидел, что солдаты ринулись на улицы, прилегавшие к площади, и что беспорядки гораздо серьезнее, чем он предполагал. В армии существовало много недовольных генералов, которые давно ожидали случая выразить свою ненависть к кабинету, и в Санта Мадре совершенно верно предсказывали, что надо лишь дать толчок, чтобы дело приняло серьезный оборот.

В то время как некоторые полки еще сражались, полк Орензе был уже разгромлен герцогом Валенсии, а сам Орензе арестован. Чтобы удержать взбунтовавшихся офицеров и солдат, Франциско Серано поспешил в казармы генерала Милана дель Боша, но было слишком поздно - они уже выступили против правительственных войск, и Серано, к величайшему удивлению, узнал, что Конха, Мессина, Орибе и Рос де Олано тоже намеревались участвовать в восстании. Грозило кровопролитие более ужасное, чем во время революции 1854 года, так как и народ желал присоединиться к восставшим генералам.

Когда солдаты увидели Франциско Серано, со всех сторон раздались радостные восклицания - в ту же минуту к нему подъехали адъютанты Нарваеса и попросили срочно явиться во дворец по очень важному делу.

Герцог де ла Торре, немного подумав, спросил:

- Кто требует меня во дворец?

- Герцог Валенсии.

- Доложите, что я иду!

Франциско направился к Плацце Майор. Тем временем пальба продолжалась.

Надеясь на честность Нарваеса, хотя и не был дружен с ним, Франциско Серано вошел во дворец.

Стража, пропустив его, тотчас же сомкнулась вслед за ним и заняла все входы и выходы. Герцог де ла Торре заметил это странное движение, но не подумал, что оно имеет какое-то отношение к нему. Совершенно спокойно прошел Серано через портал в покои герцога Валенсии.

В приемном зале он увидел большое число офицеров и адъютантов.

Он шагнул в зал, где его должен был ждать Нарваес. Двери охранялись алебардистами. У стола, заваленного бумагами и картами, стоял Орензе, а перед ним со злым холодным лицом Нарваес.

Герцог де ла Торре поклонился и твердым шагом стал подходить ближе.

Нарваес, казалось, чего-то ждал.

- Вы просили явиться, господин герцог, - прервал Франциско томительное молчание, - что вам угодно?

- Господин герцог де ла Торре, вы наш пленный!

Серано вздрогнул, словно пронзенный шпагой. Наконец, взяв себя в руки, он с достоинством произнес:

- Герцог Валенсии, вы забываете, что маршал Испании стоит выше вашей власти и потому не повинуется вашей воле.

Нарваес почувствовал всю силу этих слов, но лицо его не дрогнуло. Вместо ответа он спокойно подошел к двери в глубине зала, легким движением отворил ее и отступил в сторону.

В дверях показалась королева с таким надменным выражением лица, какого Франциско никогда прежде не видел. Он понял, что Изабелла задумала погубить его и только хотел узнать, какой предлог она выберет.

- Ваше величество, - сказал Нарваес, - герцог де ла Торре и генерал Орензе - изменники, они подстрекали войска, которые выступили против вашего величества.

- Так для этого меня сюда призвали? Клянусь именем всех святых, маршал Испании не сделается жертвой гнусной клеветы! - воскликнул Серано.

- Генерал Орензе, скажите честно, как все было, - произнес Нарваес.

- Повторяю, герцог, я не причастен к восстанию!

- Вы надеетесь уверить нас в своей невиновности, но ваш полк первым начал стрелять! Сознайтесь, что вы действовали по приказанию герцога де ла Торре!

- Я герцога не видел и не говорил с ним.

- Значит, вы были с ним в переписке - доказательство в наших руках! - вымолвила Изабелла, бледная от негодования.

Серано отступил на шаг - он ясно увидел, что Изабелла решилась уничтожить его.

- Человек, который сказал вам это, подлец, ваше величество, - дрожащим голосом произнес Серано, - велите расстрелять мятежников и привести сюда их главарей, чтобы они уличили меня в измене. До тех пор, пока они этого не сделают, я свободен - и худо тому, кто посмеет затронуть честь маршала Испании!

- Этими словами вы нисколько себя не оправдываете, а напротив, доказываете справедливость предъявленного обвинения, которому мы сначала не хотели верить, так оно ужасно! Не забудьте, что вы нам сейчас советовали расстрелять бунтовщиков. Господин герцог, кто писал это?

Выражение ужаса промелькнуло на мертвенно бледном лице Серано, когда он прочел слова, написанные на листе, протянутом королевой Нарваесу:

"Генералы! Пусть 15 декабря 1866 года будет днем вашей славы и нашей обшей мести!"

- Ну-с, маршал?

- Это мошенничество, страшный обман, я не имею отношения к этим словам.

- Странно. Мы часто имели случай видеть ваш почерк и потому нисколько не сомневаемся, что эти строки выведены вашей рукой. Эту записку нашли у восставших генералов!

- Неслыханный обман! - воскликнул Франциско в ярости. - Меня заманили в Мадрид, просили явиться сюда, для чего все это, ваше величество?

- Господин герцог, - угрожающим тоном произнесла королева.

- Клянусь именем Пресвятой Девы, я не писал этих слов! Нарваес проницательно посмотрел на Серано, потом подал ему лист.

- Вы готовы под присягой отрицать свою подпись, господин герцог де ла Торре, я бы советовал прежде, чем приступить к этому, хорошенько и спокойно рассмотреть ее.

После этих слов, произнесенных тихо и мрачно, Франциско Серано взял из рук министра записку. Волнуясь, он быстро взглянул на подпись и побелел, рука, державшая бумагу, дрогнула - он не верил своим глазам и все пристальнее всматривался в почерк.

- Вы решитесь присягнуть, господин герцог? - спросил Нарваес сурово.

Франциско не мог оторвать глаз от письма, он терялся в догадках: слов этих он не писал, а между тем подпись была его. Минута тянулась так мучительно, что мысли его стали путаться.

- Ну, господин герцог, вы молчите?

- Ваше величество, мою подпись употребили во зло, откуда ее взяли, я не в состоянии объяснить. Это такое ужасное мошенничество, что рука моя дрожит от гнева.

- Довольно, - сказала Изабелла презрительно, - нам надлежит решать не то, что было, а то, что должно быть. Господин герцог Валенсии, мы даем вам королевскую власть наказать всех, кто принимал даже малейшее участие в восстании, мы желаем спокойствия.

Франциско Серано хотел что-то добавить, но королева, даже не кивнув головой, направилась к выходу - он хотел просить, чтобы с ним поступили по справедливости, но врожденная гордость удержала его.

"Это твой ответ на мое бракосочетание, - прошептал он, - я видел по твоему лицу, что ты организовала заговор против меня, ослепленная королева! Но горе тебе и мне!"

Франциско не мог отрицать подлинности своей подписи, но был уверен, что при расследовании дела все разъяснится, поскольку не знал за собой никакой вины. Во избежание неприятного столкновения он с благородным спокойствием отдал свою шпагу.

- Господин герцог Валенсии, я ваш пленник! Честь моя требует, чтобы меня судили военным судом для того, чтобы выяснить все обстоятельства. Исполняйте свой долг!

Нарваес взял его шпагу. Для предотвращения всяких осложнений, и особенно уличных беспорядков, Серано, как политическому преступнику, позволили возвратиться в Дельмонте и ждать решения.

Несколько дней спустя восстание было подавлено.

Военный суд, состоявший из любимцев королевы, духовенства и Нарваеса, признал мятежных генералов виновными в заговоре и приговорил всех без исключения к смертной казни.

Королева смягчила наказание, заменив его для Серано, Орензе, Мессины, Роса де Олано, Милана дель Боша и Орибе ссылкой на Канарские острова сроком на десять лет.

ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ЖОЗЕ

Когда герцог де ла Торре получил из Мадрида решение о ссылке, которого не мог изменить никто, кроме королевы, им овладела глубокая грусть: не успел он соединиться со своей Энрикой, как предстояла новая разлука.

Он сделался жертвой мошенничества, вдохновителя которого не знал и не хотел знать. Это предательство было таким низким, что он мог только презирать своих врагов - они были недостойны даже ненависти. Серано понимал, что не Нарваес руководил этой местью, ее задумали в высших сферах, и мысль эта особенно угнетала его.

Когда Франциско сообщил Энрике печальную новость, она сказала:

- Я поеду вместе с тобой. Возьми меня, мой Франциско, и тогда ссылка твоя не будет для тебя несчастьем.

- Дорогая моя Энрика, - ответил тронутый ее словами герцог, - цель этого плана состояла именно в том, чтобы разлучить нас силой. Ссыльный не имеет права брать с собой жену.

- Франциско, мой Франциско, это невозможно, этого нельзя вынести!

- Но это так! Ты забываешь, что генералов и меня должны были посадить в крепость. Но из опасения, что в здешних тюрьмах могут начаться при этом беспорядки, нас отсылают на далекие острова.

- В тюрьму! - медленно повторила Энрика.

- Да, иначе не назовешь. Преступников сажают в тюрьмы, генералов ссылают! Нам придется расстаться, Энрика, но надеюсь, что разлука продлится не десять лет. Прежде, чем отправиться в ссылку, я намерен явиться во дворец.

- Не делай этого, умоляю тебя, я боюсь, что нас постигнут новые несчастья.

- Не беспокойся, моя дорогая, я лишь хочу убедиться, все ли потеряно во дворце.

- Твои слова пугают меня.

- Я знаю свой долг, и моя любовь к тебе ежеминутно напоминает о нем. Но не забудь, что и честь должна стоять вровень с любовью. Я не достоин называться твоим, если не буду поступать так, как подобает человеку моего звания. Удивляюсь терпению, с которым вынес нанесенное мне оскорбление. Я претерпел все, пока думал, что стал жертвой ненависти и зависти каких-то ничтожных людишек, но теперь у меня возникла догадка, которая мучит сильнее любого несправедливого наказания. Энрика, ты не понимаешь, какие это жалкие интриги, тебе и не следует понимать их! Я уезжаю и оставляю вас с дочерью, но я с гордостью иду в ссылку. Не думаю, чтобы, воспользовавшись моим отсутствием, вам причинили новые обиды, но ведь я и этой несправедливости не ожидал. Поэтому запомни, что ты всегда и во всем найдешь трех защитников, готовых пожертвовать за тебя жизнью. Эти трое - Прим, Олоцага и Топете! Зови их, обращайся к ним, как только почувствуешь опасность. Обещай мне это для моего спокойствия. Они преданы тебе так же, как я сам!

- Но как долго я не увижу тебя, сколько лет? - печально произнесла Энрика.

- Мы встретимся раньше, чем ты думаешь, через несколько недель все решится! Будь спокойна, Энрика, теперь мы навеки вместе!

- Эта мысль утешает меня! Кроме того, в Дельмонте мы в совершенной безопасности. Я позабочусь о том, чтобы по возвращении домой ты обрел счастье и покой.

Франциско обнял Энрику, ее слова согрели ему душу.

- Я буду следить за хозяйством, помогать бедным, чтобы в окрестных деревнях царило благоденствие, и, когда вернешься, мы вместе порадуемся этому. Я позабочусь и о Веро - твоей любимой лошади, и о твоих маленьких жеребятах. Мария станет кормить лебедей и голубей, и мы будем писать тебе - это, надеюсь, позволено?

- Разумеется, моя Энрика, только ты долго не получишь ответа, так как корабли редко ходят на острова. Чтобы наши письма не вскрывались любопытными, передавай их Топете, который сумеет переправить их прямо ко мне. Да сохранит вас Пресвятая Дева, - продолжал Серано, когда к нему подошли Мария и старая Жуана, - будьте мужественны, не теряйте надежды!

Мария не могла удержаться от слез - она любила и глубоко уважала своего отца, и какое-то тайное предчувствие говорило ей, что она прощается с ним навсегда. Франциско утешал ее насколько мог, он должен был казаться твердым и решительным и служить им в этом примером.

Он еще раз обнял Энрику и дочь и, попросив их уповать на милосердие Бога, оставил замок.

Они проводили его через парк к лошадям, Франциско сел в экипаж и уехал, провожаемый благословениями жителей всех окрестных деревень.

Стоял неприятный холодный декабрьский день. Всю дорогу маршал Серано был сумрачен и молчалив. Он уже успел известить Олоцагу в Париже о том, как решилось его дело. Теперь предстояло проститься с Примом и Топете.

Приехав в столицу, в свой дворец близ Пуэрты дель Соль, Серано .заметил разительную перемену: даже в самые холодные зимние дни люди оставались на этой улице, чтобы потолковать, послушать новости и купить газеты - всего этого теперь не было. Прохожие, не задерживаясь, шли по своим делам, иногда двое или трое останавливались, чтобы поговорить, но тотчас же быстро расходились, озираясь по сторонам. Причина такого непривычного поведения граждан была ему хорошо известна.

В последние годы на улицах чаще и свободнее стали показываться монахи, всюду были видны просящие милостыню нищие.

Серано твердо решил повидаться перед отъездом с королевой, чтобы убедиться, все ли потеряно и справедливы ли его опасения. С большим сомнением решился он на этот шаг, однако делал его не для себя, а для своего отечества.

Щемящее чувство овладело маршалом, когда он вошел во дворец, где все так изменилось с тех пор, как он перестал тут бывать. Раньше ему все было знакомо и мило, раньше все коридоры и покои занимали военные - теперь всюду стояла неприятная тишина и пахло ладаном.

Прежних адъютантов, в большинстве храбрых офицеров, заменили другие, которые выше прочих обязанностей ставили угождение святым отцам. Камердинеры и лакеи были все иезуитами, а придворные дамы - лицемерными богомолками.

Первый, кого встретил Серано в коридорах, ведущих в покои королевы, был патер Кларет в полном облачении. Благочестивый отец не мог скрыть своей досады при виде герцога де ла Торре, он поклонился ему, глядя в сторону, не желая удостоить взглядом впавшего в немилость человека.

Серано, видевший в последнее время в этом иезуите злого духа Изабеллы, хотел пройти мимо него, не поклонившись, но все-таки пробормотал несколько невнятных слов, которых Кларет не разобрал и мог понять как угодно.

Стража вытянулась, когда маршал Испании прошел мимо - он, так же как и Прим, пользовался глубоким уважением в армии. Серано машинально ответил поклоном.

Войдя в зал адъютантов и камергеров, он обратился к дежурному и попросил доложить о нем королеве. Камергер растерялся и пожал плечами.

- Очень жаль, что не могу исполнить вашего желания. Дон Марфори имеет теперь аудиенцию у ее величества и нам строжайше запрещено мешать им!

- Дон Марфори! - повторил Серано. - Я никогда не слышал этого имени.

- Дон Марфори - близкий родственник герцога Валенсии, - с важностью ответил камергер, - я не вправе нарушать приказа. Благородный дон Марфори вступает в должность генерал-интенданта ее величества!

Лицо Серано омрачилось, он помнил обедневших родственников Нарваеса, которым тот сумел устроить доходные должности.

- Дон Марфори в кабинете королевы, - продолжал камергер, - и приказано ни при каких обстоятельствах не мешать им.

- Довольно, - проговорил герцог де ла Торре, - после того, как Арана и Примульто получили отставку, этого ответа мне достаточно. Доложите ее величеству, - обратился он к дежурному, - что маршал Серано, после приведения своих дел в порядок отправится в назначенную ссылку!

Серано повернулся и направился к выходу - он спешил к Приму и Топете, чтобы проститься со своими старыми приятелями. В скором времени он отправлялся в Кадис, а оттуда вместе с другими ссыльными генералами - на Канарские острова.

Прежде чем мы проследим дальнейшие события в Мадриде, вернемся в Дельмонте, где остались Энрика, Мария, старая Жуана и несколько слуг.

В замке царили глубокая тишина и какое-то томительное спокойствие. Каждый старался казаться веселым, но все были угнетены неизвестностью.

Энрика часто сидела погруженная в мрачные думы. Когда ею овладевала грусть, она тешила себя мыслью, что Франциско теперь принадлежит ей, но и это мало успокаивало, и только в обществе обожаемой дочери и преданной Жуаны лицо Энрики прояснялось.

В деревне, расположенной, как читатель, вероятно, помнит, примерно в миле от замка, хижину, где прежде жила Энрика, занимала бедная старушка. Поселилась она там давно и хорошо помнила Энрику. Муж ее вскоре умер, и она совершенно обеднела. С тех пор, как Энрика возвратилась в Дельмонте, для старой Луцы наступило счастливое время, но ей не суждено было долго наслаждаться счастьем. Вскоре после свадьбы Энрики она заболела, и хотя для нее пригласили врача из Бедойи, здоровье Луцы ухудшалось с каждым днем.

Энрика и Мария часто навещали ее и носили еду. Старушка со слезами благодарности молилась за них. Через несколько дней после отъезда Франциско в замок явилась поселянка и доложила Энрике, что старая Луца после соборования желает в последний раз увидеть свою благодетельницу.

Не теряя ни минуты, Энрика быстро накинула на себя шаль и вместе с Марией поспешила в деревню.

Был холодный мрачный день. Миновав луг и выйдя на узкую тропинку к лесу, женщины заметили на опушке человека, в котором узнали Аццо. Энрика на минуту остановилась, чтобы поклониться ему, но расстояние между ними было слишком велико, и он, очевидно, не видел их.

Когда же они опять быстро пошли в деревню, Аццо остановился и долго глядел им вслед.

Старая Луца перед кончиной еще раз поблагодарила попечительницу и слабо пожала ей руку. Энрика с Марией сели у постели умирающей. Старушка, глядя на них, еле внятно шептала:

- Да благословит вас Пресвятая Дева за благодеяния, которые вы оказывали бедной Луце!

Энрика дала ей напиться и положила на горячую голову холодный компресс.

Умирающая улыбнулась ей, потом подняла глаза к небу, как бы молясь за нее. Старая Луца тихо скончалась.

Энрика заказала дорогой гроб и обещала присутствовать на похоронах. Позаботившись о том, чтобы у покойницы горели свечи, Энрика с Марией, провожаемые благословениями поселянок, поспешили домой, так как на дворе стало заметно смеркаться.

Дул холодный декабрьский ветер, и они плотнее закутались в шали. Вскоре деревня осталась далеко позади. В наступившей темноте нельзя было разглядеть замка, но дорога была им так хорошо знакома, что они могли бы идти по ней с завязанными глазами. Внезапно Мария прижалась к матери - ей послышался какой-то посторонний шелест в кустах. За ними раздались шаги. Энрика, думая, что это кто-то из поселян, остановилась, озираясь вокруг. Мария в испуге громко вскрикнула, предчувствуя опасность, и, прежде чем преследователь настиг их, стала звать на помощь. Но крик ее не дошел ни до замка, ни до деревни, так как они находились как раз на полдороге. В отличие от дочери, Энрика быстро собралась с духом: испытав много потрясений, она научилась быть бесстрашной и решительной в минуты опасности.

Она обняла испуганную Марию.

- Кто идет? - громко спросила она.

Ответа не последовало, шаги слышались все ближе и ближе. Человек подошел к ним вплотную, Энрика вгляделась и отшатнулась - в ее глазах застыл ужас.

- Жозе... мы погибли! - прошептала она, почти лишаясь чувств. Это был действительно Жозе, который давно подстерегал их.

Он знал, что Франциско Серано далеко отсюда, он видел, как Энрика и Мария пошли в деревню, и был вне себя от радости, что, наконец, добрался до них. В этот раз ничто не должно помешать ему - все предыдущие препятствия только разожгли его животную страсть, и теперь он мог удовлетворить, наконец, свою нечеловеческую похоть. Энрика и Мария, беззащитные, в темном лесу, были в руках Жозе. Глаза его загорелись, лицо исказилось, дрожащие руки уже протянулись к Энрике, которую он собирался убить на месте, а затем уже насладиться Марией.

Энрика упала на колени. Мария, в первую минуту решившая бежать, бросилась к матери. Обвив одной рукой ее шею, другой она пыталась оттолкнуть Жозе.

- Сжалься, - шептала Энрика, - зачем ты нас преследуешь? В ту минуту, когда монах уже было замахнулся на лежавших перед ним на коленях женщин, ему почудился какой-то хруст - вероятно, крик о помощи был кем-то услышан - однако животное желание сделало его слепым и глухим.

Жозе судорожно схватил Марию и притянул к себе. Увидев дочь в объятиях злодея, Энрика вскочила и что есть силы вцепилась в него. Жозе обнажил свой кинжал, чтобы вонзить его в грудь Энрики.

Мария пронзительно вскрикнула, зовя на помощь. Жозе замахнулся, и тут же кто-то вцепился в него сзади"

Это было так неожиданно, что оружие, направленное против Энрики, опасно ранило его самого, он вскрикнул от ярости, увидев ненавистного ему цыгана.

- Аццо! - проговорила Энрика онемевшими губами.

- Бегите, - крикнул им цыган, - умоляю, бегите, позвольте мне самому расправиться с негодяем!

Энрика подняла Марию. Чем могла она помочь своему избавителю? Ей следовало повиноваться Аццо. Она понесла на руках дочь, которая не в состоянии была идти сама.

- Скорее в замок, - твердила Энрика, - надо послать кого-то на помощь Аццо. Пресвятая Дева, помоги ему!

Собравшись с силами, Жозе освободился из рук цыгана. Он почувствовал, что враг ловчее и сильнее его. Аццо очень ловко избегал ударов, и, наконец, так крепко сжал ему горло, что слуга Санта Мадре захрипел, однако все еще не собирался сдаваться. Борьба продолжалась долго, перевес был то на одной, то на другой стороне.

Глаза Жозе помутились, он почти задыхался и чувствовал, что ему не одолеть цыгана. Еще минута, и достойный служитель всесильной инквизиции должен был переселиться в иной мир. Аццо схватил противника за правую руку, в которой тот держал кинжал, и потащил к деревне, продолжая другой рукой сжимать его горло.

Казалось, борьба должна была, наконец, решиться. Жозе споткнулся о корни дерева и, не удержавшись на ногах, упал. Аццо бросился на него. Лицо Жозе побагровело, глаза выкатились, руки ослабли. Аццо улыбнулся, как человек, достигший цели и совершивший доброе дело. Рука его отпустила горло противника. Быстро схватив кинжал, цыган с силой вонзил его в грудь врага. Жозе испустил последний вздох, кровь брызнула из раны.

Со стороны замка бежали посланные на помощь слуги, но Аццо не желал, чтобы они видели его. Одним взмахом он взвалил тело себе на плечи и скрылся так быстро, насколько позволяла ему его ноша. Он ни в каком случае не хотел оставлять тело Жозе в Дельмонте.

Слуги с факелами, посланные помочь цыгану, спасшему их госпожу, не нашли ничего, кроме лужи крови, обозначавшей место страшной борьбы. Слуги разбрелись в разные стороны, но не обнаружили никого.

После долгих тщетных поисков они вернулись и известили свою госпожу, что не могли напасть на след ни одного человека. Энрика благодарила небо за спасение и молилась за своего избавителя, который всю жизнь был ее ангелом-хранителем.

Аццо, кряхтя под тяжестью, унес тело Жозе из Дельмонте. В Бедойском лесу, убедившись, что враг его уже не обнаруживает никаких признаков жизни, он немного отдохнул, затем опять поднял свою ношу и направился в Мадрид. Вечером следующего дня он, наконец, увидел сквозь зимнюю дымку башни и купола столицы.

Подождав, пока наступит глубокая ночь и улицы опустеют, Аццо зашагал на улицу Толедо. Избегая освещенных мест, он быстро пошел к Плацце Педро, опасаясь встречи с ночными сторожами. Затем, прижимаясь к домам, пробрался к улице Фобурго, где не видно было ни одного человека. Изнемогая под тяжестью, цыган стремился во что бы то ни стало привести в исполнение задуманный план. Добравшись до монастырских стен, он сбросил с плеч тело Жозе, оттащил к воротам и там повесил на железный крюк, чтобы святые отцы Санта Мадре, отворив дверь, сразу увидели своего собрата.

Именно этого желал Аццо, именно это должно было послужить предостережением служителям святого Викентия!

ДОРОГА В ПРОПАСТЬ

Рамиро был назначен капитаном гвардии, но оставался еще в Мадриде, чтобы проследить за постройкой своего дворца. Развалины замка Теба - пустынное и дикое место, по приказанию императрицы Франции превращалось в роскошный дворец, для чего французский посол в Мадриде Мерсье де Лостанд получал из Парижа огромные средства.

Молодой граф Рамиро с удовлетворением отмечал, как быстро продвигается дело. Развалившиеся старые колонны заменялись новыми, мраморными, а старый запущенный лес превращался в чудный парк.

Граф Теба, которому инфанта Мария оказывала особенное внимание, был при дворе частым гостем - его привлекала дворцовая жизнь и льстили оказываемые почести. Хотя ему, молодому и неопытному, многое казалось странным и непонятным, он никогда не задумывался по этому поводу и, когда до него доходили слухи о темных делах при дворе, он ничему не верил. Единственный случай, который произвел на него тягостное впечатление и привел в замешательство - ссылка Серано, человека, во всех отношениях являвшегося примером для других, и Рамиро не мог понять такой высочайшей немилости.

На одном из многочисленных празднеств зимой 1866 года Рамиро, гуляя с инфантой Марией в раковинной ротонде, воспользовался случаем поговорить с ней об этом и выразить глубокое сожаление.

- Мне тоже очень жаль его, - отвечала очаровательная пятнадцатилетняя инфанта, - мне очень грустно, что маршал Серано оставил нас.

- Я разделяю это чувство и не понимаю, за что его сослали.

- Маршала впутали в какие-то нехорошие дела, - с важностью шепнула инфанта, - у него нашли бумаги, которые уличили его в преступлении.

Рамиро вспомнил роковое событие в Дельмонте и гнев королевы, но умолчал о предположениях относительно причин этого гнева, которыми с ним поделился Прим. Мария увела разговор в сторону, заговорив о замке Теба, который она видела, катаясь на днях со своими придворными дамами.

Они возвратились в зал. Кроме придворных, министров и некоторых генералов, тут был герцог Медина-Чели, который с давних лет претендовал на испанский престол, но, потеряв в судебных процессах многие тысячи, оставил свои надежды и сделался членом государственного совета, чем и заслужил себе звание герцога. Здесь же присутствовал молодой герцог Джирдженти, о котором говорили в высших кругах, будто он намеревается посвататься к инфанте.

Королева блистала в обществе прекрасных дам. На ней было белое атласное платье, украшенное кружевами и цветами, поверх него - серая шелковая туника, затканная цветами. Она разговаривала с Нарваесом, затем обратилась к стоявшему тут же человеку лет сорока, в мундире то ли генеральском, то ли министерском, с треугольной шляпой в руках.

Это был генерал-интендант Марфори. Высокий, худощавый, с черными глазами и черными с проседью волосами; наблюдательный человек узнал бы в нем чванливого ловеласа.

Дон Марфори имел счастье являться родственником герцога Валенсии, и поэтому был принят при мадридском дворе. Богатый опыт общения с многочисленными любвеобильными дамами - от маркизы до простой маньолы, очень пригодился ему после удаления Примульто. Он приобрел блестящий успех. После того, как Франциско Серано приговорили к ссылке, Марфори получил должность генерал-интенданта при ее величестве, за что в интимной аудиенции не замедлил припасть к ногам милостивой королевы и выразить ей свою искреннюю благодарность. Такое обхождение очень понравилось Изабелле, и Марфори почувствовал, что упрочился на своем месте.

- Господин генерал-интендант, - обратилась королева к дону Марфори, милостиво улыбаясь, - по окончании сегодняшнего праздника я желаю поговорить с вами о весьма важных делах и прощу пожаловать в мои покои, которые всегда открыты для вас!

- Ваше величество, вы оказываете мне такую милость, о которой я не смел и мечтать, - прошептал генерал-интендант, раскланиваясь.

- Мы надеемся найти в вас человека благодарнее тех, которых до сих пор видели. Ничто не может быть больнее употребленного во зло доверия!

- Все мое старание направлено на то, чтобы изгладить из вашей памяти эти горькие мысли!

Мария-Христина с жаром беседовала с отцом Фульдженчио о воспитании своего внука, принца Астурийского, и просила патера постоянно наблюдать за его учением, что тот и обещал ей, смиренно склонив голову. Он следил и за воспитанием детей королевы-матери, и так хорошо сумел поставить себя, что сделался ей так же необходим, как патер Кларет королеве.

Сестры Патрочинио в залах не было. Она никогда не показывалась на мирских праздниках, зато в церковных делах играла весьма значительную роль, к большому неудовольствию герцога Валенсии. Именно ее влиянию герцог приписывал то, что королева не всегда слушалась его советов. Нарваес избегал открыто противодействовать патерам и этой монахине, тем не менее соперничество и вражда между советниками королевы, стремившимися к одной цели, не прекращались в течение многих лет.

Нарваес знал, что патеры терпят его только потому, что понимают - он один может удержать порядок в стране. Одна сторона считала другую неизбежным злом, обе не доверяли друг другу и ждали лишь случая, чтобы повергнуть противника.

Нарваес был стар. Патеры надеялись, что, подавив силой всякое свободомыслие, он уйдет на покой. Министр-президент с горечью сознавал, что наследник престола - безвольный, лицемерный принц Астурийский, сделавшийся таким благодаря воспитанию отца Фульдженчио, не способен править страной. Он видел все, но ничего не мог сделать и довольствовался тем, что держал в своих руках бразды правления, надеясь уничтожить опасных, добивающихся власти патеров.

Герцог Валенсии, скрестив руки, стоял в глубине зала и видел, как королева, любезно поговорив с Марфори, обратилась к своей матери, продолжавшей беседовать с благочестивым Фульдженчио. Суровое лицо его еще больше омрачилось. Человек честный, он не мог не видеть, что по милости лицемерных патеров двор падает все ниже, а королева и король находятся в руках Санта Мадре.

Он узнал, что сестра Патрочинио имела какие-то отношения с Франциско де Ассизи и что монахиня устраивает ему развлечения, переходящие границы приличия.

Супруг королевы разговаривал с графом Честе, старым грандом, внешне похожим на Дон-Кихота. С отвратительными улыбками они рассказывали друг другу о своих забавных похождениях. Супруг королевы и напыщенный граф с кривыми ногами и безжизненными глазами составляли прекрасную пару.

Такие люди окружали Марию и должны были служить ей примером. Этот безвольный и безнравственный человек - ее отец, эта женщина, оставленная благородным Серано и его храбрыми друзьями - ее мать, эта молодящаяся старая дама с искусственным румянцем на щеках и подведенными бровями - ее бабушка.

Бедная юная инфанта!

Впрочем, и сама пятнадцатилетняя инфанта уже обнаруживала все тонкости кокетства. Войдя в зал с Рамиро и заметив устремленный на нее взгляд молодого герцога Джирдженти, она так высоко приподняла маленькой ручкой длинное атласное платье, что граф и герцог могли увидеть ее прелестную ножку, обутую в белый атласный башмачок с розовым бантом.

Рамиро был в восторге от Марии. Простая игра воображения чудилась ему пламенной любовью. При прощании Рамиро пожал маленькую ручку Марии и почувствовал ответное пожатие. Он прижал ее руку к своим губам, милая улыбка Марии казалась ему доказательством любви, он не заметил, что при этом взгляд ее был обращен на герцога Джирдженти.

Изабелла в сопровождении маркизы де Бевиль оставила общество, объявив, что займется делами до глубокой ночи.

Паула молчала. Поверенная королевы, которая после Олоцаги никого больше не любила, угадала намерение королевы. Она с ужасом видела, что с тех пор, как Серано, Прим, Олоцага и Топете стали редко появляться при дворе, будуар ее, в который должен был входить только король, стал доступен многим быстро менявшимся фаворитам. Она узнала, что духовник Кларет, благочестивый советник королевы, имевший неограниченный доступ в покои Изабеллы, назначен сторожем при ней.

Паула молчала. С болью в сердце вспоминала она прошлое и с тревогой предчувствовала грозные перемены.

Маркиза де Бевиль хотела предостеречь королеву, удержать ее. Из всего окружения она была единственной, которую не закрутил общий хаос.

- В последнее время вы очень молчаливы, маркиза, - обратилась королева к своей подруге, - мне кажется, в вас произошла большая перемена.

Паула хотела сказать своей повелительнице, что предпочитает возвратиться во Францию и оставить двор, но ей было тяжко расставаться с Изабеллой, с которой не разлучалась много лет. Кокетливая маркиза, прежде очень любившая разные рискованные приключения, чувствовала отвращение к нынешней жизни двора. До известной степени она разделяла с королевой ее удовольствия, но никогда не переступала границ приличия.

Войдя в будуар, Изабелла отпустила свою придворную даму.

Маркиза почтительно поклонилась, поцеловала, как всегда, руку своей повелительницы и ушла. Старой Марите, которую все еще из сострадания держали во дворце, отвели другую комнату, а ее прежняя, между будуаром и коридором, была завешена тяжелыми портьерами, чтобы без лишних глаз входить в покои королевы.

В будуаре произошли некоторые перемены, доказывающие, что королева любила не только молитвы.

Между высокими окнами, выходящими в парк, стоял резной письменный стол розового дерева. Над ним висело изображение Богоматери, перед которым теплилась неугасимая лампада из чистого золота. На столе находилось распятие великолепной работы. Восхитительная мраморная группа, представлявшая двух амурчиков, державших над головками вазу, наполненную цветами, украшала комнату, освещенную бледно-красным светом. Между этой группой и камином, на котором стояли каминные часы, располагалась мягкая оттоманка. Рядом был стол, накрытый вышитой скатертью, где королева, возвращаясь в будуар, любила находить шампанское, фрукты и разные лакомства. Остальное убранство комнаты осталось прежним: у стены, возле портьеры, отделявшей будуар от спальни, стоял хрустальный туалетный прибор с позолотой и перед ним кресло; между диванами - те же маленькие мраморные столики.

Изабелла была восхитительно хороша в атласном платье с серой туникой. Мантилья, прикрепленная к плечам бантами, ниспадая, открывала роскошный бюст. Широкие рукава обнажали полные округлые руки.

На шее Изабеллы сверкало бриллиантовое ожерелье, в густых черных волосах сияла диадема в виде короны. Посмотрев на себя в хрустальное зеркало и оставшись удовлетворенной, она уже хотела опуститься на оттоманку, как отворилась дверь и появился Марфори.

- Здравствуйте, господин генерал-адъютант, - сказала королева, - я ждала вас.

Марфори поклонился и прижал протянутую ему руку к губам.

- Милостивая королева моя, - прошептал он и так многозначительно посмотрел на ее величество, что она невольно опустила глаза.

- Я просила вас сюда, дон Марфори, чтобы сообщить одно важное дело, что снова доказывает, насколько велико наше доверие к вам! К сожалению, в моем супруге я не имею дельного советника, а герцог Валенсии превосходный министр, но не сочувствует женщинам. Вы понимаете меня, господин генерал-интендант, - продолжала королева, опускаясь на мягкую оттоманку, - потрудитесь налить мне бокал шампанского и затем извольте сесть.

Марфори исполнил приказание королевы. Он ловко откупорил бутылку, передал Изабелле бокал шипучего напитка и налил себе.

- Видите ли, - начала Изабелла, играя веером и как бы не замечая пламенных взоров Марфори, - я должна поговорить с вами о семейных делах, так как в это короткое время вы стали мне необходимы. Герцог Джирдженти...

- Который был представлен инфантом Генрикуесом?

- Точно так. Любезный молодой герцог признался мне, что горячо полюбил инфанту Марию. Хотя он не принадлежит к царствующему дому, я все-таки дала бы согласие на брак, так как инфанте минуло уже пятнадцать лет, если бы меня не затрудняло одно обстоятельство.

Изабелла кокетливо опустила свои голубые глаза.

- Что же это такое, ваше величество?

- Я сама это испытала и потому очень хорошо чувствую. Мне кажется, инфанта вовсе не любит герцога, потому что весь сегодняшний вечер очень любезно разговаривала с графом Теба и не удостоила ни одним ласковым словом герцога, который не спускал с нее глаз.

- Не любит? - спросил Марфори насмешливо, - о ваше величество, об этом не стоит беспокоиться!

- Брак без любви, дорогой мой, это поругание самых святых чувств и надежд!

- Герцог Джирдженти - прекрасный молодой человек, и ее королевское высочество инфанта после свадьбы горячо полюбит его. Вы смеетесь, ваше величество, но я видел много примеров и слышал не от одного, что после свадьбы любовь является сама собой, - возразил Марфори.

Изабелла в ответ на его слова иронически улыбнулась.

- Я же могу представить вам доказательство в обратном. Не все люди одинаковы. Мысль о Марии причиняет мне много забот, и я хочу просить вас при случае разузнать симпатии инфанты. Разумеется, не у нее самой, а у окружающих.

- Я с радостью исполню это, - говорил Марфори, наполняя- бокалы, - королева всегда и во всем может полагаться на меня, моя единственная мечта - служить вам, только вам!

Марфори опустился на колени перед Изабеллой.

В эту минуту королева как будто услышала произнесенные кем-то невидимым роковые слова алхимика Зантильо: "Я вижу, как ты падаешь с высоты и попираешь ногами свою корону, как над тобой тяготеет проклятие предков, как твой сгнивший престол обрушивается от руки того человека, которого ты однажды увидишь в зеркале коленопреклоненным перед тобой".

Послышался легкий стук в дверь.

Изабелла закрыла лицо руками в ожидании какой-то кары. Марфори в опьянении ничего не слышал.

Стук повторился. Изабелла содрогнулась от ужасного ожидания - кто смеет в ночное время стучаться в дверь ее будуара? Стук раздался в третий раз.

Изабелла и Марфори с тревогой смотрели на дверь - она медленно приотворилась, показался, почтительно кланяясь, патер Кларет.

- Извините, ваше величество, - шепнул он боязливо, - к вашим покоям приближаются со злым намерением.

Прежде, чем описать впечатление, произведенное этими словами на королеву, мы на минуту перенесемся на дворцовый двор, чтобы убедиться, насколько справедливо было предостережение благочестивого духовника.

Читатель, вероятно, помнит обещание Жуана Прима, данное Франциско Серано в день его свадьбы наказать королеву глубочайшим презрением.

Граф Рейс решил привести в исполнение свое обещание.

Прим, очень хорошо знакомый с новыми событиями при дворе, провожая друга в ссылку, воскликнул:

- Я тоже хочу заслужить честь быть сосланным и добьюсь этого даже с оружием в руках!

- Наше несчастное, прекрасное отечество! - отвечал Серано в отчаянии.

Вечером того же дня он отправился во дворец. "Я исполню свое обещание, - говорил он себе, - я отомщу за оскорбление, нанесенное в Дельмонте герцогу де ла Торре и его супруге!"

Жуан Прим был настроен весьма решительно. Быстрыми шагами вошел он во дворец и с легким поклоном отворил дверь в комнату, где стоял караул. Гренадеры вытянулись во фронт. Он приказал дежурному офицеру дать ему четверых солдат.

Удивленная стража, узнав маршала, подняла оружие и беспрепятственно пропустила всеми уважаемого героя в переднюю комнату королевы.

Прим не хотел идти через залы, где день и ночь шныряли адъютанты и лакеи и вход в которые был со стороны широкой мраморной лестницы. Он предпочел коридоры в более уединенной части флигеля и узнал от стражи, что генерал-интендант прошел в покои королевы именно этим путем.

Суровое лицо Прима на минуту осветилось довольной улыбкой: он не ошибся, рассчитывая застать фаворита королевы в ее будуаре. Он хотел увидеть обоих, чтобы отомстить им за герцога и герцогиню. Мысль эта вдохновила его. Жуан Прим хотел раскрыть ослепленной королеве глаза на опасного человека и думал, что имеет на это право, так как однажды уже защитил ее от кинжала Мерино.

Воодушевленный своим планом, он отворил дверь в полутемную переднюю комнату, которую раньше занимала дуэнья Мерита. Гренадеры последовали за графом Рейсом. Твердыми шагами подошел он к ярко освещенной комнате. Пылая гневом против человека, посмевшего посягнуть на честь ее величества, корыстолюбие которого было известно всем, он вынул шпагу из ножен, взял ее в правую руку и смело перешагнул порог будуара.

Королева вскочила и с возмущением посмотрела на маршала королевской гвардии, который когда-то был одним из самых верных ее приверженцев, а теперь с обнаженной шпагой ворвался в ее покои, нарушив блаженный для нее час.

Изабелла отступила назад, так как увидела за графом Рейсом блестящие каски и штыки солдат.

- Что это значит? Кто смеет силой войти в покои королевы? - вскричала она, бросив негодующий взгляд на графа.

- Маршал Прим осмелился поступить так, ваше величество, так как у него нет выбора, он должен либо сделать этот шаг, либо стать соучастником гнусных интриг, от которых мы клялись избавить ваше величество!

- Маршал, вы забываетесь! Я вам не позволю!

Прим, выпрямившись, гордо стоял перед ней. Плащ его висел только на левом плече, так что был виден маршальский мундир во всем его величии. Он спокойно смотрел на разгневанную королеву и ее побледневшего фаворита, который ни на что не мог решиться. В глубине будуара патер Кларет наблюдал, как его заклятый враг граф Рейс сам ввергал себя в пропасть, так как после этой сцены королева, конечно, должна уничтожить маршала.

- Вот первейший враг вашего величества, который во что бы то ни стало должен быть удален, - сказал Прим, показывая рукой на дона Марфори, - я знаю, чем рискую, когда избавляю ваше величество от людей, которые составляют проклятие страны и присутствие которых ни один гранд не должен выносить.

- Берегитесь, граф Рейс, я такой же дворянин, как и вы, и не прощу смертельной обиды! - воскликнул Марфори, вынув шпагу из ножен.

Изабелла, защищая и останавливая своего фаворита, стала между ним и Примом.

- Вы изменник, я велю заключить вас в тюрьму, несмотря на ваши ордена, - проговорила королева, задыхаясь от негодования.

- Но сначала я требую удовлетворения, граф! Вы поплатитесь за свои слова!

- Я поручаю вам, дон Марфори, подготовить наказание за это неслыханное оскорбление. Вам же, маршал, я приказываю отпустить стражу, так как дон Марфори находится под моей личной защитой, и то, что я имею сообщить вам, пусть будет сказано без свидетелей!

- Произнесите надо мной какой угодно приговор, ваше величество! Маршал Испании Жуан Прим исполнит свой долг и скорее согласится взойти на эшафот, чем действовать заодно с изменниками и лицемерами.

- Я приказываю вам ждать приговора за ваш возмутительный поступок в вашем дворце, так как я слишком снисходительна, чтобы передать вас в руки вашей же стражи, что, однако, было бы совершенно справедливо. Граф, я не только лишаю вас всех должностей и прав, но и забываю все милости, которые когда-либо оказала вам.

Прим оставался невозмутим, и только легкое движение губ выдавало волнение.

- Значит, ваше величество предпочитает отказаться от нас и забыть прошлое. Вы сослали маршала Серано вместе с храбрейшими и благороднейшими генералами, которые не умели и не хотели стать подлыми льстецами. Сжальтесь не над нами, потому что мы все вынесем с твердостью; сжальтесь над престолом и страной.

Изабелла гордо отвернулась.

Марфори по приказанию королевы неохотно вложил шпагу в ножны.

Патер Кларет устремил свои взоры на Изабеллу в каком-то ожидании.

- Было время, когда офицеры королевской гвардии с радостью могли сказать, что пользуются вашим доверием. Опомнитесь, ваше величество, пока еще есть время!

- Маршал Прим так же, как и другие гвардейцы, не остался без вознаграждения за свои услуги, - язвительно произнесла королева.

- Итак, ваше величество, настал час, когда вы отказываетесь от нас?

- Мне остается только вынести приговор, и я буду беспощадна. Пусть забудется все, что было когда-нибудь между нами!

- Тогда вы погибли, ваше величество. Знайте, что эта рука, которая, рискуя жизнью, тысячу раз поднимала шпагу за вас и Испанию - предлагается вам в последний раз.

- На виселицу его! Мне надоело видеть вокруг себя изменников, - вскричала Изабелла, видя по лицу Марфори, что он хочет удалиться, и не желая отпускать его.

Прим отступил на шаг - он сделал все, что мог.

- Бог свидетель, я желал вам добра, а вы отталкиваете меня и сами падаете в пропасть. Горе моему несчастному отечеству!

Он поклонился королеве, проговорив:

- Я жду решения вашего величества, - и с достоинством удалился.

Изабелла выпрямилась, руки ее сжались в кулаки, а прекрасное лицо стало почти бескровным:

- Они должны погибнуть оба! Во что бы то ни стало! - прошептала она.

ТАЙНЫЙ СОЮЗ

Под прекрасным небом Андалузии никогда не бывает зимы, в этой благодатной провинции Испании только несколько месяцев пасмурная погода. Живительный дождь орошает тогда луга, и уже в феврале леса и долины снова начинают зеленеть, некоторые же деревья круглый год не роняют свой наряд.

В течение нескольких месяцев после случившегося над Гренадой стояло безоблачное синее небо. Исполинские пальмы величаво колыхались, а фиалки, розмарины, розы и мирты наполняли воздух ароматом.

Немудрено, что андалузцы называют свой край раем. Увидев раз, его уже невозможно забыть никогда.

К северу от Гренады тянется высокая толстая стена с полуразрушенными башнями из красных кирпичей, совершенно отгораживая окрестность от внешнего мира. За ней высится древний развалившийся замок мавританских королей, который пытался разрушить еще Карл V. Рядом с ним стоит недостроенный дворец: громадная стена окружает обе эти развалины, монастыри и дворы, поля и холмы, откуда можно видеть Вегу, Гренаду и снежные вершины Сьерры Невады. Эти руины бывших мавританских замков и укреплений называются Альгамброй. Много столетий тому назад в залах Альгамбры жили прекрасные султанши, окруженные несказанной роскошью. Теперь здесь не осталось ничего, кроме пыли и грязи. Но даже и эти руины свидетельствуют о былом величии Альгамбры. Уцелели еще дворы, вымощенные мрамором, балконы и арки, хорошо сохранились башни и несколько залов. Ночные птицы свили себе гнезда под развалившимися крышами, а в высоких пустых окнах глухо завывал ветер.

В маленьких домах с садами и дворами в мавританском стиле и поныне жили работники, пастухи и просто бедные люди. В монастырях иногда горели огни - там тоже были люди.

Альгамбра стояла как величественный памятник прошлого. На равнину Беги опустилась весенняя ночь. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка, а воздух был прохладен и свеж. Луна освещала причудливые стены и башни Альгамбры.

Вдруг в ночной тиши раздались звуки колокола. Это звучал колокол Силены. Древнее андалузское поверье гласило, что при отливке колокола в него бросили один из тридцати серебряников, за которые Иуда предал Христа и колокол этот звонил сам собой, когда стране угрожала война или несчастье.

Торжественные звуки силенского колокола поразили слух двух всадников, которые скакали через Вегу к Альгамбре. Всадники остановили лошадей и, прислушавшись к мерному бою колокола, невольно прошептали молитву.

- Это колокол Силены, - проговорил один из них, нарушив молчание.

- Да сохранит Пресвятая Дева Испанию, - отвечал другой, - да помилует она и нас, чтобы мы избрали верный путь!

- Колокол еще больше омрачил наше настроение. Надо поторапливаться, чтобы к полуночи быть у Врат справедливости.

- Дай Бог, чтобы мы благополучно вступили в них и так же оставили их.

- Ты опасаешься измены?

- Нет! Кто мог выдать наше собрание! Я не боюсь предательства, я лишь подумал о важности предстоящего часа.

Они поскакали дальше по равнине.

- Ты считаешь, что никто в Париже не заметил твоего отсутствия?

- Я сказал в посольстве, что у меня небольшое дело, и попросил как можно тщательнее скрывать мое отсутствие.

- Знаешь ли ты Альгамбру?

- Я был там еще ребенком, но помню, что Врата справедливости на севере, значит, в стороне отсюда.

Вскоре они увидели перед собой стену, за которой возвышались развалины. Они проехали мимо большого открытого входа в Альгамбру, через который проходили обычно монахи и обитатели тех домиков, что лежали за каменной стеной.

Всадники задержали шаг и, убедившись, что вблизи не было ни души, быстро проскакали мимо.

Наконец, они достигли темного углубления в каменной стене.

- Здесь, вероятно, Врата справедливости, - прошептал один из них.

Из мрака выступила какая-то фигура и окликнула их громким голосом.

- Мадрид и Канарские острова, - ответил один из приезжих, - если не ошибаюсь, это Топете стоит на карауле.

- Да, да, Топете! Черт побери, как трудно сторожить! Ну, слезайте. Здравствуй, Салюстиан, а вот и маршал Прим, благодарю всех святых, что вы прибыли без приключений, остальные здесь.

- Только что пробило полночь, - заметил Олоцага.

- Мы всегда отличались точностью, позволь же обнять тебя, контр-адмирал, - воскликнул Прим и соскочил с лошади, - я так рад, что, наконец, опять мы вместе!

- Только на эту ночь!

- И тайно, как преступники!

- Скоро все изменится. Привяжите своих лошадей у стены, а я отопру ворота.

Топете с ключом в руках подошел к углублению каменной стены, где находились Врата справедливости. Он дважды повернул ключ в ржавом замке, надавил плечом на железную дверь, и она со скрипом стала отворяться.

- Следуйте за мной, - сказал он Приму и Олоцаге. - Когда мы выйдем отсюда во двор, луна осветит нам дорогу. Нам надо пройти еще шагов двадцать в этом полумраке.

Наконец, они миновали мрачный ход и очутились под высокой колоннадой, окружавшей весь двор старого замка. Трое офицеров королевской гвардии быстро пересекли двор, вымощенный каменными плитами. Широкие мраморные ступени вели к двери, которую отворил Топете.

Они попали в полутемный длинный коридор со сводами, оттуда вышли на так называемый львиный двор. Фонтаны, освежавшие некогда любимое место отдыха прекрасных султанш, давно иссякли, цветы, распространявшие благоухание, завяли, только кое-где еще плющ обвивал высокие колонны, и львы, когда-то выпускавшие из пасти серебристую струю, застыли в прежнем положении.

Топете повел друзей в разрушившиеся залы Альгамбры.

Услышав голоса, они подошли к залу де лос Эмбаядерос, где было назначено ночное собрание. В огромном высоком зале собрались маршал Серано, ссыльные генералы Конха, Орензе, Мессина, Рос де Олано, Орибе и Милан дель Боша.

Франциско, с нетерпением ожидая своих друзей, несколько раз выходил на балкон, но, услышав шаги, возвратился в зал.

Друзья раскланялись. Торжественная тишина стояла вокруг.

- И ты, Жуан, вынужден покинуть Испанию, - наконец, прервал молчание Серано, обняв товарища, - и ты впал в немилость, потому что сказал правду.

- Я разделю вашу судьбу, я тоже сослан, только нам не по одной дороге! Нас хотят разлучить и думают, что если сошлют вас на далекие острова, а мне запретят ступать на землю отечества, то водворятся мир и благоденствие. Горе престолу, который толкает народ и государство к пропасти! Горе короне, которая является игрушкой в руках жалких людей!

- Нет им спасения, нет прощения! Долой Бурбонов, которые сделали наше отечество местом разврата! - грозно произнес Мессина.

- Только силой, только одним отчаянным ударом мы можем возвратить Испании честь, которой ее лишили так открыто, что вся Европа смотрит на нас с презрением. Сердце мое обливается кровью, когда я произношу эти слова! Нас считают бесчестными, потому что мы молчим! - взволнованно воскликнул седой Конха. - Месть, господа! Спасение или смерть!

- Я согласен с вами, Конха, многоуважаемый друг, - сказал

Серано, и подал руку генералу.

- План этот надо обдумать. Сегодня мы должны заключить союз в том, что, где бы мы ни были, всегда и во всем останемся верны друг другу! У нас могущественные союзники, даже если нас тут не будет! Вся армия и весь народ на нашей стороне, - с воодушевлением сказал Прим, - если мы будем едины, тогда Испании спасена!

- У каждого из нас есть друзья среди грандов и генералов. Эскаланте - зять Орибе, мой брат Мануель Конха остается в Мадриде и всегда будет нам предан, - уверял седой генерал, - нас же так тесно связывает общая цель, что я почти с уверенностью могу сказать, что еще увижу возвышение Испании и наше возвращение!

- Никто не должен знать наших планов. Положите ваши шпаги крест-накрест, друзья, - произнес Серано и вынул свою шпагу, - поклянитесь перед этим святым крестом, что всегда будете верны друг другу и всеми силами стремиться к достижению нашей общей цели: спасти прекрасное отечество! В этих немногих словах я выразил все, к чему мы стремимся!

- Спасение Испании! - повторили все гранды, вынув шпаги из ножен и скрестив их.

- Клянитесь быть верными нашему общему делу, - торжественно произнес Серано, как бы творя молитву.

- Клянемся! - раздалось в высоком зале Альгамбры.

- Клянитесь не изменять и сохранить в тайне все, что решено сегодня!

- Клянемся!

- Клянитесь отдать жизнь и имущество за наше отечество, которое находится в опасности, все равно, в открытой ли борьбе или тайно!

- Клянемся! - громко и твердо произнесли все.

- Все попытки спасти ослепленную королеву остались безуспешными. Пусть же падет она со своим ничтожным окружением, - сказал Прим. - Долой Бурбонов, этот бездарный род! Изберем правителей, которые выведут нас на дорогу.

- Пусть этими правителями будут Серано, Прим, Олоцага и Топете, - громко произнес Мессина, - пусть они приказывают, и мы последуем за ними!

- Да, именно они, - повторили Милан, Орензе, Конха, Олано и Орибе.

- Благодарим вас, испанцы, - воскликнул Прим, - мы гордимся вашим доверием. Олоцага сделает в Париже все нужные приготовления для исполнения нашего решения, Топете останется в Испании, Серано отправится с вами на острова, и для меня найдется дело. Мы все вместе возвратимся однажды в наше отечество, и горе тогда врагам его, когда на востоке займется новая заря.

- Пусть будет так! Дай Бог! Теперь мы спокойно можем отправиться за океан!

- Не только армия и народ, но и флот стоит за нас, - с гордостью добавил контр-адмирал Топете, - черт побери, это порядочная сила!

- Я разделяю вашу мысль о спасении Испании, - произнес молчавший до сих пор Олоцага, - вы мне оказали большую честь, поставив в один ряд с Серано, Примом и Топете, моими старыми друзьями, и я обещаю всей душой стремиться к достижению этой высокой, прекрасной цели! Предоставьте мне заботиться о подготовке наших планов, тогда нашу крепость нельзя будет взять, когда пробьет роковой час! Когда мы с маршалом Примом спешили к Альгамбре, наш слух поразил силенский колокол - дай Бог, чтобы он предвещал великое будущее!

- Силенский колокол предрекал величие и возвышение Испании, которой давно грозила страшная погибель, - сказал Прим.

- Итак, мы расстаемся, друзья! Идите каждый своей дорогой, храня нашу тайну, - сказал в заключение Серано, поднимая свою шпагу и вкладывая ее в ножны, - будьте готовы к решающему часу, который обязательно пробьет. Мы спасем Испанию! Топете, Олоцага и Прим, который может поселиться близ границы, позовут нас. Когда этот зов прозвучит, вспомните нашу клятву, как бы далеко вы ни были, и положите жизнь свою за наше прекрасное отечество!

Слова Франциско были встречены громкими криками одобрения.

- Долой всех врагов! Спасение Испании! Проклятие Бурбонам! - раздавалось в огромном мраморном зале.

На востоке занималась заря, когда заключившие тайный союз вышли из Ворот справедливости на равнину. Они оставили за собой в утреннем тумане темные стены Альгамбры и сели на своих лошадей.

- До свидания, - прозвучало в полумраке. Всадники поскакали в разные стороны. Франциско известил Энрику и Марию о дне отплытия на острова,

они обе прибыли в Кадис, чтобы еще раз обнять его.

Серано не мог опомниться от радости, увидев новое доказательство их любви, так как путешествие из Дельмонте в Кадис было чрезвычайно трудным.

Энрика, Мария, Жуана и несколько слуг пошли вдоль каменных стен, окружавших Кадисский порт, чтобы не терять из виду отплывающих.

Прежде чем ступить на корабль, Серано еще раз горячо прижал к груди Энрику, поцеловал Марию и благословил их обеих.

Корабль отчалил. Серано, стоя на корме, искал взглядом Энрику и Марию, которые махали платками. Корабль удалялся все быстрее и быстрее. Франциско еще раз поклонился своим милым. Расстояние между берегом и судном все увеличивалось. Наконец, берег превратился в узкую темную полосу.

"Вы увидите меня раньше, чем думаете", - прошептал Серано и присоединился к остальным генералам, с которыми его связывала теперь тайная клятва.

ИЗАБЕЛЛА В ИСПОВЕДАЛЬНЕ

Ссылка всеми уважаемых и любимых генералов вызвала недовольство не только в армии, но и в народе. В обществе крепло убеждение, что эти достойные мужи добивались свободы, которой жаждали все, и что, служа правде, они пали жертвой гнусных интриг двора.

Прим, слывший не только храбрым полководцем, но и добродетельным христианином, радушие и щедрость которого были широко известны, приговоренный королевой к ссылке, отправился вместе с женой и новорожденным сыном за границу.

Серано, пользовавшегося глубочайшим авторитетом в армии, постигла та же участь. Причина немилости не могла оставаться тайной. И вместо этих достойных благородных людей - гордости нации явились презираемые народом фавориты, корыстолюбивые замыслы которых были всем понятны, несмотря на ордена и почетные должности, которыми их награждали.

Королеве, окружившей себя льстецами, с насмешливой улыбкой кланялись, когда она со своим супругом и с Марфори каталась по Плацце Майор или Прадо. При появлении в театре, когда оркестр играл гимн, ей громко шикали и оказывали всевозможное неуважение. Еще меньше щадили прочих членов королевского семейства.

О короле открыто говорили такое, что мы отказываемся это передать, а супруга Марии-Христины именовали торговцем невольниками.

Патера Кларета, не стесняясь, называли лицемером и сводником,

Марфори - жалким майо.

При встрече с членами двора все отворачивались, чтобы не снимать перед ними шляпы.

Нарваес, не обращавший внимания на интриги при дворе и сознававший, что силой он тут ничего не сделает, предоставил монахине и патерам продолжать свои тайные деяния и стал жестоко преследовать недовольных и приверженцев сосланных генералов, число которых росло с каждым днем. Он подавлял всякие справедливые требования, и у старого Вермудеса, достигшего восьмидесяти лет, но все еще твердо владевшего топором, было больше работы, чем тогда, когда Эспартеро усмирял карлистов.

Чтобы не привлекать внимания народа, Нарваес приказал не строить эшафот на Плацце де ла Чебада (бывшей площади Педро), а предпочел по примеру Парижа приводить в исполнение смертный приговор на тюремных дворах. Казнь совершалась без всяких церемоний, на ней присутствовали только свидетели. Повозка палача не запрягалась ослами и не сопровождалась помощниками палача, одетыми в красные рубашки. Эти изменения, не считая концессий на постройку железных дорог, и были достижениями Испании во время правления Нарваеса. Что касается железных дорог, то благодаря ревностным иезуитам они считались делом рук дьявола и часто разрушались крестьянами, так что ездить по ним было всегда крайне опасно.

Таким образом, влияние Санта Мадре нисколько не уменьшилось и он не лишился своей ужасной силы. Хотя жители Мадрида и других больших городов были настроены против святых отцов инквизиции, у тех еще находилось очень много сторонников среди сельских жителей.

Убийство патера Жозе наделало много шума в Санта Мадре. Все старания найти убийцу остались безуспешными. Благочестивого брата похоронили в стенах монастыря со всей пышностью, подобающей человеку его звания.

Патер Жозе оказал обществу святого Викентия такие важные услуги, которые должны были оставаться вечной тайной, поэтому инквизиция не слишком горевала о его внезапной смерти. Святой отец исполнил свой долг, и теперь она была уверена, что он никогда не проговорится о ее тайных деяниях. Благочестивым отцам оставалось устранить еще одно препятствие, и они знали, что и после смерти отца Жозе найдут человека, готового взяться за это дело. Этим препятствием был Нарваес, который, хотя и не выступал открыто против патеров, являлся их главным соперником на пути к неограниченной власти.

Сослав своих противников, королева зажила прежней жизнью, осыпая всевозможными почестями генерал-интенданта Марфори, который заботился о ее развлечениях.

Через несколько месяцев после отъезда опальных генералов Рамиро переехал в свой новый дворец. Развалины Теба, как по волшебству, превратились в замок с колоннами и балконами, прелестным парком и беседками. Все было устроено с большим вкусом и роскошью, даже озеро, окруженное деревьями и кустарником, стало простираться до главных ворот замка. Бесчисленные покои графа Теба могли соперничать с покоями мадридского дворца. Конюшни были построены по новейшему образцу, в них стояли лошади редкой красоты. Казалось, графу Теба нечего было больше желать. Однако, расхаживая по своим великолепным покоям, Рамиро чувствовал, что все вокруг него холодно и пусто и что дворец этот только тогда станет для него раем, когда в нем поселится та, которая совершенно завладела его сердцем.

Рамиро любил инфанту Марию. Образ ее преследовал его повсюду, и любовь его к ней росла с каждым днем. Изредка вспоминал он и другую Марию, похожую на инфанту, как родная сестра, но Рамиро сознавал, что испытывает к ней только братские чувства.

Рамиро стал редко появляться в Дельмонте, хотя был глубоко привязан к его обитателям. Он избегал Дельмонте, чувствуя, что частые посещения только расстраивают его. Встречая инфанту, он забывал все, что разделяло их и видел только, что и та не оставляла его без надежды.

Любила ли его инфанта, как другая Мария - этот ангел чистоты? Рамиро не мог вынести неизвестности, он хотел, чтобы она сама уверила его в своих чувствах. Ему недостаточно было украдкой пожимать ее прелестную маленькую ручку, он желал назвать ее своей! Знала ли это инфанта, все более увлекавшая молодого страстного графа?

Рамиро торопливо сошел вниз и сел в свой экипаж, запряженный четырьмя серыми в яблоках лошадьми, которые рысью понесли его в мадридский дворец. Образ инфанты не оставлял его ни на минуту, мучительное неведение томило его, и он, забыв, что она дочь королевы, хотел услышать от нее самой решительное слово. В ее любви к нему он не сомневался, так как не считал девушку способной на притворство.

Экипаж графа Рамиро въехал во дворец. Егеря соскочили, лакеи бросились открывать дверцы.

Рамиро увидал в стороне чьи-то роскошные экипажи, но не удивился, так как знал, что гранды постоянно имели аудиенции при дворе.

Он приказал доложить о себе инфанте. Ему показалось, что дежурный камергер как-то смешался, но, когда Рамиро с нетерпением повторил свое приказание, тот поспешно удалился.

Прошло несколько минут. Рамиро начал беспокоиться. Он не мог понять, отчего произошла такая заминка.

Наконец, явился камергер.

- Потрудитесь пожаловать, господин граф, в приемный кабинет, - с почтительным поклоном доложил он, - ее королевское высочество изволит скоро выйти.

Рамиро вошел в маленький уютный кабинет инфанты, обитый голубыми бархатными обоями. На мраморном камине стояли прелестные золотые вещицы, на стенах висели картины в золотых рамках. На спинках кресел и диванов были маленькие золотые короны.

Когда портьера за ним закрылась, из комнаты инфанты послышался иронический смех.

Рамиро прислушался. Видимо, это Мария шутила со своими придворными дамами. Рассматривая знакомые ему предметы, он вдруг вздрогнул - на маленьком мраморном столике лежала изящная офицерская каска.

Рамиро хотел подойти поближе, чтобы посмотреть, кому она принадлежит, но в ту минуту, когда он протянул руку к каске, в соседней комнате послышались шаги. Он остановился. Портьера раздвинулась, и появилась инфанта.

Лукавая улыбка играла на ее лице, голубые глаза блестели. Она тотчас угадала намерение графа и изобразила удивление, что на ее мраморном столике очутилась каска.

Мария была очень похожа на Изабеллу: та же легкость в движениях, те же роскошные формы, тот же смелый вырез платья. Только черты лица Марии были правильнее, и она казалась еще красивее матери.

Мария, любезно улыбаясь, пошла навстречу молодому графу.

- Здравствуйте, господин граф. Представьте, сегодня утром я сказала моим дамам, что предчувствую удовольствие видеть вас у себя! Это удивительно, дон Рамиро!

- Да, это в самом деле удивительно, - проговорил граф, любуясь инфантой.

- Мне говорили, что вы намереваетесь оставить Мадрид, это нас всех очень удивляет, дон Рамиро!

- Оставляя Мадрид, я покидаю свое счастье, инфанта, разве я в силах удалиться и, следовательно, лишиться ваших пламенных взоров?

- Но пламя ведь скоро угасает, дон Рамиро!

- Это все равно, лишь бы я имел счастье видеть вас!

- Это было бы рискованно.

- Риск ничто в сравнении с тем вознаграждением, которое я могу получить, инфанта! Роскошь моего замка холодна и пуста, потому что не освещена и не согрета вашим присутствием и вашими взорами.

- Это меня удивляет, дон Рамиро. Что нашли вы особенного в моих взорах?

- В них все мое счастье, - воскликнул молодой граф Теба, опускаясь на колени и протягивая к инфанте руки, - вы еще спрашиваете? Неужели вы этого не знали? Неужели никогда не чувствовали, что я боготворю вас и рад пожертвовать всем на свете ради счастья видеть вас? О, Мария, не уходите! Ответьте, удостоите ли вы . меня блаженства преклонить перед вами колени!

- Дон Рамиро, я впервые вижу вас таким!

- До сегодняшнего дня я не смел высказать того, что не в силах больше сдержать. Это первый блаженный час, в который я нахожусь с вами наедине! Моя любовь к вам, Мария, слишком сильна! Мария... Мария, будьте моей!

Рамиро припал страстным поцелуем к маленькой ручке инфанты.

- Отвечайте, умоляю вас во имя всех святых, отвечайте! Вы 0 молчите, вы холодно улыбаетесь. Мария, неужели правда то, что выражает ваше лицо?

- Встаньте, господин граф, я никогда не думала, что вы так истолкуете мое внимание к вам!

- Что слышу я, Мария! Значит, надежды моего сердца должны рушиться? Вы отвергаете мое искреннее признание в любви? Боже! - воскликнул Рамиро в страшном смятении, хватаясь за голову, - вы ли это, Мария? О, вы хотите убедиться в силе моей любви! Я не верю тому, что вы сейчас сказали! Не испытывайте меня, не мучьте долее, услышьте меня, и я буду счастливейшим из смертных!

- Вы меня очень удивляете, дон Рамиро, я не думала, что вы так легко волнуетесь!

- Вы видите меня у ног ваших, Мария, и знаете теперь все! Скажите одно слово, не медлите!

- Встаньте, господин граф, вы скоро получите ответ, - сказала инфанта, протягивая руку Рамиро, - извините, если я на минуту удалюсь!

Рамиро смотрел вслед Марии. Зачем она ушла, с каким ответом возвратится? Он уже мысленно видел себя счастливым супругом инфанты, которую повезет в свой дворец.

Портьера раздвинулась. Рамиро удивленно поднялся. Вместо инфанты перед ним стоял генерал-интендант Марфори. Не был ли он послан королевой? Не принес ли желанного ответа, что может надеяться назвать когда-нибудь Марию своей?

- Граф Теба, - заговорил Марфори как-то свысока, - мне поручено королевой провести вас в Филиппов зал. Потрудитесь следовать за мной!

Это приглашение приободрило Рамиро, и он подумал, что все решилось в его пользу.

В Филипповом зале собралось многочисленное общество. Казалось, тут только что происходил семейный совет: Рамиро нашел здесь Изабеллу, ее супруга, Марию-Христину, герцога Риансареса, Нарваеса и еще нескольких министров. Кроме того, он заметил рядом с королевой графа Джирдженти в испанском генеральском мундире и принцев королевского дома.

Подойдя ближе, Рамиро увидел возле королевы инфанту Марию.

Что происходило здесь? Инфанта сияла, граф Джирдженти самодовольно улыбался.

- Мы решили, - начала королева, - не только следуя желаниям наших преданных советников, но и вследствие сердечной привязанности инфанты, сегодня торжественно объявить ее нареченной невестой графа Джирдженти.

Рамиро пошатнулся - он не верил своим ушам.

- Этот брак заключается не из политических расчетов, а по искреннему влечению нашей дочери, - продолжала Изабелла, - мы радуемся быть свидетелями такого обручения и поэтому просим инфанту Марию и графа Джирдженти дать нам свои кольца, чтобы перед совершением торжества церковного венчания, которое последует в скором времени, обручить их.

Рамиро едва удержался на ногах. В глазах его помутилось, грудь тяжело вздымалась - вот куда пригласила его Мария! Это был ответ на его страстный вопрос. Так, значит, она расчетливо использовала его любовь, чтобы воспламенить графа Джирдженти!

Рамиро видел, как королева поменяла поданные ей кольца, как поцеловала Марию и как милостиво улыбнулась, когда граф прижал ее руку к своим губам.

Не в силах скрывать волнения, он судорожно сжимал эфес своей шпаги и искал глазами Марию. Их взгляды встретились - он увидел счастливую улыбку на лице инфанты.

Соблазнительная красота Марии в его глазах разом поблекла, превратившись в какое-то дьявольское уродство. Она дерзнула, улыбаясь, ранить его душу. Для пылкого Рамиро это было выше всяких сил.

В то время, как королева принимала поздравления и объявляла всем, что намерена отправиться в церковь святого Антиоха, Рамиро быстрыми шагами удалился. Спазмы сдавили ему горло, и он предпочел прослыть невежей, чем произнести слова поздравления, после того как над ним так посмеялись. Он оглянулся, чтобы навеки забыть эту Марию, которая завлекла его в свои сети, а потом так безжалостно оттолкнула. Из-за нее он избегал Дельмонте, где жила другая Мария, не способная на такую измену, привязанная к нему всей душой. Он предпочел бездушную инфанту этой чистой девушке. С болью в сердце он вспомнил прошлое и ту другую Марию, которой так легкомысленно пренебрег.

Вскоре после внезапного удаления Рамиро весь двор поехал в церковь святого Антиоха, где были принесены благодарственные молебны за совершившееся обручение инфанты. Члены королевского семейства в радостном ожидании предстоящих праздников возвратились во дворец. Изабелла же осталась в церкви, чтобы перед наступлением вечера пойти в исповедальню, предназначенную для королевского семейства.

Исповедальня помещалась справа от главного алтаря, за колоннами, украшенными образами, а три кабины для народа находились перед колоннами, разделявшими церковь на четыре предела.

Число членов королевского семейства вместе с многочисленными родственниками Франциско де Ассизи было так велико, и все так часто исповедовались, что три раза в неделю, после вечерни, в высокой исповедальне, стоявшей в стороне, всегда ожидал кто-нибудь из патеров.

Королева, закрытая вуалью, подошла к исповедальне.

Кресло духовника было со стороны алтаря, а кресло исповедующегося отгорожено деревянной стеной с маленьким окошком как раз против уха патера. Кающийся должен был стоять на коленях в течение всей исповеди и произносить покаянные слова в это окошечко.

Королева тоже преклонила колени, но для нее здесь стояла мягкая бархатная скамейка. В этом месте было совсем темно, так что духовник едва мог различить черты лица подходившего к исповеди.

В королевской исповедальне сидел, прислонившись к спинке кресла, так что королева не могла его видеть, седой патер Антонио. Он услышал шелест платья и, выглянув, узнал королеву. Она откинула свою вуаль и опустилась на колени с тихой молитвой. На глаза королевы навернулись слезы - свидетели того, что сердце Изабеллы не совсем погибло, что оно способно к раскаянию, и что она сделалась жертвой окружавших ее ничтожных людей.

Какие чувства владели в эту минуту душой коленопреклоненной королевы? Она доверила их Антонио, воображая, что перед ней поистине благочестивый служитель церкви.

- Молись за мою душу, патер, - прошептала она, - потому что над ней тяготеет много грехов! Я полюбила Франциско Серано, я люблю его до сих пор и именно поэтому пыталась уничтожить! Из потайной шкатулки в своем будуаре я достала письмо, которое писал мне Франциско Серано несколько лет тому назад, и отдала его благочестивой сестре Патрочинио, совершенно не зная, чему оно послужит. Молись за мою душу, благочестивый отец, я только тогда поняла все, когда Франциско Серано оказался замешан в восстании пятнадцатого декабря! Мне было хорошо, когда я разлучила его с Энрикой, и мне со всех сторон шептали, что, если я не уничтожу его, он может стать для меня опасным. Он невинен! Я твердо верю, что Франциско Серано не принимал участия в восстании! Я приговорила его к ссылке на десять лет. Скажи, благочестивый отец, что мне делать, чтобы получить отпущение этого греха? Сознание вины камнем лежит на моей совести!

- Каждый вечер перед сном усердно молись вместе с сестрой Патрочинио, - тихо, но повелительно произнес патер, - тогда достигнешь полного спокойствия и то, что ты сделала, можно простить!

- Еще один грех, благочестивый отец, лежит на мне! Первое признание заключалось в моей любви, второе касается моей ненависти, и я должна сказать все, чтобы ты мог судить меня и быть милостивым ко мне, включать в свои молитвы. Брак мой с Франциско де Ассизи всегда был противен моему сердцу. Меня привели к алтарю еще ребенком, и я легкомысленно поклялась ему в вечной верности! Я нарушила этот обет!

- Облегчи свою душу, расскажи мне все!

Изабелла наклонила голову и шепотом покаялась во всех тайных грехах своей жизни. Она призналась во всем, чтобы получить отпущение грехов.

Затем Антонио произнес милостивое решение.

Окончив молитву, Изабелла встала, вуаль опять опустилась и закрыла ее. Успокоенная, вышла она из исповедальни церкви святого Антиоха. Дамы и кавалеры ее двора последовали за ней, и Марфори усадил королеву в карету.

В этот и последующие дни при мадридском дворе одно пышное празднество следовало за другим, и, глядя на улыбающееся лицо Изабеллы, никто не подозревал, что она проливала горькие слезы в исповедальне церкви святого Антиоха.

При дворе усердно поддерживали ненависть против Серано и Прима.

РОЗА СВЯТОГО ОТЦА

Наступило лето 1867 года. Над Испанией простиралось безоблачное небо, сверкало солнце, и казалось, что жизнь на этой благословенной земле так же безоблачна и радостна.

Двор праздновал в Аранхуесе недавнее бракосочетание инфанты Марии, и все так веселились в знакомых нам великолепных залах и в парке дворца, как будто не существовало ни исповедален, ни Божьей кары.

Многочисленные ссылки и смертные приговоры были вскоре забыты, опасные люди находились далеко от столицы, а то, что говорили народ и их депутаты, не принималось в расчет, и обедневший граф Альтеро, заменявший придворного шута, делал это предметом пошлых комедий, в которых участвовали бедные гранды, получившие содержание из королевской казны.

Генерал-интендант Марфори, становившийся все более необходимым ее величеству, не заботясь о расходах, устраивал для двора самые экстравагантные развлечения, которым с жадностью предавались все члены королевского семейства, за исключением герцога Монпансье и его супруги Луизы, сестры Изабеллы. Посетив после долгого отсутствия мадридский двор, они стали держаться вдали от его разгульной жизни - то ли потому, что Антон Монпансье был чересчур экономен, то ли потому, что Луиза была слишком серьезна и сдержанна.

Многие враги герцогской четы очень ловко уверяли королеву, что ее сестра заигрывает с народом и своим поведением хочет приобрести его расположение.

Еще один человек не показывался со дня обручения Марии, тогда как прежде без него не проходил ни один праздник - молодой граф Теба.

Как всегда в таких случаях, все шептались, придумывая причины его внезапного исчезновения и рассказывали невероятные истории. Многие дамы двора имели виды на красивого богатого графа, который вдруг покинул свет.

Прошло несколько месяцев с того дня, как Рамиро привели на обручение инфанты, после того, как он признался ей в любви. Инфанта стала уже супругой того, кого предпочла графу Теба. Успокоившись и все обдумав, он после бессонных ночей должен был признать, что этой изменой избавлен от несчастья иметь женой легкомысленную кокетку. Он жалел графа Джирдженти, потому что почти наверняка мог предсказать, что Мария рано или поздно поведет себя с мужем точно так же, как поступила с ним.

"Прочь это унизительное воспоминание, - шептал Рамиро, расхаживая по комнатам своего дворца. - Я поддался тебе, слепо веря в тайное пожатие твоей руки, не подозревая, что и змеи носят короны! Я не хочу вспоминать о тебе. Ты совершила обман, еще

гнуснее тех, за которые ссылают на галеры, потому что употребила во зло мою любовь".

Рамиро вышел на балкон и окинул взглядом окрестности, освещенные последними лучами заходящего солнца. Он вспомнил развалины Теба, когда там хозяйничала старая Жуана, представил себе Марию во время их свидания в Меруесском лесу, и тот день, когда он приехал к ней с розой в петлице. Он вспомнил свое ночное возвращение, когда его манили две Марии. Рамиро увидел ее милое счастливое лицо, с каким она бросилась ему навстречу, и ее невинное детское кокетство. "Это была простая игра воображения, - произнес он про себя, - меня привлекала блестящая корона, я был безумен. Я пренебрег любовью Марии и уверен, что теперь придется многое преодолеть, чтобы вернуть ее".

Рамиро не находил себе оправданий. Если бы он пришел к Марии с той любовью, которую бросил под ноги инфанте, каким счастливым он мог быть теперь! Он закрыл лицо руками. Молодой, неопытный граф не заметил истинного чувства и дал завлечь себя, а потом осмеять королевской сирене.

Послышался стук в дверь.

Рамиро вздрогнул - кто осмелился нарушить его покой? Один из лакеев доложил, что с ним желает поговорить какая-то монахиня.

- Дай ей денег, и пусть идет с Богом! - приказал Рамиро.

- Она не просит милостыни, она хочет видеть господина графа.

- Странная монахиня, что же ей надо?

- Она говорит, что прислана из Мадрида с поручением от герцога де ла Торре.

- Как! Герцог де ла Торре теперь на Канарских островах!

- Я повторяю лишь ее слова.

- Приведи ее сюда, Диас, - приказал Рамиро лакею и прибавил: - Удивительное стечение обстоятельств. От герцога де ла Торре! Я должен выслушать монахиню.

Несколько минут спустя Диас возвратился, чтобы зажечь свечи в канделябрах, за ним следовала женщина, одетая в монашеское платье. Густая вуаль совершенно скрывала ее лицо, так что Рамиро, как ни старался, не мог его различить.

Монахиня молчала. Она ждала, пока удалится лакей.

Рамиро с любопытством глядел на монахиню, которая приблизилась к нему на несколько шагов, держа в руке изящную шкатулку из розового дерева.

- Извините, граф Теба, - произнесла она неуверенным голосом, -не вы ли тот дон Рамиро, который знаком с Энрикой и Марией?

- Да, это я, благочестивая сестра, что привело вас ко мне?

- Тайное поручение! Вы знаете, что королева разлучила герцога де ла Торре с его супругой.

- Герцог сослан, супруга его...

- Живет в замке Дельмонте. Так мне сказал один монах, прибывший несколько дней назад с дальних островов океана в Кадис, а оттуда в Мадрид. Я не знаю, где находится этот замок. Герцог сообщил монаху, что в миле от Мадрида живет граф Теба, который знаком с Энрикой и Марией - это были подлинные слова герцога и монаха, которые остались в моей памяти.

Рамиро с удивлением посмотрел на благочестивую сестру, фигура которой, хотя и была скрыта длинным широким плащом, бросилась ему в глаза.

- Какое же известие привез монах? - спросил он наконец.

- Я не смею сомневаться, что вы тот самый граф Рамиро! Но чтобы я с чистой совестью могла сказать, что в точности исполнила поручение несчастного герцога, назовите имя вашего отца.

Рамиро задумался, но потом признал, что опасения монахини совершенно справедливы.

- Перед вами тот самый человек, которого герцог де ла Торре назвал монаху, мой отец министр Олоцага!

- Благодарю вас за это сообщение, граф Рамиро, вы именно тот. Я счастлива, что нашла вас. Герцог де ла Торре дал благочестивому брату эту шкатулку, чтобы он передал ее в целости в руки его супруги. Вы знаете, что он находится под надзором и каждую посылку с Канарских островов раскрывают и обыскивают при дворе. Поэтому герцог предпочел переслать шкатулку тайным, но верным путем. Не согласитесь ли вы передать ее сеньоре" Энрике?

- Я охотно берусь исполнить это поручение, благочестивая сестра, благодарю за вашу предосторожность и доброту. Только назовите мне свое имя, чтобы я мог сообщить герцогине о благородной особе, так добросовестно исполнившей это поручение ее супруга.

- Позвольте мне умолчать о нем. Достаточно того, что я нашла вас и передала шкатулку. Вы ее получили и потому, не медля, отправляйтесь к герцогине де ла Торре. Не потеряйте эту вещицу и позаботьтесь о том, чтобы она не попала в чужие руки. Не раскрывайте ее, серебряный ключик Энрика найдет в конверте.

- Никакая власть на земле не отнимет ее у меня! В эту же ночь я отправлюсь в путь, чтобы передать супруге герцога давно ожидаемое известие, - уверил Рамиро.

Мысль немедленно ехать в Дельмонте вдохновила его: у него появлялся повод увидеть Марию.

Неизвестная монахиня, все время наблюдавшая через вуаль за каждым выражением лица Рамиро, отдала ему шкатулку и конверт, где можно было нащупать ключ, затем, пробормотав какую-то тихую молитву, быстро скрылась.

Рамиро был так занят мыслью о предстоящем свидании, что не пытался больше узнать имя монахини, да она могла назваться любым другим. Благочестивая сестра беспрепятственно оставила дворец, по дороге оглянувшись на освещенные окна замка, величественно возвышавшегося на месте развалин. Дьявольская улыбка играла на лице графини Генуэзской, ее мраморное лицо светилось удовлетворением. Она торжественно подняла руку, указывая на дворец.

- Поезжай, безумец, будь орудием моей мести, которую я клялась привести в исполнение за себя и за погибшего Жозе. Отдай шкатулку Энрике, чтобы она могла увидеть ее содержимое. Я излечу Аццо от его любви.

- Ты будешь отомщен, Жозе, графиня Генуэзская держит свое слово!

Она казалась какой-то потусторонней богиней мести, каким-то страшным привидением во мраке ночи, демоном, обретшим лик прекрасной женщины.

Рамиро велел подать экипаж. Он не выпускал из рук доверенную ему шкатулку из розового дерева с известием от маршала Серано, надеясь на следующий же день прибыть в Дельмонте.

Занималась заря, когда Рамиро проехал через Мадрид по направлению к Дельмонте.

В тот самый день, когда граф Теба спешил к Энрике, в кафедральный собор Мадрида прибыл для королевы Изабеллы подарок, который чтили, как святыню.

Три архиепископа, присланные папой из Рима чрезвычайными послами, торжественно внесли его в золотом ящике и поставили у главного алтаря старого кафедрального собора.

Королева, с короной и скипетром, вместе со свитой помолилась и была подведена к алтарю. Драгоценный ящик раскрыли.

В нем находилась золотая роза святого отца, которой он много лет усердно молился и теперь прислал ее величеству в знак милости и благоволения. Тут же был лист бумаги с собственноручным благословением папы.

Тронутая до слез Изабелла взяла из рук архиепископа этот дорогой для нее подарок. Роза святого отца доставалась только избранным, и Изабелла видела в этом поступке наместника Божьего доказательство того, что он включает ее в свои молитвы.

В следующие дни драгоценная роза была выставлена в кафедральном соборе между горящими свечами алтаря, чтобы народ мог убедиться, с каким глубоким уважением относится папа к ее величеству.

Тем временем Рамиро приехал в Дельмонте. Чем ближе он подъезжал к древнему замку, в котором жили Энрика и Мария, тем тревожнее стучало его сердце. С какими словами и чувствами подойдет он к Марии?

Когда экипаж его остановился у подъезда, лакеи замка бросились отворять дверцы, они знали графа и немедленно доложили о его приезде.

Почтенная Жуана первой вышла навстречу Рамиро, искренне радуясь ему. Он тайком посматривал вокруг, ища глазами Энрику и Марию, но не смел спросить о них, так как старая Жуана беспрестанно расспрашивала его о здоровье, делах, о жизни в Париже, о знакомых и близких ей людях.

- О Пречистая Богородица, как я рада, что снова вижу тебя, - прошептала старушка, вытирая слезы, - как будет рада герцогиня, что ты навестил нас!

Георг Ф. Борн - Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) по теме :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 6 часть.
- Так позвать ко мне Кастро, маркиза де Герона и Доменеха! - Я уже иск...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 5 часть.
Королева же, публично благодаря своих спасителей, пожаловала генерала ...