СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 6 часть.»

"Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 6 часть."

- Так позвать ко мне Кастро, маркиза де Герона и Доменеха!

- Я уже искал их, ваше величество, - сказал камергер, дрожа от страха и ужаса, - они тоже бежали!

- Неужели нас окончательно предали? - сказала замирающим голосом королева. - Эти презренные люди бросили нас в ту минуту, когда мы более всего в них нуждаемся!

Казалось, Изабелла не знала, что предпринять; она молча стояла в каком-то оцепенении, потом вдруг сказала:

- Попросите сюда мою августейшую мать и герцога Риансареса. Мы хотели бы их видеть около себя.

О своем супруге Изабелла не думала - еще за несколько часов до этого он простился с ней и пошел во дворцовую капеллу. Изабелла знала, на какую помощь могла рассчитывать со стороны ничтожного Франциско де Ассизи и не чувствовала потребности видеть его около себя в час, когда ей угрожала опасность. Ее взгляд упал на ребенка, и глаза королевы наполнились слезами. Девочка, не понимая приближающейся опасности, улыбалась и тянула к ней руки. Изабелла поцеловала маленькую дочь, и ее слезы упали на вытканные золотом кружева белого платьица.

Адъютант явился с горестным известием, что королеву-мать не могли найти во всем дворце и что герцог Риансарес бежал со своими детьми.

- Бежали, все бежали! О, тогда мы окончательно погибли! - простонала, убитая горем, королева. Она вдруг увидела себя покинутой, покинутой теми, которые, как ей казалось, поддерживали ее и желали добра, которых она отличала и награждала, которые клялись ей в искренней любви и преданности.

Сраженная горем, доверчивая королева почувствовала, что лучшие струны ее сердца порвались, что вера в любовь и верность разрушена. Тем временем до ее окон все грознее долетали гневные крики подступавшей толпы. Бой превратился в отвратительную резню, выстрелы раздавались все реже и реже, их заменили неистовые вопли разнузданной черни.

- Смерть министрам! Смерть мошенникам и лицемерам! Долой Марию-Христину!

Смятение и отчаяние овладели окружающими королеву, когда они убедились, что королевские исповедники и монахиня, вместо того, чтобы утешать их, тайно скрылись.

Паула де Бевиль подошла к своей повелительнице и с мольбой протянула маленькие дрожащие руки, в ее обычно игривых глазах стоял испуг.

- Ваше величество, - прошептала она, - не медлите, не то закроется последний выход. Спасайтесь!

- Бежать, маркиза? Вы не знаете, что говорите, моя милая! Мы здесь останемся, даже если все перейдут к нашим врагам. Если вы тоже хотите нас оставить, так идите, Паула. В этот час мы столько испытали, что и это страдание нас не сломит, идите. Мы остаемся.

- В таком случае я тоже остаюсь, ваше величество, позвольте мне умереть с вами, - проговорила, рыдая, маркиза.

Изабелла обняла ее.

- Приободрись, милая Паула! Узнаем, кто желает нам добра и кто нас покидает. Действительно, этот роковой час оказал нам услугу, он показал, чьи слова, клятвы и любовь были притворны. Кажется, что все окружающее нас было фальшиво и ничтожно.

- Только не думайте обо мне этого, ваше величество. Если вы отказываетесь отступить перед натиском недовольной толпы, если твердо решились перенести страшные испытания, то и я останусь с вами и все перенесу!

Старая Марита тоже подошла к королеве, покрыла ее руки поцелуями и сказала, что с радостью готова умереть с ней.

Слова этих двух преданных женщин глубоко тронули Изабеллу. Но королеву ждало новое неприятное известие.

Адъютанты доложили, что восставшие войска разбили генерала Блазера и овладели всей Монхской долиной и улицами, ведущими из Мадрида в Кадис. Еще одна весть глубоко потрясла Изабеллу и лишила ее мужества: Валенсия и Арагонская провинция присоединились к восставшим. Ошеломленная королева отступила назад и закрыла лицо руками - теперь все погибло.

- А Мадрид? - нерешительно спросила она со слабой надеждой. Ответ на этот робкий вопрос был еще ужаснее, чем она предполагала.

Внезапно в покои королевы вбежали двое раненных, истекавших кровью офицеров дворцовой гвардии.

- Скорее! - кричали они. - Ваше величество, вы можете спастись только бегством! Разъяренная толпа напала на часовых, армия перешла на сторону бунтовщиков, а придворная гвардия умирает, пока мы здесь. - После этих слов один из офицеров упал замертво.

Между тем шум, предвещающий приближение дикой толпы, становился все отчетливее - стреляли из ружей, стучали саблями и яростно кричали. Королева чувствовала, как дрожали ее колени, она не в силах была выговорить ни слова.

Кормилица с ребенком на руках спряталась, маркиза и старая Марита опустились на колени и молились. Изабелла воздела руки к небу. Она была брошена на произвол судьбы - родственники и министры, которые ее подстрекали к насильственным мерам, убежали, предоставив ее самой себе. В эту минуту в душе бледной от волнения королевы произошел переворот, он мог бы иметь важные последствия, если бы в счастье все смертные не забывали горя и Божьего предзнаменования.

Изабелла II, королева Испании, стояла беспомощная и всеми покинутая. Через какой-нибудь час трон ее раздавят и уничтожат. Изабелла уже видела пропасть, до которой довели ее предатели, она содрогнулась, потом схватила ребенка на руки, готовясь встретить кинжалы и ружья. Большая опасность придает необыкновенную силу и смелость - Изабелла чувствовала, что ее сердце, только что готовое разорваться, вдруг остановилось, как будто совсем перестало биться.

В это время на дворцовом дворе послышался топот лошадей. Изабелла прислушалась и услышала голоса. Маркиза вскочила - она узнала эти голоса - и раздвинула портьеры. В дверях показались Серано, Прим, Топете, Олоцага и гвардейцы королевы. Их освещал пожар, начинавшийся во флигеле Марии-Христины.

Изабелла оцепенела, ей показалось, что сбываются слова ясновидящей. Она не знала, с чем пришли сюда эти господа - спасти или свергнуть. Ей показалось грубой насмешкой, что предводитель "летучей петли", Олоцага, в этот час вошел в ее покои.

Но королеве не суждено было долго сомневаться.

- Ваше величество, доверьтесь нам. Иначе все пропало! - с благородным пылом воскликнул Серано, бросаясь на колени перед Изабеллой. - Вас окружают верные слуги. Отмените приговор дону Олоцаге и позвольте нам действовать так, как мы считаем нужным!

Изабелла колебалась. С ребенком на руках стояла она перед гвардейцами, которые пришли защитить ее, и дрожала от волнения. Все бросили ее, все бежали, только эти четверо имели смелость пробиться сквозь толпу, которая пришла в неистовство, они одни отважились спасти ее.

- Дворцы министров горят, - убеждал Серано, - уже подожгли флигель вашей августейшей матери. Доверьтесь нам, обещание быть верной поддержкой вашему трону не будет пустым словом до тех пор, пока вы от нас не отвернетесь!

- Франциско! - сказала с усилием Изабелла, губы ее дрожали. - Вы виноваты в том, что это случилось, вы слишком поздно ко мне вернулись.

- Нет, не поздно. Мы защитили вас в церкви святого Антиоха, мы с радостью прольем за вас кровь, если только разрешите! - живо воскликнул Серано.

- Я считала вас в числе своих врагов и думала, что и вы меня оставили. За меня стоят генералы Рос де Олано и Орибе, они пришли вместе с вами и не сумели защитить своей королевы!

- Они увели войска по нашему приказанию, а не то уже весь Мадрид оказался бы в огне! Ваши войска на равнине разбиты, не медлите, ваше величество, и позвольте нам действовать! - настаивал Серано.

Отчаянные крики разбушевавшейся толпы слышались все ближе, уже можно было разобрать бряцание оружия и шаги людей по лестницам и коридорам.

- Смерть министрам! Смерть Марии-Христине! Выдавайте их, они прячутся за королеву!

Самые отчаянные уже ворвались в покои с обнаженным оружием, а Изабелла все еще стояла в нерешительности.

Рос де Олано и Орибе хотели удержать народ, но усилия их были напрасны, необузданная толпа ворвалась в комнату, думая тут найти ненавистных министров.

При появлении толпы Изабелла отступила назад, маркиза испуганно закричала, а старая Марита стала умолять разъяренных мужчин пощадить королеву.

Серано и три его друга обнажили шпаги и встали между бешеной толпой и беспомощной королевой.

- Ни шагу дальше! - вскричал Франциско Серано громовым голосом. - Первые, кто приблизятся, будут убиты, к королеве Испании пройдут только через наши трупы!

Минута была решительная! Гвардейцы не могли бы долго выдержать напора огромной вооруженной толпы!

- Граждане, назад! - воскликнул Олоцага, выступив вперед без оружия. - Назад! Неужели вы хотите поднять руку на женщин? Эти покои вам не принадлежат!

- Выдайте нам Сан-Луиса! Выдайте министров! - кричал рассвирепевший народ. - Подайте нам Марию-Христину!

- Вы видите, что здесь нет тех, кого вы ищете. Министры бежали и больше не воротятся. Королева исполнит ваши желания, потому что только она заботится о вашем благе, - сказал Олоцага.

- Да здравствует королева Изабелла! Долой министров!

- Возвращайтесь домой и очистите улицы, - обратился к ним Серано, - королева объявляет всеобщую амнистию.

- Вы ручаетесь, маршал! - закричал коренастый, весь испачканный кровью главарь. - Пойдемте, Олоцага и Серано держат свое слово.

Пожар во флигеле королевы-матери грозил охватить все здание; Прим, Олано и Орибе протиснулись сквозь толпу, чтобы распорядиться тушением пожара. Пылающие дворцы министров ярко освещали взбунтовавшуюся столицу, и не было никакой возможности их спасти.

При грозном появлении народа Изабелла едва удержалась на ногах, она не так страшилась за себя, как за жизнь своего ребенка и матери: не имея сведений о ее убежище, она со страхом каждую минуту ожидала вести о ее смерти.

Наконец, народ удалился, после того как Серано и Олоцага поклялись его главарям в том, что королева выберет новых министров и дарует всеобщую амнистию.

Изабелла была спасена гвардейцами, которые в трудную минуту остались верны ей.

Но когда портьера опустилась, когда лихорадочное волнение, поддерживавшее Изабеллу, прошло и она услышала слова Франциско Серано: "Ваше величество, благодаря Богу, вы теперь спасены!" - она упала в обморок, обессиленная страшными происшествиями этого дня. Маркиза и дуэнья опустили ее в кресло и, рыдая, стали на колени перед бесчувственной королевой.

Пока ходили за докторами и приводили королеву в чувство, Серано, Топете и Олоцага вышли на дворцовый двор, чтобы и там успокоить волновавшуюся толпу. Люди их охотно слушали, и долго кричали им и Изабелле "Ура!".

Мадридские улицы, освещенные красным пламенем пожаров, представляли страшную картину опустошения. Пролитая кровь обагрила мостовую, окна были вдребезги разбиты пулями, трупы загораживали дорогу, особенно около многочисленных баррикад; работники с красными повязками лежали рядом с солдатами; жены держали на руках убитых мужей и сыновей, отцы отыскивали своих детей. Дворец губернатора превратился в кучу мусора, а дома графа Сан-Луиса, и маркиза Саламанки горели. Только к утру удалось справиться с пожарами. Солдаты переоделись в гражданское платье и вместе с родственниками падших подбирали мертвых.

Когда в Мадриде стало спокойнее, Прим и Серано поскакали в Монхскую долину, чтобы удержать полки Изабеллы и сообщить повстанцам, во главе которых стояли их близкие друзья, генералы Конха, Мессина, О'Доннель и Дульче, волю королевы.

Повстанцы выдвинули против правительства обвинение в попрании законов и прав, пренебрежении к мнению палаты, преследовании печатного слова, казнокрадстве и мздоимстве и предъявили свои требования, состоявшие из нескольких пунктов: королева Изабелла II остается на престоле; королева-мать отправляется в вечное изгнание; ненавистные министры уходят в отставку; королева отказывается от системы принуждения и восстанавливает мир в стране.

Все эти требования были изложены Серано не только мятежными генералами, но и руководителями народного восстания Риверо, Кантеро, Сильверой, Мартосом, Риосом Розасом и другими. Маршал Серано объявил всем амнистию.

Пока Прим, Олоцага, Топете и герцог де ла Торре старались с опасностью для жизни восстановить порядок сначала во дворце, затем во всей столице, герцог Риансарес с дочерьми отправился - о насмешка судьбы! - к госпоже Делакур, надеясь найти у нее тайное убежище. Королева-мать бесследно исчезла.

Неизвестно, знал ли трусливый герцог, куда спряталась его жена, или не считал это место вполне надежным для себя и своего семейства, но мы можем только с достоверностью сказать, что гордая королева-мать не нашла себе лучшего убежища, чем погреб мадридского двора.

Мария-Христина не погнушалась одна, без слуг и лакеев, без придворных дам и церемониймейстеров отправиться из своих великолепных покоев в темный погреб, чтобы спастись от гнева народа. В бессильной злобе наблюдала она из маленького зарешеченного окна, как народ поджигал ее флигель. Один из лакеев случайно нашел ее в подвале и сообщил высокой покровительнице патеров, что духовные отцы и набожная сестра Патрочинио тайно бежали.

Слуга не мог уговорить королеву-мать вернуться в ее покои даже тогда, когда народ оставил дворец. Она еще не верила перемирию и хотела во что бы то ни стало увидеть отца Маттео. С этой целью переодетые гонцы были тотчас же посланы на улицу Фобурго. Посовещавшись, в Санта Мадре решили, что великому инквизитору, несмотря на большую опасность, следует отправиться к Марии-Христине. Это стало его гибелью, потому что патера узнали, и возмутившийся народ выместил на нем свой гнев. Патер Маттео заплатил своей жизнью за все проделки Санта Мадре! На долю умершего выпала великая честь - патеры провозгласили его святым.

Только поздно ночью вышла Мария-Христина из своего убежища и возвратилась в покои, которые довольно сильно пострадали от огня. Она была очень рада, что так легко отделалась. В эту же ночь поцеловала она своего супруга и дочерей и горячо прижала королеву к своему материнскому сердцу.

Франциско де Ассизи, вернувшись во дворец и оказавшись в безопасности, возмущался "злодеяниями черни", но его августейшая супруга сказала, что народ только тогда хватается за оружие, когда доведен до крайней нужды и отчаяния.

Поздно ночью гвардейцы королевы возвратились в Мадрид с равнины и привезли хорошие вести. Они приказали поставить новый караул, а сами остались в большом гвардейском помещении дворца, совещаясь о дальнейших мерах. Королева же после сильного волнения отдыхала.

ИЗАБЕЛЛА В БУДУАРЕ

На следующий день после восстания в Мадриде было спокойно.

За неестественным возбуждением последовала глубокая тишина. Уже к утру все тела были убраны, кровь смыта, а мостовая починена.

Полки королевы, сражавшиеся на равнине, вернулись в казармы, против обыкновения, без музыки, а войска повстанцев отправились на свои старые квартиры.

Только генералы приехали по требованию Серано в столицу, чтобы выслушать приговор себе и армии. Узнав, что королева себя хорошо чувствует, Олоцага явился в ее покои, желая получить аудиенцию. Произошло столько новых событий после их последнего разговора, что он должен был ее непременно видеть.

Несмотря на горький опыт последних дней, лицо дона Салюстиана все еще носило любезное выражение придворного, никогда не терявшего присутствия духа. Хотя с получением известия из Парижа о свадьбе Евгении Монтихо с императором Франции скрытая грусть по временам появлялась на его лице, он так умел владеть собой, что только самый опытный наблюдатель мог подметить ее. Его друзья находили даже, что Олоцага с тех пор стал спокойнее. Дружба их еще больше укрепилась после того, как они узнали, что он и есть тот самый дон Рамиро, руководитель тайного общества "летучей петли".

Когда королеве доложили о приходе ее бывшего министра, она сидела с маркизой в роскошной гостиной, откуда вела дверь в будуар. Она только что получила очень любезное письмо от императрицы Франции. Ничего не зная о событиях, случившихся в испанской столице, императрица Евгения вспоминала дни, когда была подругой Изабеллы, и с большой любовью говорила о своем прекрасном отечестве. Изабелла только что успела положить письмо на мраморный стол, когда дон Олоцага показался в дверях. Лицо ее приняло строгое выражение. Воспоминание о тех событиях, которым он обязан своей свободой, было ей тягостно и неприятно.

- Ваше величество, - сказал Олоцага, с чрезвычайной любезностью склоняясь перед королевой и почтительно кланяясь маркизе, - я надолго оставляю Мадрид и перед отъездом явился просить прощения за все огорчения, которые причинил вашему величеству. Самые лучшие намерения часто бывают непонятыми и неоцененными!

- Непонятыми? Дон Олоцага, этим словом прикрываются только те, кто хотят затаить недоброе дело!

- В таком случае, ваше величество, простите мне и эти нехорошие дела, как вы их называете! Позвольте только сказать, что все мои дела были на благо престола.

- Куда хотите вы отправиться, дон Олоцага?

- В Лондон, потом в Германию. Эта страна всегда имела для меня особенную прелесть, и я думаю, что можно безошибочно предсказать ей великое будущее.

- Ваше решение очень удивляет меня, - многозначительно сказала Изабелла, - я думала, что целью вашего путешествия будет Париж.

- В Париже мне нечего делать, - ответил дипломат.

- Как следует понимать вас, дон Олоцага? - спросила Изабелла. Она очень хорошо понимала тайный смысл слов дона Салюстиана, но ей хотелось услышать его ответ.

- Париж называют современным Вавилоном, ваше величество, и, думаю, это верно. В распущенном опьянении там дотанцуются до пропасти!

- В таком случае я не могу послать туда более сдержанного человека, чем вы, господин министр. Вы, верно, знаете, что посланник Ронка не может там более оставаться вследствие его женитьбы на известной девице Шарлотте Оливье. Через несколько дней он вернется сюда, чтобы в своем имении отпраздновать медовый месяц. Когда вы заговорили о своей поездке, мне пришла мысль послать вас на этот важный пост. Мне известно ваше умение приводить в порядок все расстроенные дела, и ваша достойная уважения мягкость будет там как нельзя к месту, тем более, что, как мне помнится, вы не совсем чужды императрице французов.

Олоцага был так поражен неожиданным предложением Изабеллы, что не нашел слов. Он уже приготовился отказаться и тем избавить свою душу от дальнейшей борьбы, но какой-то внутренний голос шепнул ему: ты должен научиться преодолевать себя и в этом! Ты должен перенести это испытание.

- Вы изволили приказать, ваше величество, я повинуюсь и благодарю.

- Каким вы, господин министр, стали вдруг покорным! В скором времени я пришлю вам ваши полномочия и мое собственноручное письмо!

- Тем благосклоннее и милостивее будет принят посол вашего величества, - сказал Олоцага, улыбаясь.

- Я надеюсь еще увидеть вас до отъезда, господин министр!

Когда Олоцага удалился, церемонно раскланявшись, как настоящий придворный, Изабелла сказала маркизе:

- Несмотря на амнистию, я хотела выразить ему свое недовольство, но вместо этого, поговорив полчаса, дала доказательства моей милости! Этот странный человек обладает какой-то таинственной силой!

- Дон Олоцага опасный дипломат! - ответила маркиза де Бевиль, как-то особенно посмеиваясь.

Когда начало смеркаться, королева отправилась в будуар.

Нам уже знакома эта прекрасная комната. Дуэнья отворила высокие окна, и из парка повеяло благоуханием цветов. Стенные лампы с бледно-красными абажурами бросали туманный свет на кресла и оттоманки, на мраморные столы и вазы, поддерживаемые золотыми амурами, на зеркала и мягкие ковры, разостланные на полу. Длинные тяжелые портьеры скрывали входы в будуар королевы. Она подошла к креслу и взглянула в высокое овальное зеркало, как будто хотела убедиться, что не утратила своей красоты. Она сняла накидку, скрывавшую ее восхитительные формы. Светло-голубое платье с кружевами так хорошо сидело на ней, что она сама с удовольствием посмотрела на свою фигуру, освещенную волшебным розовым светом. Изабелла отошла от зеркала, опустилась на мягкую оттоманку и выразила маркизе желание послушать музыку. Королева знала, что Паула с большим чувством играла на арфе. Мандолина в это время уже вышла из моды в высшем обществе.

Паула села на стул в глубине будуара и охотно исполнила желание королевы. Полились чудные звуки, извлекаемые нежными, мягкими пальцами маркизы. Эта проникающая в душу музыка пробудила в королеве дорогие воспоминания. Тот, о ком в эту минуту мечтала Изабелла со всей силой любви, был к ней ближе, чем она думала.

Франциско Серано стоял на пороге будуара, неслышно приподняв портьеру. Он один имел право в любое время входить в покои королевы без доклада.

Изабелла, повернув лицо к открытому окну, смотрела на залитые серебряными лучами ветви деревьев, прислушиваясь к прелестным звукам арфы. Накидка лежала около нее, открывая грудь и плечи. Из-за голубого, отделанного кружевом платья выглядывали хорошенькие ножки в атласных туфельках.

Франциско Серано, остановившись, с восторгом смотрел на нее.

Изабелла вспоминала те прекрасные дни, когда более десяти лет тому назад впервые увидела Франциско Серано, молодого дворянина из провинции, который при ее дворе скоро сделал блестящую карьеру. Она любила его со всей страстью своей пылкой души. И он тоже разделял ее любовь. Но эти счастливые дни быстро пролетели. Другим дарила она свое влечение, сначала, чтобы возбудить ревность Франциско, потом, чтобы развлечь себя. Он посвятил ей свой меч, он спас ей жизнь, но он больше не любил ее, и сознание этого делало все остальное ненужным и бессмысленным. Франциско больше не любил ее, потому что Энрика, которой еще раньше принадлежало его сердце, была жива. Легкий вздох вырвался из груди Изабеллы - она все еще любила Франциско Серано.

Маркиза де Бевиль, неожиданно увидев герцога де ла Торре, остановилась и закончила аккорд резким диссонансом.

Королева удивленно оглянулась и встретилась глазами с тем, о ком только что грезила. Она некоторое время молча смотрела на него, точно хотела убедиться, что этот сосредоточенный и холодный сеньор с гордой осанкой - тот самый Франциско, который когда-то в страстном волнении стоял перед ней на коленях. Ей потребовалась минута, чтобы вернуться к действительности и сказать себе, что этот Франциско ей не принадлежит.

- Я пришел к вашему величеству переговорить о важных и спешных делах, - проговорил холодным тоном герцог де ла Торре и поклонился.

Маркиза де Бевиль удалилась. Изабелла стояла у оттоманки, не в силах отвечать на холодные слова маршала. Ее мечтательные глаза с нежностью смотрели на него. Они были совсем одни в будуаре. Изабелла забыла снова накинуть на себя накидку и стояла перед ним в той вызывающей красоте, которой он так поражался.

Он тоже был не в состоянии повторить тех ледяных слов, с которыми только что обратился.

- Франциско, - прошептала королева, - тот ли вы еще Франциско Серано, о котором я сейчас с восторгом мечтала. Тот ли это Франциско, который когда-то признался мне в любви, который ошеломил меня пылкими речами, целовал руки и стоял передо мной на коленях? О, скажите, неужели возможно, чтобы вы были тем Франциско, который подошел ко мне с холодными словами? Нет, это невозможно, вы другой, я не могу назвать вас Франциско Серано!

Королева закрыла лицо руками и зарыдала.

- Изабелла, королева моя, - произнес Серано дрожащим от волнения голосом, - будем тверды, есть воспоминания, которых не следует касаться.

- А если они лучшие сокровища нашей жизни, если с ними переживаешь счастливые часы, если для нашего сердца ничего не осталось, кроме этих воспоминаний, тогда что, Франциско? Что вы тогда скажете?

- Мы не должны забывать, что нас разлучает, королева!

- Что нас разлучает! Вы правы, Франциско, - что нас разлучает! Я позабыла в блаженных воспоминаниях, что у вас есть Энрика, а у меня муж!

Франциско Серано подвел королеву к креслу, стоявшему перед изящным столом розового дерева, прибавил света в лампах и встал подле красавицы-королевы.

- Тебе, Франциско, все подобает: высшая власть, высшие почести! Ты должен управлять, ты должен мне советовать, ты должен стать для меня тем, чем не может быть мой муж! - шептала Изабелла.

Франциско Серано улыбнулся, держа в своей руке нежную руку Изабеллы.

- Это невозможно, королева, - мягко ответил он.

- Кто же более тебя имеет на это право? Кто был бы желаннее мне и народу? Ты должен быть подле меня королем, хотя и без титула. О, я заранее знаю, что тогда не только наше чудное государство, но и его королева всегда жили бы в вечном счастье. Я трепещу от восторга при одной мысли об этом!

Серано невольно вспомнил о предсказаниях, сделанных ему в колыбели, что он будет носить корону. Скажи он одно слово в решительную минуту - и предсказание сбылось бы. Но он этого не хотел. Мягким, проникающим в душу голосом отвечал он королеве:

- Простите меня, Изабелла, если я не приму вашего милостивого предложения! Есть важные, святые причины, которые меня от этого удерживают. Я вам раскрою их, чтобы доказать, что я истинно служу только вам и нашему святому отечеству! Призовите герцога Лухану на то место, которое предлагаете мне. Пусть Эспартеро вместе с О'Доннелем разделят заботы правления, и позвольте мне вместе с моими друзьями только тогда помогать вам, когда вы будете в нас нуждаться.

- Эспартеро и О'Доннель! - повторила королева в нерешительности.

- Не сомневайтесь. Эспартеро всегда был храбр и окажется более полезен, чем министры, которые давали вам такие негодные советы. О'Доннеля любят в армии, он опасный соперник - обезоружьте его, сделав военным министром. Нынешней ночью вам необходимо подписать это приказание, чтобы покончить с неопределенностью последних дней.

- Пусть будет так - я последую твоему совету. Прости меня, что я тебе не доверяла, что на минуту усомнилась в твоей верности. Прости мне мою несправедливость по отношению к тебе! Презренных же, которые были мной возвеличены и бросили в минуту опасности, судьба еще найдет.

- Забудьте их, Изабелла, и да будет вам утешением, что вас всегда и везде защищают те четверо, которым суждено и в этот раз доказать свою привязанность. Где бы вы ни были, и какая бы опасность вам ни грозила, мы всегда при вас и отдадим за вас нашу жизнь, пока вы нас не оставите, от чего сохрани нас Святая Богородица!

- О мой милый Франциско, мысль, что ты при мне, дает мне спокойствие, которого я прежде не могла бы купить ни за какие сокровища. Дон Олоцага поедет в Париж, так как нам нужен там корректный и преданный человек. Ты же, граф Рейс и Топете останетесь возле меня.

- В таком случае извольте подписать, ваше величество, это назначение и уладить все, что вызвало вчерашний кровавый день.

- А ты, Франциско, разве я не увижу тебя около себя? - спросила Изабелла.

- Мне будет лучше оставаться вдали! Здесь, ослепленный блеском, взгляд мой может потерять ту ясность, которая необходима, чтобы я мог всегда быть вашим защитником!

- Ты хочешь уйти от меня, Франциско, не обманывай меня, ты намерен отдалиться от меня.

- Если это и так, королева, то только из добрых чувств. Герцог де ла Торре сложил бумагу.

- Когда я понадоблюсь, королева, я буду около вас.

- Франциско!

Маршал Серано поклонился, поцеловал маленькую дрожащую руку Изабеллы и скрылся за портьерой.

Он еще раз услышал свое имя в будуаре королевы, прозвучавшее страстным призывом:

- Франциско!

Маршал Серано махнул рукой, как человек, который хочет и должен что-то отстранить от себя, как бы трудно это ни было.

Через несколько дней вместо прежних ненавистных министров королева назначила Бальдомеро Эспартеро - герцога Лухану, и О'Доннеля - любимого генерала всей армии и народа. Первым их совместным указом была та общая амнистия, которую объявил маршал Серано еще накануне. После его издания Эспартеро и О'Доннель были возведены Изабеллой в звание маршалов Испании.

ПОЖАР В ЛЕСУ

Мы оставили Энрику в ту ночь, когда она, привлеченная шумом, вышла из хижины и увидела возбужденного Аццо и лежавшего у дерева безжизненного Жозе. Она остановила бешеного цыгана, когда он схватил нож, чтобы заколоть Жозе. После неудачной погони Аццо вскоре вернулся, он хромал и с трудом сдерживал боль. Энрика заметила его нетвердую походку и сжатые от боли губы.

- Не беспокойтесь, Энрика, - отвечал он, - это я от злости, что негодяю удалось бежать! Он уже почти был в моих руках. Теперь он дошел до равнины, и наше убежище может послужить нам еще разве что один день.

Энрика должна была признать, что Аццо прав. Мария с беспокойством смотрела на мать, а старая Непардо рыдала.

- Пресвятая Дева и впредь защитит нас, будем только вместе и осторожны, - сказала Энрика, - ведь вы с нами, милый Аццо!

- Эту и следующую ночи нам еще нечего бояться. Идите спать, закройте двери и дайте мне подумать до завтра, что нам делать.

- Жозе ранен, - заметила Энрика. - Он не в состоянии дойти до монастыря.

- У негодяя кошачья натура, - возразил Аццо, - пока его не четвертуют, он все будет оживать! Другой, может быть, и не встал бы после такого удара о дерево, а Жозе доберется до монастыря, если не в эту ночь, то завтра, и первое, что постарается сделать, когда выздоровеет, это отыскать и арестовать нас с помощью фамильяров!

- Пресвятая Дева! - испуганно воскликнула Мария, прижимаясь к матери.

- Будьте спокойны, Аццо найдет средство спасти вас.

- Мой хороший, милый Аццо, - приговаривала Мария, прыгая вокруг цыгана, - без тебя нам плохо пришлось бы! Бабушка Непардо, - крикнула она, возвращаясь в хижину, - спите спокойно, Аццо караулит нас!

- Вы так добры к нам, - произнесла ласково Энрика, протягивая цыгану руку, - так самоотверженно добры, что мы ничем не сможем отплатить вам!

- Когда я вижу вас, все мне кажется милым и прекрасным! - отвечал Аццо, забыв о своей боли. - Вы знаете, что жизнь моя тогда полна, когда я могу заботиться о вас. Позвольте стеречь вашу дверь, когда спите, позвольте служить вам и вознаграждайте за это иногда такими словами, какие только что сказали бедному цыгану! Большего я не требую! У меня есть еще одно дело, я выполню его, когда пойму, что вы и ваша дочь в безопасности. Знаете ли, какого оно рода?

- Вы говорите это с таким мрачным видом, что мне становится страшно!

- Вам нечего пугаться, на вас призываю я все благословения неба! - сказал цыган и с обожанием прижал руку Энрики к своей груди. - На свете есть двое, которые должны пасть от моей руки. Эта месть - высшая цель моей горемычной жизни.

- Предоставьте месть другому, Аццо, - увещевала Энрика цыгана, - сам Бог накажет их!

- Нет! Я дал себе клятву уничтожить Аю и Жозе! Уже в эту ночь я мог исполнить ее - возмездие только отложено! Раз так случилось, что мы оказались наедине, то слушайте, Энрика, что я хочу сказать вам. Если я погибну, если месть потребует моей жизни, то вашей дочери, милой, чистой Марии, принадлежит все, что я имею! Примите это, пожалуйста, за нее, Энрика. Пусть меня радует мысль, что я могу сделать добро вашей дочери. Вы знаете скалу Ору, по ту сторону Мадрида, на которой вы уже однажды были со мной, - под ней зарыты мои драгоценности, которые отныне принадлежат вашей дочери.

- Даст Бог, придет время, Аццо, когда вы сами воспользуетесь ими, - возразила Энрика.

- Вы знаете, - продолжал Аццо, - что составляет единственную цель моей жизни. Когда я буду уверен, что вы с Марией в безопасности, я исполню свое заветное желание. Дайте слово, Энрика, что примете для нее все мое состояние - на нем нет ни проклятия, ни крови. Вашей дочери оно, может быть, принесет больше пользы, чем мне.

Энрика вошла в хижину и закрыла дверь на задвижку.

Аццо не мог уже стоять, так болела у него нога. Он сжал кулаки, вспомнив, что упустил своего смертельного врага, который, возможно, строит планы, как с помощью Сайта Мадре схватить Энрику, ее дочь и его самого. Аццо перебрал в уме все способы, как можно защитить Энрику и себя, наконец, лицо его просияло.

"Вот так будет хорошо, - сказал он себе. - В любом другом месте им грозит опасность, потому что он обыщет все уголки".

Когда стало светать, цыган, прихрамывая, побрел к ручью, чтобы промыть рану холодной водой.

Пробудившись после непродолжительного беспокойного сна, Энрика тревожно взглянула на безмятежно спавшую Марию и подошла к распятию, чтобы помолиться Пресвятой Деве и попросить ее о заступничестве.

- Не предавай меня и моего ребенка в руки того злодея, - говорила она, - сохрани моего Франциско, который теперь далеко отсюда, и, может, быть, о нас больше не думает. Во мне нет никакой злобы против него, я давно простила его и покорилась своей участи. Да и могла ли я думать, что когда-нибудь исполнятся все надежды и обещания прошлых лет? Мне было всего шестнадцать, когда Франциско поклялся мне в любви и верности. Я сдержала все, в чем клялась, я люблю его так же горячо и искренне, однако мои надежды не сбылись. Но ты помогла мне найти моего ребенка, ты была милостива ко мне, Матерь Божья, и сжалилась над бедной матерью. Сохрани мне его, сохрани меня для него и сохрани моего Франциско!

Энрика обернулась и взглянула на дверь, которую оставила открытой - на пороге стоял Аццо, глубоко тронутый только что услышанной молитвой.

- Мы немедленно должны приняться за работу, - сказал он, - чтобы устроить надежное убежище. Я все передумал и решил, что нам не следует бежать, лучше вырыть здесь большую яму, чтобы в случае опасности вы могли в ней укрыться.

- Но подумайте, Аццо, сколько потребуется труда и как мало времени нам остается, ведь через несколько дней сюда могут явиться сыщики Жозе.

- Предоставьте это мне, Энрика. Если хотите помочь мне, я буду вам очень благодарен. Но мы сейчас же должны взяться за дело. Ваша хижина останется нетронутой. Я вырою под ней яму, которая будет так ловко скрыта, что вас никто не найдет. Вы забыли, что мы, цыгане, знаем толк в подобных земляных работах.

- Вы добрая душа, Аццо, - сказала Энрика, - и настоящий друг, с каждым годом я начинаю все больше любить и ценить вас. Если бы не вы, мне опять пришлось бы бежать без цели с дочерью и старухой Непардо. О Боже, когда найду я в жизни покой?

Превозмогая боль в раненой ноге, Аццо начал копать землю, Энрика помогала ему, насколько позволяли силы. До наступления ночи они уже вырыли достаточно глубокую яму, но Аццо хотел сделать ее еще больше. Отдохнув немного, он продолжал рыть, пока не выкопал яму, в которой свободно могли спрятаться три человека. Потом вынес из хижины землю и сделал крышу из молодых стволов, закрыв ее сверху землей и сухими листьями.

На третий день работа была готова. Аццо сделал еще вход в яму, который был так удачен и так хорошо замаскирован, что никто не догадался бы, что в хижине существует подземелье. Аццо попробовал спуститься в погреб, за ним последовала Энрика с дочерью, и цыган убедился, что ничто не выдавало их присутствия. Чувство собственной безопасности придало им уверенности. Предчувствуя, что Жозе не заставит себя долго ждать, Аццо каждую ночь караулил вход в хижину.

Прошло несколько дней, как вдруг в одну темную ночь он услышал шаги и тихие голоса. Он насторожился - шаги приближались, уже можно было различить голоса и грубые шутки сыщиков инквизиции. Аццо тихо проскользнул в хижину.

Внезапно ему пришла мысль завлечь Жозе в болото, где мерцали блуждающие огоньки, которые легко можно принять за свет в окне хижины. Пригнувшись, он побежал к краю вязкого болота, поросшего высокой травой, увлекая за собой сыщиков. Когда Аццо заметил, что фамильяры попались в поставленную им ловушку, он уже был у хижины и тихо стучался в дверь.

- Скорее в яму! - крикнул он. - Спускайтесь все, скорее! Энрика хотела запереть дверь на замок, но Аццо остановил ее.

- Оставьте дверь отворенной, - сказал он, - тогда они подумают, что мы бежали. Но скорее - они идут!

Энрика с дочерью и старухой Непардо спустились в погреб. Аццо последовал за ними. Не успел он захлопнуть за собой дверь, как раздались шаги. Замирая от страха, они услышали, как отворилась дверь хижины и как их начали искать. Они задрожали, когда Жозе встал на крышу их подземелья. Что, если ему вздумается прорыть землю кинжалом или осветить факелом вход в погреб? Энрика почувствовала, как у нее выступает холодный пот на лбу. Они сидели неподвижно, боясь шелохнуться. Место, которое прежде казалось таким надежным и незаметным, стало опасным и доступным врагам.

Но Жозе, не найдя ничего, вернулся в другую часть хижины и повалился на сено, осыпая бежавших проклятиями и угрозами. Аццо надеялся, что Жозе пустится в погоню, и Энрика уже считала себя спасенной, как вдруг раздался страшный треск. В первую минуту они не поняли, что произошло. В их яму проник удушливый дым. Случилось самое ужасное, чего они не могли предположить - Жозе поджег хижину.

Маленькая Мария в страхе прижалась к матери, одноглазая Непардо, которая была слаба и нездорова, стонала и охала. Аццо в отчаянии не мог найти выхода - они сами заточили себя и, возможно, приговорили к смерти. Пламя с треском распространялось по деревянным стенам и крыше. Несчастные с трудом дышали. Непреодолимый страх овладел ими.

Они были погребены в подземелье, окруженном пламенем. Если бы Аццо поднял крышку входа, чтобы пропустить воздух, дым с еще большей силой проник бы в узкое пространство и они задохнулись бы за несколько минут. Если бы ему удалось вынести Энрику и Марию наверх, они могли бы погибнуть в огне.

- Мы погибли! Мы погибли! - плакала Энрика.

Аццо чувствовал, что мысли его путаются. Раздался звук, похожий на падение тела, и в тесном подземном пространстве, наполненном дымом, водворилась мертвая тишина. Это обвалилась крыша хижины и обрушились обгоревшие стены. Одно из горевших бревен, проткнув крышу, свалилось к ним в яму и ранило бедную Непардо, в темноте раздался ее жуткий крик.

Постепенно пламя, не находя себе пищи, начало утихать. Жозе и его сообщники пустились в лес догонять беглецов.

Кругом все было тихо. Не слышалось ни одного звука, ни одного крика о спасении. Взошедшее солнце осветило голое, безжизненное пространство. Прохладный утренний ветерок разогнал последние клубы дыма, и свежий воздух проник в темную могилу.

Если бы Жозе вернулся, он остался бы доволен делом своих рук. Но он, слава Богу, находился далеко отсюда.

Тихие стоны опять раздались из погреба. Аццо открыл глаза. Падавшие в яму лучи света привели его в сознание и осветили темное подземелье. Напрягая все силы, кое-как дотащился он до выхода, чтобы глотнуть свежего воздуха. Все тело его было черно, он едва мог разомкнуть веки, покрытые сажей. Аццо с трудом приподнялся и еще яснее услышал стоны. Тут только он заметил, что бедная Непардо ранена и попытался помочь ей.

Энрика и Мария, несмотря на свежий воздух, все еще лежали как мертвые.

Аццо оттолкнул тлевшее бревно, изо всей силы рванул крышку - на них посыпалась целая гора мусора, угля и сажи. Дрожа от радости, он заметил, что Энрика сделала слабое движение рукой.

- О Энрика, живы ли вы? - говорил он умоляющим голосом. - Мария, открой глаза, чтобы я мог спокойнее помочь раненой старухе.

- Что случилось? - прошептала Энрика, как бы пробуждаясь от тяжкого сна. Горло ее было так забито копотью, что она едва могла дышать. Несчастная мать в страхе бросилась к дочери.

- Моя дочь умирает! - вскрикнула она в отчаянии.

Мария с трудом открыла глаза - она была слабее всех. Аццо, схватив ее на руки, вскарабкался наверх и оказался среди развалин. Вместо крыши над ним было голубое небо, вместо стен шумели деревья. На том месте, где находилась хижина, он увидел груду обгоревших бревен и пепла. Но лес шумел так же таинственно, как и прежде, птицы так же пели, словно говоря, что, кроме их домика, есть еще много прекрасных мест на свете. "Да, для вас и для меня, но куда деваться Энрике с ребенком, который теперь у меня на руках?" - сказал себе цыган и положил девочку на мягкий мох, под тень деревьев. Принеся холодной воды, он промыл ей глаза и лоб и, заметив, что она возвращается к жизни, побежал к Энрике с радостным известием.

Энрика сидела над одноглазой старухой.

- Помогите, Аццо, - сказала она. - Посмотрите, какие у нее ожоги.

Аццо осторожно взял раненую на руки и поднялся наверх. За ним вышла Энрика.

Мария скоро оправилась, однако старуха не могла двинуться с места. Энрика и цыган заботливо ухаживали за ней. Несмотря на всевозможные примочки и отвары из целебных трав, у больной началась лихорадка.

Энрика сильно опасалась за нее, но с еще большим беспокойством прислушивалась к малейшему шороху в кустах, боясь возвращения Жозе.

- Если Жозе застанет нас здесь, мы погибли, - говорила она, - отправимся к Жуане.

- Если вы этого желаете, Энрика, пусть будет по-вашему.

С наступлением вечера они двинулись в путь. Цыган нес Марию Непардо на руках. Ночная прохлада облегчала им путь, а днем, в жару, Аццо, у которого еще не зажила больная нога, не осилил бы тяжелую ношу.

Наконец, сквозь сумеречный свет, предшествующий восходу солнца, они увидели знакомые развалины. Несмотря на усталость, маленькая Мария радостно побежала вперед, чтобы известить старушку Жуану о их приходе. Аццо насилу дотащился с больной на руках и с облегчением положил ее на землю. Мария постучалась в дверь. Старики, услышав стук, осторожно отворили дверь - и их радости и удивлению не было конца, когда они увидели перед собой Энрику, Марию и Аццо.

Уложив больную в постель, Жуана стала советоваться с Фрацко, какое место лучше всего отвести дорогим гостям. Энрика, не желая утруждать своих друзей, настояла на том, чтобы их поместили в той части развалин, где находился огромный зал, в котором прежде происходили собрания "летучей петли".

Аццо решил остаться на свободе. Лес, окружавший развалины, привлекал его не только своим мягким мхом, но и возможностью постоянно стеречь развалины.

Добрая Жуана согласилась, наконец, на просьбу Энрики. Она приготовила место для больной старухи, потом для Энрики и маленькой Марии и украсила унылый неприветливый зал всем, чем могла.

- Я так счастлива, что вы теперь у меня! - сказала она, целуя Энрику и Марию. - Благодарю всех святых! Я знаю, Энрика, что ты никогда не полюбишь свой новый дом так, как лесную хижину моего брата. В одном могу уверить тебя: здесь твои верные друзья. Когда наступит зима, я велю Фрацко соорудить хорошую крышу, чтобы вам было тепло. Я постараюсь, чтобы после стольких лет горя и нужды вы, наконец, почувствовали себя счастливыми.

Энрика обняла добрую Жуану.

Мария Непардо, несмотря на заботливый уход, слабела день ото дня. Энрика и Мария по очереди сидели у ее изголовья и смачивали ее лоб холодной водой, но конец ее быстро приближался. Она молилась вместе с Энрикой, просила Пресвятую Деву об отпущении грехов, говоря, что все прощает брату, который сделал ей столько зла, благодарила Энрику и Марию, беспрестанно повторяя, что годы, проведенные вместе с ними, несмотря на все лишения и опасности, самые лучшие в ее жизни. Вскоре мысли ее стали путаться, и в следующую ночь она не узнавала больше ни Энрику, ни Марию, плакавших у ее постели. Мария Непардо умерла на руках Энрики, искупив все преступления прежних лет тем, что полюбила этих двух страдалиц и разделила с ними их тяготы. Одноглазая старуха с безобразным лицом и страшным прошлым, от которой бежали все, спасла свою душу, найдя два сердца, которые ее оплакивали и за нее молились.

Осиротевшие женщины положили тело усопшей в вырытую возле развалин могилу, а вместо надгробного памятника поставили обломок гранита, чтобы никто не нарушал покоя сестры палача.

В развалинах замка Теба стали теперь жить Жуана, Фрацко, Энрика и Мария. Аццо все еще не покидал их.

ОЛОЦАГА В ПАРИЖЕ

Несколько недель спустя после разговора между королевой и ее бывшим министром, все еще сохранявшим некоторую власть над ней, дон Олоцага получил от Изабеллы письмо к императрице Евгении. Удостоверение о назначении его послом при французском дворе было выдано ему Кабинетом, во главе которого стали герцог Лухана и О'Доннель.

Накануне его отъезда во дворце Серано собрались четверо друзей, чтобы перед разлукой провести вместе несколько часов в дружеской беседе. Олоцага отправлялся в Париж, Прим - в Кадис, а затем в Марокко, Топете готовился через несколько недель вступить в брак, и из всей компании в Мадриде оставался только Франциско Серано.

- Так разлучает нас судьба, - проговорил он задумчиво, здороваясь с друзьями, - это, в самом деле, грустно. Значит, теперь конец нашим общим приключениям, скоро каждому из нас прошлое будет видеться прекрасным волшебным сном.

- Мне кажется, - возразил дон Олоцага, - что некоторые наши общие дела не окончены, что после короткой разлуки мы должны снова увидеться, чтобы выполнить задачу нашей жизни.

- Да и, кроме того, я не желал бы, чтобы мы разлучались, - проговорил Прим, - если мы теперь и расстанемся, нас все равно будут связывать узы дружбы. Нас не может разъединить расстояние, нас может разлучить только измена или смерть.

- Это так, Жуан, - сказал Топете, - нас нельзя разлучить. Клянусь вам, друзья, что я всегда и везде душой и телом буду стоять за вас и начатое нами дело. Мы были бы недостойны друг друга, если бы думали иначе. Я вступаю в брак и очень хорошо знаю, какие обязательства он на меня налагает, но я сказал своей Долорес, что у меня есть еще другой великий долг. Нет, господа, мы остаемся старыми друзьями, хотя бы нас разделяли тысячи миль. Да и мыслимо ли, чтобы мы могли когда-нибудь забыть прекрасные дни, проведенные вместе, чтобы мы расстались, как супруги, надоевшие друг другу? Нет, господа! Да здравствует наша дружба!

Воодушевленные тостом, друзья чокнулись.

- Пусть никто не скажет, - воскликнул Серано, - что гвардейцы королевы изменили данной клятве!

- И что их похождения теперь кончились, - весело подхватил Прим, - потому что они стали несколькими годами старше.

- Санта Мадре опять заявил о своем существовании, - сказал Олоцага, - смерть Маттео не останется неотомщенной.

- К тому же Эспартеро не сильный противник.

- Поверьте, господа, - отвечал Серано, - если святые отцы станут слишком надоедать ему, он сумеет защититься. Пример тому генералы Леон и Борзо.

- Да и у О'Доннеля такой характер, который не поддается иезуитам.

- Они ломали и не таких людей, - заметил дон Олоцага.

- Ну, господа, если Санта Мадре опять заберет власть в свои руки, если инквизиция захочет овладеть престолом, мы снова вступим в бой, - сказал Серано. - Да здравствует королева! Да здравствует наша дружба!

Странные чувства овладели доном Олоцагой, когда он возвратился в свою гостиницу, чтобы приготовиться к отъезду.

Хотя он уже несколько раз просил Франциско Серано заботиться о молодом Рамиро, когда сам находится в отъезде, Олоцага написал письмо, в котором еще раз напомнил свою просьбу. Окончив писать, он позвал лакея и попросил его служить молодому дону Рамиро так же верно, как служил ему.

Рано утром он сел в свой дорожный экипаж. За ним последовали еще две кареты - одна с вещами, в другой разместились слуги. Дон Олоцага предпочел доехать до границы в собственном экипаже, а дальше по железной дороге.

На четвертый день путешествия он прибыл в Париж. На дебаркадере железной дороги его с большими почестями встретили атташе, секретари и чиновники, служившие прежде в ведомстве его предшественника, и в роскошном экипаже провезли по шумным улицам Парижа на набережную д'Орфевр, в прекрасный отель испанского посольства, где он теперь должен был поселиться на долгое время.

Прежний посол был тоже молодым знатным и холостым человеком. Приехав в Париж, он попал в сети одной из тех красавиц, которые в известное время задают тон в высших кругах общества и ведут жизнь, напоминающую восточные сказки. Шарлотта Оливье была из числа этих очаровательных созданий, окруженных роем блестящих кавалеров, из которых то один, то другой попеременно пользуются их расположением. Но слава таких красавиц кратковременна, подобно жизни бабочки. Шарлотта Оливье, по-видимому, хорошо знала это и потому завлекла в свои сети богатого господина, который ради нее пожертвовал своим положением в свете.

Он возвратился с ней в Испанию, в свое имение, радуясь тому, что эта история стоила ему лишь положения в свете.

Через несколько дней после приезда дона Олоцаги в Париж при дворе был назначен парадный прием дипломатического корпуса, на котором должен был присутствовать и новый испанский посол.

Роскошный экипаж, запряженный четырьмя великолепными андалузскими лошадьми, ждал его у подъезда отеля, на запятках кареты стояли два ливрейных лакея, возле кучера сидел егерь. Дон Олоцага вышел в старинной испанской мантии, остроконечной шляпе и дорогих бриджах - так предписывал этикет. При дальнейшем посещении двора он мог являться в простом черном фраке.

Карета покатилась по площади Согласия и затем в портал дворца Тюильри. Караул отдал честь.

Архитектура этого парижского дворца, находящегося на правом берегу Сены, очень своеобразна. Он состоит из трех длинных частей, так называемых павильонов, к которым примыкают два боковых флигеля. Дворец Тюильри образует как бы одно целое с Лувром - старинной резиденцией французских королей, и представляет действительно величественную картину.

После Людовика XIV украшению дворца много содействовали Наполеон 1 и Луи-Филипп, отец герцога Монпансье, женившегося на инфанте Луизе. Огромная галерея, соединяющая Тюильри с Лувром, большой сад - любимое место отдыха парижан, и карусельная площадь составляли части этого здания.

Роскошный экипаж испанского посла остановился у огромного мраморного подъезда.

На лестнице толпились лакеи и адъютанты, которые объявили егерю дона Олоцаги, что прием испанского посла будет происходить в маршальском зале. Камергеры провели знатного дона в так называемый зал мира, где уже несколько послов и генералов ждали аудиенции. В большой красивый зал с позолоченными стульями и столами в античном стиле стали прибывать гости, и по их числу дон Олоцага понял, что прием будет коротким.

Наконец, настала его очередь. Министр иностранных дел провел его в огромный высокий зал, где сидели Луи-Наполеон и его супруга.

На императоре, кроме ордена Почетного легиона, был надет еще орден Изабеллы, недавно пожалованный ему королевой Испании.

- Дон Олоцага, посол ее величества королевы Испании, - доложил министр иностранных дел.

- Подойдите ближе, дон Олоцага, мы желаем узнать, как здоровье нашей дорогой королевы, - приветствовал его император.

- После недавно происшедшей смены министров, сир, которая не обошлась без забот, я могу сообщить вам о здоровье ее величества только хорошее.

- Это нас радует, тем более, что нас крайне огорчили недавние события. При последних неприятных происшествиях, как мы слышали, отличились четверо, - продолжал Наполеон, - но, если мы не ошибаемся, ни одного из них нет во вновь утвержденном Кабинете. Нам известно и ваше имя, дон Олоцага, но будьте так добры и назовите нам еще раз четверых верных слуг ее величества королевы.

- Маршалы Серано и Прим, контр-адмирал Топете и вновь назначенный посол ее величества, удостоившийся поручения передать ее величеству собственноручное послание моей монархини.

При этих словах дон Олоцага обратился к прекрасной Евгении, которая с милостивой улыбкой приняла из его рук надушенное письмо Изабеллы.

- Вы нас очень обрадовали этим посланием, дон Олоцага, и мы надеемся в скором времени еще более услышать о нашей прекрасной родине. Мы видим дона Олоцагу не в первый раз, - продолжала императрица, обращаясь к своему августейшему супругу, - мы имели удовольствие познакомиться с ним при мадридском дворе.

- Тем дружественнее будут отношения между нами и ее величеством, - заключил император аудиенцию.

Дон Салюстиан поклонился, император сделал свой обычный приветливый жест рукой, Евгения милостиво улыбнулась.

Когда дон Олоцага опять возвратился в зал мира, он был очень взволнован и чувствовал, что дрожит. Атташе посольства, молодой инфант Аронта, встретил его с некоторым изумлением, заметив волнение, которого не в состоянии был скрыть опытный дипломат. Но через несколько минут дон Олоцага овладел собой и как ни в чем не бывало пошел с ним через залы и коридоры, где расхаживали камергеры, очаровательные придворные дамы и адъютанты.

Садясь с инфантом в экипаж, он приказал кучеру ехать сперва мимо бульваров, а потом в Булонский лес - излюбленное место времяпровождений парижской знати и полусвета.

Через несколько дней двор перебрался на осень в Фонтенбло, и дон Олоцага получил приглашение провести следующий вечер во дворце. Этой чести были удостоены немногие послы иностранных держав, и дон Олоцага понял, что обязан приглашению исключительно императрице.

Карета подъехала к крыльцу дворца. Несколько лакеев бросилось отворять дверцы - слухи о щедрости нового испанского посла успели облететь весь город.

Дон Олоцага поднялся по мраморной лестнице, камергеры отворили двери зала, где, расхаживая взад и вперед, беседовало несколько генералов и министров. Они приветливо раскланялись с испанским послом, заговорив о роскоши дворца, сравнивали его с Аранхуесом, - словом, всячески старались поддержать с ним разговор.

Но Олоцага был рассеян, - он понял, что императорская чета еще не появлялась из своих покоев, поэтому, воспользовавшись удобной минутой, вышел из зала с одним из министров и отправился с ним в ротонду Амура - небольшой круглый зал, украшенный различными изображениями этого бога. Вдоль стен стояли мягкие диванчики и кресла, между ними - мраморные столики с цветами, фруктами, шахматными досками и часами с музыкой. Свет в этот зал проходил сквозь маленькое окно в потолке и в зависимости от желания мог быть зеленого, красного или голубого цвета.

Ротонда вела в длинную колоннаду. Зимой, по случаю приезда августейшего семейства, она превращалась в искусственный сад. Красные и белые мраморные колонны образовывали выход на террасу.

Как великолепна была эта часть дворца, мы увидим далее, теперь же последуем за доном Олоцагой и идущим рядом с ним министром в большой зал, где только что появился император с супругой в сопровождении многочисленной свиты.

Луи-Наполеон сегодня казался здоровее, чем тогда, когда его впервые увидел Олоцага. Он и выглядел веселее - по крайней мере, его глаза говорили об этом. Как обычно, он был в простом черном фраке с орденом Почетного легиона, белом галстуке и с черной шляпой в руке, но ни на груди, ни на руках не видно было ни одного бриллианта - Наполеон не любил этих предметов роскоши. За долгое время нужды и лишений он отвык от них и теперь, получив их в огромном количестве, не находил нужным заниматься такими пустяками, хотя с удовольствием принимал блеск и роскошь своей прекрасной супруги.

На Евгении было белое атласное платье с сильно вырезанным лифом, едва прикрывавшим ее прекрасную грудь. Руки и плечи закрывала прозрачная шаль.

Присутствующие низко поклонились, а с галереи раздались звуки музыки.

Император, весело шутя, обратился к маркизу де Бомари, императрица удостоила несколькими ласковыми словами одного из своих министров.

Дон Олоцага не сводил глаз с очаровательной женщины. Вдруг взгляды их встретились. Как искра, мгновенно превращающая жар в яркое пламя, этот взор запал в душу Салюстиана. Холодный дипломат слишком понадеялся на себя, решив, что спокойно встретит удар, который должна была нанести его сердцу эта встреча; он, который с такой стойкостью и невозмутимостью перенес не одно испытание, почувствовал, что все его умение владеть собой исчезло.

Наконец, императрица, направляясь в небольшой круглый зал, стала приближаться к испанскому послу.

Дон Олоцага подумал, не лучше ли уклониться от встречи, он мог еще отойти к стоявшей неподалеку группе генералов, но искушение было слишком велико.

- А, дон Олоцага, - проговорила императрица немного дрожащим голосом, - вы приехали из прекрасной Испании и поэтому должны исполнить наше желание услышать о милом отечестве. Последуйте за нами в ротонду - там прохладнее.

Дон Олоцага поклонился. "Успокойся ты, мое сердце", - прошептал он про себя и пошел рядом с императрицей в один из маленьких боковых залов.

- Я узнала из любезного письма, которое вы мне передали, что ее величество королева Испании здорова, - сказала Евгения, - но я не думала, что вы одни приедете к нам. Вы все еще не женаты?

- Да, ваше величество, - отвечал Салюстиан, - и, вероятно, всю жизнь останусь холостым. Любить я более никогда не буду, любовь - это препятствие на пути ко всему великому и высокому.

- У вас прекрасная память, дон Олоцага.

- Извините, - отвечал Олоцага шепотом, - я только понятливый ученик.

- Мы одни, Салюстиан, - сказала Евгения, окинув взглядом зал, - забудем на минуту несносный этикет и будем говорить как друзья, как старые друзья. Может быть, вы сами этого желаете, потому что нам есть о чем поговорить. О, не отказывайтесь от моей дружбы, Салюстиан, я хороший друг и могу вам когда-нибудь пригодиться.

- Вы изумительно милостивы, ваше величество, предлагая дружбу бедному дону Олоцаге, не испытавшему того счастья, в котором забывается прошлое. Я был бы неблагодарным, если бы не принял ее на коленях.

- Вы хотите быть колким, Салюстиан, и забываете, что не можете меня уязвить, потому что я откровенна с вами. Знайте, что и для меня, достигшей высшей цели, к которой может стремиться честолюбие, воспоминания о прошлом - это сокровище, которое навсегда должно остаться неприкосновенным, более того - священным. Вы смотрите на меня с удивлением, Салюстиан, вы не верите тому, в чем я признаюсь?

- Извините, если я осмеливаюсь сомневаться после тех слов, которые мне однажды довелось слышать от вас.

- Однако клянусь вам, Салюстиан, что воспоминания часто возникают в моей памяти, заставляя то грустить, то улыбаться.

Олоцага взглянул на Евгению, медленно и гордо выступавшую рядом с ним, увидел грустное выражение ее прекрасного лица и понял, что в эту минуту она открыла ему глубочайшую тайну своей души.

- Если все, что вы говорите, правда, тогда наша участь одинакова, - произнес он.

- Возможно, мы никогда не будем иметь случая говорить так, как говорим сегодня, - продолжала императрица, - мы станем видеть Друг друга, улыбаться, но никто из нас не осмелится показать и виду, как близки мы были когда-то. Этому надо учиться, Салюстиан, если хочешь носить корону.

Они вошли в длинный узкий зал, украшенный живыми цветами, который вел на террасу, и незаметно стали спускаться по широким мраморным ступеням в парк.

Была прекрасная летняя ночь. Луна ясно освещала купол стоявшей вдали часовни и озеро, отделенное от парка низкой каменной стеной. Внизу, в аллее, к которой вела терраса, бил фонтан, кроме его плеска, кругом в большом роскошном парке не слышалось ни звука.

- А ваш Рамиро? - спросила Евгения.

- Рамиро прекрасный, милый мальчик, скорее, даже юноша, потому что в будущем году он сделается офицером королевы Испании. Единственная радость моей жизни - это его любовь ко мне.

- Да сохранит его Пресвятая Дева! Доставьте мне случай увидеть его когда-нибудь.

- Обещаю, но это "когда-нибудь" будет очень не скоро. Впрочем, я привезу его сюда.

Вдруг за деревьями, под которыми они стояли, раздался хриплый смех.

Евгения невольно вскрикнула, Олоцага быстро отскочил. Откуда раздался этот дьявольский смех, кто мог спрятаться в парке Фонтенбло?

Олоцага схватил свою шпагу и бросился к тому месту, где прозвучал смех, чтобы убить несчастного, осмелившегося осквернить эту божественную минуту.

Пробираясь сквозь кусты, дон Олоцага заметил, как к аллее, что вела к выходу, проскользнул какой-то монах. Олоцага хотел броситься за ним, но Евгения остановила его:

- Останьтесь! Ради всех святых, останьтесь, - умоляла она.

- Я хочу знать, кто этот дьявол!

- Прошу вас, Салюстиан, отведите меня назад во дворец!

- А, так и здесь водятся волки в монашеских платьях! - проговорил он в сильном волнении.

- Я не знаю, кто это такой, - прошептала императрица, приближаясь к ступеням террасы, - но надо быть снисходительнее к монахам.

Когда они снова вошли в длинный зал дворца, к ним навстречу вышел император, разговаривавший с маркизом де Бомари.

Увидев свою супругу одну, без придворных дам, в сопровождении испанского посла, Луи-Наполеон сказал:

- Вероятно, наш многоуважаемый посол рассказывал императрице про чудеса Испании. В таком случае жаль, что я не слышал ваших рассказов: я сам обожаю эту прекрасную страну.

- И тогда, ваше величество, вы могли бы убедиться, что ваш парк небезопасен.

- Как так? - спросил удивленный император. Олоцага осторожно рассказал ему о происшествии, ловко избегая всего, что могло бы вызвать подозрение.

- Ну, - сказал Луи-Наполеон, - ведь это не Мерино, любопытный монах - человек не опасный.

С этими словами император возвратился с супругой в зал, за ними последовали дон Олоцага и маркиз де Бомари.

А мы вернемся в Мадрид, чтобы узнать, кто был тот монах, подслушивавший разговор императрицы с доном Олоцагой.

ИЕЗУИТ КЛАРЕТ

Возвращение гвардейцев королевы не осталось тайной в Санта Мадре. Благочестивый отец Фульдженчио, духовник королевы-матери, и сестра Патрочинио с точностью доносили обо всем, что происходило при дворе. На улице Фобурго поэтому очень хорошо знали, что назначению дона Эспартеро министр-президентом и О'Доннеля регентом содействовали четверо гвардейцев.

Герцог Лухана, который с тех пор, как мы его потеряли из виду, не утратил еще своего авторитета в народе, приобретенного боевыми подвигами, но и не обогатил себя никакими другими знаниями, необходимыми для управления страной, был, можно сказать, украшением Кабинета - он охотно жертвовал своим именем и популярностью ради огромных годовых доходов, почти равных княжеским. Эспартеро - а ему уже было за шестьдесят - не сердился на то, что его постепенно отстраняли от всех государственных дел: народ все еще при встрече кричал ему "Виват!" и приветствовал его экипаж. Он охотно предоставил заниматься делами маршалу О'Доннелю, который всегда следовал советам своего верного опытного друга Серано, зная, что ему одному он обязан положением. Но О'Доннель имел одну слабость, которой легко поддавался, и этой слабостью, как мы увидим позже, часто злоупотребляли.

Серано почти не вмешивался в государственные дела и даже старался как можно реже появляться при дворе. Предметом его забот стал молодой Рамиро, с ним он часто куда-то выезжал, большей частью верхом и в сопровождении старого слуги.

Королева много молилась с сестрой Патрочинио. Влияние монахини росло с каждым годом и дошло до того, что королева ничего не предпринимала, не посоветовавшись с ней, особенно когда та находилась в так называемом магнетическом сне, который хитрая графиня могла вызвать, когда хотела.

Но Изабелла так твердо верила в это сверхъестественное состояние, что приписывала монахине какую-то волшебную силу.

Опасности июльской революции были преодолены, и, казалось, только в одном месте о ней помнили и говорили. Этим местом был дворец Санта Мадре.

Франциско де Ассизи перевез в Мадрид большую часть своих бедных родственников, которые не только жили на широкую ногу за счет доброй в этом отношении королевы, но и, подобно герцогу Риансаресу, с успехом извлекали для себя прибыли, часто из весьма сомнительных источников. Ничтожный король молился больше, чем когда-либо, и все чаще брал в долг у монастырей, богатства которых были неисчерпаемы. Но благочестивые братья требовали за свои деньги важных услуг, и он постепенно превратился в обычного придворного шпиона, подслушивая все государственные тайны и тотчас донося о них святым отцам, за что, кроме денег, получал отпущение грехов.

Поэтому неудивительно, что патеры в мельчайших подробностях знали все, что происходило при дворе.

Маленький король употреблял приобретенные средства не для того, чтобы помогать бедным или поддерживать правительство в его предприятиях, а единственно на то, чтобы удовлетворять свои прихоти и желания. Удовольствия его были такого рода, что мы отказываемся их описывать. Достаточно сказать, что от участия в устраиваемых для короля оргиях отказывались все мадридские маньолы, и с помощью иезуитов, особенно сестры Патрочинио, из Парижа выписывали танцовщиц, прошедших специальную школу наслаждений.

Королева не искала в муже ни покровителя, ни защитника, она знала, что не нашла в своем невзрачном, безвольном Франциско того, что имеет почти каждая жена в муже, и потому переносила с покорностью свою участь, тем более что, как мы увидим, была щедро вознаграждена за это.

Иезуиты уже не довольствовались тем, что держали в своих руках короля, они стали опутывать своими сетями и королеву.

Мария-Христина, сделавшая солдата своим супругом, жила безбедно: копила с мужем деньги для многочисленных детей и была совершенно спокойна насчет своей дочери, зная, что та в надежных руках духовников.

В ту ночь, когда Серано принимал друзей, с улицы Мунеро на площадь Изабеллы незаметно двигался монах. Дойдя до угла, он остановился и огляделся кругом, ища кого-то. Ему пришлось ждать недолго, через минуту приблизился другой монах, плотно закутанный в плащ.

- Брат Кларет? - шепотом спросил он.

Первый монах немного откинул свой капюшон, из-под него показалось полное круглое лицо духовника государственных преступников, его косые глаза вопросительно смотрели на подошедшего.

- Ты - посланный от сестры Патрочинио?

- Да, брат Жозе, как мы и условились. Рамиро завтра рано утром уезжает в Париж.

- Так поспешим же услышать решение Санта Мадре.

Оба монаха скоро скрылись за домами, чтобы переулками и окольными путями добраться до доминиканского монастыря на улице Фобурго. Они правильно делали, что избегали многолюдных улиц - народ относился к монахам крайне недоброжелательно, и доказательством тому была смерть Маттео.

В знакомом нам мрачном зале инквизиции за длинным столом сидели великие инквизиторы Испании: старик Антонио, единственный, оставшийся из прежних трех, справа от него - тощий Фульдженчио, слева - преподобный отец Роза, занявший место Маттео.

Вошла сестра Патрочинио и остановилась у стола. Она откинула назад свою длинную вуаль. Бесстрастное бледное лицо графини Генуэзской не утратило еще своей прежней красоты; ее и теперь можно было назвать красавицей. Чудные глаза блестели так же соблазнительно и опасно, нежный розовый цвет лица, алые губы, черные волосы и брови были так же великолепны.

- Олоцага, Серано и Прим - наши главные противники, - глухо произнес старик Антонио, - Топете, несмотря на его могущество и богатство, можно не принимать во внимание.

- Твое мнение, как всегда, верно, преподобный отец, - сказала монахиня, - эти трое опаснейшие враги общества иезуитов. Прим через несколько дней отправляется в Марокко.

- Там он не опасен.

- Серано остается здесь, - продолжала она, - Олоцага, или Рамиро, завтра уезжает в Париж.

- Нам говорили, что он поедет в своем экипаже, - сказал Антонио.

- Он, как посланник королевы Изабеллы, поедет не в почтовом дилижансе, а на своих лошадях, - подтвердила графиня.

- Приговоренный к смерти сделался послом! - с язвительной усмешкой заметил преподобный отец Роза.

- Этот предводитель "летучей петли", проклятый нами, которому отец Кларет должен был отказать в соборовании, ускользнул из наших рук! Как посол он неприкосновенен и в Испании, и во Франции, - сказал отец Фульдженчио.

- Олоцага неприкосновенен, но Рамиро вне закона! - проговорила монахиня.

Старик Антонио многозначительно взглянул на графиню. То, о чем не подумали преподобные отцы инквизиции, успело уже созреть в голове женщины.

- Совершенно верно, преподобная сестра, - произнес великий инквизитор, - Олоцага неприкосновенен, Рамиро вне закона. Так пусть же этот дон Олоцага будет для нас только доном Рамиро! Мы не признаем амнистии, к которой вынудило Изабеллу Бурбонскую восстание. Предводитель "летучей петли" должен быть наказан не только государством, но и нами, святой инквизицией.

- В Испании небезопасно подступиться к Рамиро, которого защищает толпа, - заметил Фульдженчио.

- Никто не будет знать, что святая инквизиция ищет дона Олоцагу, - отвечал Антонио.

- Он поедет со свитой, - напомнила монахиня.

- Арест его в пределах Испании не обойдется без кровопролития и неприятностей, - прибавил опытный великий инквизитор Роза.

- Нам необходимо иметь на своей стороне О'Доннеля.

- Это нетрудно сделать, - усмехнулась графиня Генуэзская, - преподобный Фульдженчио знает смертный грех этого советника.

- Какой же? - спросил Антонио.

- О'Доннель корыстолюбив, - пояснила монахиня.

- Мы готовы удовлетворить все его желания, если он перейдет на нашу сторону. Рамиро должен быть схвачен. Мы поручим это двум надежным братьям, которые не остановятся ни перед чем и передадут нам его с помощью вооруженных фамильяров, - проговорил Антонио, - мы никогда не простим ему того, что он нам сделал! Нет пощады этим трем злодеям, лишившим нас святого брата Мерино. Я сам в состоянии наложить на них руку.

- Два верных брата к вашим услугам, преподобные отцы, они здесь, чтобы услышать ваши приказания. Эти братья храбры, отважны и умеют хранить тайну, - шепнула графиня.

- Назови их, - приказал Антонио.

В эту минуту раздался звонок, возвестивший об их приходе.

- Они идут, - сказала графиня.

Дверь тихо отворилась, и из темного коридора в зал вошли Кларет и Жозе.

Великие инквизиторы с удовлетворением посмотрели на благочестивых братьев, которых они уже успели узнать, каждого по-своему. Кларет был хитер, при случае и отважен, Жозе прекрасно годился для всякого рода темных дел.

Антонио мысленно поблагодарил монахиню за ее выбор, он как нельзя лучше подходил к их опасному предприятию.

Кларет и Жозе поклонились, скрестив руки на груди.

- Приветствуем и благословляем вас, благочестивые братья, - начал старик Антонио, - известно ли вам, с какой целью вас призвал сегодня ночью святой трибунал?

- Нам ведомо только то, преподобный отец, - отвечал Кларет со смиренным выражением лица, - что мы можем послужить нашему святому обществу. Приказывай, и, каким бы ни было твое приказание, мы готовы его исполнить.

- Известно ли тебе, брат Кларет, что предводитель "летучей петли" Рамиро освобожден от мирского наказания?

- Олоцага свободен, это лучше всего знает духовник с улицы Мунеро.

- Для Санта Мадре не существует имени Олоцага, мы знаем только того Рамиро, который приговорен к смерти, - сказал Антонио грозным голосом, - вы, благочестивые отцы, должны предать его в руки инквизиции.

- Живого или мертвого? - вполголоса уточнил Жозе.

- Живого, потому что он должен услышать от святого трибунала свой приговор и быть судим по нашему закону. Возьмите себе фамильяров по выбору, брат казначей снабдит вас деньгами. Сегодня ночью Рамиро отправляется в Париж.

- Позволь мне сказать тебе, преподобный отец, что преследование не обойдется без кровопролития. Не думайте, что я боюсь нападения, для нашего святого дела я готов на все, за исключением того, что может вызвать восстание или смятение, - сказал Жозе.

- Ты хочешь сказать этим, брат Жозе, что сутана сделалась предметом всеобщей ненависти. Мы все предоставляем вам, потому что видим в вас верных и осторожных друзей, не способных нарушить тайну нашего святого дела. Во всех монастырях до границы вы встретите радушный прием, и даже в заграничных монастырях можете рассчитывать на помощь.

- Особенно у преподобного отца Целестино в Рипифоре близ Парижа, - прибавила сестра Патрочинио, - он поверенный духовника французской императрицы.

- Поэтому хорошо, преподобные отцы, если бы вы послали письмо отцу Целестино с просьбой не препятствовать аресту дона Рамиро, - проговорил хитрый иезуит Кларет.

- Рамиро находится при парижском дворе под именем дона Олоцаги, - сказал Антонио.

- Он поверенный Евгении Монтихо.

- Преподобному брату Целестино легко будет выхлопотать у императрицы приказание не мешать задержанию опасного дона Рамиро, а мы поведем это дело так, - сказал Жозе, улыбаясь, - что никто не догадается, что предводитель "летучей петли" и Олоцага - одно и то же лицо.

При последних его словах Антонио взял в руки перо и собственноручно составил какое-то шифрованное письмо, которое Жозе и Кларет должны были передать святому отцу Рипифорского монастыря. Эта мера предосторожности была, без сомнения, превосходна, потому что графиня Генуэзская, устремив на Кларета свои прекрасные глаза, слегка кивнула головой. Пока Антонио доканчивал свое письмо, она подошла к Жозе и шепнула:

- После дона Олоцаги - Энрика и Аццо, я должна получить их.

Иезуит Кларет приблизился к столу, за которым сидели великие инквизиторы.

- Извините, преподобные отцы, - начал он, - что попрошу у вас милости: в случае, если мне удастся вместе с братом Жозе предать Рамиро в руки святого трибунала, я обратился бы к вам с просьбой. Просьба моя нескромная, но вам никогда не придется раскаиваться в том, что вы исполнили ее.

- Говори, благочестивый брат.

- Изабелла Бурбонская нуждается в духовнике. Духовник, как вы знаете, всюду, как тень, сопровождает королеву, руководит ею и советует только то, что одобряет Санта Мадре. Сделайте меня ее духовником, - почти шепотом проговорил Кларет. Его косые глаза и круглое лицо приняли такое простодушное выражение, что можно было подумать, будто это добрейший из смертных.

Старик Антонио посмотрел на него и признался себе, что этот лицемер как нельзя лучше годился для той роли, которую просил.

- По возвращении, брат Кларет, - отвечал Антонио, понизив голос. - Вот письмо к благочестивому Целестино в Рипифорский монастырь. Да благословят и сохранят вас все святые! Поспешите, мы будем молиться, чтобы вы как можно скорее вернулись сюда с хорошими вестями.

Жозе и Кларет поклонились и тихо вышли. Лицо старика Антонио сияло самодовольной улыбкой - Жозе и Кларет были настоящими слугами ордена иезуитов!

- Рамиро почти что в нашей власти, - сказала графиня Генуэзская, - прежде чем овладеть Изабеллой Бурбонской, надо сделать еще одно, что не менее важно, чем арест Рамиро: пока герцог де ла Торре и граф Рейс имеют власть, все наши старания напрасны.

- Мы это знаем и слышим от тебя уже в третий раз. Да благословят тебя святые за твое усердие, сестра Патрочинио! Но время гибели этих людей еще не настало. Герцог де ла Торре имеет сильное влияние на Изабеллу Бурбонскую. Граф Рейс же пользуется в народе и среди военных такой любовью, что мы должны быть более чем осторожными, - ответил старик Антонио.

Другие великие инквизиторы в знак согласия кивнули головами.

- Так мы сумеем изгнать его из Испании! Что будет потом, не наше дело, - прошептала хитрая монахиня, и прекрасное лицо ее приняло демоническое выражение.

- Его время настанет! - проговорил Антонио.

- Не медлите слишком, преподобные отцы, Серано окажется в наших руках, когда брату Жозе удастся найти Энрику.

- Когда Рамиро будет устранен, тогда падет сначала граф Рейс, потом герцог де ла Торре. Но можно ли рассчитывать на твою помощь?

- Сестра Патрочинио посвятила всю свою жизнь этой цели и предана вашему святому обществу душой и телом, - проговорила прекрасная графиня.

Спустя час после того, как Олоцага выехал из Мадрида, за ним последовало по проселочной дороге несколько не замеченных им людей. Впереди скакали на лошадях монах и какой-то человек в коротком черном плаще и остроконечной шляпе, за ними еще четверо в длинных плащах.

Мы знаем, что Олоцага со своими слугами благополучно доехал до Парижа: заговорщики Санта Мадре предпочли совершить свое дело во Франции.

Через несколько дней после приезда дона Олоцаги в Париж туда прибыли Жозе и Кларет с четырьмя фамильярами, остановились в простой гостинице и после короткого отдыха отправились в Рипифорский монастырь, что в трех милях от Парижа. Монастырь этот лежал в долине, окруженный прекрасными полями и лугами, и производил более приятное впечатление, чем испанские монастыри. Толстая каменная стена окружала здание, и вместо глухого монастырского двора был сад с большими деревьями, в тени которых находились могилы усопших братьев.

Отец Целестино - худой, необыкновенно высокого роста монах с густой черной бородой, ласково принял двух братьев, особенно Кларета, передавшего ему письмо от отца Антонио. Он пригласил их к обеду и сказал, что немедленно исполнит желание святого трибунала, но что ему необходимо сначала узнать, где находится дон Рамиро.

Кларет и Жозе тотчас же подробно описали внешность предводителя "летучей петли" и указали место его обитания.

Через несколько дней заговорщики Санта Мадре получили от отца Целестино разрешение арестовать испанца Рамиро, преследуемого за различные противозаконные действия, и перевезти его через границу. Им никогда не добыть бы подобного документа, не будь отец Целестино поверенным духовника императрицы, которому после многих усилий удалось получить эту важную бумагу.

Императрица, не знавшая, что дон Олоцага и Рамиро - одно и то же лицо, исполнила желание своего духовного отца.

Кларет и Жозе поселились близ дворца испанского посла на набережной д'Орфевр и скоро им стало известно все, что там происходило. Поэтому Жозе поехал вслед за доном Олоцагой в Фонтенбло и подслушал его беседу с Евгенией. Чтобы не быть замеченным, он надевал то сутану, то обычное платье. В описанную нами ночь он предпочел первое, зная, что монах пользуется милостью императрицы. Таким образом ему удалось узнать тайну дона Олоцаги, и Жозе радовался вдвойне: в его кармане лежала бумага, содержащая приказ всем присутственным местам не только пропустить его через границу с преступником Рамиро, но и оказывать во всем помощь и содействие.

Иезуиты намеревались привести висполнение свой план сразу после возвращения двора в Париж, но на этот раз им пришлось ждать долго, потому что переезд совершился только к Рождеству.

БАЛ В ОПЕРЕ

В начале 1855 года на балах в Опере собирался весь Париж. Здесь можно было встретить спрятавшуюся под маской ветреную жену генерала или дочь дипломата, жаждущую любовных приключений, и надо сказать, что балы эти давали большие возможности для наслаждений.

Подойдем ближе к входу в Оперу на улице Лепельтье. Кареты, фиакры и другие экипажи уже начали привозить гостей, наряженных в самые невероятные костюмы. Здесь можно было увидеть Дон Жуана и Альмавиву, стройную нимфу и соблазнительную наяду, Пьеро и Арлекина. Фойе, коридоры и гардеробные сверкали ослепительным светом, благоухали пьянящим запахом цветов. Из зала громко раздавались звуки оркестра.

Зал представлял собой великолепный сад, под потолком была натянута сетка, в которой летали и пели разные птицы. Посреди зала бил высокий фонтан.

В боковых залах были устроены заманчивые ниши, освещенные матовыми лампами, с мягкими диванами, креслами и буфетами с бургундскими винами, пенящимся шампанским, мороженым и конфетами. И всюду под звуки музыки веселились и флиртовали маски - все эти бесчисленные гречанки, китайцы, турки, монахини, испанцы и богини.

Около полуночи маскарад был в самом разгаре. В то время, как в одной части зала пары танцевали контрданс, к подъезду на улице Лепельтье прибыл богатый экипаж. Из него вышли два господина: один представлял венецианского дожа, другой, в темно-красном бархатном плаще - Ромео. Простой лакей, без ливреи, помог им выйти из кареты и отнес их маскарадные сабли в гардеробную. Изысканность костюмов и изящество манер выдавали в новых гостях аристократов.

Когда карета остановилась у подъезда, дожидаясь лакея, который последовал за своими господами, к ней приблизились Мефистофель, с длинным носом, почти касавшимся подбородка, и отвратительный криворотый Квазимодо в больших очках.

Казалось, обе маски только и дожидались приезда этого экипажа.

- Это он, - прошептал Мефистофель, - я узнал его по походке. Примемся за дело. Более благоприятного случая нам не представится. К утру, под действием шампанского, он легко попадет в наши руки и не сможет сопротивляться.

- А его провожатый? - тихо спросил Квазимодо.

- Если не ошибаюсь, это молодой князь Аронта, - отвечал Мефистофель, - он нам не нужен.

- А что кучер?

- Я знаю его имя и то, что он говорит только по-испански.

- Принимайся за дело, потом пойдем за венецианским дожем и Ромео.

Мефистофель подошел к экипажу.

- Пс! Коко! - прошептал он. Кучер обернулся, услышав свое имя.

- Что вам угодно?

- Знаешь ли ты меня, Коко?

- Никак не могу припомнить.

- Ничего, Коко. Господа, которые только что вышли из экипажа - князь Аронта и дон Олоцага?

- Да, сеньор, - ответил кучер крайне вежливо, приняв красную маску, говорившую по-испански и назвавшую его по имени, за сотрудника посольства.

- Коко, знаешь ли ты, что такое луидоры? - спросил Мефистофель.

- Еще бы, сеньор, кто их не знает в Париже?

- Эти десять луидоров твои, если окажешь нам маленькую услугу.

- Говорите, я это сделаю и без денег.

- Не лги, я тебя лучше знаю, твое сердце скачет от радости при виде золота.

- Это так, сеньор, - проговорил кучер, самодовольно ухмыляясь, - однако говорите скорее, а то вернется лакей Педро.

- С которым ты не хочешь поделиться, не так ли? Когда велено тебе приехать за господами?

- В пятом часу утра.

- Хорошо, десять луидоров твои, если привезешь их не на набережную д'Орфевр, а в Сен-Жерменское предместье.

- Этого я не могу сделать, сеньор, как бы ни желал заработать деньги.

- Не дурачься, Коко, ведь это только карнавальная шутка. Я поеду за вами в экипаже, - проговорил Мефистофель и стал вертеть золото в руках.

Кучер посматривал то на Мефистофеля, который, без сомнения, был из посольства, то на дверь, откуда в любую минуту мог появиться Педро.

- Нельзя, сеньор, никак нельзя.

- И даже за двадцать луидоров? Образумься, Коко! Тебе нечего опасаться, я один отвечаю за шутку, когда догоню ваш экипаж и выиграю таким образом пари.

- Если бы даже я и хотел, - продолжал Коко, почесывая за ухом, - то и тогда нельзя: ведь Педро сидит подле меня на козлах и увидит, что я вместо набережной д'Орфевр поеду в Сен-Жерменское предместье. Он мне непременно помешает.

- Так не бери его с собой, пусть поспит. Приезжай без него в пятом часу. Вот тебе вперед половину, остальные десять луидоров получишь в предместье.

Мефистофель подал десять луидоров кучеру, который нерешительно, но с жадностью протянул руку.

- Я могу потерять место...

- Пустяки! Не беспокойся! Могу ли я рассчитывать на твою аккуратность?

- Можете, сеньор, - отвечал Коко, глядя на полученные золотые монеты, - но мое место?

В эту минуту показался лакей. Мефистофель отскочил в сторону, и, возвращаясь к сгорбленному Квазимодо, прошептал:

- Ты больше не нуждаешься в месте, Коко, у тебя теперь и без того много денег.

- Что, он приедет? - спросил Квазимодо.

- Так же, как и мы. Но где Пепи?

Мефистофель оглянулся и, увидев в тени человека в костюме крестьянина, махнул ему рукой.

- Пепи, в пятом часу утра ты приедешь за нами сюда с большим экипажем, чтобы отвезти нас. Остальные пусть отправятся в Сен-Жерменское предместье и ожидают нас. Понял? В пятом часу!

- Все, что ты приказываешь, благочестивый брат, будет исполнено.

- Поторапливайся и приготовь все, - приказал Мефистофель, - вот вам деньги, но не напивайтесь пьяными.

Пепи исчез в толпе. Мефистофель подошел к Квазимодо.

- Теперь войдем в бальный зал, - сказал он, - маленькое развлечение нам не помешает.

- Да, ты прав, - прошептал тот, улыбаясь под своей отвратительной маской, - я тоже иногда с удовольствием смотрю, как веселятся грешники.

Оба благочестивых брата, в которых читатель, вероятно, узнал Жозе и Кларета, прошли в зал, откуда звучала бравурная музыка.

Глаза Кларета заблестели, когда мимо него порхнули стройные сильфиды, затянутые в прозрачные трико. Надетые поверх юбочки были так коротки, что легкие очаровательные сильфиды казались живыми статуями (прибавьте к этому густые черные волосы, падающие на плечи, и игривые движения, вызванные чрезмерным употреблением шампанского). Набожный Кларет тотчас же постарался потерять в толпе своего брата, чтобы без помех наблюдать за грешным светом. Хитрый иезуит понимал, что ему не скоро выпадет такой счастливый случай.

Жозе, красный Мефистофель в испанском национальном плаще, остроконечной шляпе с красным пером и туго набитым кошельком в кармане, оказался около балерины, поразившей его своей изящной фигуркой. Красавица набросила на себя короткую шелковую юбочку и прозрачную тюлевую шаль явно не для того, чтобы скрыть свои прелести.

- Пойдем, черт, - улыбнулась она так кокетливо, как умеет только француженка, - пойдем, предадимся веселью!

- Хорошо, мой ангел, - прошептал Мефистофель и обвил рукой ее талию, чтобы закружиться в вихре вальса.

Мефистофель крепко прижал балерину к себе, и странная пара завертелась в танце.

- Довольно! Хватит, черт! - с трудом произнесла обессиленная балерина.

- Ты знаешь, ведь черт - тоже ангел, - шепнул ей на ухо Жозе, еще крепче прижимая к себе, - хотя и падший!

Тем временем по тускло освещенному боковому залу, все ниши которого были заняты парами, прохаживались венецианский дож и Ромео, любуясь пестрой толпой масок.

- Посмотрите, какая соблазнительная гречанка, - прошептал князь Аронта, показывая на прекрасно сложенную маску, - какой роскошный стан! Какая маленькая ножка в прелестном башмачке!

- Не углубляйтесь слишком в созерцание этих красавиц, князь, - сказал дон Олоцага, улыбаясь, - мне кажется, это цветки с подозрительным запахом.

- В маскараде все сойдет, - отвечал беспечно молодой князь, - будем веселиться, дон Олоцага.

- Помните, князь, что мы пришли сюда для того, чтобы понаблюдать за прекрасными графинями де Салиньон, придворными дамами императрицы.

- Кто знает? Может быть, они скрываются как раз под этими очаровательными масками. Подойдем к ним, они прекрасны, значит, мы могли ошибиться только относительно имени. Да и не важно, дон Олоцага, мы преклоняемся перед красотой, а не именем.

Гречанка и ее очаровательная подруга обернулись. К ним подошли молодой князь и дон Олоцага, взяли под руки и, весело болтая, вошли в зал.

Вдруг Олоцага почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Он обернулся - позади него стоял Мефистофель.

Салюстиан уже хотел подойти к непонятной красной маске, как вдруг услышал неприятный хриплый смех, и с ужасом вспомнил монаха в парке Фонтенбло. Он хотел побежать вслед за ним, но маска уже исчезла в толпе. Олоцага был почти уверен, *гго этот Мефистофель и есть тот самый монах, подслушивавший его в парке. Разговаривая с молодым князем, он пытался подавить в себе неприятное впечатление, произведенное отвратительной маской, и не мог сдержать улыбки, узнав в маленькой гречанке графиню де Салиньон, хотя она отнекивалась и отрицательно качала головой, когда он нарисовал на ладони ее маленькой руки букву С.

- Это непростительно, прекрасная маска, - шутил он, - это преступление, которого не простят боги этого бала. Я нарисовал на твоей ладони первую букву фамилии, а ты отрицательно качаешь головкой.

- Какому же наказанию подвергнут меня боги за это преступление? - спросила очаровательная гречанка.

- Преступление искупится только десятью поцелуями.

- О гордый дож, какой ужасный приговор!

- Нет тебе пощады, нет снисхождения! Если ты признаешься, очаровательная гречанка, я уменьшу наказание наполовину, если же нет...

- Кто же, по-твоему, должен решить наш спор?

- Приподними немного маску, - продолжал дон Олоцага, - я убежден, что не ошибся.

- Какое же наказание ожидает тебя, если ошибешься?

- То же самое. Дожи справедливы. Если ты невиновна, то имеешь право потребовать от меня те же десять поцелуев!

- Ну, я снисходительна и согласна на половину, - смеясь, отвечала гречанка.

- Кто знает, прекрасная маска, тебе, может быть, придется раскаяться в своей снисходительности.

- Негодный!

- Может быть, и хуже, - прошептал Олоцага, - но не отвлекайся, прекрасная маска! Мне нужны доказательства.

Восхитительная француженка приподняла маску - на дона Олоцагу блеснули черные глаза графини де Салиньон.

- Выиграл! - воскликнул дон Олоцага, наклоняясь к прелестной гречанке и целуя ее в щеку.

- О дож, это против уговора: ведь не тебе платить, а мне. Раз срок платежа не назначен, тебе придется долго ждать, всемогущий властитель прекрасной Венеции.

- В таком случае я обманут.

Мимо них прошла необычная пара: очаровательная стройная сильфида с маленьким сгорбленным Квазимодо.

Кларет, а это был он, крепко держал красавицу за руку, направляясь в боковой зал. Исповедник государственных преступников Мадрида, желавший сделаться духовником королевы, блаженствовал. Роскошная сильфида успела полностью завладеть его сердцем и могла требовать от него все, что ей вздумается. Она, по-видимому, знала

это, иначе не стала бы весь вечер преследовать столь отвратительную маску. Кларет же таял при виде красавицы. Карман его был полон золота, а что может быть лучшей приманкой для соблазнительных сильфид и фей парижских маскарадов? Прекрасная Анж, услышав хорошо знакомый ей звон монет, тотчас приласкала маленького Квазимодо и охотно последовала за ним в нишу бокового зала. Он велел подать шампанского и устриц, так как Анж все это очень любила. Святой отец чувствовал себя прекрасно: сладкие звуки музыки, полумрак, мягкие диваны, пенящееся шампанское, а рядом с ним соблазнительная сильфида, которая сбросила с себя тюлевую шаль и осталась в- одном трико и коротенькой воздушной юбочке.

- Как прекрасна природа, - прошептал благочестивый отец, - и какие чудеса она творит! О, отчего скрывает человек божественные формы, дарованные ему небом? Отчего не носит он их напоказ, как ты сегодня, очаровательная маска?

Кларет обнял сильфиду, которая, наслаждаясь шампанским, смеялась про себя над неуклюжим кавалером. Она догадалась, кем мог быть ее сегодняшний обожатель. Кларет в опьянении смотрел на полный бюст прекрасной Анж, на ее круглые белые плечи, маленькие ножки, обутые в красные сапожки, и кто мог осудить благочестивого отца за то, что он забыл на минуту обет целомудрия!

- Но - о ужас! - при попытке обнять свою подругу у него свалился головной убор, и Анж, лежавшая на мягком диване, увидела тонзуру.

- О Боже, как мне смешно, - залилась она смехом, - но утешьтесь, благочестивый отец, вы не первый каноник, с которым я пировала в этой нише.

- О, ты мой ангел, ты моя голубка, - прошептал влюбленный Кларет, - прижми меня к себе и дай ощутить то блаженство, которое нам, бедным, недоступно, хотя мы задыхаемся от страсти.

Анж обняла благочестивого отца.

Набожный патер в объятиях грешницы - какой точный портрет иезуита!

Через некоторое время Кларет оправился, надел маску и тихо вышел из ниши.

Ровно в пять часов Мефистофель и Квазимодо стояли у выхода в ожидании дона Рамиро.

Наконец, он появился под руку с прекрасной гречанкой, за ним следовал молодой князь Аронта с очаровательной феей. Жозе и Кларет быстро спустились с лестницы и спрятались. Убедившись, что Коко подъезжает без лакея и что за ним следует Пепи с большим крытым экипажем, Жозе обратился к фамильяру:

- Принес ты наши сутаны?

- Да, благочестивый отец, они в карете.

- Не забудь, Коко, - крикнул Жозе, подбежав к кучеру, - в Сен-Жерменское предместье, там я тебе заплачу остальные десять луидоров.

- Покорно благодарю, сеньор, я последовал вашему совету и дал поспать лакею Педро, я не люблю делиться.

Мефистофель засмеялся и стал на свое прежнее место.

Наконец, в дверях показались дож с гречанкой и Ромео со своей дамой. Дон Олоцага и князь Аронта усадили дам в карету и стали прощаться.

- Завтра нам покажется, что сегодняшний вечер был сном, - прошептала гречанка.

- Который мы, графиня, вспомним только тогда, когда останемся одни. Это была прекрасная ночь!

Карета отъехала. Дон Олоцага и князь приблизились к своей. Они очень удивились, не найдя лакея, но Коко стал извиняться, говоря, что никак не мог его добудиться.

Жозе и Кларет торжествовали.

Коко схватил поводья, лошади полетели по улице Лепельтье; и дон Олоцага и князь Аронта за разговором не заметили, куда повернул их экипаж.

Кларет и Жозе быстро прыгнули в большую широкую карету, специально купленную для этой ночи, сбросили с себя свои костюмы и через несколько минут на них были снова их монашеские платья.

- Императорский приказ у тебя? - спросил Кларет.

- Он у меня на груди.

- Что нам делать с князем Аронтой? - прошептал первый.

- То, что подскажут обстоятельства. Если он умрет, то мы возьмем с собой его тело, чтобы уничтожить всякие следы.

- Мы у заставы?

- Сейчас подъедем, - отвечал Жозе, высунув голову из окна кареты.

Заставами у многочисленных предместий Парижа раньше служили таможни и караульные, где каждый приезжающий и отъезжающий подвергался досмотру. Но потом таможни перевели дальше, и осталась только караульная.

Давно уже пробило пять часов. Над улицами Парижа стелился зимний мрак. Холодный ветер бил о ставни домов. Улицы были пусты, изредка встречался закутанный в шинель полицейский или слышался отдаленный стук экипажа, в котором, вероятно, возвращались с бала. Две кареты, на близком расстоянии одна от другой, повернули в Сен-Жерменское предместье и направились к той части улицы, которая вела к проселочной дороге. Карета, ехавшая впереди, была изящна и запряжена двумя прекрасными рысаками, вторая же велика и неуклюжа. Они миновали караульную, где взад и вперед расхаживала стража, и поехали по дороге. Быстрый переход от каменной мостовой к мягкому грунту проселочной дороги отвлек Олоцагу и князя от разговора, и они в изумлении выглянули из окон кареты. Несмотря на окружавший их мрак, они тотчас увидели, что вместо набережной д'Орфевр очутились на проселочной дороге.

- Боже мой! Коко спит и не видит, что лошади понесли, - вскрикнул дон Олоцага и вскочил, чтобы разбудить кучера.

- Мы проехали предместье! Пресвятая Дева, где мы? - сказал князь Аронта.

Олоцага выбил окна кареты.

- Куда ты едешь, мошенник? - вскрикнул он, вне себя от гнева.

- В Сен-Жерменское предместье, дон Олоцага, - хладнокровно отвечал Коко.

Тем временем князь Аронта, предчувствуя что-то недоброе, быстро отворил дверцы и выпрыгнул на дорогу. Олоцага с ужасом увидел, что он упал. Карету окружили три незнакомых неприветливых всадника, один из них стал погонять лошадей экипажа.

- Остановись, мошенник! - приказал Олоцага, с ужасом вспомнив, что при нем только бутафорская шпага.

- Я не могу остановиться до тех пор, пока эти господа не прекратят своей шутки.

- Кто они такие?

- Во всяком случае, из посольства. Вам должно быть лучше известно, чем мне, дон Олоцага, что они затевают - красная маска хотела выиграть пари.

Олоцага был поражен.

- Красная маска, Мефистофель, говоришь ты?

- Он уговорил меня ехать сюда. Это, по всей вероятности, один из чиновников посольства, потому что он знает мое имя и ваше, дон Олоцага, и...

- Мы погибли! Молись, мошенник, ты привез нас в западню! Но кто этот красный злодей?

Разговор продолжался не более минуты.

Коко удалось остановить лошадей, но в ту минуту, как дон Олоцага готовился выпрыгнуть, к его экипажу вдруг подъехала большая неуклюжая карета, где сидели Кларет и Жозе. Место, куда они приехали, находилось далеко за заставой, кругом никого не было видно, кроме трех всадников, которые быстро соскочили с лошадей и подошли к карете дона Олоцаги.

Коко с возрастающим удивлением смотрел на происходившее. Господин его сильно разгневался, хотя все это была только шутка. Но, когда вдруг три незнакомца вынули из-под плащей пистолеты и стали угрожать ими дону Олоцаге, кучер быстро бросил поводья и соскочил с козел, чтобы убедиться, действительно ли шутка принимает серьезный оборот.

- Эй, что это такое? - крикнул он и вырвал у первого всадника пистолет из рук.

- Сдавайтесь, дон Рамиро, вы наш пленник, - сказал изумленному дону Олоцаге второй всадник и приставил заряженный пистолет к его груди.

- Кто вы такие? Если вы разбойники, мне остается только выкупить себя - вот мой кошелек!

В ту минуту, как между кучером и первым всадником произошла маленькая стычка, из большой кареты выпрыгнули оба монаха и предстали перед доном Олоцагой.

- Сдавайтесь без сопротивления, - крикнул первый повелительным тоном, - вы наш пленник! Вяжите его!

- Ого! С кем имею честь говорить?

- Это вас не касается. Ваше дело повиноваться, дон Рамиро! Внезапно дон Олоцага увидел, что кучер, который соскочил

к нему на помощь, повалился на землю. Боровшийся с ним всадник вонзил ему шпагу в живот, стащил с дороги и бросил в канаву.

- Это Санта Мадре! - прошептал Олоцага.

Злодеи окружали его с заряженными пистолетами, и он погиб бы при малейшей попытке бежать.

- Мошенники! - крикнул он.

- Хватайте его, - сказал подошедший монах, - пусть будет доволен тем, что мы не поступаем с ним так, как он с нашим благочестивым братом Мери но. Да, да, смотрите на меня, дон Рамиро - я вас отлично знаю. Но сегодня не то, что на кладбище святого Антиоха, благородный предводитель "летучей петли"! Тогда с вами находились ваши приверженцы, сегодня же вы в наших руках!

- Жозе Серано! - произнес дон Олоцага с отвращением.

- Вы меня хорошо помните! Не хотите ли позвать на помощь "летучую петлю"? Зовите же, дон Рамиро, но поскорее, а то будет поздно. Или желаете призвать донну Евгению? Хе-хе-хе! Но довольно шутить! Вяжите его!

- Первого, который подойдет ко мне, я задушу своими же руками. Я требую, чтобы мне объяснили, что здесь затевается.

- Будьте смиренны и покайтесь, дон Рамиро, - сказал Кларет.

- Кто вам дал право напасть на мой экипаж?

- Молчите и садитесь в эту карету. Два человека с заряженными пистолетами сядут вместе с вами, но не делайте никаких подозрительных движений, потому что попытка к бегству будет стоить вам жизни.

- Но куда вы хотите везти меня?

- Туда, куда следует, предводитель "летучей петли". Живо в карету! Двое из вас, - продолжал он, обращаясь к фамильярам, - сядут вместе с ним, а третий поедет с нами.

Когда тронулась карета, в которую сел дон Олоцага, Жозе дернул лошадей другого экипажа за поводья, и пустая карета помчалась по дороге.

- Сломайте карету, а потом себе шею! - крикнул он. - В Париже никто не догадается, что случилось.

Жозе и Кларет сели на лошадей своих слуг - они оба были искусными наездниками и потому скоро догнали свою карету. Кларет, знавший все дороги и закоулки Парижа, скакал впереди. Им предстояло далекое опасное путешествие, но такие злодеи, как Жозе и Кларет, да еще в монашеских платьях и с императорским приказом, в котором повелевалось оказывать им всевозможную помощь и поддержку, не отступают ни перед чем.

Еще до рассвета они благополучно доехали до проселочной дороги, ведущей к испанской границе, и спустя два часа уже были вне всякой опасности.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Когда на следующий день близ Сен-Жерменского предместья нашли тело мужчины, который, судя по богатому маскарадному костюму, принадлежал к высшему свету, во всем квартале быстро распространилась весть об убийстве, и народ хлынул туда, чтобы посмотреть на убитого. Местный крестьянин, ехавший на рассвете в своей телеге к заставе, вдруг увидел, что лошадь его, чего-то сильно испугавшись, остановилась. Он ударил ее кнутом, но лошадь не двинулась с места. Изумленный крестьянин выскочил из телеги и увидел под копытами лошади тело человека, а вокруг него лужу крови.

Мороз пробежал у него по коже при виде этого ужасного зрелища, он хотел вернуться назад, но мысль, что в убитом еще могла теплиться жизнь, остановила его. Он наклонился над человеком - на нем был роскошный маскарадный костюм. Крестьянин вбежал в караульную.

- Идите, - крикнул он, - тут совершено убийство!

Солдаты бросились за ним и занесли тело убитого в помещение.

Дежурный полицейский объявил, что слышал после пяти часов громкие голоса на дороге, но что шум тотчас умолк, как только он позвал патруль. Врач, осмотрев труп, сказал, что помощь уже не потребуется, человек истек кровью от глубокого ранения в сердце. Было очевидно, что убийство совершено не с целью грабежа - не были похищены ни драгоценности, ни туго набитый кошелек. Никто не знал убитого, только вензель на перстне свидетельствовал, что тот принадлежал к высшей аристократии. К вечеру недалеко от дороги обнаружился сильно поврежденный экипаж со взмыленными лошадьми. По гербу на карете стало понятно, что убитый был членом испанского посольства.

Вместе с этим известием полицейский префект получил запрос испанского посольства, что со вчерашнего маскарада не возвратились посол и атташе и что с ними, по всей вероятности, случилось какое-то несчастье. Чиновники испанского посольства были приглашены к префекту, который показал им обнаруженное тело. Они узнали князя Аронту и карету посла, но дон Олоцага и кучер бесследно исчезли.

Хотя подобные происшествия не были редкостью в огромной столице Франции, но никогда еще они не случались с такими высокопоставленными лицами и не казались такими загадочными. Со всех сторон слышались различные догадки и толки, весь Париж, и особенно полиция, были заняты таинственным убийством.

Предположение, что тут происходила дуэль, вскоре оказалось ложным: за тем местом, где лежал князь Аронта, заметили следы ног и крови, они привели к глубокой канаве, где обнаружили тело кучера с огромной раной в животе. Так как на дуэль обычно не берут с собой слуг, стало ясно, что преступление совершилось иным путем.

Открытие это привело в отчаяние полицейского префекта.

В императорском кабинете, куда он явился с известием об убийстве, Луи-Наполеон объявил ему, что дело это необходимо во что бы то ни стало раскрыть в течение двадцати четырех часов, что он строжайше накажет убийцу, осмелившегося поднять руку на посла ее величества королевы Испании, находящегося под его покровительством.

Приказ императора побудил полицейского префекта объявить публично через своих чиновников, что тот, кто расследует это темное дело и отыщет преступников, получит вознаграждение в размере пяти тысяч франков.

Само собой, сразу появилось немало желающих получить его. Каждый был уверен, что именно его поиски наведут на прямой след, но обстоятельства, сопровождавшие убийство испанского посла, не прояснялись. Префект, судьи и сыщики ломали головы над тем, как могла карета попасть с улицы Лепельтье в Сен-Жерменское предместье, и, наконец, пришли к выводу, что посол и его атташе стали жертвами ревности. В пять часов они уехали с бала, стоявшие у подъезда видели, что с ними были две дамы: одна, одетая гречанкой, другая в костюме феи. Очевидно, любовники этих двух дам, скорее всего, принадлежавших к полусвету, каким-то образом завезли обоих соперников в отдаленное место и там одного из них убили.

Полицейский префект радостно ухватился за эту версию, почти убежденный в том, что испанский посол находится во власти этих убийц. Главный вопрос состоял теперь в том, кто были эти дамы.

Можно легко понять положение обеих графинь, которые, будучи придворными дамами императрицы, уже знали об этом происшествии и предпринятых полицией мерах. Эта пытка была выше их сил. Они уже хотели броситься на колени перед императрицей и сознаться в своей безрассудной выходке, но она казалась такой взволнованной, что бедные графини никак не могли решиться на этот шаг.

Наконец, им стало известно, что затея разыскивать гречанок и фей была оставлена, так как, по словам некоторых господ, видевших Ромео и дожа, те проводили своих дам только до кареты, а потом сели в свою. Но, приведенные к полицейскому префекту, свидетели эти показали еще, что в толпе около подъезда заметили двух подозрительных лиц в масках, которые разговаривали с кучером посла. Куда они потом девались, свидетели не видели, только помнят, что один из них был в каком-то непонятном черном наряде, другой - в красном костюме Мефистофеля.

Начались поиски этих двух масок. Были опрошены все костюмеры и торговцы, но это был напрасный труд. Во-первых, многие из этих господ занимались своей торговлей втайне, во-вторых, если бы полицейские действительно нашли того костюмера, которого искали, последний непременно отказался бы от всего, чтобы избежать неприятностей.

Несчастный префект поэтому должен был с глубоким прискорбием известить императора по истечении назначенного срока, что все его старания остались тщетными, ему не удалось найти ни преступников, ни самого дона Олоцагу, и можно предположить, что он находится вне пределов Парижа.

- Можно предположить! - повторил Луи-Наполеон с негодованием. - Нам непонятны подобные выражения, господин префект. Полиция и ее агенты стоят нам ежегодно миллионов, а такое убийство не может быть расследовано в течение двадцати четырех часов! В Англии и Германии подобная вещь немыслима.

- Сир, для меня величайшее несчастье заслужить вашу немилость!

- Нам необходима другая работа, любезный, - продолжал император, - служба в полиции - не отдых для отставных солдат. Нам требуются усердные слуги, господин префект, вы знаете наше мнение. Постарайтесь исполнить наш приказ!

Полицейский префект низко поклонился, счастливый тем, что отделался так легко.

В то время как в Париже разыскивали дона Олоцагу и убийц князя Аронты, первого уже везли по дороге к испанской границе. Путешествие совершилось очень скоро, потому что Кларет не жалел денег на хороших почтовых лошадей, а Жозе с напряженным вниманием следил за своим пленником, не оставляя ни на минуту одного. Фамильяры, молча сидевшие против дона Олоцаги, уже давно отняли у него всякую мысль о побеге, и он покорился своей участи. Санта Мадре готовился отомстить ему за то, что королева простила руководителя "летучей петли", он видел опасность, которой подвергался, знал, какую власть имеют святые отцы над королевой, и потому обдумывал все возможные способы спасения.

Экипаж благополучно доехал до границы, но тут столкнулся с препятствием, о существовании которого монахи не подозревали.

Большая карета с задернутыми шторами и три сопровождавших ее всадника привлекли внимание пограничной стражи, оттуда мгновенно выехал офицер и приказал кучеру остановиться. Кларет и Жозе не считали нужным повиноваться, карету окружили двадцать солдат, и кучер поневоле должен был придержать лошадей. Монахам пришлось раздвинуть занавески.

- Во имя императора, освободите меня! - крикнул дон Олоцага, увидев в окно императорские мундиры. - Я посланник ее величества королевы Испании, схваченный этими разбойниками.

- Что такое? - спросил изумленный офицер. - Кто вы такие? Откройте карету!

- Сделайте одолжение, не обращайте внимания на нашего пленника, - сказал Кларет.

- Я должен знать, кто вы такие! - настаивал офицер. - Не впервые монашеские одежды прикрывают преступления!

- Мы просим вас почтительнее отзываться о служителях церкви! Прочтите этот императорский приказ, - крикнул Жозе, подавая ему бумагу.

Офицер прочел документ и поклонился.

- Извините, господа, - сказал он с вежливостью, свойственной французам, - я не мог этого знать.

Из кареты снова раздался, а потом смолк крик о помощи.

- Свяжите его! - приказал Жозе. - Преступник чуть не поссорил нас с вами.

- Желаю вам благополучно переехать через границу и достичь цели вашего путешествия, - сказал офицер, поклонился и уехал со своим отрядом.

Счастливо отделавшись, Кларет и Жозе в следующую ночь разными окольными путями пересекли границу. Они вообще избегали больших улиц, останавливались для отдыха и смены лошадей только в монастырях, где их с готовностью снабжали всем необходимым, и после долгого путешествия, наконец, доехали до Мадрида.

Поздно ночью карета въехала на улицу Фобурго - Олоцага стал пленником инквизиции. Жозе и Кларет согласились, что его не следует оставлять в монастыре или дворце Санта Мадре, так как первые же поиски начнутся обязательно с этого места. План их был совсем другой.

Кларет постучался в ворота монастыря. Полуночное бдение уже закончилось, на дворе стояло несколько монахов. Известие об аресте ненавистного предводителя "летучей петли" с быстротой молнии распространилось по всему монастырю, и никто не заметил, как при входе Кларета во дворец в ворота выскользнул один из монахов. Для подобных исчезновений находилось много уважительных причин.

В зале Санта Мадре сидели великие инквизиторы, разговор их только что коснулся братьев, отправленных в Париж, как вдруг раздался звонок.

Через несколько секунд в зал вошел усталый Кларет, он почтительно поклонился и пролепетал какой-то благочестивый привет.

Великие инквизиторы взглянули на него.

- Какие вести принес ты святому /трибуналу, брат Кларет? - спросил его старец Антонио.

- Хорошие, благочестивые отцы: предводитель "летучей петли" в наших руках.

- Рамиро арестован! - с торжеством воскликнули Фульдженчио и Роза.

- Нам удалось привезти его сюда.

- Живого или мертвого? - быстро спросил Антонио.

- Живого, благочестивые отцы, он сидит в карете, у стен монастыря.

Великие инквизиторы вскочили со своих мест, по их лицам было видно, с каким наслаждением они готовились увидеть ненавистного предводителя "летучей петли" в своей власти и наказать его.

- Пришлось ли вам пролить кровь? - спросил Антонио.

- Атташе Аронта и кучер Коко убиты.

- Но знают ли, куда вы поехали?

- Никто не знает, куда девался Рамиро и кем пролита кровь князя Аронты.

- Однако Рамиро не может остаться в Санта Мадре, - заметил Фульдженчио, - через несколько дней начнутся розыски.

- Изабелла Бурбонская и ее новые советники потребуют отчета, - проговорил Роза, снова садясь на место.

- То, что решает Санта Мадре, стоит выше желаний Изабеллы Бурбонской. Она опять доказала свое бессилие тем, что не сдержала обещания, данного тебе, благочестивый брат Фульдженчио, во что бы то ни стало наказать смертью опасного предводителя "летучей петли". Поэтому, не из-за нее соглашаюсь я с твоим мнением, что Рамиро не следует оставлять здесь, а из-за народа, который ни о чем не должен подозревать, - произнес старик Антонио.

Кларет подошел ближе к столу, покрытому черным сукном.

- Мы предвидели ваше решение, благочестивые отцы, - сказал он, понизив голос, - и потому нашли для него другое место.

- Назови его, брат Кларет.

- Позвольте, благочестивые отцы, прежде чем я скажу его, напомнить вам просьбу, с которой я обратился к вам еще до своего отъезда.

- Мы ее знаем. Если сумеешь скрыть Рамиро, она будет исполнена.

- Место, где мы придумали спрятать Рамиро, - остров Мансанареса.

- Кто тебе сказал, что этот остров безопасен?

- За это ручается брат Жозе, спросите его, этот остров безлюден.

- Кому принадлежит он? - спросил Антонио.

- Мадридскому палачу. Остров этот отделен от его двора маленькой рекой. На нем долгое время жила его сестра.

Великие инквизиторы молчали.

- Приказывайте, благочестивые отцы, - продолжал Кларет, - куда нам отправить Рамиро;

Великие инквизиторы подошли к урне, стоявшей на столе, и бросили в нее по одному шару.

- Три белых шара, - сказал Антонио, вытрясая урну, - отправьте Рамиро на остров Мансанареса. При нем останутся трое слуг - каждую ночь их будут сменять, три человека станут следить с берега за островом; сделай так, как мы приказываем.

Кларет поклонился, скрестив руки на груди, и удалился.

Когда великие инквизиторы решили участь своего пленника, Кларет возвратился к Жозе и сообщил ему их решение. Четверо усталых слуг были заменены шестью другими, и карета снова покатилась в темную январскую ночь по улицам Мадрида к отдаленной глухой части берега, называемой Прадо Вермудес.

Когда карета стала приближаться к берегу, на некотором расстоянии от нее промелькнул какой-то человек, наблюдавший за тем, куда везут пленника, но ни монахи, ни слуги не заметили его.

Карета остановилась у самого берега. Дону Олоцаге было приказано вылезти. Несмотря на темноту, он узнал Прадо Вермудес и находившийся на противоположном берегу островок. Теперь ему стало ясно, что вместо подвалов Санта Мадре его предпочли поселить в этой безлюдной местности, где все попытки к освобождению были бы напрасны.

По приказанию Жозе двое фамильяров спустили с берега гондолу, а Кларет вернулся в карету, чтобы возвратиться на улицу Фобурго. Дон Олоцага сел в гондолу в сопровождении Жозе и пяти вооруженных сыщиков. Переехав реку, Жозе первый вышел на берег, за ним последовал Олоцага, конвоируемый четырьмя фамильярами, пятый остался в гондоле. Пробираясь сквозь кустарники, они подошли к полуразвалившейся хижине, служившей когда-то приютом Марии Непардо. В этих развалинах должен был поселиться руководитель "летучей петли". Из роскошных покоев посольского отеля на набережной д'Орфевр попасть в убогую лачугу острова Мансанареса - контраст был так резок, что дон Олоцага невольно улыбнулся.

- Здесь поселится благородный предводитель "летучей петли", могущественный дон Рамиро! - проговорил Жозе с язвительной усмешкой под громкий хохот слуг. - Ну, разве это не великолепный дворец, - продолжал он, показывая на хижину, - к тому же расположенный на острове, - это даже романтично. Немного развалившийся дворец, совершенно подходящий такому таинственному рыцарю! Не стесняйтесь, дон Рамиро, будьте, как дома, и благодарите святых Мерино и Маттео, что вас не оставили в темных подземельях Санта Мадре.

Олоцага не удостоил негодяя ответа.

- Пусть приготовят сеньору постель из сухих листьев, он нуждается в покое. Двое из вас останутся в хижине дона Рамиро, готовые каждую минуту наказать его за любую попытку к бегству или малейшее подозрительное движение. Третий станет на караул перед дверью. Вам, впрочем, нечего опасаться, так как на противоположном берегу тоже посты, но все-таки будьте как можно внимательнее и осторожнее, чтобы наш пленник не улизнул. С наступлением ночи вас сменят три других фамильяра. Теперь же будьте здоровы, дон Рамиро, и подумайте о том, что проступок против Санта Мадре не остается безнаказанным, у вас на это хватит времени. - Жозе с усмешкой поклонился пленнику.

Олоцага с двумя сыщиками вошел в хижину, третий встал перед дверью. Убедившись, что его распоряжения выполнены, монах в сопровождении четвертого фамильяра отправился к гондоле, чтобы вернуться на Прадо Вермудес. Пристав к берегу, он поставил здесь двух фамильяров наблюдать за островом и обещал в случае надобности прислать еще третьего. Затем вернулся на улицу Фобурго.

Войдя в хижину, Олоцага сел на скамейку одноглазой Непардо и задумался; фамильяры развели огонь в печи. Они нанесли сухих листьев для своего пленника, бросили ему какое-то одеяло и подали принесенный с собой хлеб, между тем как сами принялись за пучеро - любимое кушанье испанского простонародья.

Олоцага остался на скамейке, предпочтя ее постели из грязных и мокрых листьев. Один из фамильяров лег у печи и вскоре заснул, другой сел возле него, не спуская глаз с дона Олоцаги и по временам подкладывая сухие листья в печь, красноватое пламя которой мрачно освещало хижину.

Так прошло несколько часов. Вдали, на церковных башнях, пробило три часа ночи. Вдруг фамильяру, стоявшему перед дверью, послышался плеск воды, как будто от удара веслом. Он стал прислушиваться, не ветер ли это, который обламывал маленькие сучья на деревьях, и они падали в воду. Боясь позвать товарищей, чтобы не попасть в смешное положение, он пошел туда, откуда слышался шум. Окружавшие остров кустарники не позволяли далеко видеть воду, поэтому он подошел совсем близко к берегу, отойдя от хижины почти на сто шагов. Хотя он знал, что чужой не мог появиться здесь, ему все-таки было любопытно узнать причину шума, который в эту минуту повторился - казалось, будто волны ударяли об лодку.

Он собрался с духом, обеими руками раздвинул ветви и увидел в десяти шагах от себя лодку, из которой кто-то выходил.

- Подождите, Аццо, я сперва привяжу гондолу, - услышал он.

Эти слова подсказали фамильяру, что ему грозила опасность, потому что так звали бежавшего вампира. Он только собрался подойти к человеку в лодке, в котором несмотря на ночь различил старика, как кто-то схватил его за шиворот. Прежде чем он успел позвать на помощь, острый нож вонзился ему в горло.

Аццо выбрался на берег. Его спутник, пораженный жестокой расправой, не мог не содрогнуться, но затем, как бы оправдывая убийство, прошептал:

- Пусть будет проклят Санта Мадре!

- Идите скорее, один из негодяев выходит из хижины, в которой сидит арестованный Рамиро.

Старик привязал лодку к ближайшему дереву и быстро последовал за цыганом, ловко пробиравшимся между кустарниками.

- Сказал ли монах, что на острове только трое? - прошептал старик, стараясь не отставать от Аццо.

- Теперь остались только двое, одного возьмите вы, Фрацко, другого я.

Из хижины послышался крик, обращенный к караулившему перед дверью.

- Идите сюда, - глухо ответил Аццо, пытаясь' выдать себя за того, кто лежал мертвым.

Фамильяр постоял минуту в нерешительности, но затем быстро направился к тому месту, откуда прозвучал ответ. Когда он был на расстоянии нескольких шагов, из-за кустов быстро выбежал Аццо и устремился к хижине.

- Эй! - крикнул фамильяр, увидев чужого. - Кто ты такой? Остановись или я выстрелю!

Аццо бежал, не обращая внимания. Раздался выстрел, но пуля просвистела мимо.

Сыщик бросил ружье и с проклятиями пустился в погоню за цыганом, но тут увидел прицелившегося в него старого Фрацко.

- Не трогайся с места или поплатишься жизнью, - крикнул старик.

- Мошенники, вы, кажется, вырастаете как грибы из-под земли! - ответил фамильяр и стал осматривать кусты, чтобы узнать, нет ли там еще кого-нибудь. Затем он бросился на Фрацко - раздался выстрел, яростный крик сыщика означал, что пуля попала в цель, но рана, по всей вероятности, была несмертельной, потому что сыщик успел выхватить нож и вонзить его в грудь старика. Добрый Фрацко, который во что бы то ни стало хотел спасти предводителя "летучей петли", повалился на землю и прошептал свое последнее:

- Да будет проклят Санта Мадре!

Пока происходил этот поединок, Аццо достиг хижины, которая тускло освещалась красноватым пламенем догоравшего огня, и увидел, что третий фамильяр стоял перед Олоцагой, прислушиваясь к выстрелам и крикам снаружи.

Когда Аццо показался на пороге и Олоцага с радостью узнал его, участь последнего негодяя была решена.

- Пойдемте скорее, дон Рамиро, фамильяры на противоположном берегу, кажется, услышали выстрелы, мы не должны терять ни секунды, лодка ждет нас.

- Где же другие караульные?

- Один уже мертв, другой борется с Фрацко.

- Значит, вам обоим я обязан своим спасением.

- Не все еще сделано - пойдемте! - крикнул Аццо и выбежал из хижины.

Цыган тревожно озирался кругом. Вдали раздались удары весел приближавшихся с того берега фамильяров, уже слышны были их разговоры, как вдруг Аццо увидел в кустах неподвижное тело старика. Не медля ни минуты, он взвалил его себе на плечи и быстро пошел с Олоцагой к берегу, где стояла лодка.

- Они спешат на помощь товарищам, влезайте скорее в лодку! - прошептал Аццо, едва удерживая тяжелую ношу.

Олоцага прыгнул в лодку и помог цыгану положить в нее Фрацко. Когда Аццо уже оттолкнул лодку от берега и вскочил в нее, подошла гондола сыщиков. Но хитрому цыгану удалось ловким движением направить лодку под тень ветвистого кустарника, так что те не заметили ее. Не производя ни малейшего шума, проехал он еще небольшое расстояние вдоль острова и, дав Олоцаге два весла, быстро толкнул лодку на середину реки.

Большая опасность всегда придает человеку какую-то сверхъестественную силу. Аццо и спасенный руководитель "летучей петли" с такой энергией ударяли веслами, что лодка неслась, как птица. Когда они увидели, наконец, на некотором расстоянии от себя двор палача Вермудеса, к ним донеслись яростные крики фамильяров, нашедших пустую хижину.

Аццо и Олоцага причалили к берегу далеко за Прадо Вермудес, где не было никого, кто мог им помешать. Олоцага, почувствовав себя на свободе, крепко обнял цыгана и хотел немедленно же отправиться в Париж.

- Вам нечего благодарить, дон Рамиро, я только вернул свой долг.

- Если вы когда-нибудь окажетесь в нужде, вспомните Олоцагу, который всегда будет рад помочь вам.

Они пожали друг другу руки. Аццо снова взвалил на плечи мертвого Фрацко. Когда он на рассвете со своей скорбной ношей добрался до развалин замка, сколько слез и горя было там!

Бедная Жуана бросилась на безжизненное тело мужа, покрывая его бледное, холодное лицо поцелуями, но уже ничто не могло вернуть его к жизни.

Около рыдавших женщин стоял цыган, мрачно повторяя последние слова покойного Фрацко:

- Да будет проклят Санта Мадре!

Энрика и Мария перебрались на половину Жуаны, а Аццо приходил ночевать в большой зал, если дожди и холод не позволяли ему спать под открытым небом.

Жозе и Кларет снова лишились своих слуг. Один из фамильяров, найденный на острове Мансанареса и привезенный в Санта Мадре, на вопросы взбешенного Жозе, кто освободил Олоцагу, мог только ответить:

- Одного я убил, другого звали Аццо.

КРАСИВЫЙ ЛЕЙБ-ГВАРДЕЕЦ

Прошло несколько лет, и при мадридском дворе произошли перемены, мало соответствовавшие ожиданиям дона Серано. Надежды маршала Серано на то, что О'Доннелю удастся избавить королеву от вредного влияния королевы-матери и патеров, не оправдались. После рождения в 1857 году инфанта, принца Астурийского, королева совершенно попала под власть сестры Патрочинио, а сам О'Доннель должен был исполнять ее прихоти. Так, по настоянию монахини во время устраиваемых ею шествиях в Аранхуесский монастырь , тот под страхом лишения должности обязан был нести за ней восковую свечу.

Но вся гнусность этого положения состояла в том, что унижение военного министра Испании возмещалось золотом - О'Доннель был корыстолюбив, а Санта Мадре охотно жертвовал крупицы своих ; несметных богатств, лишь бы удержать власть.

Однако патеры не довольствовались трудами одной графини Генуэзской, они хотели еще больше опутать королеву своими сетями, цели же этой как нельзя лучше соответствовал отец Кларет.

Он сделался духовником и наставником королевы. Попеременно с сестрой Патрочинио Кларет почти неотлучно находился при Изабелле, и та скоро привыкла к святому отцу, который с каждым днем все больше и больше забирал ее в руки.

За новорожденным инфантом, от природы чрезвычайно слабым ребенком, ухаживали с такой заботливостью, которая доказывала, как важно было для королевской четы сохранить наследника престола - именно наследника престола, потому что королева больше любила свою старшую дочь, семилетнюю инфанту Марию, король же вообще не обнаруживал никакой любви к своим детям. Предписания докторов выполнялись со скрупулезной точностью, использовалось столько различных средств, что ребенок был вскормлен одними экстрактами и лекарствами. Случались минуты, когда жизнь его висела на волоске, тогда не было конца обедням и молебнам отцов Фульдженчио и Кларета. Но постепенно королева стала успокаиваться, и летом 1858 года состояние принца до того улучшилось, что его уже вывозили в открытом экипаже по улицам Мадрида, к величайшему удовлетворению народа, очень опасавшегося, чтобы трон не остался без наследника или снова не достался женщине, с чем все уже стали свыкаться, потому что между рождениями инфанты Марии и принца Астурийского прошло довольно значительное время. Маленькой принцессе уже начинали оказывать всевозможные почести как наследнице престола, поэтому восьмилетняя девочка росла страшно избалованной, тщеславной и властолюбивой. Но тем не менее, инфанта Мария была очаровательное, богато одаренное природой существо, и поэтому нельзя ставить королеве в упрек, что она обратила всю свою материнскую любовь исключительно на нее.

Казалось, при виде этого ребенка в ней воскресали воспоминания о минувшем, которые были ей дороги и которым она с удовольствием предавалась в тиши, - воспоминания о том прекрасном времени, на возвращение которого она надеялась еще и теперь.

Маршал Серано не показывался при дворе. Какое-то тайное горе, по-видимому, терзало его душу. Он достиг того, чего судьба посылает лишь немногим избранным: почестей, титулов, славы, богатства, он был любим королевой, но сердце Франциско Серано не знало покоя.

- Где ты, где нашла ты убежище, моя бедная гонимая Энрика? - шептал он ночами. - Неужели мне не суждено увидеть ни тебя, ни своего ребенка? Небо не может быть так жестоко, оно даст мне, наконец, случай вознаградить вас за все, что вы перенесли. Пресвятая Дева смилуется, она сохранит вас и приведет в мои объятия, когда пробьет счастливейший час.

В одну из таких ночей, полных мучительных раздумий и сомнений для герцога де ла Торре, во дворце королевы произошел ряд событий.

Сестра Патрочинио только что возвратилась из покоев королевы в свою молельню, как вдруг дверь тихо приотворилась и в нее просунулось отвратительное толстое лицо.

- Ты одна, благочестивая сестра?

- Войди, брат Кларет.

Дверь распахнулась, и в комнату, освещенную лампадой, горевшей перед изображением Пресвятой Девы, вошел Кларет.

- Ты звала меня? - сказал монах, приближаясь к своей прекрасной сестре.

- Я должна сообщить тебе два известия, - отвечала монахиня, - и оба одинаково важны, брат Кларет. Брат Жозе опять в Мадриде!

Он приехал вчера вечером и хочет укрыться от дона Рамиро, который ищет его.

- В Санта Мадре он в безопасности.

- Он не желает, чтобы о нем знали даже в доминиканском монастыре. Он говорит, что монастырь скрывает в своей среде шпионов, которые могли бы...

- В монастыре шпионы? - прервал ее потрясенный Кларет.

- Так думает брат Жозе после случая с доном Рамиро. Если бы в монастыре не нашлось предателей, подобное освобождение было бы невозможно. Жозе пока не поселится в Санта Мадре, потому что, кажется, он напал на след вампира, освободившего дона Рамиро. Не давая никому знать о себе, он намеревается спрятаться в каком-нибудь глухом месте, - сказала прекрасная графиня с важным, таинственным видом.

- Так укроем его в наших покоях, никто не догадается искать здесь.

- Ты угадал мои мысли, благочестивый брат, - продолжала монахиня, - но я хотела узнать твое решение, прежде чем высказать свое.

- И это тебе удалось, как и все, что ты ни пожелаешь.

- Ну, мне многое еще есть что желать, брат Кларет. Теперь другое. Видел ли ты вчера на Плацце де Палачио лейб-гвардию Изабеллы Бурбонской?

- Видел.

- Не заметил ты среди гвардейцев молодого Арану?

- Я его не знаю, кто это?

- Сын гренадского крестьянина, он уже больше года служит в лейб-гвардии.

- Ну, благочестивая сестра, дальше!

- Арана может понравиться королеве, - прошептала монахинямногозначительно.

- Ты знаешь вкус женщин...

- Во всяком случае, вкус Изабеллы.

- Ты думаешь, что этот лейб-гвардеец...

- Понравится королеве, если она увидит его вблизи, что обязательно при ее близорукости - не знаю, вымышленной или действительной.

- Королева желает все видеть вблизи, чтобы узнать хорошие стороны!

- Арана ростом почти в шесть футов, крепкого телосложения и хорош собой...

- Так что даже сама сестра Патрочинио не могла не полюбоваться им?

- Да, ради нашего святого дела. Арана очень похож на Франциско Серано! - проговорила графиня, произнеся последние слова с особенным ударением.

- Тем лучше для него. Изумляюсь твоей предусмотрительности и мудрости, благочестивая сестра.

- Арану необходимо, разумеется, при твоей помощи, брат Кларет, каким-то образом представить Изабелле Бурбонской.

- Понимаю, благочестивая сестра.

- Она должна его увидеть совсем близко, тогда заметит сходство, которое меня вчера до того поразило, что я подумала, не превратился ли испанский маршал герцог де ла Торре в лейб-гвардейца и не помолодел ли он на десять лет. Арана красивее и моложе Франциско Серано. Не мешкай! Вот все, что я хотела тебе сообщить, благочестивый брат, теперь очередь за тобой.

- Все будет сделано. Позволь мне полюбоваться тобой, сестра Патрочинио! - прошептал Кларет, подходя к прекрасной монахине. - Ты так мудра, как и прекрасна.

- Изабелла от скуки начинает заниматься государственными делами, и этого не следует допускать. Мысли ее должны быть направлены в совершенно другую сторону, - продолжала монахиня, пристально глядя на брата Кларета,

Прекрасная графиня, улыбаясь, опустила руку, которой придерживала широкий коричневый плащ. Кларет наклонился, чтобы схватить ее и прижать к своим горячим губам, но графиня, будто считая это движение неприличным для служителя церкви, быстро убрала руку. Кларет стал на колени и губы его прижались к ее прекрасному стану, монахиня подала ему обе руки, широкие рукава плаща откинулись, и Кларет, жадно пожиравший ее глазами, вдруг увидел на левой руке графини белый, резко отличавшийся от цвета кожи, рубец - знак ссыльных на галеры.

Кларет вздрогнул, он не знал бурного прошлого благочестивой сестры. Чтобы не выдать своего волнения, он снова наклонился и поцеловал руку графини.

Монах внутренне торжествовал, хотя внешне ничем не выдал своего волнения. На мраморном же лице графини Генуэзской оставалась все та же ледяная улыбка. Она не заметила, что Кларет открыл тайну ее жизни, - тайну, которая в состоянии лишить ее высокого положения при дворе, каким бы прочным оно ни было.

Вечером следующего дня на самом видном месте дворца, при входе в парк, медленно расхаживал высокий солдат с обнаженной шпагой. Читатель, вероятно, помнит, что раньше здесь находилась запирающаяся дверь, потому что во время регентства Марии-Христины и Эспартеро парк этот очень мало посещали. Теперь же по приказанию королевы дверь сняли, остался открытый портал, перед которым стоял пост.

Запущенный парк по желанию Изабеллы привели в порядок, и он стал любимейшим местом ее прогулок. Она часто приходила сюда подышать свежим воздухом или помечтать. Чтобы никто не беспокоил королеву в эти часы, перед входом в парк на террасе, окруженной деревьями, находился солдат королевской гвардии.

И сегодня вечером, как обычно, на посту стоял часовой - красивый стройный мужчина. Его высокий лоб, густые черные волосы, тщательно приглаженные у висков, были прикрыты каской. Тонкий нос с горбинкой и блестящие черные глаза живо напоминали Франциско Серано, во всей фигуре этого солдата было что-то аристократическое, величественное. Судя по надменному выражению лица и важной поступи, он понимал достоинства своей внешности. Он знал, что, хотя привлекательная наружность - его единственное достояние, люди часто бывали обязаны именно ей своим счастьем.

Красивый лейб-гвардеец, расхаживая взад и вперед по террасе, освещенной мягкими лучами заходящего солнца, думал о том, что настанет час, когда и ему улыбнется счастье, и твердо решил не упустить его. К террасе приблизился Кларет и остановился, глядя на красивого молодого человека.

- Сын мой, - начал монах с добродушной улыбкой, - как тебя зовут?

- Арана, благочестивый отец, - отвечал солдат, приняв почтительную позу.

- Арана, родом из Мадрида? - уточнил монах, хотя хорошо знал место рождения лейб-гвардейца.

- Нет, благочестивый отец, моя родина Гренада.

- Прекрасный город! У тебя нет тоски по родине?

- Да, иногда бывает, благочестивый отец, но теперь не так часто, как прежде, нам некогда об этом думать, к тому же мне не счастливилось на родине.

- Значит, ты доволен, что сделался солдатом ее величества королевы?

- Был бы еще больше доволен, если бы предвиделась война, в которой можно отличиться.

- Это не богоугодное желание, сын мой!

- Да жизнь-то в казармах уж больно однообразна, благочестивый отец.

- Мне кажется, что тебе нечего на это жаловаться, на своем посту ты видишь больше других.

- Да, меня даже поразил сегодняшний приказ стать на караул, потому что очередь не моя.

- Тебя с удовольствием будут видеть на этом месте, твоя представительная внешность к нему подходит. Ее величество королева вечером часто посещает этот парк одна, поэтому необходимо, чтобы на посту стоял человек, который в случае надобности мог оказать ей помощь, - проговорил Кларет, посматривая на аллею.

- Возможно, вы правы, благочестивый отец.

- Ты охотно пожертвовал бы жизнью ради королевы, - продолжал монах, - служить церкви и королеве - вот задача нашей жизни. Видел ли ты когда-нибудь королеву?

- Да, издали, с придворной дамой.

- Что, тебя, небось, пробрало?

- Да, благочестивый отец, странное чувство овладело мной при виде королевы.

Кларет заметил, что по аллее шли две женщины, королева не любила, чтобы во время этих прогулок ее сопровождали адъютанты и лакеи. Изабелла вышла в платье из легкой, прозрачной ткани, затканной золотыми цветами, шедшая рядом с ней маркиза де Бевиль была в палевом, шелковом платье. В волосах вместо всякого украшения у обеих были живые цветы. Королева увидела Кларета, разговаривавшего с дежурным лейб-гвардейцем и, остановив маркизу жестом, стала под тенью портала, чтобы услышать, о чем говорили эти два человека, по-видимому, не замечавших ее.

- Служить церкви и королеве - вот задача нашей жизни! - повторил Кларет.

- Дай Бог, чтобы мне посчастливилось на службе у королевы, - отвечал красивый лейб-гвардеец, улыбаясь, - ведь у нее не один солдат дослужился до генерала.

- Надейся на то, что и тебе это удастся.

- О благочестивый отец, на днях, когда я увидел королеву в тени каштановых деревьев, у меня возникла мысль подойти к ней, броситься на колени и просить о протекции. Плохо тому, у кого нет богатства и знатного родственника.

Изабелла улыбнулась, услышав эти простодушные слова красивого солдата, вынула золотую, украшенную бриллиантами, лорнетку, чтобы рассмотреть его; она нашла, что он довольно недурен собой.

- Приведи это намерение в исполнение, любезный Арана, - ответил монах с добродушной улыбкой, - королева очень добрая и проницательная женщина, она легко распознает, кто создан для славы. Уже не один обязан ей своим возвышением - я имею в виду маршала Серано, на которого ты так поразительно похож.

Кларет произнес последние слова особенно четко. Изабелла, еще пристальнее посмотрела на гвардейца.

- Если бы вы замолвили ее величеству словечко за солдата Арану, благочестивый отец!

- Для человека достойного я с удовольствием сделаю все, что могу, и даже на днях доложу королеве о тебе, так как ты...

- Вы это можете сделать сейчас, благочестивый отец, - прервала королева Кларета, приближаясь к террасе и улыбаясь при виде их смущения, которое монах отлично изобразил на своем лице, - отрадно видеть, что наш духовник так печется о нас и о других.

Арана, пораженный внезапным появлением королевы и ее придворной дамы, быстро возвратился на свой пост и принял надлежащую позу.

- Следуй за нами, любезный, - продолжала королева, ласково, - мы хотим узнать, в чем состоит счастье солдата нашей гвардии и что он хочет просить у нас. Представь себе, - обратилась Изабелла к бледному Аране, все еще стоявшему перед ней, вытянувшись во фронт, - что ты, увидев королеву в этом парке, ослушавшись приказа, бросился бы перед ней на колени - в чем состояла бы твоя просьба?

- Этого нельзя так скоро решить, ваше величество, - ответил Арана, - ваше внезапное появление лишило меня смелости. Мне кажется, что я не мог бы теперь произнести ни одного слова, не только потому, что они все вылетели из головы, но и...

Гвардеец остановился, глядя на улыбавшуюся маркизу и стоявшего возле нее Кларета, Изабелла выслушала бесхитростные слова солдата и приказала ему следовать за собой.

Арана колебался, не осмеливаясь оставить пост.

- Королева приказывает - может быть, это избавит тебя от наказания. Кто твой ближайший начальник?

- Лейтенант Рамиро, ваше величество!

- Лейтенант Рамиро? - повторила королева. - Что, он еще очень молод?

- Да, ваше величество, ему еще нет двадцати лет.

- Если мы не ошибаемся, он близкий родственник дона Олоцаги. Дон Рамиро простит тебя, если ты скажешь, что оставил пост по приказу королевы.

- Я охотно подвергнусь наказанию, ваше величество, - отвечал Арана, которому стало ясно, что сегодня настал его час.

- Это нам нравится. Мы любим солдат, которые ничего не боятся! - сказала королева, приближаясь с ним к темной крытой аллее. Отец Кларет усердно старался не только занимать маркизу разговором, но и сдерживать ее шаги, так что они, наконец, отстали от королевы на большое расстояние.

- Нам кажется, - продолжала Изабелла, - что ты выражаешь мнение большинства своих товарищей, и, чтобы никто не мог сказать, что королева слишком отдаляется от армии и ее солдат, мы желаем исполнить твою просьбу.

- Я не думал, что ваше величество будет так добры к простому гвардейцу.

Изабелла улыбнулась.

- Уже более трех лет, - вымолвил Арана, - я усердно служу вашему величеству, но до сих пор не получил никакого повышения. Три года я безропотно переносил эту несправедливость, убедившись, что никто не замолвит за меня слово, я решился броситься в ноги вашему величеству и стать просителем за себя самого.

- Это самое лучшее, что ты мог сделать, любезный, мы позаботимся о том, чтобы с тобой поступили по справедливости. Мы думаем, что офицерская шпага отлично пойдет тебе! Надеемся, что скоро настанет случай, который приведет в исполнение наши слова и случай этот будет тебе приятен.

- Сражаться за ваше величество и наше прекрасное отечество - вот мое величайшее желание.

- Ты это говоришь откровенно, мы видим! - проговорила Изабелла, милостиво улыбаясь. Она взглянула на прекрасно сложенного солдата и невольно подумала, что ей, королеве, достался в мужья самый жалкий и невзрачный из мужчин.

Вдруг в кустах смежной аллеи послышался шум, как будто кто-то быстро пробирался к ним, ломая сучья деревьев. Возможно ли это: парк со всех сторон окружен стеной, впрочем, кто-нибудь мог последовать за королевой и маркизой из дворца, "потому что караульный был при ней, а маркиза - но куда девалась маркиза? Изабелла стала с беспокойством оглядываться - ни маркизы, ни патера Кларета не было видно, она оказалась одна в темной аллее, с солдатом ее гвардии.

Шум стал явственнее. Изабелла не знала, остановиться ли ей, положившись на Арану, или позвать маркизу. Внезапно перед ней вырос какой-то человек.

Королева отступила назад, но в ту же минуту человек этот в длинном разорванном коричневом плаще и надвинутой на лоб помятой дырявой шляпе бросился перед ней на колени, протягивая руки.

Арана быстро подбежал к ней. Изабелла, в голове которой мелькнула мысль, что это может быть покушение, дрожа, схватила его за руки.

- Сжалься, королева, - проговорил незнакомец хриплым голосом, - я пропал, если ты мне не поможешь, мне надо тысячу реалов, или они запрут меня в дом умалишенных! Только тысячу реалов, чтобы спасти человека!

Изабелла с ужасом посмотрела на незнакомца, сорвавшего шляпу с головы и отбросившего ее далеко от себя - она увидела бледное, искаженное болезнью и нуждой лицо и широко раскрытые глаза. Арана, подняв шпагу, стал между королевой и наглым незнакомцем.

- Какое счастье, что ты при нас, - прошептала Изабелла, взглянув на защитившего ее гвардейца.

- Сжалься, королева, - канючил незнакомец, - сжалься над Веей, бедным Веей, которому не достает только тысячи реалов, чтобы довершить великую тайну, которую я тебе потом сообщу. Защити меня, королева, они говорят, что я сумасшедший, потому что завидуют моему успеху.

К этому времени подоспели Кларет и маркиза. Лицо Паулы выражало ужас, Кларету же было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что сумасшедший нищий прекрасно исполняет свою роль; королева крепко держала руку Араны в своей и так близко стояла около него, что не могла не заметить его красоты.

Лейб-гвардеец хотел схватить стоявшего на коленях нищего, но Изабелла остановила его.

- Пощади его! - проговорила она и взглянула на Арану, благородные черты которого действительно напоминали ей человека, которого она любила больше всех на свете.

- Только тысячу реалов для бедного Вей, королева! Тогда он может довершить великую тайну! Я вам даже скажу, в чем она состоит. Я делаю бриллианты - бриллианты из угля. Мне не достает только тысячи реалов. Убейте их, они хотят украсть мою тайну, они хотят запереть меня в дом умалишенных, чтобы забрать мои бриллианты. Дайте тысячу реалов бедному Bee!

- Ваше величество, возвратитесь лучше во дворец, Арана проводит вас, - прошептал Кларет, - а я справлюсь с бедным сумасшедшим.

- Благочестивый отец прав, - отвечала королева, - нам от души жаль бедняка. Позаботьтесь о том, чтобы он был помещен в лечебное заведение.

- Вы уходите? Вы не даете бедному Bee тысячи реалов? Тогда все потеряно, я не могу зажечь огня. Но, кто знает, огонь может сделаться неукротимым, он может вспыхнуть над моей головой и поглотить весь свет. Вы идете, вы не даете бедному Bee тысячи реалов?

Королева, все еще держа руку Араны, страшно взволнованная этим происшествием, возвратилась на террасу, оставив Кларета с сумасшедшим.

- Твое желание исполнено, - сказала Изабелла, обращаясь к лейб-гвардейцу, - ты офицер. Пусть никто не скажет, что королева Испании не умеет вознаграждать. Мы сейчас отдадим приказ маршалу О'Доннелю, следуй за нами в наши покои!

Арана нагнулся, чтобы поцеловать королеве руку. Изабелла удостоила его этой милости и воспользовалась минутой, чтобы при свете горевших близ дворца канделябр убедиться, что она не ошиблась - Арана действительно был очень похож на любимого ею человека, и она стала еще милостивее к прекрасному молодому офицеру.

Кларет, оставшись наедине с нищим, довольно улыбнулся - ловко задуманный план шел, как по маслу.

- Следуй за мной, - сказал Кларет, - я заплачу тебе.

- Выходит, прав был тот добрый человек, что посоветовал мне перелезть через стену королевского парка! - вскричал нищий.

- Не говори так громко, а то не получишь денег.

- Я нем, как могила, идите вперед, я последую за вами, - проговорил умалишенный.

Дойдя до Плаццы де Палачио, монах сунул нищему десять золотых монет и быстро отделался от него.

Королева вскоре так полюбила молодого Арану, что он с помощью сестры Патрочинио уже через несколько дней получил свободный доступ в ее покои; расчет монахини на то, что сходство лейб-гвардейца с Франциско Серано подействует на Изабеллу, оказался верен.

Никто не подозревал об этой придворной интриге, никто не знал, как ловко святые отцы Санта Мадре сумели доставить королеве развлечение, никто не догадывался, что Арана был орудием иезуитов, - орудием, которое, как мы увидим далее, они тотчас заменили другим, убедившись, что оно перестало слепо повиноваться им и утратило свою силу. Зная общую ненависть народа к инквизиции, святые отцы действовали крайне осторожно и обдуманно.

Одно название Санта Мадре вызывало в людях такой ужас и отвращение, что великие инквизиторы сочли лучшим заменить его другим, надеясь таким образом отвести от себя гнев народа. С этого времени святые отцы Санта Мадре стали именовать себя обществом святого Викентия, тем более, что этот святой, изображение которого висело в зале святого трибунала, служил примером их благочестивому братству. Общество святого Викентия существует в Испании и в настоящее время, устояв против последней революции, и, может быть, не одно темное дело своим происхождением обязано ему.

В то время, как Арана развлекал королеву, Франциско Серано имел счастье снова увидеть в Мадриде, хотя и на короткое время, своего старого друга Жуана Прима, возвратившегося из Марокко.

Но Прим недолго оставался в Мадриде - ум его жаждал деятельности, к тому же ему было тяжело видеть происшедшие при дворе перемены. Он, разумеется, получил аудиенцию у королевы, но взор его с изумлением остановился на Аране, который осмелился присутствовать при ней. Прим удивленно покачал головой, выйдя из зала и встретив в коридоре сестру Патрочинио и святых отцов.

- Какой тяжелый воздух в Мадриде! - сказал он. - Дай Бог, чтобы тут опять не поднялась буря! Королева, кажется, идет по стопам Марии-Христины.

- Я еще надеюсь, что все изменится, - ответил Серано.

- Пусть будет, что будет! - проговорил Топете. - Мы остаемся теми же и, если потребуется, сойдемся опять, чтобы защитить и спасти королеву и наше общество.

- Да, если королева уже не принадлежит другим и не покинула нас!

- Вы здесь и позовете нас. Прощайте! Поеду, посмотрю, как поживает наш дипломат в Париже.

- В своем последнем письме Олоцага просит меня выхлопотать для молодого Рамиро, состоящего в полку Олано, отпуск, - обратился Серано к Приму, - по-видимому, он очень соскучился по нему.

- Олоцага соскучился по нему? Значит, он здорово изменился! - отвечал Прим.

- Рамиро, как мне кажется, тесно связан с ним какими-то узами. Теперь самое лучшее время для отпуска. Возьми его с собой в Париж.

- Я могу доставить удовольствие нашему старому другу, чтобы убедиться, что он вовсе не такой холодный человек, каким всегда казался, что и у него есть сердце.

- Под дипломатической холодностью Салюстиана скрывается такое теплое сердце, какого я никогда не подозревал в нем, - заметил Серано, крепко пожимая Приму руку на прощанье, - кланяйся ему от души.

На следующий день Прим отправился в Париж в сопровождении молодого офицера Рамиро, получившего при содействии Серано отпуск на неопределенное время. Высокое почтение, которое оказывал Рамиро другу дона Олоцаги, скоро переросло в искреннюю дружбу, и Прим все больше стал замечать сходство молодого офицера с бывшим капитаном королевской гвардии - те же изящные манеры, та же любезность.

Он уже тысячу раз порывался спросить Рамиро, кем тот приходится дону Олоцаге, но его всегда что-то удерживало от этого, может быть, не совсем уместного вопроса, и, глядя на молодого офицера или слушая его, он только улыбался и повторял про себя, покачивая головой: "Весь в капитана - весь в нашего Салюстиана".

Но Рамиро не замечал красноречивых взглядов графа Рейса. Между молодым человеком и горячо любившим его доном Олоцагой установились странные отношения: ни разу ни один из них не заводил об них речь, ни разу не было задано ни одного вопроса.

Евгения Монтихо, поручая мальчика дону Салюстиану, сказала ребенку:

- Это твой отец, Рамиро, полюби его и сделайся хорошим человеком.

Слова эти быстро изгладились из памяти мальчика, так как он не остался с доном Олоцагой, а жил у Жуаны и Фрацко, которых, подобно маленькой Марии, скоро привык звать матерью и отцом. А так как Фрацко предпочел ничего не говорить мальчику о том, что касалось его происхождения, ребенок стал называть доброго сеньора, которого не знал прежде, дядей.

Теперь же Рамиро был в том возрасте, когда начинают интересоваться своим происхождением, и ему, разумеется, было крайне мучительно и неприятно ничего не знать о своих родителях и предках.

Приехав в Париж, граф Рейс тотчас отправился с молодым Рамиро на набережную д'Орфевр, в испанское посольство. Нельзя описать той радости, с которой встретились старые друзья! Наблюдая украдкой за Олоцагой и молодым офицером, Прим прошептал: "Без сомнения, это отец и сын".

МАРИАННА ДЕЛЬ КАСТРО

В доме испанского посла, где после смерти князя Аронты водворилась тишина, с приездом Прима и Рамиро закипела веселая жизнь.

Олоцага заботился о том, чтобы гости не скучали и показывал им Париж. Однажды в солнечный апрельский день они отправились в открытом экипаже в Булонский лес. Воспользовавшись хорошей погодой, сюда съехался весь высший свет. Между экипажами, раскланиваясь во все стороны, наводя лорнеты и переглядываясь с прелестными дамами полусвета или с молоденькими женами стариков, гарцевали офицеры и молодые денди с фиалками в петлицах. Экипаж испанского посла смешался с рядами карет и колясок. Олоцага показывал Приму своих знакомых из высшего круга и подшучивал над Рамиро, который подметил, что в Париже гораздо больше красивых девушек, чем в Мадриде.

Внезапно вдали показался известный всем экипаж императора, с форейторами, егерями и кучером в ливрее с серебряными галунами. Стали расчищать дорогу. Кучер дона Олоцаги, извещенный лакеем Педро о приближении императорской кареты, повернул лошадей так, чтобы встретиться с ней. Олоцага мысленно похвалил кучера за то, что он, не получив приказания, сам догадался так сделать, и с нетерпением ждал, когда подъедет экипаж, в котором сидела императрица с графиней де Салиньон. Карета императрицы ехала медленнее, чем обычно: проскакали форейторы, показались прекрасные, серые в яблоках лошади - испанский посол и его гости низко поклонились. Евгения, узнав его, милостиво ответила на поклон и взглянула на сидевшего около него Рамиро. Олоцага успел заметить волнение, мгновенно вспыхнувшее на ее прекрасном лице, карета промчалась, и минута встречи пролетела.

- Какой милостивый поклон! - улыбаясь, заметил Прим, которому так шел генеральский мундир с орденами и знаками отличия, что взоры многих дам останавливались на экипаже испанского посла.

- Я скоро буду иметь честь представить вас их величествам, - проговорил Олоцага.

- Императрица испанка? - спросил Рамиро.

- Кажется, что так, - ответил Прим.

- Мне показалось, что она так же любезна, как и прекрасна, не знаю, почему меня так обрадовало твое обещание представить нас ей, - продолжал Рамиро, обращаясь к дону Олоцаге.

Олоцага сделал вид, что не расслышал этих слов, хотя они вызвали в нем бурю чувств. Он с горечью вспомнил, что Рамиро до сих пор ничего не знает о своем происхождении и что рано или поздно ему придется раскрыть эту тайну.

Прим, с удовольствием разглядывая восхитительных парижанок, обратил внимание на один экипаж. В нем сидели две, по-видимому, очень знатные дамы: одна была стара, другой, с немного смуглым цветом кожи, тонкими чертами лица и блестящими, черными глазами, было не более двадцати лет. На ее пышных волосах держалась изящная шляпка с длинной белой вуалью; бархат и шелк ярких цветов составляли туалет обеих дам.

Экипаж этот не ускользнул и от взоров дона Олоцаги, причем он тотчас же заметил, что дамы эти иностранки. Затем внимание обоих переключилось на другой экипаж, в котором сидел темнокожий египетский принц Набаба со своим воспитателем.

Когда экипаж дона Олоцаги повернул назад в посольство, где был назначен парадный обед, мимо него пронеслась коляска с двумя иностранками, и что-то порхнуло в воздухе. Прим быстро и ловко протянул руку и схватил тонкую дорогую вуаль, которую, очевидно, сдуло ветром с головы прекрасной незнакомки. Коляска была уже далеко, они же торопились к обеду, поэтому Прим решил оставить у себя вуаль, на краю которой нашел вытканную золотой нитью метку М. de С. Олоцага, смеясь, заметил, что находка эта дает графу Рейсу, любителю приключений, случай подойти к двум незнакомым дамам и составить себе знакомство, которое может иметь самые блестящие результаты.

Час спустя в залах испанского посольства собралось большое изысканное общество мужчин, и зазвенели тонкие английские бокалы с дорогими винами. Молодой герцог Граммон после произнесенного доном Олоцагой тоста за здоровье императора и императрицы предложил тост и за здоровье королевы и короля испанских, после чего маркиз де Бомари обратился к дону Олоцаге и его друзьям с речью, по его словам, импровизированной, однако Салюстиан сильно усомнился в этом, зная привычку маркиза искать себе расположение тех, которые могли быть ему полезны. Маркиз, понимая положение Олоцаги при дворе и желая заслужить милость императора, продумал и заранее подготовил свою речь, исполненную разных любезностей и лести.

Олоцага ответил ему действительно импровизированными стихами, в которых остроумно заметил, что маркиз любезен и нежен, как пожилая дама, которая еще желает покорять сердца.

Гости смеялись, чокались и хвалили изысканные закуски. Герцог Граммон заговорил с доном Олоцагой о загадочном происшествии с князем Аронтой, Прим вступил в оживленную беседу с маркизом де Бомари. Они коснулись темы брака, и маркиз не мог не подивиться тому, что Олоцага еще не выбрал себе подруги жизни.

- Вот я, - заговорил он, самодовольно улыбаясь, - избрал правильный путь.

- И, как видно, очень довольны этим? - спросил Прим.

- Иначе и быть не может, многоуважаемый граф, я выбрал именно то, что необходимо в наше время. Хотя мое состояние довольно значительное, но дама моего сердца владеет таким богатством, что мы можем весьма приятно устроить свою жизнь.

- Значит, брак по расчету? - смеясь, заметил Прим.

- Иначе и быть не может, дорогой граф, - отвечал маркиз, - прошу покорно, ведь мы не идеалисты. Берите пример с меня, я счастливейший жених в мире.

- Значит, вы уже обручены?

- Еще не совсем, есть маленькое препятствие - упрямая тетка, с мужем которой я однажды дрался на дуэли.

- Следовательно, вы уже давно знакомы с семейством вашей невесты?

- В какой-то степени. Я был в ссоре с братом ее отца. Но с тех пор прошло уже более десяти лет.

- Ну, главное в самой даме; если вам удалось овладеть этой очаровательной крепостью, то легко справиться с остальными препятствиями, - шутил Прим.

- Однако овладеть этой крепостью не так-то легко, я приступил к ее осаде. Это, в самом деле, интересно! Представьте себе - молодая мексиканка, миллионерша!

- Мексиканка! Это вдвое забавно, - проговорил Прим, переглянувшись с Рамиро, который насилу мог удержаться от смеха, - и к тому же миллионерша! Вы достойны зависти, маркиз.

- Еще бы! Мне уж многие это говорили. К тому же моя невеста - вы не поверите, граф, какие драгоценные качества соединяет в себе это очаровательное создание - прекрасна и умна.

- Вы серьезно возбуждаете во мне зависть, маркиз, - красива, умна, богата.

- И горяча, как все мексиканки, - прервал его маркиз, - да, да, дорогой граф, я долго искал невесту в высших кругах, но все возвращался к этому прекрасному созданию.

- Которое, вероятно, и вас горячо любит.

- Послушайте, граф, вы настоящий вояка, вы все хотите брать штурмом! Вы должны научиться, мой дорогой, осторожно и нежно обходиться с дамами. Выпьем лучше за мое скорое обручение!

Маркиз де Бомари, уже не молодой человек, с искусно выкрашенными волосами и кокетливо закрученными усами, забыл, что предательские морщины около глаз не так легко скрыть, как седые волосы. Тем не менее он все еще разыгрывал роль молодого денди и считал себя покорителем женских сердец. Попав с помощью своего дяди министра в высшие круги общества и даже бывая при дворе, он считал решенным, что дама, на которую он обратил внимание, охотно станет его женой. Поэтому он находился в самом веселом расположении духа, шутил, острил, сочинял плохие стихи, на которые, как он уверял, его вдохновляла прекрасная, богатая и умная мексиканка, и клялся графу Рейсу в дружбе. Прим, потешаясь над влюбленным маркизом, слушал его рассказы.

Когда гости встали из-за стола и перешли в маленькие боковые залы, чтобы курить сигары и пить кофе, Прим, желая показать герцогу Граммону несколько картин, пошел через столовую в свои комнаты. Вдруг он заметил на полу зала, откуда только что вышли гости, маленькую розовую записку, он быстро поднял ее и увидел, что она без адреса.

- Посмотрим, что в ней, - проговорил он, разворачивая бумагу, - а, женский почерк, это интересно!

Записка, написанная изящным тонким почерком, заинтриговала Прима:

"Мне было невозможно исполнить вчера вашу просьбу и обменяться с вами несколькими словами. Поэтому жду вас сегодня в десять часов вечера на краю леса, по дороге в Версаль. Я выбираю это немного глухое место потому, что не хочу быть подслушанной, и потому, наконец, что люблю все необычное и загадочное.

Марианна".

Прим широко раскрыл глаза и еще раз прочитал надушенную записку.

- "Потому что люблю все необычное и загадочное" - это мне нравится и сильно возбуждает мое любопытство! - прошептал он, пряча находку в карман. - Если бы только знать, кто из гостей имел счастье получить это странное приглашение и несчастье потерять его. Марианна... я во что бы то ни стало хочу узнать, кто эта Марианна, которая не боится идти в десять часов вечера в лес по дороге в Версаль. Живо, Жуан, не будь дураком, выясни, кто эта Марианна и тот неосторожный, потерявший письмо.

Прим быстро вернулся в зал, показал герцогу Граммону картины и с удовлетворением увидел, что гости начали разъезжаться. Никем не замеченный, он прошел в свои комнаты, накинул плащ и приказал оседлать лошадь.

Через четверть часа он уже скакал по улицам Парижа и, наконец, благополучно достиг Версальского шоссе.

"Это будет чудное приключение! - пробормотал он. - Я не простил бы себе, если бы не воспользовался случаем разузнать, кто эта странная Марианна. Надеюсь, что приеду раньше незнакомца, потерявшего записку. Прим, ты в самом деле неисправимый искатель приключений", - заключил всадник свой монолог и поскакал дальше. Темный вечер, луна, - все это как нельзя лучше подходило к предприятию графа Рейса, который невольно вспомнил молодость, когда вместе с друзьями не раз совершал подобные вылазки.

Наконец, он увидел недалеко от себя темное место, за которым, по всей вероятности, начинался таинственный лесок. Он не ошибся: тут действительно стояли деревья. Прим огляделся, но никого не заметил, ему пришла мысль, что записка была просто от какой-нибудь эксцентричной женщины.

Однако он все-таки соскочил с седла, привязал лошадь к дереву и пустился в путь пешком. В ту минуту, когда он, свернув с дороги, стал приближаться к лесу, перед ним, как из-под земли выросла какая-то фигура. Прим приготовился вытащить шпагу, но увидел женщину с очень темным цветом лица, закутанную в длинный светлый балахон.

- Кто здесь? - вскрикнула женщина.

- Отвечайте, кто вы - приказал Прим.

- Я Лиди, служанка, а вы маркиз? - проговорила на ломаном французском языке женщина, в которой Прим узнал индианку. Открытие это поразило его - откуда явилась она сюда? Не она ли загадочная Марианна? Но нет, она назвала себя Лиди, служанкой.

- Вы маркиз или кто другой, отвечайте! - почти грозно повторила темнокожая.

- Отчего вы все спрашиваете, Лиди, маркиз ли я? - твердо проговорил Прим и затем продолжал почти шепотом: - Марианна?

- О, идите за мной! Донна Марианна ждет маркиза! - ответила, обрадовавшись, индианка и пошла вперед.

Дело стало проясняться: Марианна - госпожа этой Лиди, ждала маркиза. Но что, если внезапно явится тот другой? Прим с беспокойством оглянулся на дорогу, но там все было по-прежнему тихо, и он последовал за служанкой. В нескольких шагах от себя граф увидел даму в длинной темной накидке, но не мог разглядеть ее лица, скрытого вуалью.

- Донна Марианна, - сказала Лиди, - маркиз!

- Маркиз, - проговорила незнакомка на хорошем французском языке, - получили вы мое письмо?

- Да, я был так счастлив, - прошептал Прим, поклонившись.

- Я страшно рисковала, посылая его, и этим доказала, что хочу тотчас же ответить на вопрос, который вы мне задали.

- Я сгораю от нетерпения услышать ответ, донна Марианна!

- Умерьте свое нетерпение: ответ, возможно, будет не таким приятным. Получали вы когда-нибудь отказы, маркиз?

- Нет, сударыня.

- Тогда мы ошиблись с тетей Луизой. Мы думали, что вы теперь уже не так обидчивы! - смеясь, проговорила незнакомка.

- Что мне предстоит, донна Марианна? Но приподнимите, по крайней мере, вуаль, чтобы я мог видеть выражение вашего прекрасного лица, когда будете произносить свой приговор.

Прим, чтобы не быть узнанным, плотнее закутался в плащ и приблизился к незнакомке.

- Вы до сих пор ничего не рассказывали мне, что произошло между вами и моим дядей дель Кастро, - продолжала Марианна, - я только что узнала от тети Луизы, которая глубоко вас ненавидит, что была дуэль...

- Дуэль?

- Между вами и братом моего отца.

Прим вздрогнул, он понял все: Марианна была той мексиканкой, о которой упоминал маркиз де Бомари. Она ждала его, это он потерял письмо. С удвоенным интересом граф посмотрел на незнакомку.

- Вы можете судить поэтому, маркиз, что я чувствую. Ненависть моей тети такова, что я, во избежание неприятной сцены, не осмелилась пригласить вас к себе.

- Это очень любезно с вашей стороны, сеньора, но позвольте взглянуть на ваше лицо! - прошептал Прим, посмеиваясь над собой, но желая, во что бы то ни стало увидеть прекрасную мексиканку.

- Я просила вас сюда для того, чтобы сказать, что слишком люблю своих родных, чтобы выйти замуж за человека, который дрался на дуэли с братом моего отца и нанес ему опасную рану, - проговорила Марианна, откидывая вуаль.

Прим не нашел слов для ответа: он увидел молодую даму, которой любовался во время прогулки в Булонском лесу. Забыв все, граф подошел к очаровательной женщине, взял ее маленькую руку и прижал к губам.

Внезапно Марианна, увидев, что перед ней стоял незнакомец, вскрикнула и отшатнулась.

- Что это такое, любезный сеньор? Я думала, вы маркиз...

- Я маркиз, донна Марианна.

- Но не маркиз де Бомари?

- Я маркиз де лос Кастильейос, граф Рейс.

- Но зачем вы обманули меня?

- Тысячу раз прошу извинения, донна Марианна, - сказал Прим, - но я не обманул вас - вот доказательство.

Он преклонил колено и передал изумленной даме розовую записку.

- Но как она попала к вам?

- На ней не было адреса. Я нашел ее и поспешил сюда.

- Значит, маркиз потерял ее!

- Он недостаточно берег ее, донна Марианна, я бы носил ее на сердце.

- Но я совсем не имею чести знать вас...

- Однако маркиз де лос Кастильейос, генерал королевы Испании, имеет честь вас знать.

- Как так?

- Эта маленькая тайна скоро разъяснится. Катались вы сегодня с вашей тетушкой в Булонском лесу?

- Да, мы сегодня перед обедом были там.

- И не имели ли вы несчастья, которое, впрочем, составило мое счастье, потерять белую вуаль?

- Да, да, помню.

- Мне суждено было поймать эту вуаль, и я прошу позволения вручить вам ее.

- Если не ошибаюсь, сюда идет маркиз де Бомари. Лиди, этот господин не тот, кого мы ждали, но не говори ничего маркизу, я хочу побеседовать с ним здесь. Вас же, господин граф, я попрошу не медлить. Вы сами знаете, какие неприятности могут последовать, если маркиз застанет вас со мной.

- Вы думаете о той дуэли, донна Марианна? - отвечал Прим.

- Нет, но он может меня компрометировать.

- Ну, это не сойдет ему с рук!

- Однако прошу вас оставить мне письмо и незаметно удалиться.

- С условием, донна Марианна.

- Говорите скорее, граф.

- Что позволите мне вручить вам на днях найденную вуаль.

- С удовольствием, граф. Я живу с тетей Луизой в Град Отеле, на улице Риволи.

- Тысячу раз благодарю за милость! Я спешу, чтобы не лишить вас удовольствия принять маркиза де Бомари, - проговорил Прим с усмешкой, целуя руку донне Марианне, - и сгораю от нетерпения снова увидеть вас.

- Он идет...

- Прощайте, донна Марианна.

Прекрасная мексиканка улыбнулась графу Рейсу, тот, еще раз поклонившись, быстро удалился.

- Он, кажется, так же как и я, любит все необычное и загадочное - странный господин, - прошептала Марианна.

- Бедный, - усмехнулся Прим, увидев маркиза, спешившего к своей даме, - ты уже собираешься назвать ее своей, но я почти уверен, что этого никогда не будет. Мне кажется, что я сделаюсь твоим соперником, потому что донна Марианна дель Кастро в самом деле прекрасна!

ГРАФ ТЕБА

Когда гости дона Олоцаги разъехались и лакеи привели в порядок его любимый маленький зеленый зал, он остался наедине с Рамиро. От выпитого вина они оба находились в прекрасном расположении духа и, судя по всему, были заняты одной мыслью. Полумрак зала, обитого зелеными обоями, как нельзя лучше подходил к настроению Салюстиана.

Он твердо решил сегодня рассказать Рамиро все, что до сих пор составляло для него тайну. Но ему трудно было приступить к главному - к горькому признанию, которое могло навсегда лишить юношу

покоя и стать причиной многих неприятностей. "Но ведь Рамиро в таком возрасте, - подумал он, - что должен понять все".

Юноше, открытое лицо которого часто вызывало воспоминания в душе Салюстиана, предстояло первое тяжелое испытание.

- Рамиро, - сказал Олоцага, - мне хотелось бы рассказать тебе историю и услышать твой ответ. История эта весьма проста, она часто случается в жизни, но тем, кого она касается, от этого не легче.

Олоцага встал. Он не мог перенести устремленного на него взгляда Рамиро.

- Смотри в темноту ночи, - продолжал он, подходя к нему и показывая за окно, - может быть, тогда мой рассказ не покажется тебе таким мрачным. Я хочу, чтобы ты познакомился не только с светлыми сторонами жизни, но и с теми, которые приходится скрывать за беззаботной улыбкой.

- Хорошо, я сделаю по-твоему.

Олоцага задумался. Лицо его было печально. Он ссутулился - казалось, стройный стан его согнулся под тяжестью воспоминаний. Бесстрастный дипломат в эту минуту доказывал, какая глубина души скрывается за его кажущейся холодностью.

- Дело происходило в Аранхуесе, - начал он, - где королева Изабелла, тогда девятилетняя девочка, была окружена своими сверстницами. Мать ее, Мария-Христина, больше заботилась о сердечных привязанностях, чем о своем уже рано избалованном ребенке. В парке Аранхуеса, который тебе известен, Изабелла играла с несколькими детьми высокопоставленных грандов, среди них были пятнадцати- и шестнадцатилетние девушки, к играм иногда присоединялись некоторые молодые офицеры твоих лет. Один из них пользовался милостью юной королевы. Ей нравилось, что молодой сеньор, будем называть его Рамиро, разговаривал с ней на темы, которые возбуждали в ее детской головке серьезные мысли, и она думала, что этот молодой человек приходит туда только для того, чтобы занимать ее. Но юная королева ошибалась! Дон Рамиро приходил в парк не для того, чтобы видеть ее, хотя всегда был очень любезен и услужлив, а ради одной из старших ее подруг. Позволь мне не называть ее имени. Прекрасная молодая сеньора была счастьем его жизни. Он любил ее со всем пылом своей молодой души, скучал, когда не видел, молился за нее вечером, когда ложился спать, и во сне простирал к ней руки. Молодая сеньора скоро заметила привязанность дона Рамиро и сама, по-видимому, была неравнодушна к нему. Есть взгляды, которые для других не имеют никакого значения, но для влюбленных они красноречивее слов. Прекрасный парк Аранхуеса, казалось, был создан для любви. Случалось, что летом Рамиро часто оставался в парке наедине с прелестной девушкой, которой только что минуло шестнадцать лет. Их первые признания, клятвы, поцелуи, раздававшиеся в тишине ночи, остались тайной для всего света. То были блаженные часы! - Олоцага остановился посреди зала, лицо его сияло. Он видел себя с любимой в парке Аранхуеса и слышал слова любви. Он провел рукой по лицу и продолжал: - Когда двор снова перебрался в Мадрид, они часто по несколько дней не видели друг друга, но с помощью

преданных слуг ежедневно обменивались письмами. В следующее лето какой-то предатель обратил внимание холодной, гордой матери молодой сеньоры на влюбленных. За ними стали следить, и редко выдавался час, когда они проводили без свидетелей. Но для Рамиро не существовало препятствий. Его не сдерживали никакие преграды, он хотел назвать прекрасную сеньору своей, даже если это стоило бы ему жизни. Влюбленным удалось еще раз встретиться наедине и обменяться клятвами. Рамиро обнял свою любимую и в порыве бурной страсти увлек ее в одну из беседок темной аллеи парка... Забыты были все законы света. "Мы принадлежим друг другу навеки, - прошептал Рамиро, - ты моя, я до гроба твой!" Прошло несколько дней после той н5чи, когда влюбленные обменялись клятвами в вечной любви и верности. Рамиро тосковал по своей возлюбленной и хотел сказать ей, что решил скрепить их союз и перед светом. Он стал искать ее в парке, во дворце, в других местах, но напрасно. Он побежал в отель, где они жили с матерью, - комнаты оказались пусты, и никто не мог объяснить ему, куда они уехали. Он быстро выбежал на улицу, ему не хватало воздуха, он почти задыхался, но потом снова вернулся в дом. Неужели возможно, чтобы та, которая несколько дней тому назад клялась в вечной любви, сегодня покинула его? Он остановился в немом отчаянии, руки его сжались в кулаки, на глаза навернулись слезы. Рамиро вышел из отеля как будто с кладбища, где похоронил все, что составляло счастье его жизни.

Олоцага невольно закрыл лицо руками и быстро вытер набежавшую слезу.

- И этот Рамиро, - продолжал он, - не смел даже показывать своего горя, он должен был улыбаться, шутить, придумывать разные остроты, чтобы занимать молодую королеву, тогда как сердце его разрывалось от боли. Постепенно он стал свыкаться с мыслью, что возлюбленная покинула и забыла его. Он долго не имел никаких известий о ней, пока, наконец, через несколько лет, не узнал, что она живет в Париже и окружена молодыми богатыми искателями приключений, которые все вхожи в дом ее честолюбивой матери. Он узнал также, что у него был сын. Прекрасная сеньора стала писать письма Рамиро, ставшему министром, - письма, которые причиняли ему невыразимые страдания, потому что он все еще любил вероломную возлюбленную. Она отдала ему их сына и сказала, что никогда не будет принадлежать ему. Рамиро пережил и этот удар. Ему предстояла теперь трудная задача - он должен был признаться сыну, что ему никогда не суждено произнести слово "мама". Для света этот Рамиро - высокопоставленный счастливец, на самом деле он невыразимо беден и достоин сожаления...

Олоцага остановился. Он сбросил маску, которую носил в течение долгих лет. Он только что вновь пережил всю горечь своей жизни.

Рамиро увидел это. Он понял все и бросился дону Олоцаге на грудь.

- Рамиро, сын мой! - шептал глубоко взволнованный Олоцага, покрывая поцелуями лицо плачущего юноши.

До глубокой ночи отец и сын просидели в зеленом зале.

Через несколько недель во дворце Тюильри намечался большой прием, приглашения на который удостоились испанский посол и его гости, Прим и Рамиро, предварительно представленные императорской чете. Это было одно из тех придворных празднеств, где император и его супруга имели случай одним показать свое расположение, другим дать почувствовать свою холодность. Эти приемы, которым тотчас же придавалось политическое значение, давали богатую пищу журналистам для различных предположений и домыслов.

В ослепительных по роскоши залах дворца собралось блестящее общество.

Здесь были министр Тувнель, английский посол лорд Коулей, дон Олоцага, герцог Граммон, маркиз де Бомари, несколько генералов и офицеров, среди них Прим и молодой Рамиро, который чувствовал себя немного неловко в придворном обществе.

- Да, многоуважаемый дон Олоцага, - говорил Тувнель, французский дипломат, входя с испанским послом в маршальский зал, - состояние мексиканских дел требует, чтобы правительство, наконец, обратило должное внимание на бесчисленные жалобы тамошних французов.

- Положение этого государства, несомненно, не такое, каким бы нам хотелось его видеть.

- Представьте себе, что там остаются без внимания все жалобы и французских, и английских, и испанских подданных. Уже не один раз мы получаем материалы, в которых мексиканское правосудие выступает в весьма невыгодном свете.

- Это меня удивляет.

- О, спросите лорда Коулея, какие чудеса там творятся. Мексиканское правительство считает свое положение прочным и устойчивым, но терпение их величеств, ежедневно осыпаемых различными жалобами, ведь не безгранично.

- Защищать своих подданных - их священный долг, - отвечал Олоцага.

- Совершенно с вами согласен. Я попросил бы вас присутствовать на обсуждении этих обстоятельств. В нем будет участвовать и лорд Коулей, пора, наконец, принять какие-то меры.

- Всегда к вашим услугам.

- О, я знаю любезность министра королевы Испании, - проговорил Тувнель, кланяясь, - и умею ценить ее.

- Моя обязанность - служить вам.

- Моя же - быть вам благодарным.

В это время в одном из зал встретились граф Рейс и маркиз де Бомари.

Прим, посещая в последнее время довольно часто Марианну дель Кастро и ее старую тетку, имел значительный успех у молодой дамы, и это стало известно маркизу, который твердо рассчитывал на богатую мексиканку.

- А, многоуважаемый испанский генерал, покоритель сердец, - проговорил маркиз, вежливо кланяясь, - в последнее время вас, кажется, часто можно видеть на улице Риволи?

- Да, - отвечал Прим, - на улице Риволи живет дама, которая обратила на себя мое внимание.

- Какое откровенное признание! Однако вы поистине достойны удивления! Эта дама чуть было не поймала и меня в свои сети, но прекрасная Марианна дель Кастро так свободно себя держит и иногда способна к таким странным выходкам, что я, к несчастью, скоро убедился в ее неумении вращаться в парижских салонах.

- Странно! Богатая, прекрасная и умная мексиканка произвела на меня совсем другое впечатление.

- Богатство - вещь второстепенная, а сама красавица не так уж невинна...

- Господин маркиз!

- Я говорю правду, любезный генерал.

- Если в этой правде только не проглядывает маленькая розовая записка, - отвечал Прим, - если не ошибаюсь, маркиз получил отказ.

- Странно, граф, что...

- Нисколько! Ведь всем известно, что подобные отказы нелегко переносить, ужасно досадно проигрывать.

- Я должен просить вас объясниться или...

- Ну, что касается дуэлей, господин маркиз, я слышал, что вам на них не везет! - проговорил Прим с такой иронией, что граф побледнел от негодования.

- Мы в залах императора, граф!

- Это не мешает мне говорить правду. Меня нисколько не удивляет, что вы, проиграв, переменили свое мнение, маркиз.

- Что дает вам право говорить мне такие слова?

- Честь дамы, которую вы осмелились затронуть.

- Значит, вы взялись быть ее рыцарем?

- Ха-ха-ха! Маркиз, вы сами побили себя, доказав верность моих слов. Так раздражен может быть только тот, кто проиграл.

Маркиз увидел насмешливые улыбки окружающих и уже приготовился ответить, но их спор был прерван появлением императорской четы.

Луи-Наполеон, судя по всему, находился в прекрасном расположении духа, его темные глаза приветливо останавливались на каждом из присутствующих. Очаровательная императрица сегодня выступала во всей своей прелести. Тяжелое шелковое платье серебристого цвета, переливаясь при ходьбе, подчеркивало ее гибкую стройную фигуру, пышные волосы украшал убор из цветов.

Взоры дона Олоцаги невольно устремились на прекрасное лицо Евгении и искали Рамиро, чтобы заметить, какое впечатление императрица произведет на него.

В то время как императрица, шутливо болтая с придворными дамами, приближалась к своему креслу, император увидел Прима. Он уже много слышал от дона Олоцаги о деятельной жизни этого человека и заранее чувствовал к нему какую-то симпатию.

- Мне приятно видеть здесь одного из тех господ, - начал император, - мужество и храбрость которых превратились в легенду.

- О, не будьте слишком скромны, любезный генерал, честь тому, кому честь подобает. Вы принадлежите к числу тех четырех кавалеров, которые оказали бесценные услуги ее величеству королеве Испании, я от всей души желал бы иметь таких же верноподданных.

- Вы слишком милостивы, ваше величество, во всяком случае, жизнь моя была до сих пор ни что иное, как радение королеве и своему прекрасному отечеству.

- Я это знаю, любезный генерал, и хотел, чтобы вы когда-нибудь показали свою храбрость во главе и моих войск.

- Я приложу все усилия, чтобы заслужить эту честь.

- Случай ближе, чем вы думаете, - ответил Луи-Наполеон с суровым выражением лица, - я желал бы иметь воина, который уже е раз доказал свою храбрость.

В то время как император подходил к лорду Коулею, чтобы переговорить о деле, которого несколько минут тому назад уже коснулся Тувнель, императрица обратилась к дону Олоцаге, который был бледен и сдержан.

Он низко поклонился, увидев, что Евгения приближается к ним, между тем как свита ее осталась на почтительном расстоянии.

- Дон Олоцага, - проговорила императрица мягким, немного дрожащим голосом, - вы однажды обещали дать мне случай увидеть молодого Рамиро и, если не ошибаюсь, выбрали для этого сегодняшний вечер?

Ее взор устремился на сына дона Олоцаги. Лицо императрицы выражало в эту минуту глубокую грусть.

- Вы облегчаете мне просьбу, ваше величество, представить вам лейтенанта ее величества королевы Испании дона Рамиро, - отвечал Олоцага, отступая на шаг.

Он был взволнован, сердце его сильно билось, он перевел взгляд на сына, который, низко поклонившись, с восхищением смотрел на Евгению.

- Знаете ли, - продолжала императрица, обращаясь к молодому Рамиро, - что видеть вас и познакомиться с вами мое давнишнее желание? Дай Бог, чтобы двор наш сделался вам родиной, я этого желаю от всего сердца!

- Мое пребывание в Париже будет, к несчастью, кратким, - ответил Рамиро, краснея.

- О, дон Олоцага, это меня огорчает. Потрудитесь сообщить милой королеве вместе с уверением в моей любви и дружбе, что я желаю оставить здесь дона Рамиро в качестве атташе посольства.

- Ваше приказание будет исполнено, ваше величество.

- Вы, может быть, удивляетесь, - обратилась императрица с одобряющей улыбкой к Рамиро, - что я так откровенно выражаю это желание. Не знаю, говорил ли вам дон Олоцага, что он мне друг, а с другом можно быть откровенным. Кроме того, ваша мать, Рамиро, была моей подругой.

Молодой офицер побледнел - императрица знала тайну его жизни.

- Ваша мать была мне больше, чем подругой, - повторила императрица тихим взволнованным голосом, - и хотя то время далеко и мы навеки разлучены, мне все-таки отрадно видеть в вас воспоминание о ней.

Олоцага отвернулся. Он не мог вынести этой сцены.

Доном Рамиро овладели странные чувства. Он слышал ласковые слова императрицы, которая с первой минуты произвела на него такое впечатление, что он готов был броситься перед ней на колени. Она говорила с ним так нежно и дружески, как будто давно знала его.

- Вы, сами того не зная, имеете право на титул и владения графа Теба, - продолжала императрица, - не спрашивайте почему, дон Рамиро, достаточно если я вам скажу, что это завещание вашей матери.

- Значит, моя мать умерла, - прошептал потрясенный Рамиро.

- Умерла, - повторила Евгения дрожащим голосом, - да, Рамиро, умерла. Но она завещала мне занять ее место, считайте, что я ваша мать.

Рамиро преклонил колено и, покрывая руку Евгении поцелуями, вымолвил:

- Слава Пресвятой Деве! Какое блаженство слышать слово мать!

Свита императрицы, которая ничего не слышала из разговора, происходившего между Евгенией и молодым Рамиро, с удивлением наблюдала, как милостиво обращалась гордая, сдержанная супруга Луи-Наполеона с молодым иностранцем. Министры и генералы завидовали юному офицеру, который стоял перед императрицей, преклонив колено, и целовал ее руку.

- Я желаю, чтобы вы с сегодняшнего дня носили титул графа Теба, и уверена, что вы покроете славой это старинное геройское имя.

- Это будет высшей задачей моей жизни.

- Владения рода Теба, конечно, невелики. Дон Олоцага опишет вам их подробнее: в миле от Мадрида находятся развалины замка Теба, прилегающая к нему местность и лес. Замок будет восстановлен для вас, я охотно покрою все расходы на его постройку, устройство и меблирование. Дон Олоцага позаботится о том, чтобы там все было устроено по вашему вкусу. О, не смущайте меня словами благодарности, я только действую согласно желанию вашей матери и исполняю ее завещание.

- У ваших ног я переживаю лучшие минуты своей жизни, ваше величество. Милостивые слова ваши - невыразимое благодеяние для меня.

- Вы говорите со мной как с императрицей, Рамиро, но я желаю, чтобы вы вспомнили завещание своей матери, которую я вам должна заменить. Встаньте! Думайте, что я ваша мать, - тихо проговорила Евгения.

- О, благодарю! Мне кажется, что я переродился. Рамиро встал и подошел к дону Олоцаге.

- Сообщите представителю ее величества королевы Испании мое желание, граф Теба, - продолжала Евгения. - Надеюсь чаще видеть вас и, может быть, если мне будет суждено посетить когда-нибудь прекрасную нашу родину, встретить вас хозяином нового замка. Благодарю, дон Олоцага, за час, который вы мне уделили, - ласково обратилась она к Салюстиану, - он был для меня настоящим благом.

- Вы сделали из него прекрасный памятник на могиле прошлого, ваше величество, - памятник, на котором с восторгом будут останавливаться наши взоры, - прошептал Олоцага.

Евгения задержала на нем свой взгляд и обратилась затем к одному из придворных, ожидавших милостивого слова императрицы.

Когда дон Олоцага возвратился на набережную д'Орфевр, в душе Рамиро все еще звучали слова: "Думайте, что я ваша мать".

Прим несколько раз поздравлял его с новым титулом графа Теба, но Рамиро ничего не слышал. Прелестный образ Евгении произвел на него такое глубокое впечатление, что он все еще видел ее перед собой и с восторгом шептал про себя: "Думай, что она твоя мать".

Олоцага в ту же ночь исполнил желание Евгении. Он написал в Мадрид, что лейтенанту Рамиро по милости императрицы пожалован титул графа Теба, и просил королеву об утверждении его в этом новом титуле и назначении его атташе посольства. Затем он спросил своего сына, что тот намерен сделать из развалин замка, чтобы тотчас же приступить к его постройке и устройству.

Но Рамиро просил дона Олоцагу пока не трогать развалины, потому что там нашли убежище близкие ему люди.

Олоцага согласился, так как тоже хотел прежде позаботиться о старухе Жуане, жене несчастного Фрацко.

Некоторое время спустя, Олоцага получил из Мадрида удостоверение о назначении графа Рамиро Теба атташе посольства и письмо от Серано с поздравлениями.

Прим в это время был так занят прекрасной Марианной дель Кастро, что почти не существовал для своих друзей. Поездки его на улицу Риволи становились все чаще, и вскоре он убедился, что не только любим прекрасной Марианной, но и пользуется расположением ее старой почтенной тети Луизы. Она была очень довольна тем, что графу Рейсу удалось выбить из головы ее племянницы всякую мысль о маркизе де Бомари, которого она не любила не только за дуэль. Отлично разбираясь в людях, она видела, что тот интересуется главным образом, состоянием Марианны.

После того, как из Мексики пришло согласие генерала дель Кастро, в Париже состоялось бракосочетание прекрасной Марианны с графом Рейсом. Счастливая пара решила отпраздновать этот торжественный день без всякой роскоши, так что на свадьбе, кроме нескольких родственников, присутствовали только Олоцага и Рамиро.

Старик дель Кастро побоялся предпринять такое далекое и небезопасное путешествие, но взял с новобрачных слово, что они приедут летом в Мексику и привезут с собой тетушку Луизу.

"Это участь всех родителей, - писал старик дель Кастро, - участь, которая облегчается только мыслью о счастье ребенка. Да благословит Пресвятая Дева ваш брак! Твой дядя Этхеверриа благословляет тебя, Марианна, и радуется, что ты избрала себе в супруги испанского гранда. Мы с нетерпением ждем лета, когда вы приедете к нам, и тогда я буду иметь случай вручить вам то, что так долго копил и берег для своего ребенка.

Ваш отец Фернандо дель Кастро".

Прим так горячо и искренне любил Марианну, что и без этих богатств выбрал бы ее в жены. Марианна же с первой встречи почувствовала к нему такую глубокую привязанность, что была теперь счастливейшей из женщин.

Вскоре после этого и маркиз де Бомари, не в силах перенести унижений, женился на какой-то польской графине, которой, однако, никто не знал. Они редко появлялись при дворе.

Графиня Рейс с супругом пользовались особым вниманием двора, потому что император был занят важными планами относительно Мексики, а Марианна дель Кастро принадлежала к знатнейшему и богатейшему мексиканскому роду.

РОСКОШНЫЙ БАНКЕТ

Наступило утро светлого Воскресенья 1861 года. Звон колоколов звучно разносился по улицам Мадрида, зовя молящихся к обедне.

Великий пост, наконец, прошел. С сегодняшнего дня при дворе опять начинался нескончаемый ряд всевозможных увеселений.

- Мы служим отличным примером для народа, - говорили герцог Риансарес и маленький король, - тем, что так часто ездим в кафедральный собор, молимся и каемся в своих грехах. Грехи наши нам отпущены, а то, что будет потом, мы со временем можем исправить.

Королева-мать получила отпущение грехов от патера Фульдженчио, Изабелла - от Кларета.

Прекрасный лейб-гвардеец Арана впал в немилость, потому что его цветущее лицо имело несчастье покрыться лишаем, и королева никак не могла перенести этого. Он немедленно получил доходное место командира в какой-то отдаленной части страны. От простого солдата к командиру - это все-таки скачок, который убедил бывшего солдата, что счастье не ускользнуло из его рук.

Сестра Патрочинио вместе с благочестивым духовником Кларетом тотчас позаботились о том, чтобы место Араны не осталось вакантным. Новый фаворит еще лучше сумел воспользоваться своим счастьем, разумеется, в ущерб государственной казне, которая, несмотря на замену настоящих бриллиантов святого Исидора поддельными, находилась в самом неутешительном состоянии, что, впрочем, не касалось жадных фаворитов, преследовавших лишь собственные интересы.

Маршал Серано в последнее время редко посещал двор, отдавшись заботам о состоянии армии. О'Доннелю приходилось часто прибегать к совету и помощи опытного и любимого народом маршала, чтобы подавлять вспыхивавшие в войсках беспорядки и бунты недовольных генералов.

Тем удивительнее показалось Серано, что он вдруг получил приглашение на банкет, имевший быть в мадридском дворце. В последнее время его стали постепенно избавлять от подобных приглашений, потому что он уже несколько раз игнорировал их, всегда находя какой-нибудь предлог. Но теперь он решил пойти, чтобы убедиться, имеют ли какое-нибудь основание слухи, распространявшиеся в высших кругах и грозившие дойти до народа.

Серано принял приглашение.

Роскошный обеденный стол был накрыт в Филипповом зале, гости же собирались в зале аудиенций. Войдя туда, Серано несказанно обрадовался, увидев среди прочих грандов и генералов дона Олоцагу, Прима и Рамиро, которые всего час как прибыли в Мадрид с каким-то важным поручением от Луи-Наполеона и получили приглашение от королевы присутствовать на банкете. Серано был очень доволен встречей, поскольку друзья его намеревались на следующий день возвратиться в Париж. Они должны были так много сказать друг другу, что Франциско почти не замечал остальных гостей. Он лишь увидел Эспартеро, Кабальеро де Рода, генералов Олано и де ла Роза, О'Доннеля, графа Честе-Барселонского и некоторых принцев королевского дома.

Когда в украшенном зеркалами Филипповом зале раздался национальный гимн - знак, что приближается королева с супругом, гости поспешили туда, чтобы, поклонившись их величествам, занять свои места.

Серано случайно очутился у двери, откуда входила в зал Изабелла. На ней было надето темно-красное атласное платье, с головы ниспадала длинная белая вуаль. Рядом шел король, за ним офицер, затем несколько адъютантов. Офицер с таким наглым видом посмотрел на Серано, что он тотчас же догадался, что это тот самый Примульто, который, как говорили, был в большой милости у королевы; герцог де ла Торре не удостоил его вниманием.

Вскоре появилась и Мария-Христина со своим супругом, а вслед за ней воспитательница с десятилетней инфантой Марией, которая сегодня впервые присутствовала на парадном обеде. Красивая девочка с белокурыми локонами и голубыми глазами, с любопытством оглядев гостей, подошла к королеве, которая, прежде чем занять место, обменялась несколькими словами с Примульто.

Девочка обратилась к матери с каким-то вопросом, заставившем королеву улыбнуться и сказать:

- Да, дорогая Мария, ты сегодня увидишь, или, вернее, познакомишься с маршалом и его друзьями. - Ты, вероятно, и не помнишь их, потому что маршал стал редким гостем при нашем дворе. Благодаря какому-то благоприятному стечению обстоятельств мы видим сегодня трех представителей нашей гвардии. Инфанта Мария желает приветствовать герцога де ла Торре, - продолжала Изабелла, бросая на Серано многозначительный взгляд, - она часто спрашивает о вас и ваших друзьях.

Франциско наклонился к девочке и ласково посмотрел на нее.

- Я очень рад, что инфанта знает обо мне, - приветливо проговорил он.

- О, я слышала много прекрасного о вас, графе Рейсе и доне Олоцаге, - ответила Мария со сдержанной улыбкой.

- Вы можете заключить из этого, господин герцог, что не остались нам чужим, как ни старались им сделаться, - прошептала Изабелла, - и в доказательство наших слов просим вас и ваших друзей занять места за столом напротив, нас.

Серано поклонился, Прим прошептал несколько слов благодарности, а дон Олоцага воспользовался минутой, чтобы представить королеве графа Теба.

- Мы приветствуем графа и в знак нашей милости просим его повести к столу инфанту, - произнесла Изабелла, подходя под руку с королем к своему месту и тем давая знак гостям.

- Дон Примульто ведь сядет рядом с нами? - забеспокоился Франциско де Ассизи, разговаривавший долгое время с высоким, прекрасно сложенным гвардейским офицером, лицо которого можно было бы назвать красивым, если бы не отталкивающе наглое выражение, шокирующее всех, кроме королевы и ее супруга.

Франциско Серано в раздумье наблюдал эти странные отношения. Гвардейского офицера называли фаворитом Изабеллы, и сам король, по-видимому, способствовал этому.

Примульто знал свое влияние и прочное положение, потому что тотчас уселся с королевской четой, в то время как другие сановники и гранды еще стояли. Он занял место напротив Франциско де Ассизи, возле дона Олоцаги. Прим и Серано сели напротив королевы. Рядом с ней устроилась Мария-Христина, затем герцог Риансарес, патер Фульдженчио, а за ними прочие гости. Принцы королевского дома следовали за инфантой Марией и графом Теба.

В зале раздались чудные звуки музыки, благоприятствующие более свободным разговорам. Лакеи наполняли бокалы и разносили кушанья. Старик Эспартеро оживленно беседовал с французским послом о Мексике, вокруг которой с приездом дона Олоцаги и Прима велись все разговоры.

После официальных тостов за здоровье королевы и всего королевского дома, армии и иностранных монархов Изабелла обратилась к Приму с поздравлением, весьма любезно заметив, что с радостью услышала о его недавней женитьбе. После этого поздравления гвардейцы королевы поняли причину отсутствия на банкете контр-адмирала Топете.

- Мы тем более радуемся вашему выбору, господин граф, - продолжала Изабелла, - что можем изъявить наше желание вскоре познакомиться с вашей супругой, принадлежащей к одной из самых знатных семейств Мексики. Нам было бы очень жаль, если бы и вы вследствие своего брака, прервали всякие отношения с нашим двором.

Серано посмотрел на королеву, желая убедиться по выражению ее лица, что ее слова являлись намеком на Топете. С языка уже готов был сорваться вопрос, но, прежде чем он успел задать его, Изабелла проговорила:

- Мы должны, к несчастью, сознаться, что между представителями нашей гвардии, которых мы вечно будем ценить, не достает одного.

Серано все понял - святым отцам удалось возбудить подозрение против супруги контр-адмирала и таким образом без всякого труда устранить одного из своих врагов.

- Я очень рад сообщить, - обратился Серано к Приму достаточно громко, чтобы его могла слышать Изабелла, - что контр-адмирал Топете со своей прекрасной и во всех отношениях достойной супругой после отъезда в Кадис вполне счастлив. Он предпочел переселиться туда, чтобы, несмотря на болезнь, которую недавно перенес, постоянно находиться рядом с флотом, состоявшего под его командованием. Два месяца тому назад я имел случай посетить его в Кадисе и изумился, обнаружив наш флот в прекрасном состоянии.

Пока королева, не слыша слов маршала Серано, полушепотом разговаривает с Марией-Христиной, постараемся описать обстановку банкета.

Зал освещали многочисленные свечи, отражавшиеся в зеркальных стенах - королева не любила для подобных празднеств дневного света.

На длинном столе стояли дорогие плоские вазы с цветами, тут же - хрустальные с виноградом, вишнями и финиками, этажеры с гаджиконфетами - любимым лакомством гарема, марципаном, шоколадными конфетами и маленькими китайскими паштетами.

Тарелки, которые сменялись после каждого блюда, представляли каждая большую ценность, ложки и вилки - золотые, но еще драгоценнее настоящие китайские вазы с фруктами.

На больших золотых блюдах лакеи разносили всевозможные заморские кушанья: салат из устриц, черепаший суп и разные соусы с пикантными приправами, подридо, то есть пучеро из яиц пигалицы и разной зелени, и к каждому блюду соответствующие вина; затем шли форель, фазаны и бекасы, лейпцигские жаворонки, ивикасы и кабритосы - маленькие печеные жирные птицы, различное жаркое на парижский, венский, лондонский и берлинский лад, потом опять подридо и после всего этого - мороженое.

Разговор, возбужденный шампанским, был очень оживленный. Гости шутили, следуя примеру королевы, которая, казалось, блаженствовала, болтая с Примульто. Гаджиконфеты и китайские паштеты, известные своим возбуждающим свойством, тоже оказали свое действие на гостей. Внезапно по знаку Изабеллы в люстрах и канделябрах потухли свечи, задняя стена зала раздвинулась и взорам возбужденных гостей представилась прекрасная живая мифологическая картина, изображавшая классические фигуры героев и богинь в коротких прозрачных юбочках ярко-красного и темно-синего цветов. Сам набожный патер Фульдженчио с таким вниманием смотрел на картины, как будто хотел запечатлеть их в своей памяти; Изабелла с большим интересом навела на них усыпанную бриллиантами лорнетку. Через минуту стена задвинулась, свечи в люстрах опять зажглись, как будто все только что виденное было волшебным сном.

Лакеи стали разносить в маленьких изящных чашках душистый кофе.

Вновь появилась живая картина: в очаровательной позе на диване лежала баядерка, рядом стояла другая. Их соблазнительные формы четко обрисовывались плотно облегавшим трико; своей внешностью они напоминали тех баядерок Востока, против которых, как рассказывают, не могли устоять даже боги.

Внезапно фигуры ожили. Взяв тамбурины с золотыми полумесяцами и пестрыми лентами, баядерки начали танцевать, глаза их блестели, юные лица сияли. Вдруг они остановились, высоко подняв над головой вуали, и быстро исчезли под восхищенные возгласы гостей.

По знаку королевы все встали из-за стола. Общество разделилось на группы и разошлось по другим залам. Граф Теба, весело болтая с красивой юной инфантой, направился в раковинную ротонду.

Мария-Христина незаметно исчезла с герцогом Риансаресом, Эспартеро, разговаривая с Серано, вошел с ним в зал, где уже были О'Доннель, Прим и Олоцага.

Из парка через высокие открытые двери веяло свежестью. Начинало смеркаться.

-Королева согласна со всем, что мы предпринимаем, - проговорил Эспартеро, который, несмотря на преклонные годы так обожал внешний блеск, что сегодня увесил всю грудь орденами, - поэтому нам остается только прийти к какому-нибудь окончательному решению.

- Французский и английский послы, по-видимому, уже знают о предполагаемой экспедиции, - заметил О'Доннель, - и, если не ошибаюсь, сама королева Англии одобряет наш план.

Серано в раздумье смотрел перед собой. Он размышлял о том, насколько выгодна эта экспедиция, и, наконец, объявил четверым грандам, что очень сомневается в успехе дела.

- Странно, - заметил Прим, - мой старый друг Серано, кажется, забыл, сколько дел мы совершили вместе.

- Это разные вещи, их нельзя сравнивать, Жуан.

- Конечно, мы должны иметь в виду, что три государства пришлют своих представителей, которые должны будут сойтись на чем-то одном, - проговорил О'Доннель, не замечая, что кто-то подслушивает за портьерой, отделявшей зал аудиенций от кабинета короля, - на переговоры явятся три человека, каждый из которых, разумеется, захочет быть первым.

Портьера немного отодвинулась в сторону, и показалась голова Кларета. Патер не удовольствовался одним подслушиванием, он хотел рассмотреть лица тех, кто вел таинственный разговор.

- Это противоречие мы можем разрешить, - заявил Прим решительно, - в случае, если Испания присоединится к экспедиции в Мексику, она возглавит это предприятие.

- Если бы только обещания всегда исполнялись!

- Условие это будет утверждено актом, Франциско. Я ручаюсь за то, что оно будет исполнено.

- В письме императора говорится о том, что он с удовольствием поручает графу Рейсу командование экспедицией, - сказал О'Доннель, - потому что осада Мексики и вынужденное признание чужих прав - щекотливое дело, за которое лучше всего взяться генералу Приму, потому что его супруга...

- Оставим в стороне эти частные обстоятельства. Дело в том, что положение Мексики должно быть изменено, и кто, как не мы, имеем большее право сделать это. Большинство жителей этой страны одной с нами национальности, - возразил Прим с горячностью.

- Но громадные расходы на экспедицию?

- Их легко возместить тем золотом, которое незаконно отнято у других стран.

Серано предчувствовал, что они вступают на опасный путь, но он видел, как загорелся Прим, и промолчал, перебирая в голове все возможные последствия.

- Мы одни, нас никто не слышит, - продолжал Прим, подходя ближе, чтобы сообщить тайную мысль, сильно занимавшую его, - что сказали бы вы, если Мексика вдруг сделалась испанской провинцией? Если бы это благословенное государство стало принадлежать нашей короне? Вы молчите, потому что не знаете, как богата Мексика, и думаете, что ее денежные источники в руках духовенства! Ну, господа, в таком случае мы можем отнять у него приобретенные противозаконным путем сокровища! Или вы считаете, что я не способен на это?

Косые глаза Кларета блестели от любопытства, он напряг слух, чтобы не пропустить ни слова.

- Твой план превосходен, - заметил Олоцага, - но, как я уже говорил тебе в Париже, очень опасен. Кто поручится за то, что подобный план уже не созрел в голове Луи-Наполеона? Я почти уверен в этом, потому что слишком хорошо знаю императора, чтобы согласиться с мнением, будто он предпринимает экспедицию единственно для защиты притесняемых.

- Хорошо, предположим, что опасение твое сбудется, но зачем же думать, что именно мы останемся в этом случае на втором плане? - сказал Прим.

- Мне хотелось, чтобы на переговоры в Париже вместе с нами поехал какой-нибудь нейтральный человек.

- И я так считаю, - подхватил О'Доннель, - пожалуй, им мог

стать маршал Серано.

- Благодарю вас за доверие ко мне, маршал О'Доннель, - проговорил Серано, - я принимаю ваше поручение и завтра отправлюсь в Париж. Втроем мы скорее придем к какому-нибудь заключению.

Думаю, что экспедиции не избежать и хотел бы поставить условием, чтобы флот, который повезет наши войска в Мексику, находился под командованием контр-адмирала Топете. Нужно, чтобы граф Рейс имел около себя верного друга, на которого мог бы рассчитывать. Мы не должны забывать, что нас отделяет от Мексики океан, и потому не мешает позаботиться, чтобы, по крайней мере, между нашими людьми было единодушие.

- Я вполне согласен с тобой, - воскликнул Прим, - дайте мне Топете, и я буду совершенно спокоен в чужой стране. Ты всегда даешь нужные советы!

Прим крепко пожал ему руку. В это время Серано увидел выходивших из Филиппова зала королеву и Примульто, который прошел мимо него с видом победителя. Чувствуя, что Изабелла еще не остыла к маршалу Серано, тщеславный фаворит решил показать своему, как он считал, сопернику, кто сегодня герой дня.

Углубленная в разговор королева не заметила Франциско, стоявшего в углу полутемного зала, но Серано следил за ними. Они подошли к выходу в парк и остановились на лестнице, наслаждаясь свежим вечерним воздухом, затем спустились по ступеням террасы и исчезли в темных аллеях парка. Никого не поразило это обстоятельство. Все уже привыкли не находить ничего предосудительного в подобных вечерних прогулках королевы.

Разговаривавшие гранды даже не заметили, как маршал Серано отошел от них и приблизился к террасе. Франциско с мрачным выражением лица задержался минуту на ступенях. Казалось, какая-то мысль мучила его и побуждала спуститься вслед за королевой в парк. Была ли это ревность, или он хотел убедиться в правоте тех, кто распускает о королеве недостойные слухи. А может быть, тайная тревога толкнула его спуститься в эту минуту в дворцовый парк?

Франциско медленно шел по ступеням. Вдали еще бегали дети королевы-матери, которые, воспользовавшись отсутствием своих воспитателей, шумели и баловались. В аллее с правой стороны террасы было темно и безмолвно.

Стоял прекрасный весенний вечер. В теплом воздухе веяло благоуханием цветов. Легкий ветерок играл свежими листьями каштановых деревьев, освещенных бледным светом луны. В кустах раздавалось нежное пение соловья.

Мрачно глядя перед собой, Франциско продолжал идти по аллее. Наконец, он достиг той части парка, где находились искусственные каменные гроты, окруженные розовыми кустами и увитые плющом. Когда маршал приблизился к ним, ему послышались какие-то тихие голоса. Страшно побледнев, он сначала остановился, но затем, сделав несколько решительных шагов, заглянул внутрь грота. Франциско Серано остолбенел и невольно выхватил шпагу. Не зависть и не ревность терзали его сердце, а стыд и ужас за королеву, опустившуюся так низко. Возмущенный до глубины души, он готов был уничтожить наглого фаворита.

Неожиданно из глубины парка донесся детский крик. Франциско встрепенулся. Только самая ужасная опасность могла вырвать из груди ребенка такой вопль.

В гроте тоже услышали этот страшный зов. Через несколько секунд Франциско увидел, как королева, по-видимому, сильно испуганная, под руку с высоким гвардейским офицером быстро пошла к террасе и скрылась в покоях дворца.

Серано, не замеченный ими, бросился через кусты к месту, откуда шел крик о помощи.

- Что тут происходит? Кто звал на помощь? Отвечайте! - крикнул он повелительным голосом, сильной рукой раздвинул ветви кустарников и, потрясенный, отступил назад.

Над ребенком склонился монах Жозе. Его худые костлявые руки сжимали горло несчастной жертвы, с которой он уже успел сорвать платье. С невыразимым ужасом узнал Франциско вампира, готовившегося насытить свою животную страсть.

Франциско Серано не верил глазам, он не мог осознать, что Жозе, его родной брат, был тем чудовищем, тем зверем в образе человека, перед которым дрожал весь Мадрид. Потрясение было слишком сильным для сердца маршала, этот крепкий человек был близок к обмороку.

На бледном, окаймленном рыжей бородой лице Жозе выразилось бешенство. Он выпустил почти задыхавшуюся девочку, в которой Серано узнал одну из младших дочерей герцога Риансареса.

Кровь бросилась в голову маршала, он схватил шпагу, чтобы нанести смертельный удар монаху.

- Я твой брат, ты убиваешь Жозе Серано, и убийством этим маршал Испании будет навеки опозорен, - прошептал Жозе хриплым голосом, - кровь, которой ты обагришь свои руки, ляжет пятном на твое имя, и пятно это никогда не смоется, потому что тебя станут называть братом вампира.

Франциско остановился, сердце его содрогнулось. Позор падет и на маршала Испании, если узнают, что он убил своего брата, вампира. Его рука с обнаженной шпагой бессильно опустилась - эта мысль была слишком ужасна.

- Я обещаю тебе, если сохранишь мне жизнь, никогда больше не показываться на глаза и умерить свои порывы, - продолжал Жозе, следя за выражением лица брата, - клянусь именем святого Викентия.

- Не клянись, негодяй, молчи, чтобы я мог решить, что лучше для нас обоих!

Франциско Серано приготовился нанести смертельный удар чудовищу, осквернившему его имя, и потом лишить жизни себя. Он знал, что мерзавец прав, говоря, что маршал Испании будет навеки опозорен, если запятнает себя кровью брата.

- Тогда умрем мы оба! - проговорил маршал.

Жозе видел, что брат уже поднял шпагу, чтобы привести в исполнение свое роковое решение. В эту последнюю минуту его осенила мысль, которая могла его спасти.

- Энрика! - прошептал он.

Серано вздрогнул и отступил - в его душе происходила страшная борьба.

- Энрика жива! - продолжал Жозе, видя, какое действие произвели его слова.

Расчет Жозе был верен: Франциско считал священным долгом сохранить свою жизнь для Энрики. Он не мог умереть, не вознаградив ее за все лишения и горе.

- Так я дарю тебе твою подлую жизнь, - проговорил Серано глухим голосом, - и пусть тебе судьба подарит случай стать на другой путь. Но пусть этот час, в который ты избежал верной смерти, явится грозным предупреждением неба! Не моей воле ты обязан жизнью, а моему долгу перед Энрикой. Ни слова, несчастный! Беги! Скройся в пустыне и трепещи перед самим собой!

Жозе поднялся и, когда Франциско наклонился к девочке, с язвительной усмешкой быстро удалился прочь от этого рокового места. Маршал Серано передал ребенка гофмейстерам, заметив с упреком, что случившееся должно послужить им суровым предостережением.

ДВЕ МАРИИ

Георг Ф. Борн - Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 6 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть.
Вэтот вечер Рамиро отправился в развалины замка Теба. С тех пор, как в...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 8 часть.
- Разве герцогини нет в замке? - удивился Рамиро. - Нет, но когда верн...