СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 5 часть.»

"Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 5 часть."

Королева же, публично благодаря своих спасителей, пожаловала генерала Прима в маршалы Испании.

Дон Жуан, тронутый этим до глубины души, опустился на колени перед Изабеллой, милостиво улыбавшейся ему, и осмелился прижать к своим горячим губам ручку прелестной испанской королевы.

Прим вспоминал об этом дне, как о самом счастливом из всей его жизни. Он был несказанно счастлив, что ему удалось защитить королеву от кинжала монаха. Небо ниспослало ему блаженство принять ее благодарность, высказанную в самых нежных словах. Его сердце сильно билось, когда очаровательная королева шепотом сказала, подавая ему свою маленькую ручку:

- Этот Зантильо обманщик, я теперь только вполне убедилась в этом, маршал Прим! Я расположена к вам и вашим друзьям больше, чем когда-либо. Сохраните и вы ко мне вашу привязанность.

- Сегодняшний день - лучший день в моей жизни! - отвечал дон Жуан, вставая.

Королева была необыкновенно весела. Казалось, она хотела забыть о происшествии в церкви святого Амтиоха, которое должно было иметь самые дурные последствия. Она долго разговаривала с Топете, который объявил ей о своем намерении обвенчаться с дочерью доблестного дона Генрикуэца дель Арере. После него она обратилась к Серрано.

- Теперь уже нет надобности, Франциско, - сказала она ему, когда они случайно остались вдвоем, - чтобы я сообщала вам слова потерянного письма.

- Мне все-таки было бы очень интересно услышать их, ваше величество, - отвечал Серрано.

- Если вы хотите, так слушайте же! Письмо гласило: "Вернитесь ко мне, иначе я погибла!" Видите ли, вы со своими друзьями доказали мне вчера, что вернулись опять ко мне. Примите за это мою благодарность, Франциско. Я не могу жить без вас. Мне все немило, когда вас нет, не забывайте этого никогда!

- Франциско верен своему слову, он всегда хотел защищать королеву, если она будет нуждаться в его помощи и не будет отталкивать его.

- Это невозможно, это никогда не случится, Франциско, потому что вам принадлежит моя душа, хотя она должна принадлежать другому!

Маттео, духовный отец королевы-матери, неслышно подошел к Изабелле, подслушав ее последние слова. Он тоже принадлежал ко двору и считал своей обязанностью сказать королеве несколько вежливых слов. Он крадучись подошел к ним, неслышно ступая своими мягкими башмаками, и низко поклонился королеве, она же испугалась его неожиданного появления и до того неприятно была поражена им, что не могла сдержать себя, чтобы не сказать ему:

- Пора бы, господин патер, изменить свою древнюю обувь на более современную: в наших залах не привыкли к таким неслышным шагам!

- Слуги церкви придерживаются старинных обычаев, они стоят выше моды! - отвечал Маттео, устремив ненавистный взгляд на раскланивавшегося маршала Серрано. - Отцы не пользуются благосклонностью испанских правителей с тех пор, как дочь Фердинанда VII возложила на свою голову испанскую корону!

- Испанская королева всем сердцем предана вере и церкви своих предков. Я ничего более не имею сказать почтенному исповеднику моей августейшей матери.

Изабелла отвернулась. Маттео же, сильно взбешенный словами королевы, озирался по сторонам, боясь, не заметил ли кто-нибудь этого грубого приема. Лицо его горело от злости и стыда. Воспользовавшись первым удобным случаем, он незаметно удалился.

- О, если бы она упомянула имя Мерино! - шептал он себе под нос. - Тогда ярко бы разгорелось то, что теперь тлеет под углями. Я не побоялся бы произнести над ней проклятие церкви! Опомнись, Изабелла Бурбонская, не доверяйся своему счастью, скоро этот же самый ликующий народ будет стоять на Пласо-де-Палачио, перед дворцом Санта Мадре - опомнись, пока еще не поздно! Ты вспомнишь о власти, над которой теперь смеешься, когда услышишь, что патер Мерино освобожден из твоей тюрьмы, несмотря на то, что она окружена сотнями часовых и караульных.

Исповедник королевы-матери тихо и никем не замеченный вышел из залы.

Через час вернулись в свои дома Серрано, Прим и Топете.

Когда Франциско вернулся в свой великолепный дворец на Пуэрто-дель-Соль и вошел в свою комнату, дежурный лакей поднес ему на серебряном блюдце изящную записочку. Франциско поспешно схватил письмо - в нем опять ожила надежда получить известие от Энрики, и как всегда он горько разочаровался.

Он торопливо разорвал со всех сторон запечатанный конверт и прочел:

"Маршала Серрано, герцога де ла Торре, покорнейше просят через день после получения этих строк прийти к "Черному морю" в конце дороги "ла Манха". Просят иметь при себе хорошее оружие, но явиться без всякого проводника.

Дон Рамиро".

Франциско удивленно рассматривал таинственное приглашение. Оно казалось ему слишком важным, чтобы оставить его без внимания. Он приказал держать наготове, в случае нужды, пистолеты и андалузского коня, сам же отправился к Приму и Топете. Они тоже получили подобные записки с таинственным приглашением и подписанные тем же именем дона Рамиро.

БЕГСТВО МЕРИНО

Пока на следующий день в честь маленькой инфанты служили обедню в церкви Санта Мария Майора, самой старинной из всех мадридских церквей, народ гулял на площадях Палачио, эль Пертиль и Педро (ныне именуемой Пласо-де-ла-Себада). Мадридский народ громкими криками и вином все еще праздновал счастливое спасение королевы и крестины инфанты.

С наступлением ночи можно было увидеть на улице, ведущей из Мадрида в ла Манху, трех всадников, закутанных в темные плащи. Они неслись красивым галопом на своих превосходных лошадях.

Вскоре они оставили за собой столицу. Мадрид лежал на возвышенности, облитый последними лучами заходящего солнца, красуясь своими бесчисленными шпилями, блестящими на солнце. К западу от Мадрида всадники миновали пустыню святого Исидора, перед ними тянулась дорога в ла Манху, обсаженная с обеих сторон деревьями.

- А интересно было бы знать, что нас ожидает! - громким голосом сказал один из трех всадников; он был головой выше своих товарищей и так широк в плечах, что можно было предположить, что под плащом было два человека, - неправда ли, почерк очень знаком? Но я не могу припомнить ни одного из наших товарищей по имени Рамиро, хотя имя самое обыкновенное!

- К чему ломать голову, Топете? - отвечал другой, ехавший возле него. - Конечно, нас ожидает приключение, ведь с нами давно не случалось ничего необыкновенного. Но ты особенно молчалив, Франциско, разве тебе не нравится таинственное приглашение?

- Правду сказать, Жуан, меня мучит какое-то беспокойство, которого я не могу понять. Но вы сами знаете, как я люблю иногда пускаться ночью за приключениями, мне нечего уверять вас в этом, - отвечал Серрано, удерживая свою лошадь.

Они поехали шагом один возле другого. Серрано продолжал:

- Мне кажется, как будто нас хотят удалить на згу ночь из Мадрида, чтобы совершить что-то недоброе! Мне кажется, что никто нас не ожидает у "Черного моря".

- Ты думаешь, что нас хотят провести? Черт возьми! - воскликнул Топете своим громким голосом. - Это случилось бы с нами в первый раз, и не прошло бы даром осмелившимся подшутить над нами!

- Ведь "Черное море" лежит только на расстоянии какой-нибудь мили от Мадрида, - заметил Прим, - если таинственный дон Рамиро не окажется там, то мы все-таки через час может опять быть у ворот Толедо. За такое короткое время ничего особенного не может случиться. Не могли же мы оставить без ответа это таинственное приглашение, и я надеюсь, что на этот раз твои предчувствия не сбудутся, Франциско.

- Меня мучит предположение, что Санта Мадре не оставит этого мошенника Мерино в руках административной власти! - задумчиво сказал Серрано.

- Ведь он закован, а в цепях хитрому монаху будет трудненько бежать! - заключил Топете.

Все трое внимательно стали рассматривать местность, где предполагали найти "Черное море". Оно лежало в стороне от большой дороги, окруженное небольшой рощей. Это озеро было так мрачно и так страшно, вода же так черна и глубока, что его прозвали "Черным морем". Ни зверей, ни птиц не водилось вокруг него, а потому сложилось поверье, что вода этого моря ядовита.

Гвардейцы остановились на перекрестке, от которого шла тропинка с большой дороги к видневшейся вдали пиновой роще. Ночь была неприятная и темная, холодный ветер дул с гор, в феврале всегда покрытых снегом.

Серрано ехал впереди, за ним следовал Прим, а Топете замыкал шествие. Каждый из них держал в руке заряженный пистолет. Они были окружены темнотой и каждую минуту могли подвергнуться нападению. Наконец, они увидали справа от тропинки черную воду. Их обдало гнилыми испарениями болота.

- Остановитесь, господа! - шепнул Топете своим друзьям. - Я не могу ехать дальше, пока не зажгу сигару, - эта вонь невыносима!

- Сигары выдадут нас, если против нас затевают недоброе, - заметил Прим.

- Черт возьми всех мошенников, они во всяком случае отведают наших кинжалов! - отвечал Топете, подъехав к ним и передав свои сигары.

Затем он вынул из жилета богатую золотую огнивицу и зажег трут. Огонь, добытый таким образом, не может потухнуть, даже если бы ветер и непогода будут бушевать над ним.

- Господа, я практичен как и всегда! - шепнул он с неподражаемым добродушием. Он своим хладнокровием всегда придавал бодрость и спокойствие окружающим его.

Но в ту самую минуту, когда Топете выбивал из кремня искру для сигары, в двадцати шагах от них щелкнули курки нескольких ружей. Этот звук был знаком нашим гвардейцам, они мгновенно притянули поводья.

- Кто там? - громким голосом закричал Серрано.

- Дон Рамиро! - отвечала какая-то фигура, неясно отделявшаяся в темноте, если не ошибаюсь, я говорю с маршалом Серрано?

- Вы правы, здесь Серрано, маршал Прим и контр-адмирал Топете, явились по вашему приглашению, хотя оно звучало довольно таинственно! - воскликнул Франциско.

Он, подобно своим друзьям, не очень доверял незнакомцу, стоявшему во тьме, а потому держал в руке заряженный пистолет.

- Зажгите огни, - приказал неизвестный голос. Через несколько минут, несмотря на сильный ветер, разгорелись три светлых факела. Это были бенгальские огни. Они сопротивлялись ветру и горели с треском, освещая окружающие предметы.

Только тогда Серрано разглядел господина, с ног до головы одетого в черное платье и с маленькой черной маской на лице. В нескольких шагах от него стояли три стройных, рослых испанца, державшие факелы. За ними стоял четвертый, слуга, который держал под уздцы нетерпеливых лошадей. У всех на острых шляпах были приколоты маленькие бантики. Франциско уже прежде, при имени дона Рамиро, подумал об этом тайном обществе, он повернулся к товарищам и шепнул им:

- Летучая петля! Смертельные враги Санта Мадре!

- Дон Рамиро приветствует гвардейцев королевы и созывает их на совет! - воскликнул замаскированный дон.

- Вы предводитель Летучей петли? - спросил Прим.

- К вашим услугам, маршал! - отвечал дон Рамиро. Серрано, Прим и Топете сошли с лошадей, один из слуг взял их под уздцы и отвел к остальным лошадям.

Надеюсь, господа, вы не рассердитесь, что я пригласил вас на такое странное и почти романтическое свидание, - сказал предводитель, голос которого глухо звучал из-под маски, - но дело идет о довольно рискованном предприятии, которое должно быть совершено в сегодняшнюю ночь, В Мадриде о подобном предприятии нельзя говорить, так как там даже и у стен есть уши!

- Скажите в чем дело? - спросил Прим, ближе подходя к таинственному незнакомцу.

- В час пополуночи королевский убийца Мерино будет освобожден фамилиарами инквизиции из государственной тюрьмы!

- Я это предчувствовал! - шепнул Франциско, сверкая глазами.

- Черт возьми! - воскликнул удивленный Топе-те. - Да как же это возможно? Ведь монаха стерегут со всех сторон, да вдобавок он еще закован по рукам и по ногам.

- Пока мы с вами тут рассуждаем, цепи вероятно уже распилены маленькими стальными пилочками.

- Но ведь этот мерзавец не может один совершить этой работы? - прибавил Прим.

- Исповедник государственных преступников, монах Кларет из Бургоса, слепо исполняет приказания Санта Мадре. Он распиливает цепи Мерино приготовленными заранее часовыми пилками. В час ночи Мерино убежит! - говорил черный дон. - Конечно, общество Летучей петли до того многочисленно, что в какой-нибудь час я мог бы собрать несколько сот самых отважных помощников, но я предпочел предоставить действовать в эту ночь тем доблестным донам, которые спасли королеву от кинжала этого подлеца!

- Мы чистосердечно благодарим вас за ваше доверие и докажем вам, что заслуживаем его! - сказал Серрано. - Позвольте нам, хотя мы ничего о вас не знаем, разве только то, что вас зовут дон Рамиро, с благодарностью пожать вашу руку. Вы благородный человек, вы мужественны и неустрашимы, так как пошли против позорных действий улицы Фобурго!

- Надо остановить бегство этого мерзавца. Мы сочувствуем вам и готовы служить делу своими кинжалами!

Три гвардейца пожали руку незнакомца.

- Нам нечего медлить, желаю вам счастья, господа!

Через час мы опять сойдемся у ворот Толедо, - сказал дон Рамиро.

- Отлично, ей-богу! - воскликнул Прим. - Вот будет славная ночь! Досадно только, что нашего четвертого товарища, Олоцаги, не будет с нами.

- На лошадей! - сдерживая смех, закричал предводитель Летучей петли. - До свидания, господа, не забудьте - у ворот Толедо!

Один из стройных испанцев подвел Серрано, Приму и Топете лошадей, они вскочили на них, факелы разом потухли, и новые союзники в темноте помчались по различным дорогам к отдаленной столице. Мадрид был так пуст, словно вымер, даже сторожа в эту ночь не возвещали жителям часов: ведь и они тоже на славу пировали в трактирах; изредка только раздавался невнятный голос, да шел, шатаясь, запоздалый гуляка. Не прошло еще и получаса, как три гвардейца с доном Рамиро и его приближенными уже съехались на мосту у самых Толедских ворот. Этот удивительный мост с высокими сводами красиво переброшен через Мансанарес. В одной из его арок безмолвным слугам Летучей петли удалось скрыть Энрику с кривой Непардо, а оттуда спасти по лестнице, спускавшейся до самой воды. Совещание длилось недолго. Серрано, Прим и Топете вошли в гондолу, привязанную к лестнице. Одному из слуг отдали лошадей, а предводитель с двумя остальными поспешно направились по темным улицам к площади Изабеллы и, убедившись, что никто не видал их, завернули на улицу Мунеро. Они поспешили к открытым площадям, примыкающим к Мансанаресу и отделенным стеной от государственной тюрьмы. Они поспели вовремя.

Прежде чем продолжать наш рассказ, заглянем в камеру Мерино. Монах почти не дотронулся до скудной пищи, которую обыкновенно просовывали через отверстие в двери. Но это было, конечно, не от мучений совести, на которые не был способен инквизитор из Санта Мадре. Лихорадочное ожидание и волнение отняли у него всякий аппетит. В маленькой четырехугольной камере монаха был только мешок с сеном и скамейка. В одной из холодных, каменных стен было небольшое окно два фута вышиной и в два шириной, без рам, но с толстой решеткой. Всю ночь просидел Мерино на скамейке, глядя в пол и упершись локтями в колена. С рассветом явился к нему исповедник государственных преступников. Мерино давно поджидал его, ведь Кларет был обязан ему как великому инквизитору своим местом.

Кларет выждал, пока сторож удалился, и замкнул за собой дверь, затем он низко склонился перед закованным патером.

- Да помогут тебе все святые, благочестивый великий брат, - сказал он вполголоса, - перенести испытание, которое наложила на тебя земная власть!

- Был ли ты в Санта Мадре? - прошептал Мери- , но. Он уже заранее рассчитывал на помощь инквизиции.

- Я только ночью вернулся оттуда, великий брат, и принес хорошие известия, - отвечал Кларет, подходя к бледному неподвижному монаху, страшно и мрачно глядевшему на него.

- Говори, на чем порешили благочестивые братья? Кларет нагнулся к Мерино, который нетерпеливо ожидал ответа.

- Ты должен сделать вид, что беспрекословно и терпеливо переносишь свою долю, а ночью лечь спать, чтобы подумали, что ты покорился. Завтра поутру сторож принесет тебе кружку со свежей водой. Как и сегодня он войдет в камеру и осмотрит твои цепи, скамейку и железную решетку твоего окна - он обязан пересмотреть все это. После того он завтра больше не вернется к тебе. Ведь он подает утром обед, а вечером хлеб через отверстие в двери, значит, он не будет мешать тебе исполнить то, что я сейчас сообщу тебе. Но будь осторожен, чтобы никто тебя не слыхал, и поглядывай почаще на окошечко в двери. Если сторож приподымет его немного, он все может видеть, что делается у тебя.

- Все это мне известно, брат Кларет. Что же я должен скрывать от сторожей? - нетерпеливо спросил монах.

- Вот тебе пилки. Ты должен завтра в продолжение дня тихо и осторожно распилить ими колодки на руках и ногах. Надеюсь, что к вечеру ты окончишь свою работу. Если одна пилка притупится или сломается, то возьми другую, - шепотом говорил толстый исповедник государственных преступников, боязливо и торопливо передавая закованному великому инквизитору две острые стальные пилки.

- Хорошо, - тихо отвечал Мерино, - а затем?

- Когда совсем наступит ночь, я приду к тебе, великий брат, под предлогом наставлять и утешать тебя, в сущности же, чтобы освободить тебя!

- Если это тебе удастся, благочестивый брат Кларет, то будь уверен в моей вечной благодарности, - ты останешься мною доволен! - многозначительно взглянув на него, шепнул закованный узник.

- Не говори о благодарности, я исполняю только свою обязанность, великий, благочестивый брат, - униженно кланяясь отвечал хитрый Кларет, - исполни только то, что я сказал тебе, тогда все удастся, и Санта Мадре восторжествует!

Мерино простился с ревностным слугой инквизиции. Кларет постучал в дверь. Сторож отворил ее, и он благочестиво и смиренно вышел из камеры.

Заключенный монах в точности исполнил предписания Кларета.

Вечером он в цепях улегся на кровать, как будто предаваясь воле судьбы. На другое утро он дождался осмотра сторожа, который и не подозревал, что за пазухой у монаха были спрятаны две пилочки. Когда сторож удалился, Мерино принялся за работу.

Работа была опасна и утомительна. Опасна потому, что если бы сторож услыхал неизбежный скрип, который производила пила своим трением по железным кандалам, и вошел к нему, то бегство было или невозможно, или отложено на неопределенное время, а утомительна потому, что он только с трудом мог пропускать через толстые кандалы маленькую стальную пилочку.

К полудню он распилил кольца на левой руке и ноге. Он попробовал пропустить руку через немного увеличившееся отверстие, но железо было так толсто, что почти совсем не распиливалось. К великому изумлению, Мерино увидел, что принужден распиливать каждое кольцо с двух сторон. Это его. страшно взволновало и испугало, потому что одна из пилок уже притупилась и испортилась, следовательно, вторая может тоже распилить только два кольца. К вечеру он успеет только подпилить кольца на первой ноге и руке, но все-таки будет в цепях, освобождение придется отложить до другого раза. Он сильно надеялся, что Кларет ему как-нибудь поможет. Он осторожно распилил все кольца по разу и только окончил работу, как заскрипел ключ в замке. Дрожь пробежала по всему его телу.

Вошел сторож, который в потемках не разглядел его смущения. Он пришел объявить ему, что на следующий день его поведут на допрос. Для того чтобы сторож не подходил к нему, Мерино с живостью отвечал, что он готов на все и ничего не страшится. В эту минуту с поникшей головой вошел духовный отец.

Сторож удалился, с почтением кланяясь отцу Кларету.

- Я до глубокой ночи буду молиться и утешать несчастного, - сказал исповедник, - не мешайте нам!

Сторож вышел из камеры и замкнул дверь. Кларет выждал, пока шум его удаляющихся шагов не замолк в коридоре.

- Ну, как идет твоя работа, великий, благочестивый брат? - спросил он.

Мерино показал ему, что он окончил только половину работы.

- В таком случае надо торопиться, но мы еще поспеем! - шепотом сказал благочестивый брат, вынимая из-под капюшона крепко сплетенную веревочную лестницу и кладя ее под окном. Дай мне испорченные пилки, - продолжал он.

Мерино подал их. Кларет ловко швырнул их через окошко в волны Мансанареса. Потом он подошел к сидевшему на скамейке преступнику, вынул из-за пазухи две новые стальные пилки, передал одну из них Мерино, и они вдвоем усердно принялись распиливать железные кольца.

- Ведь ты не побоишься, - шептал Кларет, - если тебе придется спуститься по веревочной лестнице из окна к Мансанаресу?

- Я приучил себя переносить все, что должно совершиться, а потому я без страха и замешательства вступлю на опасный путь. Я уже понял, что меня ожидает, когда увидал веревочную лестницу! - тихо и спокойно говорил пленный монах.

- В таком случае все удастся. Слушай, когда мы освободим тебя из оков, нам придется еще распилить один из железных прутьев решетки. К двум остальным прутьям я крепко и осторожно привяжу веревочную лестницу. Когда старые тюремные часы мерно пробьют полночь, тогда мы примемся за твое освобождение.

- Разве внизу нет караульного? - спросил Мерино, торопливо распиливая кольцо.

- Нет, великий брат, на этом пути ты не подвергаешься никакой внешней опасности. Ты только благополучно спустись по лестнице, внизу будут ожидать тебя в гондолах наши фамилиары. Я уверен, что твое мужество и твоя ловкость не покинут тебя в такую решительную минуту.

Мерино улыбнулся. Он радовался тому, что освободился от своих судей, и в его мстительной душе уже складывался план, как он будет мстить и мучить своих ненавистных врагов, через которых он попал в эту темницу. Мерино был дьявол в человеческом образе. Если бы этому фанатику-монаху удалось выбраться на свободу, которой он так жаждал, его врагам плохо пришлось бы от его преследований: ни сан, ни слава не спасли бы их от беды. Мерино мысленно уже избирал себе орудия своей мести.

Мерино с наслаждением предавался своим грезам и уверял себя, что его ненавистным врагам не уйти от его преследований.

Пилка цепей была очень утомительна. Наконец, с помощью Кларета отрезали последнее кольцо. Осторожно и тихо опустили они на пол тяжелые железные оковы, Мерино потянулся и расправил свои усталые члены. В ту же минуту густо и однозвучно пробило полночь на тюремных часах.

- Отлично, - шепнул Кларет, - мы не опоздали ни на минуту.

Исповедник приставил скамейку к стене, в которой было проделано окно, вынул новую острую пилу и принялся верной рукой распиливать средний железный прут с нижнего конца. Дело шло на лад, так что не более как через полчаса он уже покончил с ним. Теперь оставалось только распилить с верхнего конца этот толстый железный прут, тогда откроется отверстие, через которое худой Мерино легко пролезет, а там свобода!

Но руки Кларета были слишком коротки. Хотя он подымался на цыпочки и вытягивался изо всех сил, но все-таки не мог достать до надлежащего места. Мерино был выше его, а потому встал вместо него на скамейку, взял пилу и начал трудиться над последней железной преградой. Исповедник государственных преступников между тем развертывал и расправлял веревочную лестницу. Она была чрезвычайно крепка и надежда, и вместе с тем скручена из необыкновенно тонких и упругих бечевок.

Вдруг послышались шаги в коридоре. Кларет отскочил в сторону. Что если узнали о замысле Санта Мадре?

Что если вдруг теперь, за четверть часа до бегства, вздумают обыскивать камеру и найдут распиленные цепи и приготовленную лестницу? Кларет ясно понимал, что в таком случае они погибли, и он, и Мерино, и что тогда нечего будет и помышлять о спасении.

Великий инквизитор услыхал приближающиеся шаги. Ему оставалось еще пропилить какой-нибудь дюйм. Он осторожно, без шума, соскочил со скамейки, поставил ее к стене на старое место, а сам скорчился над лежащими на полу цепями. Он взял конец в руку, чтобы сторож не мог разгадать, что она отпилена. К счастью, в камере было темно, так что при благополучных обстоятельствах он мог еще спастись.

Кларет только что тихо и ловко успел усесться на скамейку, как шаги остановились перед дверью Мерино - замок заскрипел.

Мерино смертельно побледнел и задрожал всем телом. Неужели он лишится свободы, которую почти держал в своих руках? Если бы у Мерино было под рукой какое-нибудь орудие, он способен был убить этого ненавистного посетителя. Монах-фанатик, не признававший никого, кроме Санта Мадре, - был готов броситься как дикий зверь на входящего сторожа и задушить его своими собственными руками.

Кларет испуганно взглянул на исказившееся лицо инквизитора и поспешно шепнул ему:

- Ничего, великий брат, только не шевелись. Затем иезуит Кларет, то возвышая, то понижая голос

начал бормотать слова утешения.

Но когда дверь камеры отворилась, он вдруг вскочил:

- Кто осмеливается беспокоить духовного отца у кающегося узника? - гневно воскликнул он. - Кто прерывает слово Божие?

Сторож остановился у дверей и поклонился священнику.

- Я получил приказание, благочестивый отец, пока этот преступник содержится в тюрьме, заходить в его камеру в полночь и тщательно осматривать ее, - сказал сторож, - благочестивый отец извините меня, если я исполню свою обязанность.

- Ты не видишь, что я здесь, и что до сих пор все здесь в порядке. Не мешай мне, я надеюсь возвратить небу заблудшего грешника.

Сторож бросил пытливый взгляд на постель, скамейку и съежившегося монаха, стоявшего на коленях и молившегося в своей камере. Красноватый свет лампы, которую он держал в руке, неясно освещал фигуру монаха. Боясь еще более рассердить исповедника, который имел большое влияние на тюремное начальство, он направился к выходу, не заметив веревочной лестницы, лежавшей у стены за молящимся Мерино. Кларет тяжело вздохнул, дверь закрылась, великий инквизитор спасся от последнего препятствия и был вне опасности.

Когда шаги замерли вдали, Мерино приподнялся и с бьющимся от волнения сердцем обнял исповедника, который спас ему жизнь. Но от страха, который он испытывал в эти последние минуты, жажда мести еще сильнее разгорелась в его душе против Серрано и его товарищей. Скрежеща зубами, он придумывал для них всевозможные мучения.

- Беда вам, когда нога моя ступит на свободную землю, - мрачно пробормотал он, - дайте мне только освободиться, я вымещу на вас свою злость, я изведу вас.

- Скорее, великий брат, время летит, - уговаривал его Кларет, - никто не помешает нам теперь, - к делу!

Мерино приставил опять скамейку к окошку, влез на нее и принялся за работу. Через несколько минут прут был отпилен.

- Не бросай его вниз, - шепнул Кларет, - неравно он попадет в фамилиаров и пожалуй убьет кого-нибудь из них, - они ведь поджидают тебя в гондоле. Дай его сюда. Взгляни вниз, не видишь ли ты чего-нибудь? Попробуй тоже, довольно ли велико отверстие и можешь ли ты пролезть в него?

Мерино обеими руками ухватился за решетку и, собрав все силы, вскарабкался к отверстию. Взобравшись наверх, он уперся в стену и попробовал пролезть, отверстие оказалось довольно большим. Он просунул через него голову.

Мерино взглянул вниз и ужаснулся страшной высоте, открывшейся его взору. Он ничего не мог разглядеть, к нему долетал только плеск воды. Его страшила бездна, над которой ему придется спускаться вдоль голой громадной стены по легкой веревочной лестнице.

Он с ужасом отвернулся от пропасти, в которой рисковал погибнуть.

Но затем он вспомнил, что если он даже и погибнет, то все-таки избегнет земного приговора, палача и казни. Эта мысль придала бодрость оробевшему великому инквизитору.

- Если ты сам хочешь прикрепить лестницу к решетке, - шепотом сказал Кларет, - то не мешкай, великий брат.

- Дай мне веревки, - сказал Мерино.

- Видны ли гондолы?

- Я ничего не вижу, кроме непроницаемой мглы.

- В таком случае никто не увидит твоего бегства, даже если кто-либо еще не спит в комнатах, окна которых выходят на эту сторону. Вот концы лестницы, она надежна, в прошлую ночь патер Антонио сам испробовал ее крепость, спустившись по ней из окна Санта Мадре в монастырский сад, а потому тебе нечего опасаться и бояться. Держись только покрепче за толстые боковые веревки. Если ты будешь осторожно спускаться с одной ступени на другую, то ничего особенного не приключится с тобой.

Кларет встал на скамейку и подал Мерино длинные концы лестницы. Монах осмотрел решетку и убедился, что она крепко вделана в стену и ни под каким видом не вывалится, даже если повиснет на ней тяжесть в десять раз больше его.

Дрожащими и мокрыми от волнения руками он крепко привязал лестницу и затем с помощью Кларета осторожно спустил ее вдоль стены. Он опять содрогнулся, когда увидал покачиваемую ветром лестницу, по которой ему придется спускаться, но потом, простившись с патером Кларетом, он решился ступить на лестницу, повернувшись лицом к стене.

- Да сопутствуют тебе все святые, великий брат, и да придаст Пресвятая Дева силу рукам твоим и поможет счастливо преодолеть все опасности!

Мерино ничего не отвечал. Не оглядываясь по сторонам и стараясь не видеть пропасти под ногами, держась за железную решетку, он ступил на первую перекладину. Веревка натянулась под тяжестью его тела, но Мерино решительно хватался за веревки то правой, то левой рукой, качаясь между небом и землей!

Великий инквизитор, бежавший от судей и палача, старался не думать об опасности. Он в камере оставил свою верхнюю одежду, которая могла помешать его бегству, и теперь висел над пропастью в одной рубашке и коротких панталонах. Ветер качал лестницу и подымал волосы на его голове. Он лихорадочно прижимался к лестнице и, осторожно нащупывая ступени, опускал одну ногу за другой.

Он успел только спуститься до половины лестницы, как часы пробили час пополуночи. Буря раскачивала лестницу, которая страшно трещала. В камерах, мимо которых он спускался, было тихо. Наконец, он увидал на волнах Мансакареса две лодки, в которых ожидали его шесть фамилиаров.

Его бледное, исхудалое лицо озарилось радостной улыбкой. Мерино достиг своей цели, он был спасен и с дьявольским наслаждением помышлял о том, что теперь в состоянии отомстить своим ненавистным врагам.

Две гондолы были в десяти шагах от него. Фамилиары с напряженным вниманием все время поглядывали на стену. Они теперь только заметили Мерино на качающейся лестнице. Ударив несколько раз веслами, они очутились на том месте, где Мерино должен был спуститься, и приготовились принять его в свои гондолы.

Обе лодки поспешно приближались. Они спешили, чтобы удостоиться принять к себе великого инквизитора. В каждой из них было по три фамилиара, вооруженных с ног до головы.

Мерино чувствовал, что лестница спускалась до самой гондолы, первой подоспевшей на помощь. Трое фамилиаров держали конец веревки, чтобы патеру из Санта Мадре легче- и безопаснее было бы сойти к ним. Мерино вошел в лодку. Ноги его еще подкашивались от непривычного напряжения. Кларет дернул за лестницу, на ней уже не было никого. Он осторожно притянул ее назад и, тщательно сложив и спрятав ее под своей рясой, постучался в дверь; сторож отворил и священник вышел из камеры.

Никто и не подозревал, что королевский убийца Мерино только что убежал из государственной тюрьмы.

БЕЗГЛАСНАЯ ЖЕРТВА ПАЛАЧА

Три гвардейца королевы направили свою гондолу от моста Толедо к той отдаленной части Мансанареса, которая протекает у самой стены государственной тюрьмы. Топете, отличный моряк, несмотря на свой контр-адмиральский чин, собственноручно управлял лодкой. Серрано уселся на носу, а Прим в самой середине. У всех троих были под руками пистолеты.

- Мы должны поймать мошенника! - бормотал Топете. Он так ловко и с такой силой управлял лодкой, что за десять шагов не слыхать было ее приближения.

- Испания будет обесславлена, если убийца королевы безнаказанно убежит из тюрьмы. Иезуиты так восторжествуют тогда, что плохо придется народу! - отвечал вполголоса Серрано.

- Мне не следовало было отдавать мошенника под стражу, а тут же на месте уложить его, - ворчал Прим, - вот вы увидите, что он целый и невредимый удерет от нас!

- Черт побери всех тварей Санта Мадре, они расплодились даже в самом дворце и везде имеют своих приверженцев! - бранился Топете. Он так сердито ударил веслами, что гондола как молния помчалась по реке.

- Отлично, - заметил Прим, - а не то мы опоздаем. Слышишь, часы на колокольне бьют ровно час пополуночи. Но как ужасно холодно и неприятно на воде!

- Тише, мы приближаемся к тюремной стене, - шепнул Серрано, - держись ближе к берегу, Топете, в этой темноте не видно дона Рамиро. Он, верно, занял пристани с обеих сторон тюрьмы.

Гондола с тремя грандами тихо двигалась вдоль берега. В ту минуту, как они подплыли к сырой стене, Серрано, сидевший на носу, увидал Мерино, парившего как привидение над гондолой фамилиаров.

- Стой! - шепнул он. - Мошенник спускается по веревке или цепи!

- Выстрели в него!

- Боже упаси! Мы должны захватить убийцу живым. Его надо наказать публично! Подождем, пусть он войдет в гондолу! - шептал Серрано, не спуская глаз с того, что происходило у стены.

- Эти мошенники, с такой готовностью служащие монаху, кажется, и не слышат нас! - заметил Прим.

- Их шестеро в двух лодках, - сообщил Серрано.

- На каждого по два - с этим можно смириться: чем больше, тем лучше! - пробормотал Топете.

Как только Мерино вошел в гондолу и фамилиары опустились перед ним на колени, прося благословения, Топете двумя сильными ударами весел очутился между обеими лодками.

Мерино, минуту назад, считая себя спасенным, первый заметил своих заклятых врагов, словно выросших из воды. Он бессознательно громко закричал. Фамилиары оглянулись и увидали своих противников.

Ужас выразился на их лицах.

- Сдавайтесь! - воскликнул Серрано, вытягивая кинжал. - Монах Мерино наш пленник!

Монах дико захохотал; великий инквизитор Санта Мадре узнал своих врагов. Теперь он может утолить свою жажду мести, они сами явились перед ним в такую минуту, будто передавали себя в его руки.

- Нечестивцы! - закричал он, и ветер, ужасно завывая, вторил ему. - Во имя Пресвятой Девы бейте этих изменников, они должны умереть!

- Мерзавец! - шепнул Топете, выхватил кинжал и вскочил на ноги.

- Сдавайтесь! - повторил Серрано готовившимся к бою фамилиарам. - Подавайте сюда королевского убийцу Мерино!

- Вот тебе! - воскликнула одна из тварей Санта Мадре, прицеливаясь в Серрано.

Великий инквизитор отдернул его руку и шепнул ему:

- Выстрел погубит нас, нам надо действовать осторожно, эти окаянные без шума должны попасть в наши руки!

Все это произошло в несколько минут. Прим, самый нетерпеливый из троих, поднял кинжал и бросился на лодку Мерино. Топете, безрассудно рассчитывая на свою силу, напал на другую и, нанося удары направо и налево, очутился лицом к лицу с тремя фамилиарами, которые, в свою очередь, замахнулись на него своими кинжалами.

Несмотря на непроницаемую темноту и качку, ему удалось нанести смертельный удар одному из врагов.

Кинжал вонзился тому в шею, и он повалился в лодку.

От этого ли непредвиденного падения или из-за того, что фамилиары надеялись спастись от Топете вплавь, только они все подались на одну сторону, и гондола с живыми и мертвым, сильно качнувшись, перевернулась вверх дном.

Серрано и Прим дрались с остальными тремя фамилиарами, которые, видя, что бегство невозможно, разъяренные, в бешенстве старались попасть в неприятелей. Между Прямом и одним из фамилиаров завязалась драка, кончившаяся тем, что фамилиар был брошен в воду. Серрано вонзил свой кинжал в другого. Мерино дрожал от злости, его рассудок помутился и он, схватив пистолет, прицелился в Серрано и выстрелил ему в грудь. Но, вероятно, рука великого инквизитора дрогнула; Франциско почувствовал жгучую боль в руке, но пуля только ранила его.

- Мерзкий душегубец! - злобно закричал Серрано. - Он уже хотел обезоружить Мерино, как Прим закричал ему, что другая лодка опрокинулась и Топете упал в реку вместе со своими врагами.

- Черт возьми! - проворчал он, отыскивая друга глазами. Хотя Топете отлично плавал, но в такой неудачный момент кто-нибудь из фамилиаров легко мог заколоть его. И Франциско тоже глядел на то место, где барахтался его друг с фамилиарами.

Мерино воспользовался этой минутой.

- Прочь отсюда поскорей! - шепнул он уцелевшим шпионам Сайта Мадре и сам схватил весло, чтобы скорее избавиться от опасного соседства.

Серрано не успел задержать лодку; он тоже схватил весло, стараясь нагнать противников, но один из утопающих фамилиаров судорожно уцепился за борт гондолы, и она чуть не потонула. Прим живо оттолкнул врага, который, погружаясь в воду, все еще боролся со смертью, но через несколько минут, захлебнувшись, пошел ко дну.

Гондола Мерино направилась к пристани у тюремной стены. Серрано, отделавшись от неприятеля, хотел погнаться за фамилиарами и захватить их на пристани.

- Стой! - закричал Прим. - Топете зовет нас, я слышал его голос возле самой гондолы.

- В таком случае, мошенник убежит! - бормотал разъяренный Серрано, стараясь разглядеть в темноте находившихся в воде людей. В эту минуту в нескольких шагах от него вынырнула чья-то голова и какой-то человек, отчаянно барахтаясь, старался высвободиться и выбраться на поверхность - вода так бушевала и волновалась, как будто в ней билось какое-нибудь морское чудовище. Казалось, утопающий напрягал последние силы.

- Боже праведный, ведь это Топете! - в ужасе воскликнул Серрано, узнав приближавшуюся голову. - Он, верно, ранен, потому так тяжело плывет!

- Нет, не ранен, - отвечал Топете, все еще барахтаясь в воде, - просто какой-то негодяй вцепился в мою ногу и тянет меня ко дну!

Прим поспешно повернул нос гондолы к несчастному Топете, который так навалился на нее, что она от нового напора чуть не пошла ко дну. Франциско и Жуан старались поддержать равновесие, сильно напирая на противоположную сторону, так что Топете, пыхтя и тяжело вздыхая, начал карабкаться к ним, но на его ноге все еще висел умирающий слуга Мутарро. Наконец, кинжал Прима освободил друга от страшной тяжести, мгновенно опустившейся ко дну.

- Ну, пришлось же поплавать, - тяжело вздыхая и отряхиваясь сказал Топете, - черт возьми мошенника, никогда никто так не приставал ко мне!

- А Мерино убежал! - грустно сказал Серрано.

- Дон Рамиро, верно, уже поймал его! - заметил Прим. - Я же радуюсь, что Топете опять с нами!

- Который сегодня отвратительно дурно плавал, но посмотрите-ка, я вижу очень ясно и готов держать пари, что гондола, которую вам не удалось удержать, в настоящую минуту отчаливает от пристани и опять направляется куда-то.

- Конечно, мошенники выскочили на берег, а гондолу пустили на произвол судьбы, - отвечал Серрано, - никогда еще такая близкая добыча не ускользала из наших рук.

- Ты ошибаешься, гондола не пуста, ею управляют. Гвардейцы пустились в погоню, а мы вернемся к предводителю Летучей петли, который, как нам известно, направился с двумя приближенными к пристаням у тюремной стены.

Когда пробило час ночи, дон Рамиро вошел на улицу

Мунеро, поставил на каждой пристани по надежному часовому, а сам осторожно направился вдоль низких, безмолвных и темных домиков сторожей, чтобы посмотреть, стоят ли караульные на своих местах и все ли спокойно и тихо во дворе. Конечно, влиятельному предводителю Летучей петли было известно, что бегство великого инквизитора должно было совершиться со стороны Мансанареса, с помощью веревочной лестницы, но Рамиро не без оснований предполагал, что в эту ночь было бы гораздо безопаснее и легче, если бы Мерино вздумал воспользоваться правом и одеждой Кларета, и никем не замеченный вышел бы из тюрьмы. Уж, конечно, заранее позаботились, чтобы, по случаю крестин инфанты, сторожам и караульным государственной тюрьмы было отпущено надлежащее количество вина и сигар. Принимая все это в соображение, Рамиро сильно сомневался в верности своих сведений.

Рамиро, осторожно добравшись в тени домов до сторожевых ворот, убедился, что предположения его были верны. Обоих караульных не было на местах. Это неисполнение своей обязанности так строго всегда преследовалось, что если бы кто-нибудь из начальства поймал их, то их сослали бы на поселение или на каторжную работу. Но солдаты рассудили, что в этот день все, от мала до велика, отведали винца и, следовательно, не будут чересчур взыскательны.

Подойдя поближе, Рамиро услыхал их голоса по ту сторону стены, вероятно, в домике привратника, где курили и шумели тюремные сторожа. Они чокались, пили за здоровье друг друга и не заботились о преступниках, а тем более о воротах и выходах.

Олоцага, уже за несколько недель вернувшийся в Мадрид, всецело отдавшийся своему тайному обществу, решил сторожить этот удобный выход, рассчитывая, что хитрый Кларет не мог не воспользоваться именно этой ночью, чрезвычайно удобной для бегства.

К тому же он знал, что его храбрые и ловкие друзья сторожат реку и что в случае нужды обе пристани заняты его двумя помощникам, следовательно, он мог сторожить этот выход. Олоцага не мог представить себе, чтобы этот мошенник Мерино, напомнивший ему все проклятые злодейства Санта Мадре, этот нечестивый монах, не побоявшийся поднять руку на королеву, стоя у престола Божия, у которого он должен был возносить молитвы к Богу, а не осквернять его, этот великий инквизитор Мерино, из отвратительных дрожащих рук которого он вырвал в страшную ночь праздника святого Франциско несчастную невинную дочь дона Арере, этот волк в монашеской рясе, искусный во всевозможных грехах и преступлениях, мог убежать от них.

В эту минуту раздался выстрел, направленный в Серрано разъяренным, неосторожным Мерино. Хотя выстрел грозно пронесся над водой, однако никто из пирующих сторожей не расслышал его, вероятно, на улицах тоже никто не обратил внимания на гул, так как все по-прежнему оставалось погруженным в безмолвие и тишину.

Но вдруг послышался шум с пристани слева от стены. Предводитель Летучей петли бросился на шум к пустынной, громадной площади, простирающейся от улицы Мунеро до самого Мансанареса.

В темноте он не мог разглядеть приближающихся. Вероятно, бегущий впереди заметил его, так как изменил направление и повернул к площади Изабеллы, но шагов за тридцать от преследуемого Рамиро вдруг остановился - что-то просвистело в воздухе - и тогда предводителю Летучей петли стало ясно, в чем было дело. Убегающий добрался до угла, но вдруг пошатнулся, полетел навзничь и страшно закричал. Даже дон Рамиро содрогнулся от ужаса.

Через несколько минут сбежались на крик несколько человек с площади Изабеллы. Они обступили несчастного. Рамиро с товарищем, преследовавшим беглеца, тоже подошли к умирающему. Он лежал, не произнося ни слова, и изредка только подергивался всем телом.

- Кто этот несчастный? - спросил густым басом один из прибежавших. Рамиро узнал в нем монаха.

Пока предводитель Летучей петли ловко и осторожно развязывал петлю на шее умирающего, двое монахов нагнулись к нему.

- Патер Мерино! - в ужасе закричали они, отскакивая от посиневшего великого инквизитора, собрат же Рамиро молча отошел от этого потрясающего зрелища.

- Вы лжете! - воскликнул старец, отбрасывая капюшон и приближаясь к мертвецу. - Великий патер Мерино спасен, ему была подана помощь со стороны Мансанареса.

Дон Рамиро, не снимая маски с лица, все еще стоял возле трупа. Он молча смотрел, как великий инквизитор Антонио нагнулся над неподвижно лежащим товарищем. Он поджидал в монастыре спасающегося Мерино, но услышав страшные крики, прибежал на помощь, не думая, что найдет Мерино с петлей на шее.

- Мерино! - чуть слышно произнес он, и на лице его ясно отпечатались изумление и страх. - Поистине, это Мерино. Он убит - беда! Патера Мерино из Санта Мадре убили! Мщение злодеям!

Престарелый Антонио еще раз нагнулся над мертвецом - на шее был виден синий, кровавый след петли. Антонио приподнялся, страшная злость исказила его всегда добродушное лицо.

- Беда! - закричал он дрожащим голосом. - Беда Летучей петле! Проклятие убийце, проклятие королеве, действующей заодно с заговорщиками!

- С этим негодяем поступили по его заслугам! - строгим сильным голосом сказал предводитель общества.

Антонио только теперь заметил его. В эту же минуту послышались мерные шаги приближавшегося караула, явившегося на смену.

- Унесите великого патера с этого места ужаса и стыда! - приказал великий инквизитор.

Монахи нагнулись и хотели уже исполнить приказание своего повелителя.

- Ни с места! - воскликнул дон Рамиро. - Королевский убийца Мерино принадлежит не вам, а самой королеве и испанскому народу!

Антонио со смертельной злостью поглядел на предводителя тайного общества, осмелившегося гордым взглядом и повелительным голосом помешать ему похитить от народного гнева и судейского приговора тело великого инквизитора.

- Слышите ли, я приказываю вам! - закричал он монахам. - Несчастный патер Мерино принадлежит нам и церкви!

Караул приближался.

- Солдаты! - закричал дон Рамиро. - Подберите королевского убийцу и отнесите его опять в тюрьму, он убежал из своей камеры, но по дороге его поймали; он должен подвергнуться наказанию за совершенное им неслыханное преступление.

Затем он отошел в сторону, солдаты же, узнав Мерино, потащили его обратно в тюрьму. Монахи, чтобы не быть обвиненными в содействии бегству Мерино, без сопротивления отдали тело, а сами поспешно скрылись.

Когда глубокой ночью принесли в тюрьму мертвого Мерино, сторожей и надсмотрщиков объял панический страх. Всякий старался скрыть от других, что не живого, а мертвого приволокли монаха обратно в тюрьму. Сторож вошел в камеру и с изумлением увидел разбросанные цепи и распиленную решетку.

Исповедник же государственных преступников божился и клялся, что он был тут ни при чем. Судьи сначала хотели притянуть его, но он уверил их в своей невиновности. Вероятно, преступник, утверждал он, заранее уже все приготовил и убежал немедленно после его ухода.

Между тем Рамиро сошелся со своими приверженцами и скрылся с ними в темных улицах. Гвардейцы же преследовали гондолу. В ней сидел последний фами-лиар, который, выпустив Мерино на берег и видя его в неминуемой опасности, оттолкнул лодку от берега, надеясь незаметно спастись от преследователей.

Но и этот лазутчик Санта Мадре не ушел от своей судьбы, так что ни один из фамилиаров, явившихся спасать Мерино, несмотря на силу и ловкость, не вернулся на улицу Фобурго.

Были приняты самые строгие меры, чтобы народ не узнал о бегстве и взятии Мерино, жители Мадрида и не подозревали об этом небывалом происшествии, когда же, узнав об этом, государственные сановники потребовали положительного объяснения, то им сообщили, что королевский убийца лежит мертвый в своей камере, что в высших кругах вызвало сильное волнение и недоумение. Серрано же и Прим, услыхав от таинственного дона Рамиро, как трагически кончилось их ночное похождение, без свидетелей доложили обо всем удивленной королеве.

Браво Мурильо еще заранее хитро и ловко сообщил королеве, что приключилось несчастье с монахом Мерино и что Санта Мадре отблагодарит ее и забудет многое, если она согласится отдать преступника в их полное распоряжение.

Изабелла, зная нерасположение народа к иезуитам, не обратила на его слова никакого внимания, но приказала, напротив, вторично предать Мерино суду и поступить по закону.

Но вдруг маршалы Серрано и Прим доложили испуганной королеве, что Мерино убитый лежит в своей камере, в государственной тюрьме.

- Значит, он осужден прежде времени! - сердито воскликнула Изабелла. - Кто осмелился это совершить?

- Летучая петля, ваше величество, с внушительным спокойствием отвечал Серрано, - с нашим содействием.

Королева удивленно взглянула на маршала.

- Монах бежал, - продолжал Серрано, - а мы хотели остановить его. Он ускользнул из наших рук, иначе мы вернули бы его в тюрьму живым. Если вашему величеству приятнее было бы, чтобы эта проклятая тварь живьем убежала от суда, в таком случае благородный дон Рамиро кругом виноват!

- Этот дерзкий незнакомец, о тайных мщениях которого нам не раз докладывали, не имел никакого права распоряжаться этим монахом! - сказала взволнованная Изабелла. - Благодаря его новому вмешательству, он поставил меня в самое затруднительное положение, из которого я не знаю как выпутаться! Он своей поспешностью отнимает у народа жертву, которую требует справедливость! Нам остается только одно - мирно похоронить убийцу и тем покончить дело!

- Ни в коем случае не допускайте этого, ваше величество! - испуганно воскликнули Прим и Серрано.

- Так скажите же, как мне поправить этот дерзкий поступок Летучей петли? Я не могу оставить его без последствий!

- Мерино надо казнить! Королева в ужасе отшатнулась назад.

- Ваше величество вправе выбирать между кровавым восстанием и излишней снисходительностью к королевскому убийце, который сам же виноват в своей преждевременной смерти! - сказал Прим.

Он был убежден в неизбежном восстании, если бы вздумали щадить монаха.

- Мерино даже мертвый должен подвергнуться наказанию! - подтвердил Серрано,

- Тогда мы навеки навлечем на себя гнев инквизиции! - пробормотала бледная королева.

- Народ и мы на вашей стороне, королева.

- Во мне происходит страшная борьба! - простонала Изабелла.

- Народ ни под каким видом не должен подозревать, что Мерино удалось убежать, а не то он набросится на тюрьму и, пожалуй, разорвет в клочки чиновников вашего величества. Вы не можете себе представить, до какой степени народ озлоблен против монаха, осмелившегося поднять руку на ваше величество в церкви святого Антиоха.

- Если это так, то быть посему! - прошептала Изабелла.

- Ваше величество все еще жалеет мошенника, но вы забываете, что приговоренных к виселице почти всегда прежде душат, а потом уже передают палачу и казнят, даже им самим легче от этого, - напомнил Серрано, который нисколько не жалел мерзавца Мерино и старался убедить взволнованную королеву, - кто мог решиться на то, что совершил этот осквернитель короны и церкви, тот может дважды умереть!

- Пусть этот случай предостережет Санта Мадре, оно должно понять, что с ним не шутят! - с достоинством сказал Прим.

Несмотря на увещания Браво Мурильо, королева, по окончании судопроизводства, подписала строжайший приговор. Монаха Мерино приговорили к казни на плахе.

Казнь была назначена на седьмое февраля 1852 года. Народ с радостью принял это известие.

Вермудес получил приказание к этому дню воздвигнуть эшафот на площади Педро, куда в восемь часов утра должно было прибыть на колеснице тело осужденного преступника.

Королева была взволнована не менее своего народа, только мысль, что если она не допустит монаха до публичной казни, народ непременно взволнуется и восстанет, заставляла ее не отменять своего решения. Но тем не менее она сильно страдала в ожидании казни.

Рано поутру назначенного для казни дня беспорядочные толпы мужчин, женщин, стариков и детей со страшным шумом направлялись по улицам к месту казни. Никогда еще такое несметное количество народа не помещалось на обширной площади Педро. Огромная овальная площадь была битком набита, а народ все еще валил со всех сторон. Старый и малый хотел поглядеть

на казнь королевского убийцы, принадлежавшего к ненавистным, алчным монахам Санта Мадре.

Женщины с грудными детьми пробирались до самых алебардистов, образовавших цепь вокруг воздвигнутого за ночь черного огромного эшафота и вдоль улиц, по которым должно было пройти шествие. Окна и крыши отдавались за неимоверные цены, так как всякий богатый и бедный хотел поглядеть на казнь знаменитого преступника.

Порожденные ненавистью к инквизиции в народе ходили самые фантастические толки. Говорили, например, что монах Мерино во время казни превращается в дьявола, который потащит с собой в ад старого Вермудеса, другие рассказывали, что он будто бы вылетел из тюрьмы, оставив после себя только свое платье.

Наконец, глухой бой часов возвестил, что настал роковой час. Восемь ударов мерно раздались на колокольне, шепот нетерпения пробежал в толпе, нервы были лихорадочно напряжены, всякий, тяжело вздыхая, поглядывал на пустое пространство, по которому должно было приблизиться шествие.

- Еще ничего не слышно и не видно, - воскликнул длинный оборванный человек, который, казалось, сам только что сбежал с каторги, он головою был выше всех окружающих его, - казнь еще успеют отменить!

- Что, что ты говоришь? Этого не посмеют! - закричало несколько сердитых голосов.

- Кровь должна быть пролита - мы требуем казни! - кричали другие...

- Где же гул колокола? - спросил долговязый. - Отчего же не слышно сегодня колокольного звона?

- Дурак, потому что королевский убийца не заслуживает даже этой чести, до которой мне, впрочем, все равно! - отвечал какой-то солдат.

- Вы, может быть, правы, господин улан, - воскликнул оборванный работник, на бледном, больном лице которого голод оставил глубокие следы, - мне же кажется, что патеры и монахи неохотно бы принялись за колокол в такую неприятную для них минуту!

- Тише - вот он едет! - пронеслось в толпе.

Кто был поменьше встал на цыпочки и вытянул шею, толпа подалась вперед, некоторых притиснули, и они страшно завизжали, шепот одобрения пробежал по толпе.

Глухой барабанный грохот приближался все ближе и ближе. Все глаза были устремлены на улицу, из которой должны были явиться солдаты. Наконец, подвигаясь ровным тихим шагом, барабанщики показались между двойными рядами алебардистов.

Посмотрим и мы на страшное шествие, на которое с лихорадочным любопытством и со сверкающими глазами глядели тысячи глаз.

Впереди шли человек двадцать барабанщиков, мерно ударяя в свои глухие инструменты, за ними следовали трое судей, потом отряд стрелков, назначенных для присутствия на казни. Место, занимаемое в подобных процессиях священником, на этот раз пустовало - никто из патеров не пожелал напутствовать перед смертью преступного своего собрата! Возглас ужаса раздался при виде поезда и сидевших в нем. Никто не мог вообразить себе подобного зрелища, превзошедшего все ожидания.

К низкой черной колеснице были приделаны две скамейки. Стенки с трех сторон возвышались фута на два, сзади же было оставлено отверстие для входа.

На передней скамейке сидел помощник палача, держа в руках вожжи и управляя ослами, на другой сидели два помощника Вермудеса. Их видно было только по пояс - головы были не покрыты, а рукава красных рубашек засучены выше локтей. Между ними поддерживаемый с обеих сторон качался Мерино, королевский убийца. Его обнаженная бритая голова повисла на груди, но ни один мускул не шевелился, разве только когда ухабы потрясали колесницу.

- С ним дурно, - раздался говор в толпе, - он не перенес пытки!

Старый Вермудес со строгим видом и достоинством выступал за колесницей. По наружности он был так же прям и силен, как и в То время, когда сопровождал генералов Леона и Борзо, только борода его и жидкие волосы, падающие из-под шапки, сделались еще серебристее. Взвод кирасиров замыкал шествие. Когда барабанщики полукругом разместились перед местом казни, то замолк зловещий раскат их барабанов. Стрелки сформировали с обеих сторон тесные ряды. Трое судей со свертком пергамента в руках, следуя за глашатаем, поднялись по широким черным ступеням эшафота и встали у завешенной плахи. Помощники палача стащили осужденного с позорной колесницы. Его ослабевшие члены без сопротивления предались в руки палачей. В это время Вермудес, облеченный в свой длинный черный плащ, подымался по ступеням эшафота. Сколько раз приходилось ему выполнять эту страшную работу, сколько раз без волнения и содрогания исполнял он свою ужасную обязанность!

Престарелый Вермудес и не подозревал, что его помощники волокли к нему мертвеца, он думал, что преступник, подобно многим другим, от страха и волнения лишился чувств.

Все глаза были устремлены на эшафот, мрачно выделявшийся в сером тумане пасмурного утра. Помощники Вермудеса, не показывая виду, что влачат безжизненный труп, опустили Мерино перед гильотиной - он как будто стоял на коленях.

Судья развернул сверток и громким голосом прочел:

"Мы, Изабелла, королева Испанская, признали за нужное и повелеваем, 7-го числа второго месяца 1852 года, в 8 часов утра, лишить жизни на плахе покусившегося на жизнь нашей августейшей особы Мартинеца Мерино, монаха доминиканского ордена в Мадриде. Решено в нашем престольном граде, Мадриде, 5-го числа второго месяца 1852 года, с приложением нашей подписи и королевской печати".

Судья передал приговор палачу. Вермудес только для формы взглянул на подпись и печать.

- Исполняй свою обязанность, палач! - сказал судья.

Вермудес сбросил свою черную мантию и отдал ее одному из помощников, но вдруг внизу у ступенек послышался зловещий шум и говор - другой помощник сорвал покрывало с плахи. Мерино, безгласная жертва палача, был обнажен до самых плеч.

Когда уже Вермудес выхватил секиру из футляра и уже замахнулся ею, монах в полном облачении, протискавшись через толпу, порывался вбежать по траурным ступеням эшафота.

Ропот удивления пронесся в безмолвной тишине - это Антонио, великий инквизитор, старец из Сайта Мадре, он подымается на эшафот. Во дворце на улице Фобурго, верно, решились на что-нибудь отчаянное!

С поднятыми к небу руками и исступленным, повелевающим взором, он обратился к бесчисленной толпе - казнь была прервана.

- Остановитесь - не призывайте гнева Божия на главы свои - палач казнит мертвеца! - воскликнул великий инквизитор...

. Ужас выразился на всех лицах. Вермудес посмотрел на свою жертву, которую палачи уже привязывали к плахе. В разъяренной толпе раздались крики:

- Смерть лицемерному монаху! Мерино должен быть казнен!

Страшное проклятие фанатика-инквизитора было заглушено криком ненависти рассвирепевшего народа.

- Делай свое дело, палач! - сказал судья. Вермудес снова подымает сверкающую секиру, которую перед тем опустил перед собой.

Антонио со злостью и ненавистью увидал, что народ не слушается его и что он не в состоянии вырвать Мерино из рук палача. Со страшным проклятием, шатаясь, спустился он по ступеням. Толпа, торжествуя, закричала ему вслед.

Вермудес взглянул на свою неподвижную, безгласную жертву, но ведь ему нельзя рассуждать или колебаться, он обязан исполнить приговор, который предъявили ему за подписью и печатью. На его строгом, холодном лице не видно сострадания.

- Смерть лицемерному монаху! Мерино должен быть казнен! - гудело в толпе, а великий инквизитор, удаляясь между двумя рядами алебардистов, подвергался опасности быть схваченным и убитым угрожающей толпой, простиравшей уже к нему свои тяжеловесные кулаки.

Вермудес еще раз обвел вокруг себя глазами, он все выжидал, не произнесет ли какой-нибудь священник напутственного, утешительного слова умирающему грешнику. Никто не шевельнулся. Тогда громким и строгим голосом он произнес:

- Господи помилуй и спаси его!

Палач поднял секиру - она блеснула в воздухе, почти беззвучно отделив голову от туловища, и застряла в своей жертве. Не показалось ни капли крови, теперь только Вермудес убедился, что казнил мертвеца.

Но мадридский палач привык к подобным зрелищам, ведь недаром отец учил сына своему страшному ремеслу.

Голова Мерино далеко покатилась по черному сукну. Вермудес, как всегда, обтер свою секиру и, нашептывая короткую молитву, спрятал в красный футляр. Барабанный бой раздался снова; судьи, присутствовавшие при этой потрясающей казни, сошли опять по ступеням, палач последовал за ними, а помощники его отвязали от плахи тело Мерино. Когда же, при барабанном бое, войска удалились с площади, помощники потащили тело умершего к своей колеснице.

Народ как вкопанный все еще стоял на обширной площади и прилегающих к ней улицах. Помощники палача положили голову Мерино к его ногам и повезли казненного на кладбище святого Антиоха, где у наружной стены бросают в общую яму всех проклятых преступников. Эшафот же, чего никогда еще не было, должен был стоять на площади Педро три дня и три ночи для назидания народу.

Когда колесница, запряженная двумя ослами, за которой следовали помощники палача, пробиралась сквозь толпу, всякий желал бросить взгляд на мертвого монаха. Долго еще стоял народ на обширной площади и рассуждал о страшнейшей казни, когда-либо совершенной на земле.

КЛАДБИЩЕ ЦЕРКВИ СВЯТОГО АНТИОХА

На возвышенности Песеда приблизительно в пятистах шагах от предместья Мадрида, носящего это название, начиналось обнесенное высокой стеной кладбище церкви святого Антиоха.

Дорога к холму, на котором оно помещалось, была обсажена густыми каштановыми деревьями. Даже в феврале, когда деревья еще не покрыты листьями, дорога эта была тениста и мрачна.

На кладбище веяло миром и покоем. Здесь не было больше ни бедных, ни богатых. Наряды и золото оставлено родственникам, которые скоро утерли притворные слезы и вообразили, что выказали свое горе и тоску, воздвигая великолепный склеп для умершего, так неожиданно перенесенного из богатого дворца в холодную, мрачную могилу. Могилу же бедняка украшают цветущая роза, да деревянный крест, но над ней проливает слезы настоящая любовь. Голодавшие и нуждавшиеся покоятся здесь так же мирно, как и те, которые провели жизнь в довольстве и изобилии.

Подобные мысли теснятся в голове, когда, пройдя через ворота старой, полуразрушенной стены, очутишься на кладбище церкви святого Антиоха. Направо ведет широкая, обвитая плющом колоннада к великолепным памятникам; тут стоят, один пышнее другого, роскошно украшенные памятники графов и баронов, а там, в каких-нибудь десяти шагах, мирные холмы бедняков. Над всеми могилами шелестят и шепчутся высокие, всех осеняющие кипарисы и пины, и над всеми царит Божий мир и тишина.

По мере приближения по широкой дороге к золотоглавой часовне, стоящей на вершине горы среди многочисленных памятников, открывается очаровательный вид на паркообразное кладбище, на поля и на луга, на бурлящие улицы Мадрида.

Внизу за дорогой тянулась растрескавшаяся высокая стена, около которой помещались могилы самоубийц и казненных. Отделенные широкой каменной дорогой от возвышающихся рядов других могил, они стояли заброшенные, наводя ужас на проходящих. Эти отвергнутые, презираемые холмы похожи на людей, которых все опасаются, на прокаженных, с которыми стараются не встречаться... Только кое-где на этих пустынных и полуразвалившихся холмах растет дикая роза или белый цветущий куст жасмина. Его никто не сажал, он сам вырос на этом холме, обдавая его своим нежным запахом, как будто утешая и украшая отвергнутых. Тут лежит виновный возле невинного, разбойник возле несчастного, который, не находя в жизни ничего, кроме забот и лишений, искал в смерти желанного покоя. Тут же лежит Риэго, борец за свободу, первый герой своего времени, которого Вермудес лишил жизни по приказанию Фердинанда. Помощники палача открыли именно эту могилу и к поборнику божественного духа свободы, останки которого уже сгнили, бросили' монаха Мерино, поборника страшного мрака - Риэго и Мерино были в одной могиле.

Грубо шутя при виде черепа и скелета, помощники палача бросили монаха и его голову в могилу, а могильщик с их помощью засыпал землей, пробормотав однообразным голосом предписанную молитву. Затем слуги палача ушли с кладбища и помчались в колеснице ко двору Вермудеса. Могильщик же отправился в свой домик за часовню наслаждаться приятным отдыхом. Его работа за этот день была окончена, и он с наступлением вечера замкнул ворота в кладбищенской стене. Опустив занавески на окнах, он замкнул свой домик и сел в уютном кресле перед пылающим камином. Вскоре от скуки и одиночества он погрузился в самый сладкий сон.

За холодным февральским днем последовал ранний темный вечер. Небо, бывшее весь день свинцового цвета, еще более потемнело, так что дорога от предместья к кладбищу лежала совсем во мраке.

Ни души не видно было вблизи, мертвая тишина царствовала вокруг, только ветер гудел в ветвях безлистных деревьев, надламывая гнилые сучья.

Наконец, наступила ночь. На узкой дороге, в густой тени деревьев, тихо пробиралось шесть человек, закутанных в длинные темные плащи. Это ночное шествие наводило ужас. Два человека, испуганно оглядываясь и прислушиваясь, несли носилки. Четверо других следовали за ними, неся покрывало и заступы. Они осторожно ступали, кутаясь в плащи. Тот, который нес покрывало в руках, был в коротком плаще и остроконечной шляпе, низко надвинутой на лоб. Глаза его злобно блистали.

Брат Жозэ сменил только на эту ночь свое монашеское одеяние на прежнее. Дело, к которому он приступал, должно было совершиться втайне, а монашеское платье могло навести на след. Санта Мадре разрешило ему эту предосторожность.

Когда осторожно продвигающееся шествие приблизилось к кладбищенской ограде, Жозэ, на минуту прислушавшись, остановился у ворот - ничто не шевелилось, ничто не нарушало зловещей тишины ночи и могил. Только ветер выл и шелестел сухими листьями.

- Нечего нам более остерегаться! - шепнул Жозэ и вытащил из кушака старый, заржавленный ключ. - Уже слишком долго пробыл великий патер Ме-рино в неосвященной земле. Живо за дело!

- Мне показалось, как будто кто-то следовал за нами в отдалении, - тихо сказал один из фамилиаров.

- Кто же может иметь хоть малейшее понятие о тайном решении трибунала? - отвечал Жозэ. - Не бойтесь, вынем тело великого патера из проклятой земли и снесем его в Санта Мадре. Там будет набальзамирован и положен в гроб достойный поклонения мученик общества Иисуса!

Фамилиары низко поклонились: шпионы инквизиции носили личину благочестия, в сущности же все они были обманщиками и лжецами. Жозэ нагнулся, вложил ключ, полученный им от патеров, в замок кладбищенских ворот, медленно и осторожно повернул его. Дверь со скрипом отворилась. Тихо вышли все шестеро на дорожку, ведущую между гробами к часовне. Жозэ опять притворил дверь.

- Не туда, - шепнул он, - идите за мной вдоль стены. А в той стороне живет могильщик, которому нечего знать о нашем великом предприятии.

Слуги Санта Мадре осторожно пробирались между могилами и стеной, пока Жозэ не остановился перед свежей могилой Мерино и Риэго. Фамилиары сбросили плащи и взялись за лопаты. Жозэ тоже помогал копать землю. Страшно становилось, глядя на этих немых похитителей мертвецов, на этих гиен Санта Мадре, у которых ничего не было святого, кроме достижения своих целей. Они молча рыли, осторожно и беззвучно опуская свои лопаты во влажную землю. Холодный ветер зловеще обвевал их темные фигуры. Казалось, осквернители кладбища должны были покончить без препятствий и помехи свое ужасное преступление.

Похитители мертвецов Санта Мадре добрались до костей, потом сдвинули землю и начали шарить руками, отыскивая труп инквизитора. Жозэ, подавляя в себе отвращение, нащупал холодную, влажную голову Мерино и вынул ее из могилы. Остальные три фамилиара, спустившиеся с ним в могилу, задыхаясь от страшного запаха мертвеца, освобождали тело монаха. Стоявшие наверху лазутчики опустили в яму принесенное покрывало, тело и голова были закутаны в него и переданы наверх. Затем Жозэ и его помощники выкарабкались, помогая друг другу, на свежий воздух. Они живо засыпали опять могилу, положили мертвого Мерино на принесенные носилки и пошли по той же дорожке у стены, намереваясь выйти из ворот на свободу.

Когда шедший впереди Жозэ, уговаривавший фамилиаров ступать осторожнее и тише, приблизился к воротам, он вдруг остановился и, затаив дыхание, стал прислушиваться - ему послышалось, как будто к ним доносился шепот разговора, но, впрочем, он мог ошибиться и принять, за голоса порывы ветра, уносившие с собой сухие листья. Он осторожно раскрыл притворенную дверь, медленно высунул голову и впился своими кошачьими глазами в темную дорогу. Но все было тихо и спокойно.

Он поспешно махнул носильщикам похищенного трупа; четверо фамилиаров со своей покрытой ношей вышли из ворот на дорогу, пятый следовал с лопатами. Жозэ осторожно и тихо замкнул оградную дверь и опять положил ключ за кушак.

Когда же ночное шествие отошло от стены и очутилось между деревьями, густо окаймлявшими дорогу, какой-то дон в черном одеянии неожиданно преградил дорогу шедшему впереди Жозэ...

Жозэ от удивления отступил на шаг.

- Давайте вашу добычу, святотатцы! - хватаясь за кинжал, сказал строгим, громким голосом незнакомец.

Жозэ увидел, что на лице незнакомца была надета черная маска, и поэтому узнал в нем предводителя Летучей петли.

- Опустить носилки на землю! - приказал он и обратился к дону в черном одеянии: "Подойди ближе, незнакомец, и убедись, что мы несем свою собственность!"

- Вы похитили тело королевского убийцы - оно принадлежит народу и земле, прочь!

Дон Рамиро подошел к Жозэ и его фамилиарам. В ту же минуту из тени ближайших деревьев вышли десять стройных, рослых испанцев и так близко подошли к Жозэ, что фамилиары увидев их, невольно испустили крик ужаса.

- Измена! - прошептал, скрежеща зубами, брат маршала Испании. - Летучая петля перехитрила нас!

Жозэ видел, что враг, так неожиданно явившийся из тьмы, настолько сильнее его, что в состоянии убить их всех на месте.

Жозэ заметил, что его люди начали отступать, и глаза его злобно заблестели. Он хотел, по крайней мере, сорвать маску с лица таинственного дона Рамиро, чтобы узнать, кто этот всемогущий предводитель Летучей петли, которого даже члены его общества всегда видели замаскированным, но предводитель выхватил кинжал и, отступив на шаг от Жозэ, нагнулся. Если бы монах отважился прыгнуть на дона Рамиро, чтобы сорвать с него маску, то, наверное, наскочил бы на кинжал.

- Проклятый! - пробормотал Жозэ, сгорбившись и подаваясь назад точно зверь, от которого вырвали добычу, и шаг за шагом отступая за фамилиарами, прятавшимися за деревьями. - Мошенники оставляют меня одного, а великий инквизитор попадет в руки Летучей петли!

Шипящий крик ярости вырвался из его бледных губ.

- Возьмите носилки и следуйте за мной! - сказал дон Рамиро своим спутникам, стоявшим до сих пор молча и неподвижно. Каждый из них держал наготове летучую петлю. Если бы Жозэ вздумал наброситься на дона Рамиро, чтобы убить его, или если бы фамилиары захотели убежать со своей прикрытой ношей, тогда молчаливые обладатели летучей петли выпустили бы ее из рук, а она, как и всегда, метко настигла бы свою жертву. Это было известно фамилиарам, и потому-то, спасая свою жизнь, они бросили носилки с телом королевского убийцы Мерино.

Четыре спутника дона Рамиро подняли их, четверо других в некотором отдалении прикрывали носильщиков от возможного нападения хитрых шпионов Санта Мадре. Остальные же два сопровождали дона Рамиро, шедшего по направлению к предместью Песеда.

Молчаливое шествие двигалось через безлюдные, темные улицы к площади Педро. На углу площади предводитель тайного общества остановился и отослал следовавших за ним подчиненных, шепнув им на ухо свое приказание.

Один из них вскоре явился с докладом, что все было в порядке.

Тогда дон Рамиро направился к черневшему во тьме эшафоту. Стоя на ступенях, он выжидал приближения носилок.

Приказав положить тело монаха опять на плаху, он разместил восемь человек по обширной площади и исчез с остальными членами Летучей петли.

Утром следующего дня удивленные помощники палача увидели на плахе тело, которое они накануне собственноручно предали земле. Громадная толпа народа

вскоре собралась на площади, передавая друг другу ужасную новость.

На эшафоте висело объявление следующего содержания:

"Граждане Мадрида!

Шпионы Санта Мандре похитили в эту ночь у вас тело Мерино. Летучая петля отбила добычу и положила труп на место казни. Там должен он лежать до завтрашнего вечера, а затем снова возвращен в свою могилу, которая должна быть охраняема от грабителей.

Рамиро".

Известие об этом темном происшествии через несколько часов проникло в покои королевы. Маттео заставил Марию Кристину, ему одному известным способом, вмешаться в это дело. Ей удалось с помощью президента-министра представить удивленной и взволнованной королеве событие в таком свете, как будто вся вина этого глумления над покойником лежала на Летучей петле.

Изабелла и так была предубеждена против Летучей петли и ее таинственного предводителя. Она объявила дона Рамиро вне законов, так что всякий, поймавший его, имел право убить или всячески самоуправно отделаться от него.

Кроме того, разгневанная Изабелла повелела тайно стеречь в продолжение всей ночи место казни, на котором еще лежало тело Мерино. Стражам было приказано немедленно ловить членов Летучей петли, если они под каким-либо предлогом приблизятся к эшафоту.

Браво Мурильо достиг своей цели и надеялся в скором времени иметь в своей власти дона Рамиро, не побоявшегося публично поставить свое имя под объявлением, в котором слуги Санта Мадре величались грабителями.

Он с таким рвением исполнил приказ королевы, какого никогда не выказывал в хороших делах, и донес о решении Изабеллы в Санта Мадре.

Но великие инквизиторы знали силу и ловкость Летучей петли лучше Браво Мурильо, а потому решили не участвовать в осаде площади Педро, но приняли другие, тайные меры.

В продолжение всего дня народ толпился у эшафота, так как удивительный слух о вторичном появлении Мерино как молния пронесся по всему городу.

Слова воззвания, которое, наконец, было снято, так как оно производило неимоверное волнение в народе, было переписано некоторыми противниками правительства и тайно передавалось от одного к другому. Каждый мадридский ребенок знал их наизусть, а из толпы народа все громче и громче раздавался тревожный крик:

- Да здравствует Летучая петля! Да здравствует дон Рамиро!

До позднего вечера не расходилась толпа с площади Педро. Хотя она теснилась у самых ступеней эшафота, но редко кто входил на них, чтобы убедиться, что тело Мерино, с головой у ног, все еще лежало возле плахи.

С наступлением ночи опустела огромная площадь у окруженного гробовой тишиной черного громадного эшафота, и только стражи, закутанные в черные плащи, прятались за колоннами домов. Они явились сюда, чтобы увидеть, что произойдет около эшафота и, если удастся, схватить хоть кого-нибудь из членов Летучей петли.

Дону Рамиро давно было известно приказание королевы, но несмотря на это его ловкие товарищи были размещены по всей площади. Шпионы Мурильо и не подозревали об этом. Он же, неприкосновенный и как будто неуязвимый, под прикрытием маски, обходил дозором всю площадь.

Если бы караульный осмелился напасть на него, то вмиг явилась бы дюжина людей, которые, не производя ни малейшего шума, вступились бы за него.

Но, по-видимому, никто не изъявлял притязаний на жертву эшафота. Все было тихо, никто не прерывал потрясающей тишины и мрака, царствовавших на площади Педро.

Вдруг около часа пополуночи вспыхнуло яркое зарево среди площади, погруженной в мертвый покой. Через минуту поднялось красное пламя к ночному темному небу. Зловещий крик "пожар!" послышался со всех сторон.

Площадь Педро представляла страшное зрелище. Место казни, находившееся на самой середине, было вдруг подожжено со всех четырех сторон. Пламя запылало, пожирая дерево и сукно. Стражи были не в состоянии удержать пожар. Народ, разбуженный криками и суматохой, сбежался на площадь. С ужасом присутствовали все при том, как пламенные подмостки рухнули и погребли в своих развалинах мертвое тело Мерино. Хотя с помощью огня, но все-таки монахам удалось спасти его от позорного кладбища.

Трибунал Санта Мадре, которому не суждено было поместить набальзамированное тело великого инквизитора в предназначенной ему гробнице, решил ни под каким видом не отдавать его на волю земных владык и пожелал лучше предать огню тело великого собрата. Жозэ и его сообщники, не замеченные караульными, подложили огонь, когда уже смеркалось.

Мадридский народ понял, кто в этом случае исполнил свою железную волю, так часто неподвластную королям и императорам. Все более укоренялось мнение, что двор действует по указке Санта Мадре, имеющего громадное влияние на правителей.

Это мнение и неудовольствие еще более распространились, когда Браво Мурильо с согласия королевы принял меры против личности, пользовавшейся поддержкой большинства народа.

Все желали, чтобы в палату депутатов выбрали вытесненного Санта Мадре и Марией Кристиной Нарваэца. Все рассчитывали, что он положит конец бесчинствам и интригам иезуитов, публично призвав их к позорному столбу.

Как только этот слух дошел до кабинета министров, Браво Мурильо, не останавливавшийся ни перед каким средством, чтобы достигнуть своих целей, запретил всякое избирательное собрание. Герцога же Валенсии он сослал, отправив ему приказание немедленно ехать в Вену с некоторыми поручениями.

- Отчего же не прямо в Японию или Исландию? - воскликнул Нарваэц, когда получил это предписание. - Неужели воображают, что я настолько близорук, что не вижу изгнания за этим предписанием?

Человек с закаленным лицом и проницательным взглядом, которого Мурильо ненавидел, покинул столицу 11-го февраля 1852 года. Ликующий народ долго провожал его и порывался даже отпрячь его лошадей.

Заменить его должен был Ронкали, прежний генерал-капитан острова Кубы, посредственный воин и, конечно, не государственный человек, способный направить крепкой рукой потерявший управление корабль в надежную бухту. К тому же только теперь почувствовались последствия жалкого правления Мурильо, который, предчувствуя беду, поспешно бежал во Францию.

Положение же Ронкали было вдвойне тягостно, так как он имел в палате депутатов могучих врагов: генерала О'Доннеля и графа Лусена, приверженцев Нарваэца.

На первых же порах завязалась открытая борьба в палате депутатов, когда речь зашла о проведении железных дорог, и Ронкали с министром финансов Льоренте вынуждены были сознаться, что для этого не могут выдать денег из государственной казны, а потому необходимо повысить налоги.

Когда это предложение, как и всегда, вызвало сильное сопротивление, министр Льоренте предложил другое средство - новый заем. Он доходил до 1000 миллионов реалов и должен был совершиться через банкира Соломанку, который уж договорился с лондонским банкирским домом Бэринга.

Но еще более бурными были заседания, когда очередь дошла до обвинения Нарваэца. Тут Серрано трижды призывал к ответу президента Ронкали, а Прим громко упрекал вернувшегося Мурильо, спросив его, как у него хватило бесстыдства и дерзости явиться в собрание кортесов после 68 нарушений законов конституции.

Браво Мурильо осмелился с улыбкой взойти на трибуну, чтобы защищать себя, но со всех сторон послышались такие сильные угрозы и такие энергичные свистки, что опаснейший враг испанского народа, произведение Санта Мадре, вынужден был оставить собрание, состоящее из представителей народа.

Через несколько дней в палате разыгралась еще более худшая сцена, которая бросила тень на честь тех личностей, которые имели право принадлежать к приближенным королевы.

Конха, бывший, как мы знаем, довольно продолжительное время генерал-капитаном острова Кубы (после Ронкали), доложил членам собрания кортесов, что герцог Рианцарес, супруг королевы-матери, не стыдился вести постыдную торговлю невольниками, что другие народы с презрением говорят о нем. Герцог Рианцарес заставлял платить себе за каждого невольника, которого привозили на остров Кубу, значительную сумму.

Можно судить из всего сказанного, каковы были приближенные испанской королевы. Это замечание, которое время от времени придется повторять с большей подробностью, имеет такое громадное влияние на последующие события, что мы должны в точности передать их. Когда же в собрании кортесов заговорили о недостойном доверия составе приближенных королевы, а также и о похождениях герцога, и о развратности короля, когда его публично обвинили в том, что он продал себя иезуитам за оскорбительную плату, что он сорит деньгами не разбирая средств, чтобы только жить в постоянных удовольствиях, тогда собрания были распущены. Вообразили, что если запретят говорить выборным народа, то положат конец всем неудовольствиям и всем справедливым жалобам народа. Поддались фальшивому мнению, что надо скрывать недостатки, вместо того чтобы искоренять их; изгоняли верных, но резких советников, а вместо них назначили обманщиков и лицемеров и говорили, что народ ничего не смыслит в делах правления, двора и дипломатии.

ЭНРИКА И ЕЕ РЕБЕНОК

В одно свежее, прохладное майское утро Энрика, дружески простившись с Марией Непардо, покинула свое жилище, чтобы отыскать место жительства Жуаны. Умирающий отшельник сказал ей, что его сестра живет со своим мужем в развалинах Теба. Энрика рассчитывала найти их без затруднений. Она спрятала под своей одеждой наследство старого Мартинеца, чтобы передать его Жуане.

Мария Непардо очень беспокоилась об Энрике.

- Как мы прекрасно с тобой жили в лесной глуши, - сказала она со слезами на глазах, - здесь не найдут нас враги.

- Не заглядывай в Мадрид, а не то с тобой приключится беда. Что же я буду делать без тебя?

- О, тетя Непардо! - рыдая вскричала Энрика, бросаясь на постель старушки. - Если бы я хоть что-нибудь услыхала о Франциско!

- Побори свое горе, дочь моя, богатый, знатный барин забыл тебя!

- Это невозможно, Мария! Все возможно: отец может покинуть своего ребенка, брат сестру, но чтобы Франциско мог забыть и отвергнуть меня - этому я никогда не поверю! - с жаром вскричала Энрика.

Ее бледное прекрасное лицо было обращено к небу, как будто она призывала его в свидетели, а ее чудесные глаза блистали вдохновением. <

- Слушайся моего совета! Обещай мне не подходить к Мадриду! - умоляла старушка. Она описала ей, насколько помнила, местоположение развалин Теба.

Энрика простилась с ней и отправилась в путь. Тяжело было на ее сердце, когда она вышла из хижины в прохладное майское утро. Птицы на деревьях пели, только что распустившаяся зелень пышно красовалась, ярко освещенная солнцем, но Энрика ничего не замечала, погруженная в свои думы.

- Неужели Франциско Серрано, - шептала она, - которому я отдала свою душу, мог забыть меня? Но как он клялся мне! Могла ли я ему не верить? Ребенка тоже похитили у меня! Боже, какое несчастье!

Энрика чувствовала, как горячие слезы покатились из ее глаз. Старая Непардо сказала, что если бы Франциско все еще думал о ней, то нашел бы способ отыскать ее, но она не имела ни следа, ни известия со времени той страшной ночи, когда она, вместо того чтобы попасть в объятия своего возлюбленного, очутилась в лапах его отвратительного брата.

- Но ведь он подвергал жизнь свою опасностям, чтобы спасти меня, - шептала Энрика, бессознательно остановившись под листвой деревьев, - он ведь бросился, чтобы вырвать меня из неволи и принять под свое покровительство! Он сопротивлялся рассерженной королеве, чтобы защищать меня. Решился бы он на это, если бы более не любил меня? Нет, нет, Мария Непардо, ты не понимаешь настоящей любви, ты не знаешь моего Франциско, который никогда не забудет и не покинет меня! - прошептала она и слезы перестали катиться из ее темных глаз.

Если бы маршал Испании взглянул в эту минуту на одинокую девушку, если бы увидал на ее лице выражение небесной чистоты и очаровательную прелесть всей ее фигуры, тогда, забыв обо всем, как тогда, в бедной хижине Дельмонте, он опустился бы перед ней на колени и повторил бы с блаженством те слова, которые когда-то нашептывал от избытка любви и восторга.

Энрика опустилась на колени и молила Пресвятую Деву возвратить ей, после тяжелого испытания, ее Франциско и ребенка, которым принадлежала вся ее душа. После молитвы она поспешно начала подыматься на гору. Оттуда она спустилась в необъятную равнину, которая простиралась до самых стен Мадрида.

Старая Непардо сказала ей, что надо остановиться у самой подошвы лесной горы, что затем, взяв влево, она, после целого дня ходьбы, придет к лесу, на опушке которого находятся развалины Теба.

Энрика в точности поступила по указаниям старухи и бодро направилась от подошвы горы. Куда ни поглядишь, нигде не заметно человеческого следа: с одной стороны равнина, а с другой обросшие горы, погруженные в тишину. Это утешило беззащитную путницу, которая при мысли о бесчисленных опасностях, которым она подвергалась и будет подвергаться, если переступит через мадридские ворота, часто в страхе оглядывалась и испуганно спешила под тень деревьев.

Когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом, измученная девушка отдохнула немного и поела фруктов, которых для подкрепления взяла с собой, а затем смело пустилась в путь. Она вспомнила доброго отца Мартинеца, как он с любовью и самоотвержением принял ее в свою хижину, и с радостью помышляла о его сестре Жуане, которая мирно жила с Фрацко.

Когда уже начало вечереть, Энрика вышла из леса и увидела огромное здание, которое приняла за развалины Теба. Она остановилась в недоумении: куда ни поглядишь, нигде не видать ни домика, ни другого жилища. Разбросанные куски лепки, остатки растресканных стен и колонн, груды камней, кирпича и извести - вот что увидала Энрика. Но нигде не видно было следа человеческой жизни, нельзя было и предположить, что здесь могла найти приют сестра отшельника.

Беспокойно блуждала Энрика по громадным развалинам, ее глаза вопросительно вглядывались во всякое отверстие. Вдруг она остановилась, услышав человеческие голоса.

Она подошла к концу стены и заметила между нагроможденными развалинами косую дверь, ведшую к бывшему залу собрания Летучей петли.

Энрика осторожно и тихо отворила ее и ступила в коридор, надеясь найти за ним жилье. Но она вошла, удивленно оглядываясь, в большое пустое помещение - в нем не было ни души. Зловещая тишина и страшное строение произвели на Энрику такое неприятное впечатление, что она по той же дороге быстро побежала назад и бессознательно громко закричала:

- Жуана, Жуана Дорино, где ты?

Когда Энрика остановилась на пороге низкой двери, по другую сторону развалин Теба показалась женщина. Она, прищуриваясь, держала над глазами руку, чтобы защитить их от ослепительных лучей заходящего солнца. Старуха увидала миловидную девушку, пробиравшуюся к ней по развалинам. Эта чужая, по-деревенски одетая девушка окликнула ее, называя отцовским именем, которого никто не знал.

От того-то старая Жуана остановилась в удивлении и посмотрела на миловидное привидение, которое изгоняло всякую мысль о суеверии и колдовстве.

- Вы Жуана Дорино, дочь продавца фруктов в Севилье? - радостно воскликнула Энрика, подбегая к удивленной старушке.

- Да, милая девушка, но откуда ты знаешь мое имя?

- О, вы Жуана, сестра Мартинеца, слава Богу, что я, наконец, нашла вас! - чистосердечно сказала Энрика и протянула руку престарелой сестре отшельника. - Да, да, это вы, а где же Фрацко, ваш муж?

- Вот он идет сюда! - ответила Жуана, ломая себе голову, чтобы узнать незнакомку, которая так хорошо знала их имена и в выражении лица которой было что-то милое, искреннее и вместе с тем как бы родное.

Энрика взглянула на сгорбленного старика, вышедшего из своего жилища, чтобы посмотреть, с кем разговаривала его жена. Она испугалась при виде этого дряхлого старца, но вскоре ей удалось побороть в себе страх, так как глаза сгорбленного Фрацко добродушно и ласково глядели на нее.

- Ваш брат Мартинец прислал меня.

- Да ниспошлет ему Пресвятая Дева свою милость и утешение! - прошептала Жуана.

- Он не нуждается более в утешении, он пребывает перед престолом Всевышнего! - торжественно сказала Энрика.

Скрестив руки и устремив взоры к небу, приняли Жуана и Фрацко это грустное известие.

- Бедный брат Мартинец! - прошептала сестра. - Какая ему выпала страшная доля!

- Он почил примиренный, благословляя меня, и, верно, теперь пребывает в блаженстве, так как лик его просветился, когда глаза его узрели божественную благодать! Ваш брат Мартинец улыбаясь взирает со своей высоты на земные бедствия и на нас с вами. Он приобрел мир и прощение после стольких лет раскаяния и молитвы.

- Пойдемте с нами в наше жилище, - сказала сквозь слезы обрадованная Жуана, - вы сказали, что он, благословляя вас, почил успокоенный и приобрел блаженство, это такое благотворное известие сокрушенному моему сердцу, пойдемте с нами и расскажите нам все.

И Фрацко тоже ласково приветствовал незнакомку, и повел ее в маленькую, но веселенькую комнатку, в которую надо было пробираться через развалины.

Старая Жуана все посматривала на милое личико Энрики, стараясь припомнить, кого она ей так напоминала. Она взяла ее за руку, как будто желая удержать ее при себе.

Так вошли они в потаенную комнату, которую никто не мог бы заметить, не зная ее заранее.

Когда Энрика уселась и подкрепилась, она рассказала им свою историю. Жуана терпеливо слушала ее, прерывая рассказ возгласами сожаления, что такая молодая и красивая девушка перенесла столько горя и несчастья. Когда же Энрика передавала свои страдания в неволе в доминиканском монастыре, Фрацко прошептал сквозь зубы, дрожащим голосом:

- Да будет проклято Санта Мадре!

Но вдруг неожиданно отворилась дверь и на пороге появилась, как чудное привидение, девочка лет двенадцати. Ее прекрасные густые волосы падали на плечи длинными кудрями. Живое милое личико с длинными ресницами сияло красотой и здоровьем. Вся ее фигура была так изящна и так прелестна, что нашлось бы только одно существо, которое можно бы было сравнить с этой улыбающейся девочкой, и это существо в изумлении глядело на ее неожиданное появление. Энрика приподнялась и до того побледнела, что Жуана с изумлением взглянула на нее.

Энрика же, запинаясь, дрожащим от волнения голосом спросила:

- Жуана, это. ваша дочь?

- Поди сюда, - сказала старушка, обращаясь к вошедшей Марии, которая за последние годы удивительно развилась, - подойди сюда и поздоровайся с сеньорой Энрикой, нашей дорогой гостьей.

Мария порхнула к Энрике и, улыбаясь, исполнила приказание матери. Энрика поцеловала ее, затем, заплакав, закрыла лицо руками - в ее сердце возник образ, так сильно потрясавший и разрывавший ее душу, что несчастная мать, громко рыдая, стала горячо оплакивать свое потерянное дитя.

- Вы плачете, - спросила Мария, доверчиво обнимая Энрику, - я огорчила вас? Но я не хотела этого! Простите меня! Я не могу видеть, когда плачут, мне жалко! Отчего вы плачете?

Когда Энрика услыхала, что девочку зовут Марией, ее руки опустились и она еще раз взглянула на дочь Жуаны.

- У меня была девочка, ровесница тебе, ее звали тоже Марией.

Фрацко внимательно поглядывал то на Марию, то на незнакомку.

- Мое дитя потеряно. Я искала и расспрашивала, просила и умоляла - напрасно! Я не нашла мою Марию! Простите меня, что при виде вашего ребенка я проливаю горькие слезы, я точно такой же представляла себе свою девочку. Когда прозвучал ее голосок и она повернула ко мне свое улыбающееся, приветливое личико, тогда мне почудилось, что мое собственное дитя явилось предо мной!

Старая Жуана вопросительно поглядывала на Фрацко и на Энрику, старик не мог не сознаться, что существовало поразительное сходство между ребенком и незнакомкой.

- Расскажите-ка мне, сеньора Энрика, - кашляя, спросил он, - как же ваша дочь могла потеряться?

Энрика рассказала о похищении ее ребенка.

- Только через несколько лет, - продолжала она, - нашла я приют и известие о моей Марии у Марии Непардо на острове Мансанарес, но словно проклятие тяготело над моей материнской любовью: моего ребенка украли от Марии Непардо.

- Где же его украли? - живо спросил старый Фрацко.

- На дворе Вермудеса, когда она хотела укрыть его от преследований Аи.

- В таком случае благодарите Пресвятую Деву - эта Мария и есть то дитя, которое вы отыскивали. Этот ребенок - ваша Мария, так как я взял ее в ту роковую ночь со двора Вермудеса. Ее стоны возбудили мою жалость, и я боялся оставить ее на произвол этих злодеев. Поверь, Жуана, мне самому тяжело говорить правду, ведь я люблю Марию так же сильно, как может любить отец свою ненаглядную дочь.

Энрика с возрастающим внимание слушала сгорбленного старика. Она протянула руки, как бы желая уловить каждое его слово, дух замер в ней, она дрожала всем телом, глаза горели от лихорадочного ожидания и волнения - она вдруг подошла к Фрацко на несколько шагов.

- Эта Мария не ваш ребенок? - торопливо спросила она. - О, не мучьте меня, скажите, не обольщайте пустыми надеждами мое наболевшее сердце! Эта Мария не ваш ребенок? Эту Марию вы нашли в ночь, когда...

Старая Жуана смотрела то на Энрику, то на девочку, которая называла ее матерью.

Ведь Фрацко спас ее и принес в развалины, думая, что она сирота. Мария удивленно и вопросительно поглядывала то на Жуану, то на незнакомку.

- О, говорите же, не мучьте меня невыносимой неизвестностью! Да, да, Мария, ты мое дитя! - вдруг закричала Энрика обнимая и целуя девочку.

Старая Жуана чувствовала, как горячие слезы покатились из ее глаз; она плакала, сама не зная от чего, от радости или горя, но потом прошептала:

- Да, ты настоящая мать Марии, от того-то мною овладело какое-то особенное непонятное чувство, когда я увидала тебя в первый раз. Мне казалось, что я давно тебя знаю и люблю. Ведь сходство твое с дочерью вызвало во мне это чувство, которого я не могла объяснить себе... О, дочь моя Мария! - плача говорила она и обнимала девочку, которая в недоумении подошла к ней. - Я ведь тебя так любила, как свое родное дитя!

Энрика упала на колени и горячо благодарила Бога за посланное счастье. Старый Фрацко с волнением смотрел на Энрику.

- Бог послал тебя к нам, чтобы мы дожили до этой благословенной минуты и чтобы ты нашла свою дочь, - тихо сказал он.

Жуана печально поглядела на Марию, которую Энрика, наверное, возьмет с собой. Ее сегодняшнее появление принесло ей горе, но несмотря на это она не могла на нее сердиться, не могла не любить ее.

Энрика не выпускала из объятий Марию, наслаждаясь блаженством, которого так долго была лишена. Ее лицо сияло невыразимым счастьем.

Милая девочка поглядывала то на Энрику, то на Жуану и Фрацко; она, наконец, подошла к старичкам и с благодарностью и любовью поцеловала их.

- Помнишь ли ты, мама, что тот незнакомец, который несколько лет тому назад подошел ко мне, ведь он спрашивал о моей матери Энрике? - сказала Мария.

- Кто был этот незнакомец? - поспешно спросила Энрика.

- Цыган с растрепанными волосами, - рассказывала Мария, - он говорил о моей матери и хотел защищать меня, ах, как было тогда страшно! Я сама почти не помню всего, что произошло в ту ночь!

- Цыган, - сказала Энрика, - Аццо вернулся в свою пустыню.

- Он защищал меня, но за это был схвачен и увезен ужасными всадниками.

- Да будет проклято Санта Мадре! Этот цыган Аццо теперь еще томится в ее подвалах! - ворчал Фрацко.

- Бедняжка! Он такой благородный и добрый! - воскликнула Энрика, притягивая к себе руку своего ребенка как будто боясь разлучиться с ней на минуту. - Разве ему нет спасения?

- Через несколько дней он будет приговорен к самой ужасной смерти, какую человек способен перенести.

- Он невинен, он переносит незаслуженное наказание!

- Подобно многим другим, - сказал, кашляя, сгорбленный старик, - проклятие Санта Мадре!

При воспоминании о той ужасной ночи Мария прижалась к Энрике; она чувствовала какое-то чудное и отрадное чувство, сознавая, что нашла сегодня свою настоящую родную мать, она поглядывала на нее то с любопытством, то с любовью и восхищением и не могла налюбоваться дорогими чертами той, которая прижимала ее к своему сердцу.

- Что скажет Рамиро, когда узнает, что ты не живешь больше с нами? - улыбаясь, сказал старый Фрацко. - Рамиро всегда о тебе справляется, когда посещает нас в свои свободные дни. Вы ведь столько лет росли вместе! Теперь же он в корпусе в Мадриде, а ты идешь к своей матери, и вы навеки разлучены!

- Но ведь вы позволите нам иногда навещать вас и нашу Марию? - наконец спросила старая Жуана.

- Ах, приходите как можно чаще, ведь мы живем в хижине вашего брата, в хижине, так долго служившей ему убежищем, и которую хотя бы поэтому вы должны навестить и увидеть. Мартинец покоится близко от нее.

- Мы скоро навестим вас, - говорила, сама утешая себя, добрая старая Жуана. Она поцеловала Марию и Энрику.

Фрацко не допустил, чтобы они пустились в путь среди ночи и настоял на том, чтобы они остались у них до следующего утра.

Когда настала минута разлуки, слезам не было конца, и только теперь открылось, насколько Мария была привязана к своей прежней матери и к Фрацко. Они повторяли несколько раз обещание увидеться в скором времени, и, наконец, с наступлением дня Энрика со своей дочерью отправилась в хижину в Меруецкий лес.

По дороге Энрика спросила, помнит ли Мария старую кривую Непардо, которая нянчила и лелеяла ее, но воспоминания этих лет совсем исчезли из памяти девочки. Она не узнала старухи, радостно всплеснувшей руками, когда Энрика привела с собой в дом родное дитя.

- Как она выросла! - воскликнула Мария Непардо. - Какая стала красавица! Ах, неужели я дожила до радости опять увидеть тебя? Когда ты была маленькая, ты протягивала ко мне свои ручонки и, хотя я всегда была такая страшная, ты ласкала и любила меня. Этого я никогда не забуду, ангелочек!

Энрика любовалась Марией, которая, радостно улыбаясь, стояла подле нее, рассказывая все, что знала и понимала. Она повела дочь в лес, показывая окрестности, ключ и гряды; ей было отрадно, что Мария всему радовалась, а в тихие минуты бросалась к ней на шею, радостно восклицая:

- Ах, как я счастлива, что у меня есть мама!

Фрацко и Жуана через несколько дней посетили хижину и радовались счастью, соединившему мать с ребенком. Жуана с умилением оглядела все, вспоминала о своем усопшем брате и помолилась с Энрикой и Фрацко на его могиле. С этих пор хижина в Меруецком лесу вдвойне притягивала ее.

Энрика и Мария жили с кривой старушкой счастливо и душа в душу. Мать и ребенок все больше и сильнее привязывались друг к другу. Им было так хорошо, словно божественная благодать снизошла к ним в хижину.

Иногда только, когда Энрика, никем не замеченная, молча глядела на своего ребенка, в ее сердце с болью пробуждалось тяжелое воспоминание о Франциско.

В такие минуты Энрика не произносила ни слова. Неподвижно сидела она, живя в прошлом, а может и в надежде на будущее. Но прелестная Мария знала только свою мать, она ни в ком другом не нуждалась, она и не подозревала, что Энрика мучилась, глядя на нее, но все муки проходили, когда мать вспоминала, что после долгой разлуки она опять приобрела свое дитя. Это сознание брало верх над всеми другими мыслями.

Однажды в субботу вечером Энрика гуляла с Марией по лесным тропинкам, указанным ей Мартинецем, по которым она часто гуляла с ним в былые времена. Энрика держала дочь за руку. Они, весело разговаривая, то углублялись в чащу, то выходили на тропинку, подымающуюся на гору и ведущую к древнему Меруецкому монастырю. Незаметно стемнело, и мать с дочерью неожиданно очутились во мраке. Энрика не беспокоилась: она отлично знала все тропинки леса и всегда могла найти хижину, даже в глухую ночь.

Они не успели еще далеко отойти от тропинки, направляясь между деревьями к своему домику, как Энрике послышался шум приближающихся шагов. Мария, зная, что она с матерью, беззаботно плела прелестный венок из нарванных ею полевых цветов.

Энрика увидела при неясном освещении луны, что в нескольких шагах от нее по дорожке шли два человека. Вглядываясь пристальнее, Энрика разглядела двух сгорбленных монахов. Они торопливо шли по дороге, проходившей через лес.

Энрика остановилась и притянула к себе Марию. Она не знала, приветствовать ли монахов или спрятаться от них, при этом она вспомнила монахов улицы Фобурго.

В эту самую минуту один из монахов заметил ее. Он отстал от своего спутника и подошел к кустарнику, у которого стояла Энрика со своей дочерью. Неясный свет слабо освещал ее фигуру, но мать, как будто предчувствуя грозящую беду, крепко прижала к себе свое дитя. Вдруг она бросилась в кусты, увлекая за собой Марию, потому что между ветвями появилось бледное лицо Жозэ, освещенное луной, радостно и страшно улыбавшееся от неожиданной встречи.

Энрика дрожала всем телом, Мария тоже в страхе глядела на внезапное появление монаха. Им обеим показалось, что монах прошептал:

- Я скоро вернусь!

Ужасное видение исчезло за кустами, а мать с дочерью стояли, крепко прижавшись друг к другу, как будто защищая одна другую.

Когда Энрика посмотрела на место, где стоял Жозэ, там уже не было никого. Неужели это игра расстроенного воображения? Неужели ей только показалось то, чего она более всего боялась? Неужели этот черный призрак, неожиданно появившийся в лесу, в самом деле Жозэ Серрано, ее лютый враг, причина всех ее несчастий?

Выйдя на дорогу, на которой минуту назад был этот ужасный человек, она увидела вдали освещенные луной две призрачные фигуры удаляющихся монахов.

- Я скоро вернусь! - все звучало в ее ушах, когда она задумчиво и быстро пробиралась с Марией через чащу к своему жилищу.

ПОХОРОННЫЙ КОЛОКОЛ

Аццо все еще томился в подземельях Санта Мадре. Когда Жозэ с фамилиарами притащили его в монастырь, а Мутарро бросил в подвал инквизиторского дворца, он от усталости и изнеможения упал на сырую солому, валявшуюся в углу у скользкой и вонючей стены. Его вниз головой привязали к лошади и в таком виде привезли в Санта Мадре. Он терял сознание от боли во всех членах. В эту минуту цыгана можно было заставить говорить или делать что угодно, так как он ничего не сознавал.

Он лежал неподвижно, не слыша ни вздохов, ни жалоб, которые вырывались из уст замученных или приговоренных несчастных, томившихся в окружавших его подвалах.

Слуги Мутарро сунули ему хлеба и воды. Но и на следующий день Аццо почти не дотронулся ни до чего.

Понемногу он стал приходить в себя и припомнил, в каком чудовищном преступлении его обвиняли, схватив в развалинах Теба: его выдавали за вампира и притащили на суд инквизиции, не признававшей невиновности.

Цыган с возрастающим ужасом ожидал появления шпионов и допросов отвратительных судей. Он слышал их шаги, глухо раздававшиеся в подземельях, их грубые шутки, слышал, как они уводили заключенных на пытки и как приносили назад полумертвых. До его ушей доносились жуткие стоны, и он знал, что ему самому придется перенести подобные страдания и муки.

Когда же проходили дни за днями, недели за неделями, а палачи все еще не приходили за ним, уши его привыкли к этим жалобам, а глаза к темноте. В его норе было так темно, что он не знал, когда сменялись день и ночь.

Аццо мужественно и спокойно переносил свою долю. Он вспомнил об Энрике. Ее образ как утешение возник в больной душе бедного Аццо. Его бледное, больное лицо озарилось отрадной улыбкой, когда ему показалось, что Энрика, этот ангел небесный, с которым он жил такое короткое время, опять предстала перед ним. Да, если бы ему сказали, что для того, чтобы увидеть ее, ему придется перенести еще больше страданий, он радостно решился бы на все и легко предался бы своей доле - ради Энрики он не пожалел бы ничего!

- Где-то ты теперь? - шептал он. - Ведь я отыскал твоего ребенка. Меня оторвали от него! Ах! Если бы я мог возвратить тебе твою дочь!

В эту минуту по коридору раздались шаги. Аццо не обратил на них внимания.

- Я все перенесу, чтобы только опять увидеться с тобой, - сказал он, простирая руки, как будто Энрика стояла перед ним.

Но вдруг ключи зазвенели у его дверей. Он вскочил: "Неужели его потащут на суд?"

Дверь отворилась - по телу Аццо пробежала нервная дрожь. На пороге появилась монахиня. Он выпрямился и не верил глазам, неужели она явилась для того, чтобы любоваться его муками, которые сама навлекла на него?

Да, перед ним стояла Ая, явившаяся в его сырую яму. Она предсказала ему его судьбу в тени монастырской стены в Аранхуесе, она была причиной его страданий в подземельях Санта Мадре, она и ее сообщник, злодей Жозэ, после долгих стараний ухитрились, наконец, поймать его. Он даже удивился их ловкости и находчивости.

Дикая улыбка пробежала по его губам и бледному лицу. При виде монахини он вспомнил все зло, которое она ему сделала. Ведь она пришла полюбоваться на его страдания, вероятно, в надежде смягчить его сердце. Свет факелов осветил комнату и ярко обрисовал его изможденную, больную, оборванную фигуру. Аццо порывисто и гордо обратился к вошедшим, как будто обращаясь к призраку:

- Я смеюсь над своими мучениями. Я до того ненавижу тебя, змея, что готов перенести без жалобы и ропота твои злейшие козни, но ты не будешь торжествовать: я не смирюсь!

Гордое, надменное, бледное лицо цыгана было так красиво, что желания сладострастной графини генуэзской еще сильнее разгорелись. Глаза Аццо сверкали, в них кипела ненависть.

Монахиня сделала знак слугам, чтобы они отошли в сторону. Она не хотела, чтобы они были свидетелями предстоящей сцены. Затем она приблизилась к Аццо.

- Выбирай! - шепнула она. - Ты знаешь теперь мою силу! Народ разорвет тебя, вампир, если ты покажешься ему, а потому я пришла защитить тебя!

- Что ты мне предлагаешь?

- Себя или смерть! - шепнула она. - Я доказала тебе, что для тебя я готова на все и что любовь моя безгранична! Не отвергай ее, безумец, я способна мстить тебе, я хладнокровно, без замирания сердца, изведу тебя! Ты должен принадлежать мне! Счастья, которое ты с такой холодностью отталкиваешь от себя, домогаются короли, но я предпочитаю тебя королям. Я люблю тебя, я не могу жить без тебя!

- Так слушай же, - злобно улыбаясь, сказал Аццо, - я с наслаждением объявляю тебе, что предпочитаю смерть чести быть любимым тобою. Ты забавляешься моими муками, а я буду наслаждаться твоей страстью - мы квиты с тобой!

- Ты забываешь, что тебя ожидает, Аццо, я в состоянии даже сегодня спасти тебя. Если же ты отталкиваешь меня, то берегись! Завтра, около этого же самого времени, тебя ожидает та же участь, которой теперь подвергается чародей Зантильо.

Монахиня подняла свою белую руку, прислушиваясь к отдаленному гулу; мерные удары колокола глухо раздавались в подземелье. Эти звуки производили ужасное впечатление. Аццо содрогнулся.

- Что возвещает этот гул? - прошептал бледный Аццо.

- Это похоронный колокол Санта Мадре. Мошенника Зантильо, предсказателя грядущего, казнят во дворце Санта Мадре! То же самое ожидает вампира, если он желает предстать перед трибуналом инквизиции! Опомнись, Аццо, последуй за мной! Скажи, ты будешь моим? - страстно говорила Ая и ее глаза лихорадочно блестели, а лицо раскраснелось. - Взамен смерти я тебе предлагаю спасение и величайшее блаженство! У меня есть вилла по дороге в Кордову. Тебя никто там не знает, никто не будет преследовать тебя, если ты только отдашься мне! Я богата и могущественна, люби меня!

До сих пор Ая придерживала руками свое широкое, длинное платье. Она протянула к нему руки, как будто желая прижать его к своей роскошной груди. Коричневая накидка раскрылась и удивленный Аццо увидел очаровательные формы страстной графини. Графиня генуэзская знала хорошо, какое сильное впечатление производила она своей волшебной, одуряющей красотой. Она была так прелестна, так роскошна и соблазнительна, что едва ли Богом созданная Ева могла превзойти ре в красоте, когда погубила первого человека.

- Приди ко мне, страстный сын кочующего племени, приди ко мне, будем счастливы, я все отдам тебе, я успокою твою буйную душу!

Аццо отвернулся от нее, он оттолкнул от себя соблазнительницу, которая старалась заманить и погубить его, он с содроганием чувствовал ее силу, но железной волей поборол в себе зарождающуюся страсть. Ая ожидала совсем другого и не верила своим ушам.

- Твои дьявольские искушения напрасны! Я чувствую счастье, отталкивая тебя! Проклятие твоим прелестям, лицемерно прикрывающим твою темную душу! Ты - олицетворение греха! До кого ты дотронешься, на кого ты взглянешь, тот уже погиб!

- Так умри же! Ты сам навлек на себя мою ненависть! - прошипела дрожавшая от злости и волнения бледная Ая.

Колокол все еще звучал вдалеке.

- И твой час когда-нибудь настанет, но тогда мщение будет ужасно: замученные тобой восстанут на суд против тебя. Все ужасы ада побледнеют перед твоими страданиями! Вся преисподняя содрогнется! - воскликнул Аццо, изливая накипевшую злость на свою мучительницу. - Да, я хочу спастись, я решусь на все, придумаю невозможное и все с одной целью - истерзать и погубить тебя, и это будет единственная цель моей жизни. Я принесу себя в жертву, если того потребуют обстоятельства.

- Ты, кажется, забыл, безумец, что находишься в подземельях Санта Мадре! - отвечала монахиня, переступая через порог. - Вампир предается в руки палачей! Проклятие этому выродку ада!

Ая приказала при ней заложить запоры и дважды замкнуть двери.

Цыган как вкопанный стоял среди кельи, не слыша и не видя, что происходило вокруг, всецело предавшись мыслям о мщении. Затем он в изнеможении упал на грязную, гнилую постель. Злость и жажда мести кипели в нем.

Проходили недели и месяцы. Томление его усилилось. Луч света ни разу не проник в его нору, ни одного человеческого существа не видал он все это время, исключая помощников Муттаро, которые приносили ему воду и скудную пищу.

Однажды послышались поспешные шаги и дверь отворилась. Три замаскированные монашеские фигуры подошли к нему, набросили на него длинную, широкую, коричневую одежду, подпоясали веревкой и закутали голову. Аццо не противился. Он так измучился, что рад был какому-нибудь исходу. Он хотел увидеть, до чего дойдет бесчеловечность шпионов Санта Мадре, и указать на настоящего вампира, имя которого одному ему было известно.

Три молчаливых монаха, у которых были сделаны в маске только два отверстия для глаз, схватили цыгана и потащили его из кельи по сырым и скользким проходам вверх по ступеням, потом опять через коридоры и дворы, затем за углы и выступы, и, наконец, опять по лестницам. Двое держали его под руки, третий с ключами шел впереди. Ни один не проронил ни слова, молча, крадучись, вели они преступника из подземной тюрьмы в огромную судейскую залу Санта Мадре. Ему показалось, как будто он вдруг очутился в большом, многолюдном собрании, но все было тихо вокруг. Шпионы, держа его под руки, провели еще несколько шагов, издали послышалось приказание стащить сукно с обвиненного. Глазам Аццо представилось неприятное зрелище.

Он не ошибся: его привели в длинную большую залу, освещенную четырьмя решетчатыми окнами, но окна не доходили до пола, а помещались под самым потолком. В одной из стен было сделано углубление, обтянутое черной драпировкой. Там, на высоком кресле восседал великий инквизитор Антонио. По обеим сторонам ниши, тоже на возвышенных сиденьях, помещались великие инквизиторы Маттео. и Фульдженчио, заменивший покойного Мерино. За ними на низких стульях сидели патеры и монахи, всего человек тридцать. Между этими судьями и цыганом стоял дугообразный черный стол, на котором лежало небольшое распятие, налой с библией и колокольчик. За столом сидели три патера, перед которыми были документы, бумага и чернила. Вдали стояли послушники, фамилиары, шпионы и сторожа.

Аццо был поражен при виде этого многочисленного собрания. Он удивленно оглядывался направо и налево, стараясь сохранить в памяти всю эту обстановку. На великих инквизиторах были надеты большие черные мантии и четырехугольные плоские шапки, углом выдающиеся вперед. У Антонио же сверх мантии была надета красная бархатная накидка, а вокруг шеи широкая золотая цепь. На ней висела золотая блестящая медаль с изображением Спасителя, на груди которого сияло лучезарное солнце.

Аццо стоял перед предназначенной ему скамейкой. Она состояла из двух коротких, накрест сколоченных деревяшек, на них был положен ветхий брус фута в два длины, острым концом кверху.

Антонио простер руку, указывая на вошедшего.

- Ты принадлежишь к тем нечестивцам, которые, пользуясь нашей милостью, кочуют по государству, раскидывая свои палатки то там, то сям - твое имя!

- Аццо, сын цыганского князя!

- Патер Роза, читай обвинение, а вы, благочестивые и дорогие братья, слушайте в безмолвии! - приказал Антонио.

Один из сидевших за столом инквизиторов поднялся и взял бумаги.

- Уже многократно повторялся случай, - начал патер Роза, - что на подрастающих девочек набрасывалось какое-то чудовище в человеческом образе. Этих несчастных детей находили впоследствии с маленькой ранкой у сердца, из которой чудовище, прозванное в народе вампиром, высасывало кровь своих невинных жертв. Но также и другие части их тел часто находили изувеченными, и страдания этих несчастных, до смерти замученных детей требуют отмщения.

- Тебя обвиняют, Аццо, в этих страшных преступлениях, так как ты был в Бедойском лесу, когда дочь цыганки пала жертвой вампира, ты был в трактире "Рысь", когда нашли на улице окровавленную и изувеченную дочь вдовы, ты был на улице Толедо, когда дочь лавочника досталась вампиру для утоления его жажды. Из всего этого следует, что цыган Аццо и есть тот самый вампир. Эти показания могут подтвердить свидетели.

Хотя от дурного воздуха Аццо был желт и бледен, но теперь при чтении этого обвинения он посинел и в ужасе не верил своим ушам: он точно был в Бедойском лесу и в трактире "Рысь", он часто бывал также на улице Толедо, но, странно, он в самом деле присутствовал при всех этих случаях.

- Сознаешь ли ты свою вину, преступник? - спросил Антонио строгим голосом.

- Кто докажет, что я в самом деле был в названных вами местах? - воскликнул Аццо. Он был сильно взволнован и сердце его неистово билось в груди.

- Был ли ты в Бедойском лесу, когда нашли мертвого ребенка цыганки? - спросил патер Роза.

Сидевшие рядом с ним монахи записывали показания.

- Да, я видел дочь Ференцы! - отвечал Аццо.

- Брат привратник, приведи сюда хозяина трактира "Рысь"! - приказал патер Роза.

Через несколько минут явился из-за завешенной двери знакомый нам хозяин знаменитой харчевни. Он сильно оробел и кланялся направо и налево.

- Подойди к налою и к кресту! - сказал ему патер Роза. - Положи руки на Евангелие и отвечай перед Богом то, что я буду спрашивать у тебя.

- Все буду говорить по совести и по обязанности, все что прикажете, благочестивые отцы! - говорил запуганный трактирщик. Он еще не знал, зачем он был призван в суд инквизиции.

- Помнишь ли ты вечер, в который, неподалеку от твоего дома, вампир набросился на дочь вдовы и высосал из нее кровь? - спросил монотонным голосом патер Роза.

- Очень хорошо, благочестивые отцы, до подробностей! Я помню, что еще от жалости и страха, кровь застыла в моих жилах.

- Не ночевала ли у тебя в эту ночь шайка цыган?

- Да, благочестивые отцы, целая шайка цыган, я вижу их даже теперь, всех до одного, хотя уже много лет прошло с тех пор! Они приехали с наступлением ночи, а на рассвете отправились далее.

- Посмотри-ка на этого преступника, сидящего на скамье осужденных, не узнаешь ли ты его?

Хозяин трактира "Рысь" поглядел на бледного Аццо, изнемогавшего под тяжестью накапливающихся обвинений.

- Да, благочестивые отцы, это сын их предводителя. Этот странный юноша так не понравился мне тогда, что я ясно запомнил его лицо! - воскликнул испуганный трактирщик, радуясь, что скоро отделается от монахов.

- Ты клянешься перед Евангелием! - увещевал Роза.

- Будь я проклят, если этот преступник не тот мальчишка!

- Так иди же - брат привратник проводит тебя. Хозяин харчевни "Рысь" раз двадцать поклонился, удаляясь от дугообразного стола.

- Мы также имеем доказательства, что ты был на улице Толедо, в вечер последнего ужасного преступления - признаешься ли ты в своей вине?

Аццо, не имея силы отвечать, отрицательно покачал головой.

- Так подойди же сюда, брат Жозэ, повтори нам твои показания! - сказал патер Роза.

При этом имени Аццо вскочил со своего места. Его лихорадочно блестящие глаза впились в бледное исхудалое лицо сообщника монахини. Он отшатнулся назад, вспомнив, что он в самом деле разговаривал с этим монахом на улице Толедо. Жозэ приподнялся и подошел к столу. Выражение его лица, за минуту перед тем такое злобное и надменное, изменилось в покорное и богобоязненное.

- Я видел вечером в праздник святого Франциско, благочестивые отцы, как цыган Аццо бродил у дома торговца. Я нечаянно заметил его и стал следить за ним.

- Но зачем ты следил за ним, брат Жозэ?

- Потому что я давно уже подозревал этого цыгана, попавшего, наконец, в руки правосудия! Я потерял его из виду. Но вдруг раздался страшный крик и я увидел убитого и изувеченного ребенка! С тех пор я внимательно следил за злодеем, так как был сильно возмущен его похождениями. Мне удалось, как вам уже известно, благочестивые отцы, поймать этого вампира на месте преступления. Я последовал за ним в развалины Теба, так как заметил перед тем, что он все бродил вокруг замка. Мы оттащили его от ребенка, вырвали из пещеры и доставили сюда, чтобы предать его заслуженному им наказанию. Клянусь Богом в верности моих показаний. Пресвятая Дева, помилуй грешника! Аминь!

- Аминь! - повторили за ним все монахи.

Аццо, затаив дыхание, слушал ловко сплетенный рассказ Жозэ. Чтобы не наброситься на монаха за его лживый донос, цыган ломал себе руки и прижимал их к груди. Он видел, что был осужден, потому что инквизиторы не поверят никаким его доводам.

Он погиб, приговорен безвозвратно! Нет ему спасения! Его жажда мести должна замереть в сердце, он должен побороть в себе ненависть против Аи и Жозэ, он не насладится блаженством мщения, которому желал посвятить всю свою жизнь.

Слова Жозэ еще звучали в его ушах, еще раздавалось "аминь", повторенное всеми присутствующими.

- Он лжет! - вдруг бешено воскликнул Аццо, лицо которого исказилось от внутренней борьбы. - Он вампир! Жозэ был в пещере с ребенком - я хотел спасти девочку!

- Молчи, безбожник! У тебя хватает еще бесстыдства отрекаться от своих преступлений, ты еще осмеливаешься, преступный изверг, взваливать свою вину на благочестивого и богобоязненного монаха! В подземелье его - тебя заставят признаться! - воскликнул престарелый Антонио. - Долой с глаз моих - свести его в самое отдаленное подземелье Санта Мадре, он должен покаяться!

- Прощаю тебе твою клевету, помраченный безбожник, - благочестиво сказал Жозэ, - да просветит тебя Пресвятая Дева и не допустит тебя до ада без молитв и покаяния!

Аццо поглядел на него, чтобы убедиться собственными глазами, что он в самом деле говорил ему эти слова. Он не предполагал, что Жозэ до того был порочен.

В ту же минуту шпионы схватили его и опять обмотали его голову черным сукном. Аццо порывался еще крикнуть что-то Жозэ, но крик замер на его губах. На Аццо посыпались упреки, пинки и побои, на которые он был не в состоянии отвечать. Сторожа безнаказанно осыпали его ужаснейшими ругательствами. Они дергали и пихали его в проходах, сбрасывали по скользким сгнившим лестницам, так что он в крови и без чувств упал в подвальном этаже. Его схватили и потащили дальше. Они проклинали его, что должны были ради него спускаться в мокрые проходы самой глубокой подземной темницы, а сторож, который должен был приносить ему хлеб и воду, выместил свою злость на почти бесчувственном Аццо, ударив его по закрытому лицу.

Наконец-то сторожа добрались до отдаленной скрытой камеры, предназначенной для Аццо. Привратник отворил дверь, из которой понесло спертым, невыносимым запахом. Этот подвал, у которого не было ни одного окна, находился глубоко под землей. В него давно никого не сажали, а потому сырой, тяжелый воздух был до того ужасен, что даже сторожа, войдя в подвал, отшатнулись назад!

- Тут тебе будет хорошо! - закричали они и пихнули изнеможенного Аццо в мокрый темный подвал.

Аццо долго неподвижно лежал на грязном скользком полу своей темницы. Наконец, он очнулся и огляделся - вокруг была непроницаемая темнота.

Он дрожащими руками начал ощупывать вокруг себя; подвал был почти четырехугольный, футов по шесть длины и столько же ширины. Стены и пол были покрыты мокрым мхом. Отвратительные червяки ползали под его пальцами. В углу лежала связка полусгнившей соломы. Воздух, окружавший его, был пропитан вредными миазмами и испарениями.

В этом помещении цыган должен был приготовиться к ожидавшим его истязаниям. В этом страшном подвале человек с более слабым здоровьем давно бы погиб навеки. Привратник, который всегда нехотя спускался в эти самые отдаленные подвалы Санта Мадре, приносил ему свежей воды и хлеба иногда раза два в день, а иногда и реже. Редко выпадало на долю бедного Аццо какое-нибудь другое блюдо.

Когда Аццо просидел несколько месяцев в этом страшном заточении, он так похудел, что его трудно было узнать.

Ужасное приготовление к покаянию было почти так же страшно, как и сама пытка, на которую его, наконец, потащили.

Комната пытки помещалась еще ниже. Сырой густой воздух (так гласит история инквизиции) наполнял это подземелье. Могильные испарения отделялись от стен и потолка.

В этой пещере висели на неровных стенах, из трещин которых струилась вода, орудия пытки, адское произведение дикого воображения монахов. Один вид их наводил ужас.

Там были гвозди необычайной длины, веревки всевозможных размеров, а в углу у скамьи стояла жаровня с горячими угольями, освещая красным и синим пламенем темноту этого таинственного подземелья.

Аццо перенес водяную пытку. Но он не сознавался в своей вине! Его прицепили и повесили на веревке и подвергнули тем же истязаниям, от которых Фрацко чуть не умер - он оставался непоколебим! Когда его, наконец, положили на скамью, обвили цепями и пододвинули жаровню, когда пламенные языки лизали его подошвы и боль стала невыносима, тогда Аццо испустил ужасный, раздирающий вопль. Великий инквизитор пояснил, что он означает: "Я виновен!"

Аццо опять потащили в его прежний подвал. В то время, как палачи волокли его мимо стоявших на пути монахов, одному из них удалось сунуть в руку несчастной жертвы маленький сверток. Несмотря на невыносимую боль, Аццо хотел немедленно посмотреть на это подаяние, но побоялся чего-то и поспешно спрятал бумажку в своей ладони, так что мучители его ничего не заметили.

Когда же они опять бросили его в тесный сырой подвал и Аццо убедился, что оставлен один, он ощупью старался разглядеть, что монах так ловко сунул ему в руку - оказалось, что это были спички, завернутые в бумажку. Цыган несколько раз пытался зажечь их, но они отсырели. Наконец, ему удалось зажечь о платье одну из них. Он осторожно осветил ею записку и прочитал следующее:

"Надейся - помощь близка! Когда раздастся похоронный колокол Санта Мадре, знай, что Летучая петля заботится о тебе!"

Глаза Аццо заблестели, он почти не чувствовал боли в обожженных ногах, которые были обернуты жирными тряпками, конечно не из жалости, но чтобы он был в состоянии отправиться на ожидавшую его еще более страшную казнь.

Цыган прижал к губам записку, возвещавшую ему, что еще люди не забыли о нем. Затем он сжег ее на последней спичке, осветившей на минуту его грязную нору, боясь, чтобы эта записка не попала кому-нибудь под руки и не выдала бы монаха, принадлежащего к тайному обществу Летучей петли. Аццо было как будто легче с тех пор, как он узнал, что между монахами находился хоть один порядочный человек.

Опять проходили месяцы. Аццо превратился в скелет, но чем он становился слабее телом, тем сильнее разгоралась в нем ненависть против монахини, Жозэ и злодея сторожа, осмелившегося ударить его по лицу и сбросившего его по скользким ступеням подвала.

Он томился в лихорадочном нетерпении. В нем созрело решение во что бы то ни стало пожертвовать собою, чтоб отомстить своим ненавистным врагам и вырваться, наконец, на свободу.

Однажды, когда он лежал мучимый ненавистью и мысленно предавался мщению, послышались отдаленные дрожащие удары похоронного колокола. Зловеще долетал до него монотонный гул.

Аццо внимательно прислушивался. Он подбежал к двери, выходившей в коридор, приложил ухо к щели - он не ошибся: страшно и уныло раздавался стон похоронного колокола Санта Мадре в подвалах и подземельях инквизиции.

Вдруг послышались приближающиеся шаги. У него захватило дыхание. Он прислушивался к шагам - неужели пришли избавители?

Но только один человек приближался к его келье; сквозь щели дверей упал свет фонаря, значит это опять ненавистный сторож. Да, это был тот самый злодей, который бил и мучил его. Он по приказанию инквизиторов принес ему в последний раз свежей воды.

Аццо вскочил от злости и бешенства. Вся накопившаяся ненависть вспыхнула в нем. Лихорадочное возбуждение придавало сверхъестественную силу его изнуренным членам. Он стоял у двери, которую сторож силился отворить. Опасная мысль промелькнула в его голове: он вспомнил записку, переданную ему монахом, а потому быстро и ловко подался назад.

Сторож вошел в темницу. В одной руке он держал фонарь, в другой связку ключей. Он приподнял фонарь, тусклый свет которого упал на преступника. Весь сонм инквизиторов был уже в сборе в таинственной зале суда, чтобы произнести над осужденным последний смертный приговор. А через час Аццо должен был быть казнен. Похоронный колокол Санта Мадре глухо возвещал, что опять кто-то приговорен к смерти.

- Иди за мной! - закричал сторож, который должен был предать цыгана слугам Мутарро. - Твой час пробил!

- И твой тоже, мерзавец! - глухо проговорил Аццо.

Он выскочил из-за двери и как зверь набросился на свою жертву. Тот не успел крикнуть, как узник уже сжимал его шею в своих железных руках. Послышался только горловой, сдавленный стон, а затем после непродолжительной борьбы лицо несчастного побагровело, глаза закатились и он без чувств упал к ногам преступника. Аццо задушил монаха, который сопротивлялся и тоже страшно поранил Аццо, но он в эту минуту не обращал внимания на свои окровавленные, разодранные руки, а поспешно содрал с умирающего его длинную одежду, накинул капюшон, лихорадочно схватил фонарь и ключи и крадучись вышел в коридор. Сторож все еще лежал в предсмертных судорогах. Аццо не обратил на него внимания - он только оглядывался вокруг себя, не зная куда бежать. Ко всему этому все еще звучал похоронный колокол, призывавший его на казнь.

Он вспомнил, что сторож на этот раз пришел справа. Вероятно, там находилась комната пыток, но ему казалось тоже, что и в прошлый раз его водили направо.

А потому он повернул налево и опрометью побежал по темному скользкому проходу. Он только успел загнуть за угол и подняться на несколько ступеней, как послышались голоса подходивших к его келье. Это придало ему еще больше сил, так как преследователи легко могли нагнать его. Он чуть не споткнулся на гладкой лестнице, но, наконец, благополучно добежал до верхнего коридора.

Его сердце сильно билось от волнения, надежды и неизвестности. Он очутился на перекрестке - куда теперь идти? Он остановился, чтобы осветить дорогу, и услышал раздавшийся снизу крик и шум. Сторожа, пришедшие за ним, нашли своего мертвого товарища.

Аццо бросился наобум в первый попавшийся коридор. Но вокруг него были низкие, окованные двери. Он торопливо повернул назад - шум приближался. Задыхаясь, добрался он опять до перекрестка.

В то же самое время он увидел перед собою шагах в двадцати другого сторожа тоже с фонарем в руках - теперь уж он верно погиб!

- Что ты ищешь, брат? - вполголоса спросил подходящий монах.

Аццо ниже опустил капюшон.

- Цыган убежал из кельи - слышишь эти крики? - отвечал он.

- Беги за ним налево к выходу, а я поищу его направо! Он, наверное, не успел еще убежать из монастыря! - заметил привратник и побежал по коридору.

Аццо бросился к указанному выходу. Задыхаясь, добежал он до лестницы, спустился по ней и остановился в высоких, украшенных колоннами комнатах, из которых был выход в сад.

Он уже слышал крики своих преследователей, они шумели на перекрестке, из которого он только что убежал. Они разделились на партии и погнались за ним - еще минута и он погиб!

Отбросив в сторону фонарь, он кинулся к двери, но она была замкнута! Он дрожал от страха - мороз пробежал по его телу - он дернул замок, но дверь не поддавалась - замки Санта Мадре крепки и надежны!

Вдруг снаружи сильно застучали в дверь, у которой стоял растерянный и испуганный Аццо - что если и из сада нагрянут шпионы? Стук в дверь не умолкал, а беглец слышал, как в двух шагах от него с шумом и криком гнались преследователи - еще минута и они схватят его!

Привратник вышел из своего помещения, Аццо хотел наброситься на него и тоже покончить с ним, но все равно он не знал, каким ключом отворить дверь.

Цыган, дрожа всем телом, наклонил голову и подошел к нему. Он зазвенел ключами в знак того, что принадлежит к монастырю. Капюшон прикрывал его бледное, лихорадочно горевшее лицо.

- Что случилось? - бормотал привратник, - внизу воют словно в аду, а здесь колотят так неистово, что не будь дверь обита железом, она давно бы проломилась насквозь!

Опять застучали в дверь - ближе подходили преследователи.

- Отвори - цыган убежал - я погиб, если не поймаю его! - прошептал Аццо.

- Он не мог убежать отсюда! - отвечал привратник, отворяя дверь.

Страшно раздавались удары похоронного колокола. Разъяренные помощники Мутарро уже приближались. Аццо, готовый ринуться в сад, стоял за привратником.

Наконец, заскрипела дверь. Испустив бессознательный крик, Аццо оттолкнул в сторону монаха и бросился в монастырский сад; он в страхе и не сообразил, что ему было невозможно без лестницы перебраться через высокую толстую стену, и если бы он вздумал спрятаться в кустах, то его легко нашли бы с факелами.

В ту самую минуту, как он, радостно вскрикнув, оттолкнул в сторону привратника и бросился в дверь, кто-то схватил и оттащил его в сторону.

Отчаяние овладело им. Он, впрочем, решился поспорить и с этим последним препятствием его свободы, но незнакомец, так сильно стучавший в дверь и державший его теперь, шепнул ему:

- Ты спасен - Летучая петля ожидает тебя! Аццо взглянул на него. Стройный человек, одетый весь в черное платье, в черной маске, стоял перед ним. Цыган, изнемогая от только что перенесенных им страданий и пораженный неожиданным появлением спасителя, чуть не упал у ног предводителя Летучей петли.

- Иди скорее за мной! Нам дорога каждая секунда - слышишь ли?

Грубые лазутчики Санта Мадре, разъяренные убийством сторожа, добрались, наконец, до выхода в сад - они нашли лежавшего еще на полу привратника и бросились на лестницу.

- Ему не уйти отсюда - обыщите все кусты! - закричал кто-то.

Монахи с факелами обыскали весь сад, уже лежавший во мраке. Их проклятиям вторил завывающий похоронный колокол.

Аццо, последовав за предводителем Летучей петли, поспешно направлялся в тени деревьев к калитке, выходившей на улицу Фббурго. Дон Рамиро отомкнул замок. Цыган Аццо глубоко вздохнул - он был спасен!

ПРИДВОРНАЯ ОХОТА

В течение лета 1853 года королеве Испанской приходилось бороться с разного рода трудностями, которые очень озадачивали ее и были ей неприятны, поэтому она с легкостью возложила труды правления на плечи министров, и, воображая, что все идет благополучно, беззаботно предавалась наслаждениям.

Изабелла не находила, подобно своей матери, которая любила рисовать и рисовала очень хорошо, удовольствия в каком-либо искусстве или в изучении какой-либо науки, или в рукоделии. Она была более склонна получать различные удовольствия и вполне наслаждалась тем высоким положением, которое было ей даровано судьбой при рождении. Она не обращала внимания на страсти своих близких родственников: предоставляла королю, своему супругу, любить, охотиться и молиться, сколько ему было угодно; не мешала герцогу Рианцаресу всячески обогащаться, часто незаконными, бессовестными способами, предоставляла своему зятю его картинную галерею. Но зато и никто из них не должен был ей мешать, а предоставить ей право предаваться наслаждениям, что, впрочем, они все и делали.

Приятное известие, полученное Изабеллой в начале этого года из Парижа, о бракосочетании императора Людовика Наполеона 30-го января в церкви (Нотр-Дам) с прекрасной Евгенией Монтихо, испанской донной, которую королева знала и к которой благоволила, все-таки не могло поправить положение в Мадриде: волнение народа нарастало. Изабелла была в высшей степени возмущена этим, как она выражалась, дерзким и несправедливым недовольством толпы, и даже отказалась принять отставку министерства с целью еще раз попытаться строгостью одолеть бурю.

Однако мрачные тучи сгущались над Мадридом, и появлялись все новые признаки приближающегося восстания.

Ввиду всего этого королева должна была решиться, по совету Серрано и Прима, назначить новое министерство. Но и на этот раз она имела несчастье выбрать в июле 1853 года людей не способных исполнить трудную задачу, стоявшую перед ними. Сарториус, возведенный в звание графа Сен-Луи, редактор газеты, был очень талантливый человек, но все-таки не годился в министры-президенты, так как одного ума для этого было недостаточно. Де Молинс, Кастро, маркиз де Герона, Доменек и генерал Блазер были его товарищами. Большинство из них не понимало, что в этот момент государство могли спасти только решительные реформы, обеспечивающие народу справедливые уступки, и это положило бы конец беспорядкам в войске.

Нарваэца, храброго воина, который требовал жесткой дисциплины, зная по опыту, что испанские военачальники всегда не прочь восстания, не хватало королеве среди толпы дурных советников, которые, кроме того, разоряли уже совершенно истощенную государственную казну частой сменой министров. Испания платила такую массу пенсионов, каких не платила никакая другая страна.

Олоцага, срок ссылки которого давно прошел, опять появился в придворных кругах с улыбающимся лицом и ловкими речами, но друзьям его казалось, будто всегда любезное и сияющее лицо его как-то изменилось с начала 1853 г.: появились первые морщины, точно вызванные тайным горем, у него на лбу и на щеках около глаз.

Евгения Монтихо сделалась императрицей французов. Но никто не подозревал, что происходило в душе вечно улыбающегося дипломата. Никто не заметил и следа тоски, тайно терзавшей его сердце.

Олоцага в свободное время ездил в военную школу и посещал Рамиро. Красивый, с гордым и открытым лицом мальчик успокаивал его своими любящими, кроткими глазами. Рамиро из года в год все более и более привязывался к дону Олоцаге и все-таки не знал, приходился ли он ему родственником или нет. Он знал только то, что ему сказали Фрацко и Жуана, что родители его давно умерли и что дон Олоцага его дядя и покровитель. Молодой Рамиро иногда посещал стариков в развалинах Теба и однажды узнал, что Мария возвратилась к своей матери.

Известие это сильно опечалило мальчика. Была ли то мысль о том, что у него не было матери, или сознание, что он более не увидит доброй Марии?

Олоцага нанимал для него независимо от занятий в учебном заведении, в котором воспитывались лишь дети дворян, лучших учителей Мадрида и заботился о том, чтобы Рамиро, его любимец и, может быть, единственное существо, к которому он чувствовал глубокую любовь, получил самое лучшее образование.

В тихие часы, когда белокурый стройный мальчик, приезжавший к Олоцаге из корпуса в изящном экипаже, сидел возле него, взгляд дипломата покоился на миловидном лице и больших открытых глазах Рамиро, и по лицу задумчивого телохранителя королевы пробегала тень - верно, в душе его поднимались грустные думы, которые испытывал в такие минуты даже этот сдержанный дипломат.

Но эти часы бывали быстротечны, как короткий, горячий солнечный луч, на мгновение пробившийся сквозь облака. Тогда Олоцага быстро оглядывался, сам себе удивляясь, как будто желая удостовериться, что никто не видал этого необыкновенного выражения его лица, проводил по нему рукою, точно вместе с выражением хотел стереть мысли и воспоминания.

Лицо Рамиро говорило ему о том времени, когда он любил в первый и последний раз в жизни, - черты его напоминали ему ту прелестную, удивительно прекрасную донну, последние слова которой перед прощанием были:

- Любить я больше не буду - любить вы тоже больше не должны! Любовь только препятствие на пути ко всему великому и высокому!

Когда же Олоцага после таких часов снова показывался в гостиных своих друзей или при дворе, не было уже и следа грустного, глубокого, затаенного чувства на его улыбающемся лице, и он снова был ловким, искусным придворным.

Когда Олоцага вернулся из ссылки, королева спросила его, как он там проводил время.

- Ваше величество, я в тиши много наблюдал за народом и нравами и надеюсь, что со временем это мне пригодится.

Топете собирался жениться на прекрасной Долорес дель Арере, на донне, которую Олоцага знал лучше, чем подозревал достойный контр-адмирал. Долорес не скрыла от своего богатого, добродушного жениха ужасное воспоминание о Санта Мадре, и Топете сделался еще более чем прежде горячим защитником Летучей петли и громким приверженцем этого неизвестного дона Рамиро.

- Я очень счастлив, - воскликнул он гордо, - что мне удалось поддержать достойного представителя Летучей петли тогда, когда он преследовал королевского убийцу Мерино, и я бы считал себя еще более счастливым, если бы мог узнать этого дона Рамиро, который покрыт такой загадочной тайной.

Олоцага улыбнулся.

- Мой старый друг, - проговорил он, - все это может еще случиться!

- Скоро ли? Только бы поскорей, - воскликнул контр-адмирал, - чтобы, если можно, иметь с ним еще хоть одно приключение до свадьбы.

- А разве ты думаешь этим шагом прекратить все старые знакомства и предприятия?

- Избави Бог, - пробормотал Топете со смущенной физиономией, - но...

- Ну что ж "но"?

- Но прекрасная Долорес может иметь разные основания удерживать меня, против которых не найдешь возражений.

Олоцага тихо засмеялся.

- Ну, я полагаю, что если ты скажешь ей о представителе Летучей петли, доне Рамиро, она, может быть, все-таки отпустит тебя.

- И мне тоже хотелось бы узнать этого дона, - сознался Серрано, который в течение последних лет сделался серьезен и неразговорчив и редко показывался при дворе, - право, если рано или поздно между кабинетом и Летучей петлей дойдет до серьезного столкновения, чего я боюсь, то я считаю делом решенным, что буду драться за этого дона Рамиро!

- Это было бы ему весьма приятно, тем более что он, как я слышал, доказал вам, что умеет ценить телохранителей королевы, - заметил Олоцага.

Прим в последнее время бывал меньше в кругу своих друзей чем при дворе. Изабелла имела в нем, при бесчисленном множестве дурных и бесполезных советников, одного бескорыстного. Если у него и была какая-либо корыстная цель, то она касалась только ее сердца, а это, скорее, могло ей нравиться.

Обыкновенно каждую осень двор уезжал в великолепную виллу Эскуриал, где королева, с радостью удаляясь от государственных забот, жила в уверенности, что все идет благополучно, потому что вдалеке от Мадрида она не слыхала жалоб.

Дворец Эскуриал со своим великолепным парком, примыкающим к лесу, стоял оазисом в довольно унылой местности на склоне Гуадарамских гор. У самого дворца, между ним и маленьким городком Эскуриалом, находился великолепный монастырь иеронимитов в честь святого Лоренцо. Монастырь этот, образуя огромный четырехугольник, имел вид решетки, в память о том, что святой Лоренцо был изжарен на решетке. Таким образом, королева всегда имела возможность, когда ей вздумается, после всякого рода наслаждений, каяться и молиться.

Так и в этом году двор переселился в Эскуриал, и, как обыкновенно, были посланы маршалам Приму, Серрано, Топете и Олоцаге приглашения сопровождать королеву, так как предполагалось сделать несколько охот в великолепном лесу, в котором лесничими Изабеллы, по ее приказанию, содержались и кормились козы, олени и другие животные.

Через несколько дней после прибытия двора в окруженном парками увеселительном дворце снова раздавались звуки охотничьих рогов, и охотники выводили своры на луг. У опушки леса и собиралось многочисленное изящное общество охотников верхом.

Все толпились на зеленом лугу. Раздавался лай собак, топот лошадей, щелканье курков. Все мужчины были одеты в зеленые костюмы и шляпы, украшенные перьями. Костюм этот особенно шел графу Рейсу. Его неподдельный рыцарский вид, борода и вызывающее выражение блестящих глаз сделали его в последние годы еще красивее, чем когда он представлял собою образ храброго воина, любящего приключения рыцаря, а потому и нечего удивляться, что как в Мадриде, так и везде, где ни показался бы Жуан Прим, сердца прекрасных женщин горячо бились ему навстречу.

Наконец, при громких звуках труб вышла королева с супругом к нетерпеливо ожидающим охотникам. Августейшие супруги ехали верхом на двух совершенно одинаковых серых в яблоках лошадях такой удивительной красоты, какие вряд ли найдутся в другой конюшне.

Маленький, с довольной улыбкой король был одет, как и все остальные придворные мужчины, в зеленое охотничье платье, на котором для отличия сиял большой крест ордена Изабеллы. Крест этот носят только члены испанской королевской фамилии.

На Изабелле была надета длинная зеленая амазонка, туго обхватывающая и обрисовывающая прелестные формы ее гибкого тела. Маленькая шляпа с белым развевающимся страусовым пером кокетливо украшала ее голову. В одной руке она держала хлыстик, а другой красиво и ловко управляла поводьями лошади, которая так гордо и грациозно скакала, точно сознавала, что несет на себе молодую красивую королеву.

Придворные, разделившись на две стороны и кланяясь, открыли дорогу, когда королевская чета проскакала мимо них, любезно раскланиваясь.

Серрано должен был сознаться, что королева сегодня поразительно хороша. Прим не мог досыта наглядеться на соблазнительно прекрасную, ласково улыбающуюся ему королеву. Даже Топете, никогда не соглашавшийся признавать эту красоту, не мог не прошептать рядом с ним ехавшему Олоцаге, что общее мнение о наружности королевы не лишено некоторого основания. Скоро охота разделила охотников: лесничий и загонщик погнали зверей к одному месту, собаки скоро взяли следы сильных оленей и боязливых лосей. Там и сям начали раздаваться выстрелы.

Солнце садилось, когда королева, разговаривая с инфантом Ивикаским, ехала между вековыми деревьями и встретила маршала Прима, уезжавшего вместе со своим товарищем Конхой от шума охоты. Так как Конха в последнее время навлек на себя немилость королевы, а инфант Ивикаский много содействовал тому, что королева доверялась бессовестным министрам, то скоро вышло так, что они вдвоем вступили в горячий спор и приблизились к той местности, откуда шли выстрелы. Королева, разговаривавшая с маршалом Примом, хотела вернуться в парк небольшим объездом.

Прим ехал, отставая на один шаг, так близко к Изабелле, что мог постоянно любоваться на ее хорошенькое личико и прекрасные формы. Он должен был часто извиняться, что на вопросы королевы отвечал совершенно невпопад, и сам время от времени чувствовал, что он говорил глупости, так как его мысли слишком путались от созерцания соблазнительной красоты королевы.

Так ехали они вдвоем, отделившись от охотников и свиты, вдали предававшихся удовольствию охоты, по лесу, на который тень ложилась все темнее и темнее.

Вдруг Изабелла испуганно вскрикнула, и, прежде чем Прим успел узнать причину испуга и прийти на помощь, лошадь королевы поднялась на дыбы, испугавшись чего-то, и королева выпала из седла.

Прим побледнел при виде такого неожиданного несчастья, соскочил с лошади, схватил лошадь королевы за поводья, чтобы она не могла ушибить упавшую, и только тогда увидал перед собою на высоко висящем сучке соседнего дерева красные глаза рыси, сидевшей на нем съежившись и ожидавшей ухода нарушителей ее охоты.

Прим привязал обеих лошадей к дереву за уздечки и нагнулся к королеве. Она лежала без чувств на том месте, где упала.

Ужасный страх овладел маршалом, который был один с лежавшей без чувств и, может быть, раненой королевой. Всегда решительный и никогда не терявший присутствия духа Прим в этих обстоятельствах нашелся не скоро, так как он не был доктором, чтобы определить положение королевы, и не знал, какую помощь следует оказывать женщинам в подобных случаях.

- Ваше величество, - восклицал он в ужасе и страхе, - о, ваше величество, избавьте меня от смертельного страха! Я молю только об одном взгляде, чтобы убедиться, что от этого проклятого падения с вами ничего не случилось!

Прим говорил последние слова с неподдельным отчаянием. Он опустился на колени перед обожаемой женщиной.

Королева не видала и не слыхала его, она неподвижно лежала в его объятиях, и ее всегда поразительно розовые щеки были покрыты смертельной бледностью.

Прим от страха чувствовал на своем лбу капли холодного пота, он не должен был долее колебаться, он должен был на что-нибудь решиться! Начать звать на помощь!

Но как это сделать, чтобы известить свиту о несчастии? Голос его не достиг бы так далеко. На выстрел они не обратили бы внимания, и, кроме того, выстрел мог бы опасно подействовать на лежавшую в обмороке королеву.

Прим, испуганный и обеспокоенный, старался найти какой-нибудь выход. Вдруг ему пришло на ум, что не более ста шагов от них, у самого парка, стояла беседка, где он мог потерявшей сознание королеве при наступающей темноте предоставить спокойное убежище, куда он сможет привести помощь.

Не колеблясь, осторожно и нежно поднял он Изабеллу с земли и понес ее на своих сильных руках к тому месту, где должен был быть домик, сверху покрытый корою, внутри же удобно отделанный.

К счастью, он не ошибся - вскоре он увидал впереди среди деревьев маленький восьмиугольный домик из коры с двумя разноцветными окнами и дверью, на плоской крыше которого в знак королевской собственности стоял немного потертый золотой лев.

Прим торопился, осторожно неся королеву к дверям - они не были закрыты. На столе, стоявшем посреди комнаты, были оставлены придворными недопитые стаканы и бутылки.

Прим очень обрадовался этой находке и наличию нескольких графинов воды, так как мог смочить лоб еще не пришедшей в себя Изабеллы холодной водой и потом несколькими каплями вина оживить и подкрепить ее.

Осторожно и быстро понес он бледную королеву на стоявший у внутренней стены беседки удобный и мягкий диван, нежно положил на него Изабеллу, подложил ей под голову подушку.

Он смачивал холодной водой изящный платок, который осторожно вынул из ее кармана, и прикладывал к ее голове, внимательно следя за ее дыханием и выражением лица. Наконец, ему показалось, что веки ее зашевелились - он стал на колени подле королевы, тревожным взглядом следя за ее лицом.

Изабелла тяжело вздохнула. Ее грудь высоко поднялась и опустилась.

- Благодарение Пресвятой Деве! - воскликнул Прим и покрыл руку пробуждающейся королевы горячими поцелуями.

Но пробуждение, казалось, приходило так медленно, что Изабелла все еще не имела силы открыть глаза. Прекрасные губы ее, снова ставшие кораллового цвета, были полуоткрыты. Прим не мог совладать с собой и припал к ним жарким поцелуем. Кровь его бушевала, глаза горели.

Почувствовала ли королева, что граф Рейс поцеловал ее? Находилась ли прекрасная королева, знавшая про любовь маршала, все еще в бесчувствии - или волшебство поцелуя пронзило ее душу? Изабелла не сделала ни одного движения, только грудь ее поднималась выше. Не хотела ли жаждавшая любви женщина еще раз насладиться блаженством поцелуя?

Или, может быть, королева не хотела знать, что дон ее двора осмелился прикоснуться своими губами к ее губам?

Прим же был ошеломлен наслаждением первого поцелуя. Вся любовь его вдруг проснулась, и он, столько времени считавший высшим счастьем довольствоваться одним присутствием обожаемой женщины, почувствовал в эту минуту, что у него не хватает сил ни одолеть, ни удержать своего пыла. Если бы ему грозила смерть после повторения поцелуя, если бы Приму пришлось заплатить жизнью за это, он все равно не мог бы устоять перед непреодолимым соблазном.

В ту минуту, когда он нагнулся над ней, когда его губы приблизились к ее губам, Изабелла открыла глаза. Блеск этого взгляда только сильнее притягивал пылкую душу Прима. Забыв все, он страстно поцеловал ее еще раз. Была ли Изабелла слишком слаба, чтобы оттолкнуть графа Рейса, или пылкий Прим не ошибся, когда ему в эту минуту показалось, что королева ответила на его поцелуй?

- Граф Рейс, - прошептала Изабелла.

Глаза ее блуждали по сторонам, точно она хотела убедиться, где находится.

Прим стал на колени, держа ее руку.

- Где же мои дамы? - тихо спросила Изабелла.

Прим рассказал о происшествии и просил ее успокоиться, уверяя, что он будет при ней и обо всем позаботится.

- Мы в березовой беседке, ваше величество. О, как я благодарю небо, что падение ваше не имело последствий, - тихо говорил маршал.

- Я видела страшный сон, граф Рейс, ужасный сон: красные люди и красные огни нападали на меня, до смерти испугав меня! Благодарю вас. Вы и Серрано - мои верные друзья, к которым я была несправедлива, вняв внушениям этого Зантильо. Он заплатил смертью за свою клевету.

Прим прижал свои губы к мягкой, нежной руке королевы, которую она с удовольствием предоставила ему.

- Довольно, граф, - прошептала, наконец, королева, - мне кажется, что я в состоянии вернуться назад в замок.

- Позвольте мне, ваше величество, зажечь лампу, которая висит над столом, и потом оставить вас на минуту, чтобы привести лошадей, - отвечал Прим.

- Хорошо. Вам сегодня со мной много хлопот, никогда не думала, маршал, что вы можете быть таким заботливым и пылким рыцарем, - торопитесь!

Прим зажег лампу, висевшую посреди комнаты, которая разлила яркий веселый свет, надел саблю и только хотел выйти из домика на площадку, как услыхал голоса и стук копыт. Он поспешно запер двери и пошел навстречу к приближающимся, чтобы узнать, кто они.

Красноватый свет факелов показался между деревьев. Прим узнал несколько озабоченных адъютантов и лакеев, нашедших среди леса лошадей королевы и графа Рейса и опасавшихся несчастья.

Серрано и Олоцага убили рысь, которую привязанные лошади все еще боялись, и подошли к древесному домику.

Прим велел подавать лошадей, сообщив офицерам о происшествии с королевой, и затем снова пошел в домик, чтобы доложить королеве, что лакеи с лошадьми ожидают ее у дверей.

Усталая и ослабевшая, королева поблагодарила маршала за его заботы и прибавила, шутя, что он один оказался ей полезней и приятней, чем вся остальная масса окружающих ее придворных докторов, придворных дам, адъютантов и камергеров.

Когда Изабелла выходила из домика, чтобы при красноватом свете факелов сесть на лошадь, подошли Олоцага и Серрано, чтобы осведомиться о здоровье королевы.

Королева не только не жаловалась на последствия ее падения в Эскуриалском лесу, но еще выразила провожавшей ее свите, что ей было бы весьма приятно, если бы скорее прекратили всякие разговоры об этом незначительном падении. Серрано молча смотрел на Изабеллу и Прима. Будь он еще, как прежде, страстно влюблен в Изабеллу, он имел бы основания к сильнейшей ревности.

Однако Франциско Серрано остался задумчив и сдержан, может быть, потому, что мысли его были заняты воспоминаниями о его первой любви, об Энрике, которая была жива, в чем он более не сомневался. Хотя все его поиски остались тщетными, он не терял надежды найти ее.

Несмотря на эту надежду, тоска все-таки тайно терзала его сердце, тоска о потерянном ребенке, из-за которого Энрике так тяжело пришлось страдать.

- Я найду тебя, моя страдалица, и мучения твои наконец прекратятся! Пресвятая Дева да хранит тебя пока ты далеко от меня и да поможет мне в тысячу раз наградить тебя за все твои страдания!

Так молился маршал Испании, когда вошел в свою роскошную, сиявшую бархатом и золотом спальню, лег на шелковые подушки и легко погрузился в светлое воспоминание о возлюбленной его молодости, которая более чем прежде была звездой его жизни.

ЧЕРНАЯ ТЕНЬ

Жадно впивая в себя воздух свободы, которым так давно не дышалось, вышел Аццо в сопровождении замаскированного представителя Летучей петли из ворот монастырской ограды на улицу Фобурго и, пройдя несколько шагов, упал без чувств на мостовую.

Влияние спертого, дурного воздуха, так долго давившего цыгана в подземелье Санта Мадре, произвело свое действие: несчастный, бледный, с изможденным от пытки телом Аццо не мог держаться на ногах.

В это время из неосвещенной части улицы к дону Ра-миро подошли шесть его подчиненных. Поспешно закрыв за собой двери, он велел поднять освобожденного и унести его прочь. Голоса так грозно доносились из монастырского сада, что прежде всего надо было отнести истощенного цыгана в безопасное место.

Четверо сильных стройных мужчин подняли на плечи беззащитного Аццо и, пользуясь темнотой ночи, торопливо понесли его по улицам на площадь Педро. Там они опустили его на скамейку, поставленную под ликом Святой Девы. Другие два служителя Рамиро достали для цыгана пищи из ближайших еще не запертых харчевен.

Когда Аццо очнулся, дон Рамиро подошел к нему, а братья Летучей петли отступили в сторону, точно по безмолвному приказанию, и стали в стороне. Со взглядом, исполненным благодарности, принял Аццо из рук своего спасителя вино и фрукты. Дон Рамиро с радостью увидел, что больной поднялся на ноги.

- Боже, неужели я спасен? - произнес он слабым голосом. - У меня еще звучит в ушах гул похоронного колокола и ужасные крики моих преследователей. Скажите, кто вы, благородный дон, я буду вам вечно благодарен. О, скажите! Вы спасли мне жизнь, без вас сыщики настигли бы меня в саду.

- Жизнью, которой тебя пытались несправедливо лишить, ты обязан Летучей петле, - отвечал дон Рамиро.

- Да, несправедливо, благородный дон, не я вампир, хотя подозрение и тяготеет надо мной!

- Мы это знаем, но кто же на самом деле это чудовище?

- Чудовище живет в монастырских стенах Санта Мадре! - сказал Аццо с пробудившимся гневом и ненавистью. - Жозэ вампир, я сам застал его над его жертвой!

- Бедный Франциско, - прошептал дон Рамиро, вспомнив Серрано, - ужасно иметь такого брата!

- Он-то меня и поймал, чтобы свалить на меня свою страшную вину. Ему это удалось с помощью той Аи, которая постриглась в монахини в надежде совершать свои преступления под монастырским кровом!

- Монахиня!.. Не знаешь ли, как ее зовут в иночестве? - поспешно спросил дон Рамиро с возникшим предчувствием.

- Мне сдается, будто я слышал от сыщиков, что они ее называли сестрой Патрочинио.

- Так это в самом деле заговор, в возможности которого я еще сомневался! Святоша королевы - союзница этого негодяя! - прошептал дон Рамиро.

- Благодарю вас за спасение моей жизни. Вы дали возможность осуществиться высшему желанию моей души - отомстить этим двоим! Я бы беспрекословно, без жалоб и сожалений, сошел в подземелье Санта Мадре, если бы не должен был оставаться на земле ради этой мести. Эта мысль не дала бы мне спокойно умереть! Отныне единственная цель моей жизни, высшее наслаждение души моей будет эта месть. Я жажду ее!

Дон Рамиро посмотрел на сидевшего перед ним цыгана - его бледное лицо и блестевшие злобой глаза выражали такую ненависть, какой дон Рамиро не ожидал от истощенного узника инквизиции. Аццо как будто заметил это.

- Вы еще обо мне услышите - не завтра, может быть, даже и не через год! Я хочу прежде собрать все силы ко дню моего мщения. А покуда я укреплюсь и закалюсь для этой работы и придумаю такие страшные и ужасные наказания и мучения, от которых сам буду содрогаться. Это мщение, ради которого я жертвую всей моей жизнью, будет моей отрадой!

- Ты мне нравишься, цыган. Но есть ли у тебя какое-нибудь убежище?

- Да, благородный дон, или, собственно говоря, нет! Но не расточайте более на меня вашей доброты и не подвергайтесь ради меня опасности. Мне не сидится долго в городе среди домов. Меня тянет в лес, в чащу, мне хочется свободно вздохнуть и собраться с силами, - говорил Аццо, - такова уж моя природа и ничто ее не изменит.

- Смотри, за тобой будут следить. Тебе бы не мешало позаботиться о хорошей лисьей норе, - заметил Рамиро.

- Прямо отсюда я отправляюсь к городским воротам, и тогда пусть ищут. Другой раз я к ним в руки не попадусь!

Один из стройных испанцев подошел к дону Рамиро и что-то шепотом сообщил ему.

- Способен ли ты, не мешкая, отправиться в путь? - спросил он цыгана.

- Да, благородный дон.

- Торопись же - шпионы инквизиции обыскивают улицы.

- Ничего, теперь довольно темно, от них можно ускользнуть. Еще раз благодарю вас, благородный дон. Дай Бог вам здоровья!

Аццо поднялся со скамейки, стоявшей под ликом Пресвятой Девы, и протянул руку дону Рамиро.

- Торопись! Правда, до ворот ты еще можешь рассчитывать на нашу помощь, но дальше тебе останутся только твои собственные силы, а они еще не окрепли. Будь же здоров!

Дон Рамиро пожал руку цыгана, спасенного от инквизиции, и мгновенно пропал в темноте. Аццо же пробирался по улицам с быстротой, на которую только были способны его слабые члены. Наконец, он дошел до ворот. Он направился к той стороне, в которой лежали развалины Теба, в надежде провести в этом месте конец ночи и утром разузнать, там ли еще живет ребенок Энрики. С того вечера, когда он увидал и узнал Марию, помешав преступлению Жозэ, которого он застиг врасплох, прошли годы страданий, укоротившие его жизнь. Теперь он опять свободен. Свежий лесной воздух живительно веял ему в лицо. В стороне лежало дальнее мирное строение. Наконец, он достиг густой тени деревьев.

Аццо радостно вскрикнул, забыв свою слабость и перенесенные мучения. Он опустился на мох, стал жадно вдыхать в себя живительный ароматный ночной воздух и вскоре почувствовал, как восстанавливались его силы.

После долгого заточения он крепко заснул в своем лесу. Проснувшись на заре, он увидал вокруг себя, вместо мокрых стен подземелья, шумящие деревья, ветви которых шептались с утренним ветерком. Бедный сын свободы, привыкший к могильной тьме, не мог наглядеться на красивые окрестности.

Когда солнце поднялось выше, он подошел к развалинам Теба. Ему хотелось разузнать, можно ли еще отыскать дочь Энрики и как она сюда попала. В первый раз маленькая Мария, услыхав произнесенное им имя ее матери, взглянула на него удивленными глазами и позвала Жуану. Он все еще недоумевал, теряясь в догадках, как девочка сюда попала и как она могла жить в этих стенах.

Прислушиваясь и оглядываясь с напряженным вниманием, он приблизился к тому месту, на котором тогда увидал милую Марию, но ничего не было видно, не раздавалось ни одного звука. Мертвая степь неприветливо лежала перед ним, поиски его были бесплодны, нигде не было видно следа человеческого существа.

С грустью уже собирался Аццо покинуть развалины, как вдруг из низкой отгороженной ее части вышла старая Жуана; увидев его, она хотела воротиться и позвать Фрацко, но, собравшись с духом, спросила у странно одетого незнакомца, что ему надо.

- Мне бы хотелось знать, - отвечал цыган, - живет ли в развалинах Теба Мария, дочь Энрики?

- Кто же вы такой и откуда знаете их имена? - спросила удивленная Жуана.

- Меня зовут Аццо, Энрика меня хорошо знает, я так давно ее ищу.

- Так вы, верно, тот цыган, о котором нам говорила Мария?

- Слава Богу, что вы меня, наконец, признали! Ну, а вы, должно быть, Жуана? Я тоже о вас слышал от ребенка Энрики.

- Напрасно вы здесь ищете нашу Марию, - сказала добрая старушка, - вам я могу открыть, где она теперь находится.

- С тех пор как я ее видел, она, должно быть, очень выросла и похорошела! Если бы Энрике удалось ее отыскать!

- Энрика и ее дочь живут вместе в глуши Меруецкого леса, вдали от большой дороги.

- Неужели это правда? Энрика и ее дочь опять соединены? - воскликнул Аццо, и его бледное лицо озарилось счастливой улыбкой. - Так я пойду скорее к ним.

- Они живут, - говорила Жуана, - в уединенной хижине дремучего леса, вместе со старухой Непардо, которая долго охраняла бедную женщину во время ее тяжких испытаний.

- Благодарю вас, сеньора, тысячу раз благодарю вас! Ничто не могло меня так обрадовать, как это известие! Теперь я должен поспешить к ним.

Жуана с удивлением посмотрела на цыгана: его черные глаза блестели, а бледные щеки пылали от радости.

- Поклонитесь им от Фрацко и Жуаны! - закричала она вслед уходящему и затем направилась к своему убежищу.

Только к вечеру достиг Аццо Меруецкой чащи и вскоре увидел между деревьями хижину старого Мартинеца.

Аццо почувствовал, что невыразимое счастье наполняет его душу, когда он увидел Энрику, выходившую из хижины.

- Неужели это вы, Аццо? Сколько доброго я от вас видела! Сколько времени защищали вы меня и держали у себя - неужели я могу вам отплатить тем же? Я была бы так счастлива. Как я рада вас видеть! Да воцарится Пресвятая Дева у нас с вашим приходом!

Цыган подошел к Энрике, молча взял ее за руку и в таком положении простоял несколько секунд. Казалось, он молился. Выражение ненависти, которое во время его продолжительного заточения глубоко запечатлелось на его диком, страдальческом лице, уступило место выражению кротости и добродушия.

В эту минуту он не чувствовал своих страданий, он даже забыл о своей мести и превратился в нежного и кроткого ребенка. С умоляющим взором, выходившим как бы из глубины его души, он как перед святой опустился на колени перед Энрикой и целовал ее платье и ноги.

- О, перестаньте, милый Аццо! - просила его прекрасная женщина.

От нее действительно веяло какой-то ангельской чистотой.

- Встаньте, милый! Здесь, вдали от света, найдете вы счастье! Мария опять с нами, пойдемте к ней.

Цыган вошел с Энрикой внутрь хижины. Старая Непардо, весело улыбаясь, слушала Марию.

Увидев ее, Аццо остановился в удивлении; он вспомнил, как она, подобно видению, явилась ему в развалинах Теба и своими миловидными чертами напомнила ему Энрику.

Как быстро развилась эта девушка! Она была так прелестна, что он невольно пришел в восторг. Густые локоны окаймляли милое личико Марии и, хотя она напоминала мать, в ней уже были видны задатки более блестящей красоты.

Когда Энрика назвала имя того, которого она привела с собой в хижину, старая Мария Непардо приветствовала его немым поклоном. Мария пошла к нему навстречу и протянула руку.

- Я вас хорошо помню, - сказала она приветливо, - и так благодарна за помощь, которую вы мне оказали в ту страшную ночь. С тех пор моя маленькая норка в стене сделалась мне чужой. Пресвятая Дева помогла мне найти мать и теперь уже ничто не разлучит нас!

- Она постоянно это повторяет, - сказала Энрика с сияющим от радости лицом и затем рассказала своему прежнему покровителю все с ней случившееся.

Мария принесла Аццо еду. Бледный, измученный, но бесконечно счастливый сидел он между Энрикой и Марией, которые ему радостно улыбались.

- Я знаю все ужасы, которые вы пережили за последние годы, - говорила Энрика, - вас, наверное, будут преследовать, так останьтесь с нами! Здесь вас никто не будет искать, а мы так будем счастливы, если вы будете с нами.

Слова эти совершенно осчастливили Аццо, но он вспомнил при этом цель своей жизни и данную клятву, и сказал:

- Если вы позволите мне остаться здесь некоторое время, то я вам буду очень благодарен. Я выстрою себе убежище из листьев и молодых деревьев вблизи вас!

Я перенес много страданий, и тело мое ослабло в подземельях Санта Мадре, но я надеюсь, что лес и ваше присутствие благотворно подействуют на меня. Если же когда-нибудь ночью Аццо вдруг убежит из своей хижины, молча послав вам свое благословение и последнее прости, то только не называйте его дурным и неблагодарным. Когда возвратятся мои силы, и я буду знать, что вы и Мария счастливо и спокойно здесь живете, тогда я должен буду исполнить данный обет и совершить еще одно дело.

- Вы говорите, Аццо, таким мрачным голосом, что мне даже стало страшно, - отвечала Энрика, - глаза ваши еще никогда не светились такой злобой и никогда ваше лицо не принимало подобного выражения!

- Будьте же справедливы - я долго томился без света и воздуха! Но в вашем присутствии мне кажется, что я успокаиваюсь и дух Божий проникает в мою необузданную душу!

- Оставайтесь здесь и забудьте прошлое, простите ваших и моих врагов, ведь я знаю, что они одни и те же - встаньте, Аццо, помните ли вы, кто с такой радостью учил вас молиться Богу и Пресвятой Деве?

- Это были вы, Энрика! - тогда я имел счастье вас защитить... Но с тех пор... я опять разучился молиться!

- Оттого именно, мой друг, я и зову вас - пойдемте. Энрика взяла Аццо за руки и повела его в ту часть хижины, в которой стоял крест, вырезанный Мартинецем.

Долго они стояли рядом на коленях и пламенно молились. Когда цыган опять встал, он был исполнен благодарности к Энрике. На дворе уже давно стемнело.

- Оставайтесь на эту ночь в хижине, - заботливо и нежно предложила ему Энрика.

- Тут еще стоит постель старого Мартинеца, некогда приютившего нас. Воспользуйтесь ею, а завтра принимайтесь за работу и стройте себе отдельное помещение. Меня очень радует, что вы будете находиться вблизи от нас, тем более что недавно явился мне и дочери в лесу, по дороге к Меруецкому монастырю, как страшное привидение, наш смертельный враг.

- Жозэ? - побледнев, спросил Аццо.

- Я с ужасом узнала его, хотя уже настала ночь, когда он с другим монахом проскользнул мимо нас. Он еще не отыскал наше убежище, но тем не менее последние его слова были: "Я скоро приду", а вы знаете, Жозэ держит свое слово.

- В таком случае, я тем более рад, что нашел вас, - воскликнул Аццо, - я не спущу с вас глаз и буду везде следовать и оберегать вас, чтобы мерзавец не мог вам наделать зла. Если он вас узнал, то, наверное, найдет дорогу к вашей хижине, зная, что в ней живете не только вы, но и ваш прекрасный ребенок.

- Мне стало страшно, мама, когда я увидала, что он приближается к нам как черная тень!

- Когда он просунул между деревьями свое бледное, окаймленное рыжей бородой лицо и с дьявольским смехом узнал меня и Марию, я вся затрепетала и чуть было не лишилась чувств при одном его виде, зная, что он мне готовит бесконечные мучения.

- И он, и Ая, соучастница его преступлений, - но и для них настанет час возмездия! - мрачно пробормотал Аццо.

- Пресвятая Дева, помилуй, сохрани и просвети ужасного человека, облекающегося в святую одежду для достижения своих преступных целей! - сказала Энрика и зажгла лампу.

- Не освещайте хижину, вы ведь знаете, что я не люблю ночевать под кровлей; уж я давно не любовался прекрасным звездным небом и не дышал свежим летним воздухом. Так не сердитесь же на меня, Энрика, если я предпочту лечь на воздухе, на пороге хижины, а там, помолившись за вас и вашего ребенка, засну под открытым небом.

Ласково улыбнулась ему Энрика, пожелала доброй ночи и вернулась к Марии и старой Непардо.

Скоро полюбился им Аццо. Его готовность, полная самоотвержения, его помощь при всякой работе и мысль о том, что он гонимый и бездомный человек, имели сильное влияние на обитательниц уединенной хижины.

- Не правда ли, тетя Непардо, - часто говорила миленькая Мария старой одноглазой, посвятившей всю свою любовь маленькой дочери Энрики, - что Аццо добрый и верный человек! Говорят, что гитаносы фальшивы и хитры, даже сам добрый отец Фрацко их так называл, но Аццо исключение. Мне иногда кажется, что когда он думает, что за ним никто не наблюдает, на его бледном лице появляется угрожающее выражение, пугающее меня, когда же он смотрит на мать или на меня, то на лице его опять видны только одна радость и доброта.

- Он много страдал, мое дитя, - отвечала Мария Непардо, - а страдания оставляют много горечи и много мрачных дум.

Аццо приделал деревянные засовы к двери той хижины, в которой жили женщины, и хотя шалаш его, устроенный из ветвей, листвы и молодых деревьев, наподобие пастушеских, находился не более как шагах в двадцати от хижины, но он почти всегда спал у дверей хижины, в которой жили женщины, не подозревавшие о его столь трогательной заботе.

Свобода и присутствие самых любимых им людей на свете имели такое благотворное влияние на его здоровье, что он день ото дня поправлялся и силы его возвращались.

Когда он ходил с Энрикой и Марией или сидел перед хижиной, окруженной небесным спокойствием, то лицо его озарялось радостной улыбкой. Только поздно вечером, когда он стоял один за хижиной или за огородом, там, где начиналось зеленое болото, всматриваясь в темную ночь, в душе его воскресала жажда мести и вспоминалась данная им клятва уничтожить Аю и Жозэ.

Мария, подобно ангелочку, покоилась на своей постельке, а рядом с ней старая Непардо. Когда обе давно уже спали, Энрика все еще долго сидела на своей постели - картины прошлого не давали ей покоя и, носясь перед ней, то восхищали ее, то вызывали слезы из глаз. Она все думала о Франциско, которому отдалась всей душой, Франциско, которого любила все так же страстно и которого совсем потеряла из виду. Неужели он мог забыть ее?

Так страдала Энрика, сидя ночью без сна в своем уединении. Черные расплетенные густые волосы ее длинными прядями падали на грудь и белые плечи. Ее прекрасное, милое личико выражало тайную скорбь и из глаз, густо оттененных длинными ресницами, струились горячие потоки слез, которые она старалась скрывать от дочери. Только под утро засыпала она и во сне ей грезилось то счастье, которого она была лишена. На устах ее играла прелестная улыбка, а красивые руки как бы обнимали дорогого Франциско.

Так, в неизвестной глуши Меруецкого леса жили мать, дочь, больная Мария Непардо и Аццо. Не будь у Энрики тайного влечения к своему возлюбленному, жизнь эту можно было бы назвать счастливой. Небесная благодать окружала мать и дочь, а через них сообщалась другим, возвышая и улучшая их. К тому уже их окружали свежесть и тишина природы Божией, вдали от вечно шумной, вечно волнующейся столицы.

В один прекрасный летний день хорошенькая Мария вдруг увидала на холме, спускавшемся к их пустыне, старую Жуану, а рядом с ней Рамиро - они уже давно не виделись. Стройный, красивый товарищ юности пришел навестить ее. Мария, с бьющимся от радости сердцем, поспешила навстречу к своим гостям. Она радостно обняла и поцеловала добрую Жуану и от всей души протянула руку улыбающемуся Рамиро, который по старой привычке тоже хотел поцеловать ее, но так как Мария, болтая с Жуаной и простодушно держа его за руку, повела своих гостей к дому, он не исполнил своего намерения и пошел рядом с ней.

Рамиро радостно улыбался и с любопытством и удовольствием смотрел ей в лицо, прислушиваясь к каждому ее слову.

Энрика с распростертыми объятиями вышла навстречу к дорогим гостям, поздоровалась с доброй Жуаной и с товарищем Марии и ввела их в хижину. Мария прыгала от радости, угощала милых друзей всем чем только могла. Принесла самых сочных фруктов и прохлаждающие напитки, и затем повела их к своим цветам и грядам.

Жуана и Энрика многое хотели сказать друг другу и вскоре предоставили детей самим себе. Сестра пустынника посетила могилу брата - ей так все понравилось, что она решилась остаться тут до позднего вечера. Таким образом, они избежали жары и смогли дольше побыть с Энрикой и ее дочерью. Этот дальний путь, как она справедливо говорила, был совершенно безопасен, так как почти никто по нему не ходил, а вооруженный Рамиро мог защитить ее. Он был довольно силен и мужествен, чтобы в случае нужды отразить неприятеля.

Между тем Мария и ее товарищ шли по лесу, беззаботно болтая. Она хотела ему показать каждое любимое местечко, и Рамиро принимал во всем такое живое участие, что обоим казалось, как будто они никогда не разлучались и все еще живут в развалинах Теба.

Дочь Энрики созналась Рамиро, что его мундир ей очень нравится, - он, со своей стороны, хотя ничего не сказал, но часто поглядывал на шедшую рядом с ним Марию, мысленно сравнивая ее с ангелами, окружающими престол Богоматери.

- Помнишь ли ты, Мария, - сказал он, с любовью поглядывая на нее, - как мы, бывало, никогда не играли вместе? Ты была постоянно занята цветами и пестрыми камешками, я же, напротив, всегда был буйным наездником, которому всякая стена служила боевой лошадью! Теперь все изменилось и мы дружно гуляем по лесу. Если бы те времена опять возвратились, я думаю, мы были бы чаще вместе и более бы дорожили друг другом!

- Ты прав, Рамиро, время игр с камешками, с цветами и каменной стеной вместо лошади миновало. Я нашла мою дорогую мать, с которой то работаю, то прогуливаюсь по лесу. Твое желание тоже исполнилось - ты учишься владеть оружием и конем! Потом ты выйдешь в свет или отправишься на войну, а я скромно останусь в этой хижине. Теперь ты посещаешь нас, а потом ты и не вспомнишь о нас!

- Нет, Мария, когда я буду настоящим офицером и буду состоять в полку, то у меня будет больше времени и свободы, нежели теперь, - я буду приезжать к тебе верхом.

- О, это было бы так хорошо, мне очень хочется увидать тебя на лошади! К твоему приезду я уберу хижину цветами, и когда ты к нам подскачешь, то стану радостно приветствовать тебя. Ты, верно, позволишь мне тогда сесть на твою лошадь, на ту самую, на которой ты сам всегда ездишь, возьмешь ее под уздцы и поведешь - о, как будет тогда весело! - воскликнула Мария и радостно подпрыгнула при мысли об этих удовольствиях.

- Моя лошадь так смирна и тиха, что мне нечего ее вести под уздцы, особенно когда ты будешь на ней сидеть. Поверь мне, она все понимает. Когда она увидит, что я тебя весело обнимаю и ласкаю, она возгордится правом носить тебя!

- О, мой милый, добрый Рамиро, это будет превосходно! Устрой это как можно скорее и приезжай к нам офицером.

- До тех пор пройдет несколько лет, но они скоро пролетят, а пока я буду навещать вас, как сегодня с матерью Жуаной или Фрацко. Мой добрый дядя, верно, не воспротивится этому.

- Твой дядя, кто такой твой дядя? - спросила Мария.

- Дон Олоцага, знатный дон, которого я очень люблю.

- О, если ты его любишь и он позволит тебе навещать нас, то, хотя я его знаю только по имени, тоже буду любить его!

Под деревьями начало смеркаться. Тень по дороге к Меруецкому монастырю становилась все глубже и шире.

Мария ничего не боялась, ведь с ней был Рамиро! Кто мог напасть на них? У него был кинжал и такой блестящий мундир! Идя по дороге, Рамиро держал Марию за руку и говорил с такой любовью и чистосердечием, что она не заметила, как ночная мгла все более и более окутывала лес. В блаженной невинности Мария радостно шла со своим милым товарищем. Рамиро тоже был погружен в планы о будущем, строил воздушные замки, в которых на первом плане и подобно доброй фее всегда появлялась Мария, и увлеченный своими мечтами не слыхал и не видал, как вдруг между деревьями и кустарниками как-то странно зашелестело и черная тень медленно и осторожно поднялась из чащи; разговаривая и смеясь, шли они далее, а за ними кралась согнутая, мрачная фигура врага, о присутствии которого они и не подозревали.

Бесшумно и ловко проскользнул он между кустарниками, жадно следя за уходящими. Он еще недостаточно слышал и видел, ему хотелось убедиться в том, что эта двенадцатилетняя девочка действительно дочь Энрики. Крадучись между деревьями, он увидал, как они свернули в сторону, и направился за ними через чащу. Ему нужно было перейти поляну, где было светлее чем в лесу. Кто же был этот призрачный спутник?

Монах, закутанный в свою темную рясу, так низко надвинул капюшон на глаза, что лицо его почти невозможно было разглядеть, но его торчащая рыжая борода, дико блестящие глаза и бледность щек свидетельствовали о его отвратительной страсти.

С того вечера, когда Жозэ, по особенно счастливому для него случаю, вдруг встретил потерянных из виду Энрику и ее ребенка, он несколько раз, по целым ночам, подстерегал и искал их неподалеку от дороги, но до этого дня он не мог найти отдаленной и спрятанной хижины пустынника. Сегодня же, следуя за Марией, он все узнает. Его адское желание еще усилилось при виде Марии, так как дочь Энрики, некогда отвергшей его любовь, выросла и развилась.

Его желания только более усилились от препятствий, возникших в пещере, когда он в исступлении прижимал к своим холодным и бледным губам давно желанную жертву. Теперь он торопился через поляну, скрываясь от глаз прекрасной девушки.

В это время Мария услыхала шорох сухих листьев от шагов таинственного привидения, испуганно озираясь кругом, она крепче стиснула руку Рамиро. Они оба остановились.

- Ты ни чего не слышишь? - спросила она.

- Мне показалось, что туда проскользнул какой-то зверь. Не беспокойся, Мария, пойдем скорей, Жуана, верно, уже торопится домой.

- Это очень грустно, Рамиро, так грустно, что мне даже совсем не хочется возвращаться домой. Меня так страшит мысль, что ты должен оставить нас!

- Я скоро опять приду в ваш прекрасный лес погулять с тобой и поговорить о будущем! - обещал ей красивый юноша. - Не будь так печальна, Мария! С тобой останется твоя мать. Посмотри, моя участь тяжелее твоей, мой отец и мать умерли, на всей земле остались у меня только ты и дядя Олоцага, да Жуана и Фрацко.

- Я уже теперь радуюсь твоему возвращению! - искренне и ласково сказала дочь Энрики.

Поспешно шли они лесом к отдаленной хижине; подобно кошке, неслышно и ловко, крался за ними и монах. Обогнав их и спрятавшись в кусты, он дал им пройти мимо себя и тут окончательно убедился в справедливости своих догадок. Раб низкой страсти, он сгорал от сладострастия при одной мысли о невинном ребенке.

Что за восторг его развращенной душе! Ему предоставлялась возможность выместить свой гнев на матери и ее ребенке, при этой мысли кровь бросилась ему в голову и в глазах потемнело. В лихорадочном нетерпении, потирая свои влажные и холодные руки, следил он за Марией и Рамиро, но так, чтобы не быть замеченным и чтобы жертва не могла уйти от него.

Энрика и Жуана с беспокойством ожидали детей и очень обрадовались, увидев их. Старая Непардо, уже начинавшая беспокоиться о Марии, убедившись что ребенок цел и невредим, опять улеглась в постель. Аццо сидел на пороге своей низкой хижины, которая была спрятана под нависшими ветвями старых деревьев.

Энрика попробовала уговорить Жуану провести ночь в хижине - она с каждым разом все более и более привязывалась к сестре отшельника, но Жуана отказалась, так как Рамиро должен был ехать на следующий день в корпус.

Энрика более не настаивала, и все грустно простились друг с другом. Энрика и Жуана поцеловались от всей души, даже старая больная Непардо приподнялась и на прощанье протянула руку уходящим. Энрика простилась с милым Рамиро, а Мария с любовью целовала и прижималась к груди старой матери Жуаны.

Дети начали прощаться, они по внутреннему влечению, как родные, поцеловались и обняли друг друга - все это было так невинно и просто, что добрая Жуана, вспомнив прошлое, утерла слезу, непрошенно навернувшуюся на глазах. Она еще раз благословила Марию.

- Мы проводим вас до холма, - сказала Энрика.

- Отлично! - обрадованно подхватили дети.

Дружно вышли они из хижины и направились к отдаленному бугорку. Аццо следил глазами за удаляющимися, когда ему показалось, что между деревьями за ними промелькнула черная тень.

Цыган приподнялся - неужели темнота обманула его всегда верный взгляд? Но это невозможно, он так привык к окружающей темноте; что может различить каждое деревцо и ясно видит уходящих гостей. Он неподвижно остался в своей засаде и с напряженным вниманием стал смотреть в ту сторону, где ему показалась темная фигура.

Но ничто не шевелилось, все было тихо и спокойно.

Тем не менее Аццо вспомнил слова Энрики, что они недавно видели монаха Жозэ на дальней дороге к Меруецкому монастырю. Когда Энрика и Мария, простившись со своими друзьями, воротились в хижину, Аццо решился остаться в своей засаде и сторожить убежище этих бедных женщин.

Энрика думала, что Аццо уже пошел спать в свою низкую хижину, а потому и не простилась с ним, - задумчиво и тихо вошла она в свою комнату.

Аццо слышал, как Энрика закрыла засовы и порадовался, что приделал замок к хижине. Старому Мартинецу нечего было запираться, но беззащитные женщины должны были ограждать себя от нежданного врага.

Месяц бросал свой бледный и туманный свет сквозь вершины деревьев на хижину и поляну. Его лучи, пробиваясь сквозь качающиеся деревья, дрожали и трепетали на зеленом мху, местами освещая темную поляну.

В этом бледном свете хижина стояла так мирно и таинственно, что казалось, будто несчастье не могло постигнуть ее. Ветхая и грубо сколоченная, почерневшая от времени и непогоды, она странно противоречила всей окружающей природе.

Аццо стоял у входа своей невидимой, заросшей зеленью хижины. Он так притаился за деревьями, что никто не мог заметить его, сам же, напротив, мог видеть все, что происходило вокруг. Затаив дыхание, глядел Аццо вдаль, ветерок чуть слышно шелестел, глубокая тишина царствовала в Меруецком лесу.

Вдруг Аццо увидел, что какая-то черная тень, скорчившись, осторожно подкрадывалась к хижине.

С сильно бьющимся сердцем следил он за призраком. У него перехватило дух - он узнал таинственную фигуру. Жозэ, крадучись и оглядываясь по сторонам, вышел из тени деревьев и остановился на поляне. Луна освещала его осунувшееся злое лицо. Постояв с минуту и видя, что все спокойно, он неслышными шагами подошел к двери, нагнулся и приложил ухо к щелке.

Он хотел убедиться, спят ли его жертвы, он уже мысленно представлял себе их положение и соблазнительную наружность - глаза его заблистали еще большей алчностью, он уже видел себя обладателем этих бедных, давно преследуемых им женщин, и весь дрожал от волнения и нетерпения.

В Аццо с прежней силой проснулась вся ненависть и злость, так долго кипевшая в нем к Жозэ и его сообщнице. Он вспомнил ночь, когда этот ненавистный монах велел притащить его в монастырь на улице Фобурго, вспомнил лживое показание, данное Жозэ инквизиторам. Уже несколько раз этот негодяй был в его власти, но какой-нибудь случай или неуместное сострадание всегда спасало ему жизнь.

Теперь он решился во что бы то ни стало спасти Энрику и избавить себя от злейшего врага. Мошенник сам попал в западню, из которой ему на этот раз не уйти живому. Мысль эта приводила Аццо в восторг. Его кулаки сжимались и сердце нетерпеливо билось.

Жозэ тихо и осторожно нажал дверь - он надеялся найти ее отворенной и неожиданно и поспешно подойти к постели своих жертв, глаза его горели, губы дрожали от волнения.

Слабая деревянная дверь не поддавалась его напору, следовательно, она замкнута. Это ему было крайне неприятно, так как, несмотря на всю свою ловкость, ему пришлось бы шуметь и этим разбудить спящих. Зато он был уверен в полном успехе, он надеялся, хоть в этот раз, без препятствий удовлетворить свою ужасную страсть.

Жозэ осторожно вытащил из-под рясы великолепный, крепкий и острый кинжал; просунув его между дверью и стеной, он мог теперь легко проникнуть в хижину.

В то самое время, когда монах, нагнувшись, просовывал в щель гладкое острие кинжала, Аццо, как дикий и кровожадный зверь, набросился на него.

Бесшумно и не говоря ни слова, прежде чем Жозэ мог услыхать его и обернуться, цыган схватил его и начал борьбу не на жизнь, а на смерть. Наконец-то настала для Аццо давно желанная минута мщения!

Монах застонал от неожиданного нападения, которого он никак не предвидел - он задыхался в железных объятиях цыгана, навалившегося ему на грудь. Он рассвирепел, попробовал выдернуть кинжал из щели двери и дико вскрикнул, узнав пылавшее мщением лицо Аццо.

- А! Это ты, беглый цыган! - задыхаясь простонал он. - Кто-нибудь из нас двух должен отправиться к черту, чтобы другой мог, наконец, успокоиться!

- Я поклялся извести тебя и нечестивую Аю! - вскричал Аццо, напирая на Жозэ. У него не было никакого оружия, но на этот раз его смертельному врагу все-таки не уйти от него! Он оттащил его от двери, чтобы не дать ему возможности выхватить кинжал, и, собрав все свои силы, бросил его со всего размаха на близ стоявшее дерево. Жозэ ударился о сосновый твердый ствол и без чувств упал навзничь.

В это время дверь хижины отворилась и Энрика, проснувшись от непонятного ей шума, бледная и испуганная, появилась на пороге - она все поняла!

С неистовым бешенством схватил Аццо упавший кинжал. Энрика видела, как Аццо спешил с ним к дереву, к смертельно раненному Жозэ, чтобы сразу покончить с ним. Она закрыла лицо руками и страшно закричала. Ее пронзительный крик пронесся по всему лесу. Аццо оглянулся на Энрику и на минуту остановился.

- Что вы делаете, сжальтесь, что случилось? - в ужасе закричала она.

- Черная тень, преследующая вас и вашего ребенка, явившаяся вам в лесу и сегодня подошедшая к вашей хижине.

- Жозэ! - простонала Энрика.

- Да, Жозэ. Я должен отделаться от него. Воротитесь в дом и закройте за собой дверь, вам не следует видеть того, что сейчас произойдет! - воскликнул Аццо.

Энрика испугалась, взглянув на дикое выражение его лица.

- Он в беспамятстве, на пятнайте ваших рук в его крови! - испуганно просила мать Марии, подходя к цыгану и взяв его за руку.

Между тем живучая натура Жозэ взяла свое, хотя он от удара лишился чувств и получил рану в голову, из которой струилась кровь, все же он быстро поднялся и стремглав побежал в лес.

Аццо вырвался из рук Энрики и с обнаженным кинжалом побежал за убегающим мошенником. Они оба быстро бежали по темному лесу. Жозэ знал, что если цыган настигнет его, то он погибнет, Аццо же сознавал, что Энрике, ее ребенку, Марии Непардо и ему самому плохо придется, если монаху удастся убежать. Поднимаясь на холм, за которым простиралась равнина, Жозэ споткнулся, но как кошка ловко удержал равновесие и снова помчался в густой лес.

Сухие листья и гладкие иглы пин задерживали Аццо, но вдруг он упал на том самом месте, которое Жозэ удалось миновать, он так неосторожно задел за торчащие корни, что с трудом мог подняться на ноги, между тем расстояние увеличилось и с трудом поднявшийся преследователь должен был сознаться, что он не в состоянии догнать негодяя. В сильном бешенстве и досаде он бросил в удаляющегося Жозэ кинжалом, пролетевшим над его головой. Жозэ даже не остановился, чтобы поднять оружие, и с удвоенной быстротой продолжал бежать по направлению к холму. Он смутно чувствовал, что ноги его двигались только механически, что кровь льется из раны и разливается по лицу и глазам - еще несколько минут и он должен упасть!

Аццо яростно вскрикнул, увидев, что от сильного волнения его всегда верный удар не попал в противника, его поврежденная нога отказывалась служить, и он с проклятием упал на траву, видя, что должен оставить преследование. Увидев кровавый след, он утешился тем, что Жозэ, получив такую рану, не дотащится до дороги на Фобурго и упадет в степи, которая так безлюдна, что никто ему не подаст помощи.

По прошествии нескольких часов потащился он обратно к хижине, Энрика и Мария звали его из чащи.

Предположение Аццо сбылось, Жозэ в самом деле упал в пустынной долине, рана его была опаснее и глубже, чем можно было предполагать по первому впечатлению.

ОБЛИЧЕННЫЙ

Королева была крайне возмущена, когда на другое утро после побега цыгана ей доложили об этом. Посланный короля, отец Фульдженчио, не мог явиться в более благоприятную минуту. Она хотела иметь подробные сведения о том, как допустили побег такого страшного преступника, на котором тяготело народное проклятие.

С помощью Маттео исповедник короля опять приобрел свое прежнее влияние, так сильно поколебленное безумным поступком великого инквизитора в церкви святого Антиоха. Изабелла исповедовалась и молилась более чем когда-либо и незаметно поддавалась влиянию патера.

Влияние же Серрано все более и более падало, даже Прим, бывший одно время ее избранным любимцем, был вытеснен ловкими интригами Санта Мадре. В легковерной Изабелле ловко возбудили подозрение, что эти верные защитники ее только добивались своей собственной выгоды. Когда Маттео в этом совершенно убедил королеву-мать, она постоянными нашептываниями дала понять всегда восприимчивой Изабелле, что Серрано, Прим и Топете только гоняются за богатствами, почестями и титулами для себя и своих близких. Изабелла в душе стала им не доверять, несмотря на то, что прежде сама осыпала их всевозможными наградами.

Возобновившееся влияние Санта Мадре чувствовалось и в правительстве, издававшем указы о ссылках и всевозможные строгие приговоры против либералов, как бы ни были они влиятельны и высоко поставлены. Так, в короткое время были сосланы один за другим Конха, О'Доннель и инфант Ивикаский, за ними скоро последовал любимый в народе Шеллей.

Этот удобный способ отделываться от людей либеральной партии был страшно отмщен впоследствии.

Хитрый патер Фульдженчио, с безбородым худощавым лицом и орлиным носом, низко поклонился ожидавшей его королеве. Он вошел в тот самый маленький кабинет, в котором Изабелла некогда молилась за Серрано и еще недавно принимала министра Олоцагу, предостерегавшего ее от патеров.

Фульдженчио знал слабость королевы, любившей низкие поклоны, и никогда не пропускал случая, даже в придворной капелле, при ее появлении выказывать внешне знаки самого глубокого почтения, мысленно насмехаясь над легковерной владычицей.

- С удивлением и неудовольствием слышали мы, благочестивый отец, - начала Изабелла, - что преступнику, известному под именем вампира, удалось бежать из Санта Мадре! Поистине, если бы мы знали, что тюрьма на улице Фобурго, слывшая некогда за самую надежную в мире, стала вдруг так ненадежна, мы, конечно, не согласились бы поручить этого гитаноса отцам инквизиции.

- Гнев вашего величества справедлив! В Санта Мадре все в высшей степени взволнованы, теперь нет больше ничего надежного, ничего святого! - почтительно говорил Фульдженчио.

- Этого преступника должны были сторожить безотлучно!

- Он содержался в самом глубоком подземелье, был под тремя замками, но да помилуют нас святые! - воскликнул Фульдженчио с поднятыми к небу глазами. - В Испании есть нечестивая власть, которая, я должен откровенно и честно сознаться, далеко превосходит власть вашего величества!

Изабелла недовольно посмотрела на патера, потом вспомнила про тайное общество, уже несколько раз доказавшее ей основательность слов Фульдженчио.

- Так вы думаете, что и этого преступника освободила...

- Рука Летучей петли, ваше величество, это верно! Этот замаскированный незнакомец, этот гидальго, называющий себя доном Рамиро, уже несколько раз проникавший в стены Санта Мадре, как будто все двери сами собой перед ним отворяются, в эту ночь собственноручно вырвал вампира из рук правосудия!

Изабелла вскочила - этого она не ожидала! Глаза ее смотрели мрачно и неподвижно, маленькие мягкие руки сжимались с такой силой, которой нельзя было предположить в испанской королеве.

- Вполне ли вы уверены в том, что мне докладываете? - медленно спросила она.

- Замаскированный дон Рамиро собственноручно освободил его, привратники видели и узнали его! - отвечал Фульдженчио.

Изабелла нахмурилась.

- На этот раз он от меня не уйдет! - запальчиво вскричала она. - Мера полна, он заслуживает смерти!

- Да ведь еще не знают, кто этот ловкий гидальго. У него, как у всех воров и мошенников, есть поддельный ключ ко всем дверям. Даже не знают места совещаний этого опасного общества! - отвечал патер с плохо скрытой насмешкой, рассчитывая этим еще более рассердить королеву. Как все инквизиторы, он ненавидел Летучую петлю.

- Его должны отыскать, моя карающая рука сумеет наказать дерзкого, явно смеющегося над нашими предписаниями.

- А этот дон Рамиро?

- Погибнет, как только очутится в нашей власти, - горячо воскликнула Изабелла.

- Как бы он ни был высоко поставлен? - спросил Фульдженчио, следя за выражением ее лица.

- Мы обещаем вам приговорить его к смерти!

- Позвольте мне, ваше величество, вас поблагодарить от имени Санта Мадре, - сказал патер, - пора положить конец этому самоуправству!

- Я чувствую то же самое, а потому поступок прошлой ночи не останется безнаказанным! Я сдержу свое слово!

Королева была очень взволнована. Она поспешно отпустила патера, который подобострастно поклонился ей. Воротившись в свои покои, она велела позвать к себе министра-президента, генерал-капитана и начальника стражи.

Господа эти явились с самыми покорными лицами, не зная, как и чем угодить взволнованной королеве, но ни один из них не мог дать хотя каких-нибудь сведений о тайном обществе и его предводителе. Изабелла становилась все раздраженнее и с трудом преодолела свой гнев, когда начальник стражи признался, что, несмотря на все старания, не могли добиться, кто такой этот таинственный дон Рамиро.

Между тем Фульдженчио, пройдя через зал адъютантов, вступил в коридор. К нему неожиданно подошла закутанная монахиня.

- Скорей, идите за мной! - прошептала она патеру.

Фульдженчио знал, что прекрасная графиня генуэзская, влиятельная монахиня Патрочинио, только тогда употребляла подобные слова, когда хотела сообщить ему какую-нибудь важную тайну. Он еще с большей готовностью последовал за своей проводницей. Патер любил останавливать свои взоры на ее роскошном и соблазнительном стане. Монахиня ожидала его в уже известной нам спальне. Чтобы ей не было так жарко, она немного расстегнула свое одеяние, под которым сегодня было надето черное гладкое платье. Глаза графини зловеще блестели - ее лишили наслаждения тайно пытать упорно сопротивлявшегося Аццо - у нее похитили цыгана! Первое, что она сделала по получении этого известия, было побудить Жозэ и его фамилиаров во что бы то ни стало отыскать место сборища общества Летучей петли, которого до сих пор никто еще не мог открыть. Она хотела немедленно дать почувствовать свою власть этому предводителю га иного общества, она хотела уничтожить его. Полчаса тому назад Жозэ доложил ей, что Аццо бежал в ночь под покровительством Летучей петли, а теперь она уже получила ответ, вызвавший на ее холодном лице ледяную, надменную улыбку.

- До цыгана я уже доберусь, но прежде я погублю тебя, дон Рамиро!

Патер Фульдженчио вошел в спальню монахини. Он тотчас же увидал, что прекрасная Рафаэла расстегнула свое платье, что очень понравилось благочестивому патеру.

- Ты звала меня, сестра Патрочинио? - спросил он, приближаясь к ней.

- Сегодня же вечером общество Летучей петли должно быть в наших руках, - страстно прошептала графиня генуэзская.

- Что за рвение! Право, благочестивая сестра, мраморная холодность, которой ты так хвалишься, на самом деле фальшива, в тебе волнуется и пылает Этна - я думаю, ты преждевременно рассчитываешь на удачу!

Монахиня бросила надменный и гордый взгляд на сгорбленного худого монаха.

- Что я до сих пор решала, всегда исполнялось, - тихо, но твердо произнесла она, - через несколько часов королева будет здесь. Во время моего магнетического сна нужно спросить совета насчет Летучей петли. Об остальном же я сама позабочусь.

- Я преклоняюсь перед тобой, благочестивая сестра. Часто являешься ты мне как великая, всемогущая пророчица, которой ничто не может противиться! - прошептал патер и доверчиво приблизился к роскошной монахине. - Блажен тот, кому дозволено всегда видеть тебя и прикасаться к тебе!

- Через несколько часов королева придет к сестре Патрочинио, - продолжала графиня генуэзская, как будто совсем не слушая близко подошедшего к ней патера.

- Твое желание - закон! - прошептал Фульдженчио, схватив полную, прекрасную руку монахини с намерением поцеловать, но она поспешно вырвала ее.

- Идите скорее! - холодно проговорила она. - Мы должны уничтожить этих опасных врагов.

Фульдженчио послал поцелуй прекрасной, неприступной монахине и выскользнул из комнаты, намереваясь через короткое время сообщить королеве очень кстати пришедшее известие о том, что несчастная сестра Патрочинио только что опять впала в магнетический сон.

Изабелла знала, что на вопрос, предложенный министрам, генерал-капитану и президенту полиции, она получит лучший ответ от сомнамбулы. Когда настал вечер, она закуталась в покрывало и с нетерпением направилась в спальню сестры Патрочинио.

Услужливый патер Фульдженчио поднял портьеру, Изабелла приблизилась к креслу, на котором полулежала сомнамбула, бледная, с закрытыми глазами.

Королеву мучило любопытство.

- Скажи мне, благочестивая сестра, - шептала она неподвижно лежавшей Патрочинио, - кто в прошлую ночь освободил вампира?

- Несколько человек в остроконечных шляпах с прикрепленным к ней маленьким черным бантом, в особенности же один, у которого черная маска, - сказала она роковым голосом.

- А кто эти люди?

- Посланные общества Летучей петли - не медля истреби их, а не то они завладеют тобой!

- Я их истреблю, но скажи мне, где мои солдаты и охрана могут найти их?

- В эту ночь ты можешь взять все общество под стражу! Но не доверяйся твоим подчиненным, действуй сама, а не то не будет успеха!

- Ты хочешь сказать, что королева должна сама арестовать их? - спросила удивленная Изабелла.

- Если она не сделает этого, то Летучая петля разгонит ее посланных и опять пропадет бесследно!

- А куда должна отправиться королева?

- На площадь Конституции после полуночи с пятьюстами избранных уланов и алебардистов. Когда ты выйдешь из Пуэрто-дель-Соль на площадь, ступай прямо мимо статуи Филиппа III к лежащим перед тобой мрачным, глубоко вросшим в землю оградам. Поставь солдат близко в засаде, пусть они ожидают твоих приказаний, закутайся в плащ и трижды ударь ключом или головкой шпаги о последний столб. По этому знаку сгорбленный старик отворит тебе высокую, находящуюся в тени дверь. В это время сделай знак твоим провожатым и, пройдя через коридоры в громадный зал, лежащий далеко между задними строениями, найдешь ты то, чего ищешь!

- И дона Рамиро, которого я хочу низвергнуть и устранить? - нетерпеливо спросила королева.

- И его тоже, но не забудь, только после полночи найдешь ты этих людей в спрятанной зале. Не поручай никакому доверенному лицу, опасайся герцога де ла Торре и графа Рейса, равно как и адмирала Топете, который на днях женится на дочери дона Арере. Действуй сама и будь неумолима и строга! Случай дал тебе в руки орден Летучей петли и его предводителя. Не склоняйся на прощение - истреби их!

Королева с напряженным вниманием слушала каждое слово ясновидящей. Она имела неограниченное доверие к монахине Патрочинио, так как все предсказанное ею точно сбывалось. И неудивительно, что монахиня с каждым годом приобретала все большую и большую власть над Изабеллой.

- Будь неумолима, если ты их не убьешь, они убьют тебя! - мрачным голосом повторила монахиня. - Молись усерднее в церкви святого Антиоха.

Обыкновенно мечтательные глаза Изабеллы блестели, ее роскошная грудь высоко подымалась и опускалась после предостережения ясновидящей. На ее лице, дышавшем здоровьем, появилась жестокое выражение, которое появлялось всегда, когда она думала о наказаниях или произносила смертный приговор.

"Если ты их не убьешь, они убьют тебя!" Эти слова зловеще звучали в ее ушах - с ними оставила королева опаснейшую комедиантку, которая заодно с иезуитами вызвала всебедствия, обрушившиеся на испанский престол.

Королева возвратилась в свой будуар. Маркиза де Бевилль заметила ее волнение и старалась избегать ее. Качая головой, наблюдала старая Марита за некогда столь скромным, милым королевским ребенком, так скоро превратившимся в страстную женщину, дозволявшую дурным советникам управлять и руководить собой.

Старая дуэнья видела, что сегодня, как и после всякого свидания с монахиней, Изабелла была в сильном волнении. И добрая старуха заранее предвидела, что быть беде, но несмотря на это она не смела противоречить ей.

Королева приказала ей подать длинный черный капюшон. Она охотно предостерегла бы ее от слов подозрительной монахини. Изабелла не заметила ее озабоченного лица, подошла к письменному столу и нажала золотую пуговицу звонка, проведенного в комнату адъютантов. Через несколько минут на пороге показался адъютант де лас Розаса, уже известный нам с тойночи, когда Изабелла велела арестовать Энрику.

- Попросить ко мне министра-президента графа Сен-Луи! - приказала Изабелла.

Старая Марита принесла длинный черный капюшон и, не говоря ни слова, положила его на стул.

- Ваше величество, - прошептала она боязливым голосом.

- Что тебе надо, Марита? - поспешно спросила королева.

- Вы так сердито спрашиваете меня, что слова замирают у меня на губах, - заметила старая дуэнья, - ваше величество...

- Так говори же, Марита, - но, кажется, я заранее знаю то, что ты хочешь сказать мне.

- Ваше величество желает выехать в эту ночь.

- Непременно. Вели немедленно закладывать экипаж, но без егерей и адъютантов!

Золотые часы пробили двенадцать. Дуэнья медленно направилась к двери.

- Поторопись, Марита, твоя королева должна в эту ночь ехать, не то ей грозит опасность!

В это время адъютант доложил о графе Сен-Луи. Министр Сен-Луи появился в дверях. Он был высокий, худощавый мужчина, с окладистой черной бородой. Волосы на его голове были до того редки, что, несмотря на все его искусство, еле-еле прикрывали лысину.

- Господин министр, я прошу вас сопровождать меня в страшный и опасный путь. Я сообщу вам на месте в чем дело! Потрудитесь предварительно поручить генерал-капитану... о, вы пожимаете плечами и хотите сказать, что он не подведомствен министру!

- К сожалению, ваше величество!

- Я это изменю, но только не этой ночью, а потому я приготовила письменный приказ испытанному капитану де лас Розасу, которого по благополучному окончанию страшной экспедиции я произведу в генералы, отправить пятьсот уланов и столько же алебардистов на разные улицы, ведущие к площади Конституции. Вы удивлены, граф? Но прошу вас немедленно исполнить мое приказание и потом вернуться сюда для ночной поездки. Через час войска должны занять площадь и ожидать моего приказания!

Граф Сен-Луи поклонился и поспешил исполнить странное приказание королевы, между тем как последняя с помощью маркизы закуталась в свой длинный темный капюшон. Под ним на Изабелле было тяжелое атласное платье, обшитое кружевами, а на груди королевские ордена. Голову и лицо она закрыла темной вуалью и с удовольствием увидала возвращающегося министра-президента, тоже надевшего черный длинный плащ.

- Расставлены ли пикеты по улицам?

- Они только что выходят из казарм, ваше величество.

- Командование поручено капитану де лас Розасу и ему известно, что он должен ожидать нас на площади Конституции.

Граф поклонился в знак исполненного приказания.

- Так следуйте же за нами!

Королева отправилась, а за ней Сен-Луи, который не забыл взять с собой кинжал. Они шли не через залы и переднюю адъютантов, а через комнату дуэньи и маленькие коридоры. Караул отдал честь. Изабелла быстро поклонилась и стала спускаться по лестнице, которая, как известно читателю, ведет к скрытому ходу.

- Прикажите кучеру ехать на площадь Конституции и остановиться у статуи Филиппа III.

Сен-Луи прошептал молитву и пошел за королевой через проход, ведущий из парка, мимо караула, а потом через соединяющий портал к дворцовым воротам.

В тени, ожидая ее, стоял экипаж. Его только недавно привезли из Парижа и устроенные на новый манер колеса с резиновыми шинами не производили никакого шума. Изабелла вошла в карету, граф усадил ее. Потом, Сен-Луи сел на переднее сиденье, шепотом передал лейб-кучеру приказание королевы.

Карета неслышно выехала со двора и никем не была замечена на пустынных улицах. Форейтеры с факелами, блестящие адъютанты и вся пышность двора, которую Изабелла так любила, возвращаясь поздно вечером из театра или с какого-нибудь вечера, были покинуты на этот раз. Ее сопровождал один граф Сен-Луи.

- Теперь пора, господин министр, сообщить вам таинственную цель и причину нашего ночного путешествия, - начала королева, - то, чего вам и другим не удалось узнать, чего я несколько лет напрасно домогалась услышать от вас, я могу сообщить вам теперь. Я знаю, где собирается общество Летучей петли!

- Неужели ваше величество не боится ночью, лично, арестовать общество, для которого нет ничего святого и которое ни перед чем не остановится? - поспешно спросил министр.

- Вы, кажется, боитесь, граф? Значит я ошиблась в выборе кавалера, - язвительно проговорила Изабелла.

- Я боюсь не за себя, а за вас, ваше величество.

- Вы слишком добры, граф! Но я боюсь, что в мое отсутствие дадут ускользнуть этому дону Рамиро, этому ловкому и умному предводителю тайного общества. Никто не знает его, потому что он всюду является в маске. Мы увидим, кто за ней скрывается!

- Этот страшный предводитель, всюду имеющий союзников, ни перед чем не останавливающийся, перед которым, как говорят, отворяются все двери, не испугается, когда ваше величество прикажет его арестовать! - доказывал Сен-Луи.

- Я положу конец его власти, передав его палачу! - холодно проговорила Изабелла.

- Я в оцепенении, ваше величество, и должен сознаться, что если бы заранее знал этот план, то именем народа воспротивился ему! Я умоляю вас не подвергать свою жизнь опасности.

- Ваше предостережение опоздало, господин министр, мы уже поворачиваем на площадь Конституции и через несколько минут будем на месте.

Площадь Конституции лежит неподалеку от Пуэрто-дель-Соль. Перерезанная многими улицами, она образует правильный круг и имеет некоторое сходство с парижским Пале-Рояль. На этом широком плацу бывает мадридская рождественская ярмарка. Посередине стоит конная статуя Филиппа III, окруженная мрачными, серыми четырехэтажными домами, из которых многие до того ветхи и стары, что один их вид, как и вид самого плаца, производит грустное впечатление.

Нижний этаж этих домов состоит из аркад, опирающихся на толстые гранитные столбы, а под этими аркадами, так же как в Пале-Рояль, помещены одна лавка подле другой, но они очень непривлекательны и скорее напоминают Растро, эту ярмарочную мадридскую площадь, притон бедности и порока.

В то время как королевский экипаж неслышно подъезжал к памятнику, в тени широких столбов вдруг осторожно поднялись фигуры. Прикрытые темнотой, они посмотрели на карету и услыхали, что с нескольких сторон одновременно приближались солдаты. Шум шагов зловеще раздавался в ночной тиши. Эти стройные, мощные фигуры поспешно направились к темному дому, стоящему на площади за статуей Филиппа III.

Королева и ее провожатый вышли из кареты, а между тем пикет высоких бородатых алебардистов с двух сторон приблизился к пощади. Их вооружение тускло блестело при луне. Когда королева, закутавшись в капюшон, приближалась с графом к дому, к ней подошел за приказанием капитан де лас Розас.

- Займите эти строения и никого не выпускайте. Я пойду в сопровождении одного министра в самое собрание Летучей петли, - тихо проговорила Изабелла. Лицо ее, бледное от волнения, приняло строгое выражение.

Капитан хотел на коленях просить ее.

- Ни слова. Если вы дорожите жизнью, делайте то, что вам приказывают.

Королева Испании прошептала эти слова с такой решимостью, какой в ней никогда до тех пор не замечали. Затем королева приказала графу постучаться о последний столб. Бледный граф повиновался.

"Если ты их не убьешь, то они убьют тебя!" При этом воспоминании о монахине королева пришла в такой трепет, что все ее сомнения и рассуждения исчезли.

В это мгновение открылась высокая дверь дома. Сгорбленный Фрацко, который узнал королеву, в удивлении отступил назад. Во внутреннем коридоре дома появилось с обнаженными кинжалами, около сорока членов Летучей петли. Они думали встретить офицера. Монахиня Патрочинио была совершенно права, предсказывая, что члены Летучей петли нападут и уничтожат всякого посланного со стражей. Блестящие поднятые кинжалы были направлены на беззащитную женщину, при которой не было ни одного солдата, а сопровождал один министр. Изабелла подняла вуаль и капюшон.

Перед грозно выступавшими донами Летучей петли, извещенной стражей о приближающейся опасности, стояла с высоко поднятой головой королева!

Крик удивления вырвался у всех, и обнаженные мечи опустились на землю.

- Члены Летучей петли наши пленники! - воскликнула королева голосом, дрожавшим от волнения.

Все это случилось в несколько секунд. Пробираясь через многочисленное собрание донов, принадлежавших к высшему дворянству, шел сам предводитель Летучей петли с золотым крестом на груди и в черной маске. Все члены тайного общества сняли шляпы, не успев это сделать при появлении королевы.

Дон Рамиро узнал королеву, но подошел к ней так спокойно, будто она не имела над ним никакой власти.

- Я пришла арестовать вас, дон Рамиро! - проговорила Изабелла с легкой дрожью в голосе. - Я устала переносить ваши насильственные действия!

- Ваше величество, - твердо и громко произнес предводитель Летучей петли (голос его показался королеве знакомым), - союз, председателем которого я имел честь быть, преследует только высокие, благородные цели! А потому ему нечего страшиться быть открытым!

- Удавление Мерино, освобождение вампира! - с трудом выговорила Изабелла, задыхаясь от гнева.

- Летучая петля помешала бегству этого презренного убийцы для того, чтобы он с помощью патеров Сайта Мадре не избег наказания, - говорил дон Рамиро с тем благородным огнем, всегда обличающим правое дело.

- Я не для того сюда пришла, чтобы считаться с нарушителями закона, а чтобы взять их под стражу! Дон Рамиро, передайте ваш кинжал президенту-министру и позаботьтесь о том, чтобы арест присутствующих членов этого опасного общества совершился без кровопролития - суд затем решит! Но прежде всего я требую, чтобы вы, так искусно умевшие прятаться под вымышленным именем, сняли маску, закрывающую ваше лицо! - гордо сказала королева.

- Тягаться с королевой нашего отечества не есть цель нашего тайного союза, - возразил предводитель Летучей петли, - а скорее спасти ваше величество и народ от Санта Мадре там, где бы судьи опоздали! Не министру вашему передаю я свой кинжал, а только вам одной! Он гораздо чаще защищал вас, чем меня, и служил вам гораздо вернее, чем этот министр, - окончил свою пламенную речь дон Рамиро и снял маску.

Королева отшатнулась назад - этого она не ожидала!

- Дон Олоцага! - побледнев, прошептала Изабелла.

- Дон Олоцага! - вырвалось у всех.

- Располагайте моей головой, ваше величество! - воскликнул предводитель Летучей петли, преклоняя колени перед удивленной королевой! - Мы ваши пленные!

Изабелла взяла кинжал некогда столь дорогого ей дона и передала его капитану де лас Розасу. Он приблизился при последних словах и узнал бывшего министра и капитана королевской гвардии.

- Члены Летучей петли ваши пленные, генерал де лас Розас, - вы за них отвечаете головой!

Между тем как новый генерал кланялся королеве, она вышла с графом Сен-Луи из дома на площадь, которая была занята алебардистами и уланами, уводившими всех членов тайного общества в государственную крепость на улицу Мунеро.

Изабелла села с министром в карету и воротилась во дворец.

"Если ты их не убьешь, то они убьют тебя!" Королева не могла отделаться от этих слов ясновидящей, лежа в спальне на пышных атласных подушках. Изабелла видела, как уходило прошлое, она должна была порвать с воспоминаниями некогда столь дорогими - ей приходилось жертвовать или этими воспоминаниями, или собственной безопасностью.

В эту ночь королева мысленно приговорила дона Салюстиана Олоцагу к смерти.

На следующее утро Серрано, Прим и Топете были очень удивлены, узнав, что накануне арестовали предводителя Летучей петли и что этот дон Рамиро никто другой, как Олоцага.

Гвардейцы королевы были сильно взволнованы. Особенно отважный Топете, из любви к этому Рамиро, не знал с чего начать, чтобы его освободить.

Серрано получил из государственной тюрьмы записку от Олоцаги, в которой он его просил позаботиться о сыне одного его дорогого родственника, до тех пор пока он сам не будет в состоянии это сделать. Мальчик воспитывался в военной школе.

Серрано посетил маленького Рамиро и сказал ему, чтобы он впредь обращался за всем к нему. Затем Франциско поспешил к королеве.

Она была более чем когда-либо недоступна и взволнована. Вечером он встретился с друзьями у Топете и рассказал им о изменившемся отношении королевы Изабеллы.

Прим тоже попробовал замолвить доброе слово Изабелле о своем пленном друге. Королева приняла его с любезной мечтательностью, напомнившей обоим вечер в парке Эскуриал, но о Летучей петле и слышать не хотела. Она уже пришла к окончательному решению, имея на то собственные, основательные причины и сверх того подстрекаемая фальшивым, всем ненавистным графом Сен-Луи.

Через несколько недель все члены Летучей петли были уже приговорены к десятилетнему заключению в разные крепости, а Олоцага и граф Манофина к смерти.

МЕРУЕЦКИЙ БЛЕСТЯЩИЙ ОГОНЕК

В тот самый день, когда патеры Санта Мадре праздновали блестящую победу над представителем враждебного им ордена Летучей петли, который был приговорен Изабеллой Бурбонской к смерти, и ликовали по поводу этого приговора, вызванного не только ловкими словами монахини Патрочинио, но еще более частыми просьбами вдовствующей королевы, какие-то крестьяне доставили на улицу Фобурго тяжело раненного монаха Жозэ. Утром они случайно нашли его в дикой равнине, между пустыней святого Исидора и Меруецким лесом. По коричневой рясе и серебряному образу узнали, откуда этот окровавленный и бесчувственный человек.

Жозэ все еще находился в полном беспамятстве и казался мертвым, так что монахи должны были серьезно позаботиться, чтобы спасти и вылечить его.

Известно, что многие монастырские лекарства уже испытаны и отлично действуют на различные болезни. В Санта Мадре имелась трава, которую прикладывали к ране, чтоб она скоро заживала.

Жозэ положили на жесткое ложе, освежали голову и лоб холодной водой и через два дня с удовольствием заметили, что он, наконец, открыл глаза и ожил.

Конечно, он все еще бредил и вообще видно было, что он сильно пострадал, но послушник, ухаживавший за ним, объявил, что и это болезненное явление скоро пройдет.

Несмотря на бледность лица и худобу, Жозэ по природе был так хорошо и крепко сложен, что мог легко перенести потерю крови, но он все-таки погиб бы, если бы крестьяне не нашли его случайно на равнине и не подали помощь. Он так привык к милостям судьбы, что и это новое чудесное спасение нисколько не удивило его и, когда он опять пришел в себя, у него не вырвалось ни одного искреннего слова благодарности, хотя он часто молился с послушником, ухаживавшим за ним.

Во сне и наяву он говорил про Меруецкий лес, про одинокую хижину и про вампира, настаивая на том, что он их нашел. Сначала монахи принимали эти слова за продолжение бреда, так как при этом он часто весь дрожал и страшно закатывал глаза.

Но когда Жозэ сделался спокойнее, рана его начала залечиваться и воспоминания, казалось, прояснились, они стали охотнее прислушиваться к словам брата, известного своей хитростью, но Жозэ нарочно продолжал говорить бессвязно и оставлял про себя задуманный им план. Этот план приводил его иногда в такое бешенство, что он часто неистовствовал в своей келье до того, что один раз ночью призвали патеров, так как прислуживавший брат не знал, что с ним делать.

Антонио и Маттео вошли к бледному Жозэ. Он вскочил с постели и стал посередине кельи. Глаза его блестели и закатывались, щеки были бледны и впалы, губы, окаймленные рыжей бородой, бесцветны.

- Они должны быть в моей власти, все, - шептал он, страшно улыбаясь, - я не должен медлить, давно пора!

- О ком говоришь ты, благочестивый брат? - важно и спокойно спросил его старец Антонио.

- А - это вы, достойный отец! Дайте мне фамилиаров мной избранных! Я вам приведу вампира, Энрику, владетельницу Дельмонте, ее ребенка и одноглазую - они все вместе!

- Ты говоришь правду? - хитро спросил тучный Маттео.

- Благочестивый Маттео, это так же верно, как то, что вы исповедник вдовствующей королевы. Разве я говорю как сумасшедший?

- Где ты нашел этого вампира и Энрику?

- Это мой секрет. Я хочу сам разорить гнездо, и мне должно принадлежать то, что нравится! - лицо его горело, но потом он спохватился и продолжал, - то, что я ненавижу! Наконец, я хочу отомстить за свои страдания и потерю здоровья!

- Это тебе будет даровано, - отвечал старец Антонио, - если тебе в самом деле удастся воротить в Санта Мадре беглецов, если ты, как истинный и неутомимый слуга великого дела, отыщешь их местопребывание, мы тебе покажем наше особое благоволение! Ты отыскал общество Летучей петли - оно уничтожено! Ты уже нам раз привел вампира! Так слушай же: Энрику и ее ребенка, Марию Непардо и цыгана ты можешь сюда доставить живыми или мертвыми - делай с ними, что тебе заблагорассудится! Если ты привезешь даже и мертвых, то вступишь в священный дворец Санта Мадре.

Жозэ торжествовал - решение великого инквизитора было так благосклонно и настолько превышало самые дерзкие его ожидания, что душа его ликовала. Жители Меруецкого леса были даны ему в собственность - он мог безнаказанно и свободно с ними делать все, что вздумается, нужно только доставить их тела! И за это новое доказательство его рвения для великого дела ему надлежит вступить в священный дворец Санта Мадре и, следовательно, называться патером!

Такая ирония достаточно свидетельствует о развращенности отцов-иезуитов и ярко освещает цель и средства Санта Мадре, существующего на проклятие всей Испании. С отвращением содрогаешься при виде такого помрачения духа!

В наш век высшего развития, в век прогресса, покорившего пар для соединения частей света, в наш век железных дорог, в то время, когда электрическая искра делает ничтожным расстояние в сотни миль, когда посредством разных машин и открытий человеческое достоинство возвышается и развивается, в наш век было возможно, чтобы королева, которая должна была бы стоять во главе цивилизации и которая приняла от Бога высший и прекраснейший долг - вести свою страну и народ к свету и счастью, слепо и фанатически отдалась в руки этих людей тьмы!

Создатель предостерег ее, он видел и допустил Мерино поднять на нее руку.

Истории этой о прекрасной Изабелле Бурбонской, которой вверена была благословенная страна и великий народ, которая отвергла вернейших приверженцев и искренних друзей, суждено сделаться во всемирной истории ужасным предостережением и стыдом человечества.

Королева Испании не доверяла своим друзьям, она приговорила к смерти своих лучших министров и верила нашептываниям хитрой матери, неспособным и злонамеренным министрам и жадным иезуитам больше, чем гласу народа.

В Санта Мадре плели тайные сети и прятали в черном тумане золотой солнечный свет благоустроенной свободы. Жозэ ликовал, он чувствовал, что подходит к иезуитам, как волк к другим волкам, он нашел надлежащее место своей развращенной душе!

Он с наслаждением рисовал в своем воображении, как схватит жертву, теперь совершенно отданную ему в руки, он трепетал от восхищения и хотел с несколькими избранными фамилиарами в ту же ночь отправиться в Меруецкий лес и окружить пустынную долину, надеясь ее опять легко отыскать. Аццо должен был пасть первым, потом он надеялся, наконец, утолить свою страсть и жажду крови на Энрике и ее ребенке - только одни их тела принадлежали Санта Мадре!

Когда стемнело и пасмурное небо еще усилило темноту в столице Испании, сгорбленный человек, закутанный в черный полуплащ, выскользнул из ворот, глубоко выстроенных в стене монастыря улицы Фобурго. На нем была надета остроконечная испанская шляпа, и когда привратник быстро захлопнул за ним двери, он направился к площади Педро и повернул на улицу Толедо.

Всюду толпился народ - из кофеен и кабаков раздавались крики и разговоры, - заметно было возбуждение и озлобление. Отовсюду слышались слова:

- Да здравствует Летучая петля, да здравствует Олоцага!

Человек в остроконечной шляпе и полуплаще, в котором читатель уже, верно, узнал осторожного брата Франциско Серрано, маршала Испании, поспешно шел к Толедским воротам, придерживаясь поближе к домам. Он поменял рясу на прежнее платье, не только для того чтобы беспрепятственно действовать и в случае нужды сражаться, да и кроме того ему было известно, как толпы народа, боязливо и осторожно им избегаемые, неблагосклонно смотрели на монахов и патеров и даже, как несколько лет тому назад, слышались кое-где крики:

- Долой монахов, кровопийц, лицемеров! Однажды, когда ему надо было переходить мост, он встретился с небольшой толпой, которую нельзя было миновать. Он громко присоединился к их крикам и потом продолжал свой путь, презрительно улыбаясь. Наконец, он достиг загородного кабака, там его ожидали фамилиары. Полупьяные сыщики играли в карты и страшный шум вырывался вместе с отвратительными испарениями из окон кабака на большую дорогу. Жозэ увидал, что осторожные и хитрые служители инквизиции не привязали своих лошадей (между ними была одна и для него) перед кабаком, а поставили их в конюшню, находившуюся позади угрюмого, серого дома, рассчитывая беззаботно попивать свое кислое вино, отпущенное хозяином в долг.

Когда Жозэ показался в дверях кабака, наполненного дымом, раздался крик одобрения. Фамилиары высоко ценили брата Жозэ за то, что он помог им получить награду за поимку вампира и был всегда их щедрым покровителем.

Жозэ хотел поддержать свою хорошую славу у этих достопочтенных господ, и, по его приказанию, хозяин принес еще несколько бутылок малаги, но один только ярлык напоминал этот благородный напиток, самое же вино ничуть не было лучше дешевого вина, за которое заплатили фамилиары.

Около десяти часов Жозэ напомнил про отъезд.

Фамилиары поспешно допили остатки вина, чокнулись на прощанье кубками, которые осторожный хозяин, знавший с кем имеет дело, поставил вместо ломких стаканов, затем негодяи Санта Мадре крепко стукнули ими о стол и так честно и сердечно протянули руки покорившемуся обстоятельствам хозяину, как будто бы они были честные люди, степенно возвращающиеся домой.

Негодяй менее всего верит другому, и потому Жозэ сказал фамилиарам, что дело шло о важной поимке, но из осторожности воздержался назвать им имена и места действий, оставив это про себя. Двое из сыщиков привели лошадей, хороших испытанных скакунов, и через минуту Жозэ и его четыре провожатых сидели в седлах.

Было уже темно, но Жозэ так хорошо знал направление своего пути, что жители долины Меруецкого леса, как он думал, уже находились в его руках.

Он промчался мимо часовни святого Исидора, как какое-нибудь порождение ночи следовали за ним четыре фигуры, согнувшиеся над головами лошадей. Они пришпорили животных и полетели по пустынной степи, на которой кроме них не было видно ни одного человеческого существа.

Вся кровь кипела в Жозэ - с каждым мгновением он приближался к заветной цели! Он уже видел себя на пороге хижины, видел, как пьяные лазутчики хватают Аццо, дергают и мучат его, слышал отрадный для него звук - стоны терзаемого!

Потом его страстно взволнованной душе представились Энрика и ее дочь.

Около полуночи страшные всадники достигли горного хребта, тут они должны были сойти с лошадей и отыскать отдаленную одинокую хижину. Жозэ приказал фамилиарам привязать лошадей к дереву и потом осторожно и осмотрительно следовать за ним. Ночь была необыкновенно темная, а дорога в долину была очень крута и небезопасна.

По счастливому окончанию предприятия Жозэ обещал лазутчикам дорогую награду из Санта Мадре. Они не отставая следовали за Жозэ к лесу. Склон горы, покрытый деревьями и кустарником, лежал перед ними во тьме. То здесь, то там раздавался крик ночной птицы или рычание зверя, бежавшего при приближении людей.

Кругом царствовала зловещая тишина, нарушаемая только шагами крадущихся людей.

Жозэ осторожно шел впереди, он хорошо запомнил направление, по которому лежала хижина в долине, но ночь кладет на местность особый отпечаток, скрадывая все предметы. Спускаясь с возвышенности, Жозэ на минуту остановился, он должен был придерживаться левой стороны, чтобы ближе подойти к задней части одинокого домика и занять его фамилиарами.

- Следуйте за мной! - наконец, тихо проговорил он. - Я не ошибся, здесь с левой стороны мы подойдем к грядам, разведенным отшельниками.

Один из фамилиаров Санта Мадре под влиянием вина отпустил грубую шутку, и все его товарищи разразились громким хохотом.

У Жозэ был очень тонкий слух, и ему вдруг почудилось, что в кустах что-то зашелестело, он остановился - не выстрелить ли ему в том направлении, где шевелилось? Но тогда он разбудил бы жителей хижины, которых ему хотелось застать спящими. К тому же какой-нибудь зверь мог произвести этот шум. Один из фамилиаров неожиданно схватил Жозэ за руку.

- Смотри, - поспешно прошептал он, указывая на то место, где по мнению Жозэ должна была быть хижина, - ты не ошибся, там вдали блестит огонек.

Дрожа от нетерпения и ожидания, посмотрел он в ту сторону, их в самом деле манил бледный, мерцающий свет, проникавший должно быть, из какого-нибудь отверстия хижины. Сердце Жозэ дрожало от блаженства, он далее не мог ошибаться - желанные жертвы должны наконец попасть в его жадные руки, он и теперь простер их к манящему огоньку.

- Следуйте по моим стопам, - тихо сказал он.

Опять показалось ему, что что-то зашелестело в каких-нибудь двадцати шагах впереди и в нем укоренялось убеждение, что Аццо, оберегая женщин, подкараулил их. Какая-то фигура бежала вдали по направлению к мелькающему свету.

Жозэ погонял лазутчиков, ему хотелось поймать эту фигуру, и он стремглав бросился вперед. Фамилиары не отставали, они поспешно спустились с возвышенности к манящему огню и в своем нетерпении не заметили, что этот обманчивый свет, несмотря на их скорый бег, все еще не приближался, до тех пор пока двое из них, бежавшие впереди, не попали по грудь в болото, которое далеко простиралось за грядами хижины.

Жозэ тоже, последовав за блуждающим огнем, с отвратительным проклятием погрузился по колени в зеленую, сверкающую глубь, но тут же увидал в незначительном отдалении старательно возделанные гряды, за которыми должна была стоять хижина.

Он еще вовремя успел вытащить все более погружавшихся лазутчиков, которые с трудом выкарабкались на твердое место в лесу и в сильном гневе, с проклятиями последовали за спешившим вперед Жозэ. Лицо его выражало надежду и уверенность в успехе, он уже видел перед собой хижину, в которой было совершенно темно - доверчивые обитатели спали, не предчувствуя никакой опасности, его план должен был удаться!

Жозэ осторожно приблизился к двери - фамилиары тихо крались за ним, он хотел им прежде предоставить цыгана, чтобы они выместили на нем свою ярость. Казалось, что ненавистный спал.

Жозэ стукнул в дверь - она подалась, с торжествующим хохотом ворвался он в хижину и алчно оглядел ее.

Ужасное проклятие вырвалось из его уст, а руки дико сжались - хижина была пуста! Лазутчики Санта Мадре кричали от злобы, они обыскали все углы, все оставленные постели - все напрасно!

- Опоздали! - бормотал Жозэ, весь дрожа от бешенства. - Мох еще теплый - мы должны найти их следы, они не могут быть далеко отсюда.

Через несколько минут в хижине, служившей мирным убежищем для Энрики и ее дочери, затрещало красное пламя, заблестел огонь, пожирая доски и балки. Красный свет страшно освещал бледное лицо Жозэ, которого тешило это разрушение. Если уж он не нашел своих жертв, то его нечеловеческой душе было приятно, по крайней мере, истребить их жилище. Мох постелей выдал ему, что они не могли далеко уйти, и он с дьявольской страстью разослал по всем направлениям преследователей. Только горящая, пылающая масса обозначала то место, где некогда стояла хижина старого Мартинеца.

Изабелла, или Тайны Мадридского двора

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РЕВОЛЮЦИЯ 1854 ГОДА

Волнения, вызванные не только бездарным управлением министров и советников Изабеллы, но и корыстолюбием и интригами ее ближайших родственников, постепенно разрастались. Близкая связь вдовствующей королевы с Санта Мадре не могла скрыться от народа. Когда же был объявлен чрезмерно строгий приговор обществу "летучей петли", имевшему многочисленных приверженцев среди народа и связанному с высшими слоями общества кровными узами, то утром 17 июля 1854 года разразилась буря.

Войска под предводительством О'Доннеля и Дульче двинулись на возмутившийся город, но не для помощи встревоженному губернатору, а чтобы присоединиться к клику народа: "Да здравствует королева! Смерть министрам! Смерть графу Сан-Луису!"

В Монхской долине собирались недовольные полки Конхи и Мессины.

На улицах происходили стычки. Мужчины и женщины голыми руками срывали с королевских зданий железные решетки и вооружались ими. На их бледных изможденных лицах был ясно виден отпечаток голода. Вскоре шум и крики стали слышны на всех улицах.

На Плацце Майора разъяренная толпа бросилась на арсенал. Первыми пали часовые, затем ликующая толпа приступом взяла ворота и вооружилась ружьями и кинжалами.

Столица Испании была взбудоражена: двери и окна закрывались, на улицах звучали выстрелы, на площадях Изабеллы и Пуэрте дель Соль ломали мостовую для строительства баррикад.

Сотни железнодорожных рабочих - французов, которых правительство привлекло в Испанию, а потом из-за недостатка денег лишило работы, тащили двери, балки, тележки и доски, и через несколько часов кварталы города, в которых находились казармы, были отрезаны. Мужчины и женщины повязывали себе на голову или руки красную повязку и шли на баррикады, а между тем народ все прибывал.

Казалось, что правительством овладели страх и отупение. Наконец, оно приказало вывести войска против бунтовщиков. Прим умолял королеву распустить кабинет и пойти на уступки толпе. Мария-Христина и ее сторонники, напротив, призывали королеву к новым строгостям и насильственным мерам. Дрожащей рукой подписала Изабелла приказ, предложенный растерявшимся графом Сан-Луисом. Одну часть армии велено было вести на военных, занявших Мадридскую равнину, а другую, под командованием генералов Роса де Олано и Орибе, на разъяренный народ.

Произошло страшное столкновение. Крики толпы сливались с грохотом оружия. На улице Мунеро народ изрубил часовых государственной тюрьмы и, празднуя победу, освободил членов "летучей петли", выстроив от тюремной ограды до противоположных домов высокую баррикаду из карет, камней и загородок. Завязалась кровопролитная схватка. Хотя солдаты и видели, что их ведут на смерть, они вынуждены были броситься на баррикаду.

Кровь лилась ручьем. Вопли о помощи, хрип умирающих и крики сражающихся неслись с двух сторон.

Олоцага напрасно увещевал толпу. Взбунтовавшемуся народу уже было мало того, что он освободил приговоренных к казни, ему хотелось смерти ненавистных советников королевы, лицемерных мошенников в орденах и с титулами.

"Долой Сан-Луиса!", "Долой Марию-Христину!" - раздавалось на всех площадях. Этот грозный крик вместе с гулом сражения долетал до самого дворца.

С каждым часом толпа все росла, и целые полки переходили на сторону народа. Приказание обстреливать Мадрид не могло быть выполнено, так как все возвышенности вокруг города заняли восставшие полки. Сопротивление королевских войск ограничилось уличными стычками и кровопролитными рукопашными боями.

Площадь Пуэрта дель Соль превратилась в поле сражения и была устлана мертвыми, площадь Майора плавала в крови, а неистовый рев черни, забрызганной кровью, все усиливался.

Рос де Олано и Орибе не могли больше выдержать этого зрелища, когда брат шел на брата, и они объявили маршалу Серано, что их отряды возвращаются в казармы, за что герцог де ла Торре обнял генералов.

- Я предвидел это, и сердце мое обливалось кровью, - сказал он. - Дай Бог, чтобы это страшное семя принесло золотые плоды свободомыслия! Да просветится королева Испании и отныне станет более доверяться своим верным слугам, чем лицемерным советникам!

Франциско Серано с большим трудом удалось добраться до дворца. Толпа грозно подступала к нему все ближе и ближе.

Изабелла находилась в верхней комнате своего флигеля, из окон была видна Валекасская равнина. Стоя рядом с королевой, испуганная маркиза де Бевиль поднимала руки к небу, а старая дуэнья Марита плакала от страха и горя. Кормилицу и инфанту тоже привели в эту комнату. Кроме них, при испанской королеве осталось только несколько адъютантов. Изабелла смотрела в подзорную трубу и следила за войском. Маленький трусливый король ползал на коленях в дворцовой капелле. Тревожный шум улицы долетал и до него, и чем ближе звучали выстрелы, тем ниже и чаще становились поклоны короля.

Патеры Маттео и Фульдженчио еще вначале восстания закутались в длинные плащи и бежали через парк. Монахиня Патрочинио последовала их примеру. Благочестивое общество встретилось за высокими стенами улицы Фобурго, предоставив королеву, короля и весь двор их судьбе.

Изабелла была как в лихорадке - адъютанты приходили и уходили, принося известия о ходе боя. Они не решались сказать королеве правду.

Вдруг в комнату вбежал генерал Блазер, командовавший королевскими войсками на Валекасской равнине.

- Наконец-то, - воскликнула Изабелла, спеша к нему навстречу, - с каким известием пришли вы, генерал?

- С хорошим, ваше величество, - мятежники, уже укрепившиеся на равнине, отступают! - задыхаясь от волнения, сообщил ей престарелый военачальник, опускаясь на колено. - Полки Конхи колеблются, через час они обратятся в бегство!

- Благодарю вас, мой верный генерал. Мы вас наградим по-королевски! Но прежде всего мы лишим должностей и чинов и поставим вне закона тех генералов, которые подняли на нас оружие!

Когда генерал Блазер удалился, королева приказала позвать графа Сан-Луиса. Она подошла к письменному столу и собственноручно написала приказ, стоивший жизни многим офицерам. Опасность привела королеву в такое страшное раздражение, что она способна была подписать смертный приговор всему Мадриду.

- Они раскаются, предатели, - шептала она, и лицо ее побледнело от злости, - я уничтожу их, всех, всех! Где мои друзья и защитники, где моя верная стража, которая при всяком удобном случае твердила о своей преданности? Настал час, когда они могут доказать то, что до сих пор было пустыми словами!

Один из адъютантов, задыхаясь, вбежал в комнату.

- Ваше величество, дон Олоцага освобожден, гарнизон государственной тюрьмы перебит, генералы Рос де Олано и Орибе после больших потерь отвели свои полки обратно в казармы!

- А, предатели! - вспыхнув от негодования, воскликнула Изабелла. - Они понесут наказание, как только Мануель и Блазер разобьют бунтовщиков на Валекасской равнине.

Рассерженная королева подошла к окну с подзорной трубой. Она старалась разглядеть действия своих сторонников, но ничего не могла разобрать из-за страшного дыма.

В это время возвратился камергер, посланный за графом Сан-Луисом.

- Ваше величество, все потеряно! Министр-президент бежал, чтобы спастись от гнева народа!

- Бежал? Не может быть! Вас обманули!

- Уже три часа тому назад граф Сан-Луис, переодетый, бежал с де Молинсом.

Георг Ф. Борн - Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 5 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 6 часть.
- Так позвать ко мне Кастро, маркиза де Герона и Доменеха! - Я уже иск...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 7 часть.
Вэтот вечер Рамиро отправился в развалины замка Теба. С тех пор, как в...