СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Роберт Льюис Стивенсон
«Отлив (The Ebb-Tide. A Trio and a Quartette). 2 часть.»

"Отлив (The Ebb-Tide. A Trio and a Quartette). 2 часть."

В лодке на веслах сидели два смуглокожих гребца в коротких синих юбочках. Тот, что кричал, - рулевой - был во всем белом, в полном тропическом одеянии европейца; широкие поля шляпы затеняли лицо, но голос выдавал джентльмена и в глаза бросалась его рослая фигура. Вот все, что можно было разобрать. Кроме того, стало ясно, что "Фараллону" заметили уже давно, еще в море, и обитатели острова подготовились к приему.

Команде рулевого машинально повиновались, судно стало на якорь. Трое авантюристов собрались на корме у надстройки и с бьющимся сердцем, без единой мысли в голове принялись ждать незнакомца, который мог сыграть важную роль в их судьбе. Они не успели составить никакого плана действия, не успели придумать никакой истории, их застигли врасплох, и они должны были выпутываться как могли.

Однако тревога мешалась с надеждой. Раз остров не занесен на карту, значит, человек этот не занимает официального поста и не имеет права потребовать у них бумаги. А сверх того, если можно верить Финдлею (а на поверку выходит, что можно), этот человек представитель "личных мотивов"; появление шхуны, вполне вероятно, глубоко раздосадовало его, и возможно даже (нашептывала надежда), он захочет и сможет купить их молчание.

Тем временем лодка подошла к борту, и они смогли наконец разглядеть, с кем имеют дело. Это был высокий человек, ростом примерно шесть футов четыре дюйма и соответственно крупного сложения, но мускулы его казались расслабленными, как бывает у вялых, апатичных людей. Впечатление исправляли глаза: глаза необычайно блестящие и вместе с тем томные, мрачные и черные как угли, но с огоньками в глубине, сверкающими, как топаз; глаза, говорящие о совершенном здоровье и мужестве; глаза, которые словно предупреждали: берегись сокрушающего гнева их обладателя. Лицо, от природы смуглое, на острове загорело до такой степени, что он почти не отличался от таитян; только его жесты, манеры, энергия, таившаяся в нем, как огонь в кремне, выдавали европейца. Он был одет в белую тиковую, превосходно сшитую пару; шейный платок и галстук были шелковые, нежнейших расцветок. К банке, рядом с ним, был прислонен винчестер.

- Доктор с вами? - закричал он, подплывая к борту. - Доктор Саймондс? Никогда о нем не слыхали? И о "Тринити Холл" тоже? Ага!

Он, казалось, не удивился и только из вежливости притворился удивленным; глаза его. между тем остановились поочередно на каждом из троих белых с неожиданно весомым любопытством, которое можно было даже назвать беспощадным.

- Ах, так! - сказал он. - Поскольку явно произошла небольшая ошибка, то я вынужден осведомиться, чему я обязан столь приятным сюрпризом?

Он уже поднялся на палубу, но каким-то образом ухитрялся быть совершенно недоступным, так что самый общительный из невежд, будучи мертвецки пьян, и тот не осмелился бы фамильярничать; и ни один из трех авантюристов не решился протянуть ему руку.

- Что ж, - сказал Дэвис, - пожалуй, назовем это случайностью. Мы слыхали про ваш остров, а потом, понимаете, прочли в "Указателе" про "личные мотивы". Так что когда мы увидели отражение лагуны в небе, мы сразу повернули шхуну, и вот мы здесь.

- Не помешали, нет? - добавил Хьюиш. Незнакомец взглянул на Хьюиша с деланным изумлением, а затем подчеркнуто отвел взгляд. Трудно было разыграть более оскорбительную пантомиму.

- Меня ваше прибытие даже устраивает, - сказал он. - Моя собственная шхуна запаздывает, так что, возможно, я кое о чем вас попрошу. Фрахтовать вашу шхуну можно?

- Отчего же, - ответил Дэвис. - Смотря по обстоятельствам.

- Моя фамилия Этуотер, - продолжал незнакомец. - Вы, надо полагать, капитан судна?

- Да, сэр, капитан Браун.

- Постойте-ка, постойте, - вмешался Хьюиш, - давайте начистоту! На мостике заправляет он - это точно, но не внизу. Внизу мы все равны, у каждого есть доля в предприятии. И когда доходит до дела, то я не хуже его. Вот я и приглашаю пойти внутрь и выпить, а потом обсудить все между собой по-дружески. У нас водится шампанское - пальчики оближете, - добавил он, подмигивая.

От присутствия настоящего джентльмена вульгарность клерка взыграла самым отвратительным образом, и Геррик инстинктивно, как заслоняются от удара, поспешил вмешаться.

- Моя фамилия Хэй, - сказал он, - раз уж мы начали знакомиться. Мы в самом деле будем очень рады, если вы зайдете к нам.

Этуотер живо повернулся в его сторону.

- Кончали университет? - спросил он.

- Да, Мэртон, - ответил Геррик и тут же густо покраснел, осознав свою оплошность.

- А я из другого ордена, - сказал Этуотер. - Тринити Холл, Кембридж, моя шхуна названа в его честь. Н-да, в странном месте и в странной компании мы с вами знакомимся,продолжал он, небрежно игнорируя остальных. - А вы подтверждаете... Прошу прощения у этого господина, я не уловил его фамилии...

- Меня зовут Хьюиш, сэр, - ответил клерк и в свою очередь покраснел.

- Ага-а, - протянул Этуотер и снова обратился к Геррику: Так вы подтверждаете рекомендацию, данную мистером Хювишем вашему хваленому шампанскому? Или же надо делать скидку на бьющую через край поэтическую непосредственность его натуры?

Геррик пришел в замешательство: вкрадчивое хамство их посетителя вызвало на его лице краску; то, что с ним обошлись как с равным, в то время как другими пренебрегли, доставило ему против воли удовольствие, но тут же возмутило и вызвало вспышку гнева.

- Не знаю, - сказал он, - обыкновенное калифорнийское, на мой взгляд, вполне сносное.

Этуотер, казалось, принял какое-то решение.

- В таком случае разрешите мне сказать следующее: вы все трое пожалуете сегодня вечером ко мне и принесете с собой корзинку вина, а я позабочусь о съестном. Кстати, мне следовало с самого начала задать вам вопрос: была ли у вас оспа?

- У нас лично - нет, - ответил Геррик. - Но вообще на шхуне были случаи.

- Умер кто-нибудь?

- Двое, - ответил Геррик.

- Да, болезнь страшная, - проговорил Этуотер.

- А у вас тут как, на острове? - спросил Хьюиш. - Смерти были?

- Двадцать девять, - ответил Этуотер. - Двадцать девять смертей и тридцать один больной из тридцати трех душ населения. Странный способ считать, не правда ли, мистер Хэй? Души! Я содрогаюсь каждый раз, как произношу это слово.

- А-а, вот почему на острове так пусто, - вставил Хьюиш.

- Да, именно потому, мистер Хювиш, - сказал Этуотер, - вот потому-то дом пуст, а кладбище полно.

- Двадцать девять из тридцати трех! - воскликнул Геррик.А когда дошло до того, чтобы хоронить, как же вы?.. Или вы не возились с похоронами?

- Вы угадали, - сказал Этуотер, - во всяком случае, выдался один такой день, когда мы не могли больше хоронить. В то утро умерло пятеро, тринадцать умирало, и, кроме нас с причетником, не было ходячих. Мы устроили военный совет, потом отнесли... пустые сосуды... на берег лагуны и... похоронили их. - Он оглянулся через плечо на сверкающую гладь воды. - Так, значит, вы придете обедать? Скажем, в половине седьмого? Так будет мило с вашей стороны!

Его голос, интонации, с какими он произносил эти шаблонные любезные фразы, сразу задали фальшивый светский тон, и Геррик бессознательно подпал под этот тон.

- Разумеется, с огромным удовольствием, - сказал он. - В половине седьмого? Благодарю вас.

- И голос мой стал, словно пушечный гром, Будивший глубины в сраженье морском, - продекламировал Этуотер с улыбкой, которая мгновенно сменилась выражением похоронной торжественности. - С особенным нетерпением я буду поджидать мистера Хювиша, - продолжал он. - Мистер Хювиш, надеюсь, вы усвоили приглашение?

- Еще бы, старина! - ответил общительный Хьюиш.

- Значит, условились. Вы поняли меня правильно, не так ли? Мистер Хювиш и капитан Браун в половине седьмого, и не раньше, а вы, Хэй, ровно в четыре.

И Этуотер окликнул лодку.

В продолжение переговоров капитан сохранял озабоченный вид, его явно обуревали какие-то мысли или же тревога. Природа как нельзя более щедро наделила его чертами капитана-весельчака. Но сегодня он был молчалив и рассеян. Зная его, можно было видеть, что он не пропускает ни одного сказанного слова, обдумывает их, взвешивает. Трудно было бы сказать, что выражал его взгляд, когда он смотрел на ничего не замечавшего гостя, - холодный, пристальный и недобрый взгляд, какой бывает у человека, что-то замышляющего. Выражение это порою бывало так неуловимо, что Геррик бранил себя за пустую подозрительность, а то становилось таким явным и ощутимым, что каждая черточка на лице капитана излучала зло.

Сейчас он очнулся, как от толчка.

- Вы говорили про то, чтобы зафрахтовать судно? спросил он.

- Разве? - ответил Этуотер. - Ну, так пока больше не будем об этом говорить.

- А ваша шхуна, как я понял, запаздывает? - не отставал капитан,

- Вы все поняли превосходно, капитан Браун, - отвечал Этуотер, - сегодня в полдень будет тридцать три дня опоздания.

- Она приходит и уходит, так ведь? Курсирует между вашим островом и... - закинул удочку капитан.

- Совершенно верно, каждые четыре месяца, итого три рейса в год.

- Сами тоже на ней выходите?

- Нет, живу здесь безвыходно, - отвечал Этуотер, - хлопот полон рот.

- Живете здесь, вот как? - воскликнул Дэвис. - И давно? Давно ли, о господи! - произнес Этуотер серьезно и торжественно. - Но времени я не замечаю, - добавил он, улыбаясь.

- Нет, я тоже так думаю, - сказал Дэвис. - Еще бы, конечно. Со всеми вашими богами, с такой уютной стоянкой... Да, стоянка у вас здорово уютная, - повторил он, обводя бухту взглядом.

- В самом деле, как вы справедливо изволили заметить, место не совсем лишено приятности, - последовал ответ.

- Есть раковины?

- Да, встречались и раковины, - ответил Этуотер.

- Чертовски большая лагуна, сэр, - продолжал капитан. - А вообще-то можно назвать ловлю удачной?

- Не знаю, как я вообще ее назову, когда вы скажете прямо, что вы имеете в виду?

- И жемчужины попадались? - спросил Дэвис.

- И жемчужины, - ответил Этуотер.

- Ну, сдаюсь! - расхохотался Дэвис, но смех его прозвучал резко и фальшиво. - Не хотите рассказывать - не рассказывайте, и баста.

- Нет никаких причин держать в секрете что бы то ни было относительно моего острова, - возразил Этуотер. - Ваше появление все равно положило конец секрету, а кроме того, таких джентльменов, как вы и мистер Хювиш, я, можно сказать, всегда счастлив всячески уважить. Вопрос, по которому мы сейчас с вами расходимся - если можно это назвать расхождением, - касается времени и уместности. Я располагаю сведениями, которыми, по вашему мнению, мне следует поделиться с вами, а по моему мнению - не следует. Что ж, вечером посмотрим. Пока, Хювиш! - Он сошел в лодку и оттолкнул ее от борта. - Значит, все поняли? Капитан и мистер Хювиш в половине седьмого, а вы, Хэй, ровно в четыре. Вам ясно, Хэй? Имейте в виду, отказа я не принимаю. Если в назначенное время вы не явитесь, званый обед не состоится, не будет песен, мистер Хювиш, не будет пира!

Вверху, в воздухе, проносились белые птицы, внизу, в стихии не менее прозрачной, - стайки пестрых рыб, а посредине, точно гроб Магомета, по глади лагуны быстро удалялась лодка, и за ней по мерцающему морскому дну скользила ее тень. Этуотер, не отрывая взгляда, смотрел через плечо назад, на "Фараллону" и группу на шканцах возле надстройки, пока лодка не пристала к пирсу. Тогда он проворно зашагал в глубь острова, и его белый костюм выделялся в изменчивом сумраке рощи, пока его не поглотил дом.

Капитан жестом пригласил своих компаньонов в каюту. Лицо его говорило лучше слов.

- Ну, - сказал он Геррику, когда они заняли свои места, - по крайней мере, одно хорошо: вы ему приглянулись.

- Что же здесь хорошего? - спросил Геррик.

- Сейчас поймете, чем это пахнет, - возразил Дэвис. - Вы отправляетесь на берег и стараетесь поддержать дружбу, вот и всё, зато выясните кучу вопросов: разузнаете, что у него там есть, что за фрахт и кто четвертый - их там четверо, а нас только трое.

- Ну, предположим, я узнаю. Что дальше? - воскликнул Геррик. - Ответьте мне!

- И отвечу, Роберт Геррик! Но сперва давайте разберемся. Вы, наверно, понимаете, - продолжал он с назидательной торжественностью, - вы наверное понимаете, что спекуляция с "Фараллоной" погорела? Вы, наверно, понимаете, что она погорела дотла? И если бы тут не подвернулся этот остров, вы, наверно, догадываетесь, где бы мы, вы, я и Хьюиш, очутились?

- Да, все это я понимаю, - ответил Геррик. - Неважно, по чьей вине это произошло бы, но я понимаю. И что дальше?

- Весьма обязан вам за напоминание, именно так: неважно, по чьей вине. Теперь об Этуотере: что вы о нем думаете?

- Не знаю, что и думать, - ответил Геррик. - Он меня а влечет и отталкивает. С вами он был груб невыносимо.

- А вы, Хьюиш?

Хьюиш сидел и прочищал свою любимую вересковую трубку и даже не поднял головы, поглощенный этим увлекательным занятием.

- Не спрашивайте меня, что я про него думаю! - огрызнулся он. - Даст бог, придет день, когда я скажу это ему самому.

- Хьюиш выразил и мои мысли, - сказал Дэвис. - Как только этот тип ступил на палубу и сказал: "Эй вы, я Этуотер" (а что он не врет, так это сразу видно!), я мигом определил, что он за птица. "Настоящая вещь, без подделок, - сказал я себе, - и мне она не нравится. Настоящий, первоклассный, чистокровный аристократ". "Ах, я с вами, кажется, незнаком! Кто вас создал, черт побери, бог?" Да тут так и прет порода, таким надо родиться. И заметьте: кипит, как шампанское, а жесткий, как кремень. Его не проведешь, нет, сэр! Глупости ни грамма! "Ладно, чем же он тут занимается, на этом треклятом острове?" - спросил я себя. Уж конечно, не птичьи яйца собирает. Дома у него небось дворец и напудренные лакеи, и коли он не сидит там, значит, бьюсь об заклад, у него есть на то причины! Слышите?

- Не глухие, - отозвался Хьюиш.

- Значит, дела у него тут разворачиваются неплохо,продолжал капитан. - За десять лет развернулись даже очень хорошо. Ясно, что это жемчуг и перламутр - ничего другого в таком месте и быть не может. Раковины, конечно, регулярно отсылаются с "Тринити Холл", а вырученные денежки идут прямо в банк, так что деньгами нам у него не разжиться. Но что же у него еще есть? Что он может держать при себе? И держит, как пить дать, держит. Жемчуг - вот что, сэр! Во-первых, жемчуг слишком ценен, чтобы выпустить его из рук. А во-вторых, жемчуг требует тщательной подборки и сортировки, и если кто продает жемчужины сразу, как вылавливает, - одну одному покупателю, другую другому, вместо того чтобы воздержаться и выждать, - тот просто дурак, а уж об Этуотере этого не скажешь.

- Может, и так, - заметил Хыоиш, - не факт, но может быть, и так.

- Для меня это факт, - резко сказал Дэвис.

- Ну и что из этого? - проговорил Геррик. - Предположим, всё правильно и у него есть жемчуг - десятилетний сбор. Так что из этого? Я вас спрашиваю.

Капитан побарабанил толстыми пальцами по столу, потом пристально поглядел Геррику в лицо, но Геррик так же пристально глядел в стол на барабанящие пальцы. Судно чуть заметно покачивалось, и по столу между сидящими перебегал туда-сюда солнечный зайчик.

- Выслушайте меня! - не выдержал Геррик.

- Нет, сперва вы послушайте, - перебил Дэвис. - Послушайте и постарайтесь понять. Не знаю, как вам, а нам этот тип ни к чему. Он вашей породы, а не нашей, вы ему понравились, а об нас с Хьюишем он вытер башмаки. Попробуйте его спасти, если можете!

- Спасти? - повторил Геррик.

- Да, спасти, если вы на это способны! - еще раз сказал Дэвис, ударив по столу кулаком. - Ступайте на берег, потолкуйте с ним, и, если доставите его на судно вместе с жемчугом, я его пощажу. Если не приведете, ждите похорон. Так, Хьюиш? Вас это устраивает?

- Я зла не забываю, - сказал Хьюиш, - но и дела портить не люблю. Приведете субчика на шхуну вместе с его жемчугом поступайте как хотите, высаживайте его где желаете: я не против.

- Ну, а если мне не удастся? - вскричал Геррик, у которого пот струился по лицу. - Вы говорите так, будто я господь всемогущий: сделай то, сделай это. А если я не сумею?

- Сын мой, - сказал капитан, - советую вам расстараться, а то увидите такое, что волосы дыбом встанут!

- Уж это да, - подхватил Хьюиш. - Крайки, пайки - да! Он посмотрел на Геррика, улыбаясь тонкогубым ртом, и его улыбка, не обнажавшая зубов, показалась Геррику до ужаса кровожадной. И тут, как видно увлеченный своими последними идиотскими словами, Хьюиш разразился припевом к комической песенке, которую слышал, должно быть, лет двадцать назад в Лондоне; бессмысленная чепуха показалась в, этих обстоятельствах отвратительной, как богохульство:

- Хайки, пайки, крайки, файки, чилинга валбба дбри!

Капитан с неподвижным лицом терпеливо ждал, пока тот кончит.

- Многие на моем месте не отпустили бы вас сейчас на берег, - заключил он. - Но я не таковский. Я знаю, вы меня не продадите, Геррик! А если продадите, так черт с вами! - прокричал он и резко встал из-за стола.

Он пошел к двери, но, не дойдя до нее, повернулся и позвал Хьюиша - неожиданно и бешено, точно пролаял. Хьюиш повиновался, и Геррик остался в каюте один.

- Слушай! - шепнул Дэвис Хьюишу. - Я его хорошо знаю. Если ты ему еще что-нибудь скажешь, все пропало.

ГЛАВА 8. БЛИЖАЙШЕЕ ЗНАКОМСТВО

Шлюпка ушла обратно и была уже на полпути к "Фараллоне", и тогда только Геррик отвернулся от моря и нехотя побрел вверх от пирса.

Впереди корабельная статуя взирала на него сверху как бы с иронией, ее голова в шлеме была закинута назад, могучая рука словно швыряла что-то, раковину или метательный снаряд, в стоящую на якоре шхуну. Статуя казалась воинственной богиней, которая порывисто выбежала на порог своего острова, словно собиралась взлететь, да так и замерла навеки в этой стремительной позе. Ее голова и плечи высились над Герриком; он задрал лицо вверх, испытывая любопытство, отдаваясь мечтательному настроению. Он мысленно блуждал по ее жизненному пути: так долго она была слепой водительницей корабля среди морских просторов, так долго пребывала здесь в праздности под палящим солнцем, которому пока еще не удалось испепелить ее! "Но конец ли это ее приключениям? - размышлял он. - Или впереди ждут новые?" И Геррик в глубине души пожалел, что она не идол, а он не язычник и не может преклонить перед ней колени в этот трудный для него час.

Когда он наконец двинулся дальше, то сразу попал в прохладную сень высоких пальм. Порывы замирающего ветерка раскачивали их верхушки; повсюду с быстротой стрекоз или ласточек и даже еще быстрей порхали, мелькали, парили пятна света.

Под ногами лежал плотный ровный песок, и ноги Геррика ступали неслышно, точно по свежевыпавшему снегу. Заметно было, что когда-то этот путь выпалывали, как садовую дорожку, но эпидемия сделала свое, и сорняки теперь мало-помалу возвращались. Там и сям между колоннами пальм проглядывали дома поселка - свежевыкрашенные, опрятные, даже нарядные, но безмолвные, как гробы. Только кое-где в тиши этого огромного склепа раздавался шорох, топот легких ног, кудахтанье, а из-за дома с верандой виднелся дымок и слышалось потрескивание костра.

С правой стороны к Геррику близко подходили каменные домики. Первый дом оказался заперт; во втором он смутно разглядел через окно гору раковин в дальнем углу комнаты; третий дом, распахнутый навстречу дневному свету, поразил воображение Геррика беспорядком и многообразием всевозможных романтических предметов. Там валялись якорные цепи, лебедки и блоки всех размеров и любой грузоподъемности; иллюминаторы и трапы, ржавые баки, крышка люка, нактоуз (Нактоуз - ящик для судового компаса) в медной оправе с компасом, бессмысленно указывающим посреди кавардака и сумрака склада на невесть какой полюс; канаты, якори, гарпуны, медный, позеленевший от возраста черпак для ворвани, рулевое колесо, ящик для инструментов с названием судна на крышке: "Азия" - словом, целая антикварная лавка с корабельными диковинами, громоздкими и массивными, не поддающимися разрушению, вделанными в медь, окованными железом. По меньшей мере, два кораблекрушения содействовали этому нагромождению хлама.

Геррик глядел и глядел, и ему вдруг почудилось, будто экипажи этих двух кораблей находятся здесь, стерегут свое добро, несут караул, будто он слышит шаги, перешептывание и даже видит уголком глаза призраки матросов.

Дело было не только в разыгравшемся воображении галлюцинации имели вполне реальную почву: послышались тихие шаги и, в то время как Геррик все еще стоял и смотрел на хлам, за спиной у него неожиданно раздался голос хозяина, еще более вкрадчивый, чем обычно.

- Старье, - сказал он, - ненужное старье! Так как же, нашел мистер Хэй подходящую к случаю аллегорию?

- Во всяком случае, я получил сильное впечатление, - ответил Геррик и быстро обернулся, чтобы уловить на лице говорящего какой-то комментарий к его словам.

Этуотер стоял в дверях, почти целиком заполнив собой проем; вытянутыми кверху руками он держался за притолоку. Глаза их встретились. Этуотер улыбнулся, но лицо осталось непроницаемым.

- Да, впечатление неотразимое. Вы похожи на меня: ничто меня так не волнует, как корабли! Руины целой империи оставили бы меня равнодушным, а вот перед куском ржавого поручня, на который опирался во время ночной вахты старый морской волк, я застываю с благоговением. Однако пойдемте осмотрим остров. В нем только и есть, что песок, кораллы и пальмы, но есть в нем и какая-то привлекательность.

- Мне он кажется райским местом, - сказал Геррик, стоя с непокрытой головой в тени и глубоко дыша.

- Ну, это оттого, что вы только что с моря, - возразил Этуотер. - Смею думать, вы оцените, как я назвал его. Прелестное название. В нем есть аромат, есть цвет, есть звучание, оно подобно тому, кто его впервые придумал, - оно тоже наполовину языческое! Вспомните ваше первое впечатление от острова - только леса, леса и воды, и предположим, вы спросили название острова и получили ответ: Nemorosa Zacynthos ("Закинф лесистый" (лат.) - из "Энеиды" Вергилия).

- Lam medio apparet Huctu! ("Сейчас появляется прямо из воды" - там же. (Прим. пер.)) - воскликнул Геррик.Боже мой, до чего же хорошо!

- Если остров попадет на карту, воображаю, как шкиперы всё переврут, - заметил Этуотер. - Зайдите еще туда, взгляните на водолазное снаряжение.

Он открыл дверь, и Геррик увидел целую выставку аккуратно расставленной аппаратуры: помпы и трубки, башмаки на свинцовой подошве и огромные носатые шлемы, сверкающие вдоль стены, - десять полных комплектов.

- Видите ли, вся восточная часть лагуны неглубока,сказал Этуотер, - так что нам удалось весьма успешно использовать скафандры. Это оказалось неслыханно выгодным. Странное было зрелище, когда ловцы принялись нырять, и эти морские чудовища, - он постучал по ближайшему шлему, - начали то появляться, то исчезать посреди лагуны. Любите аллегории? спросил он вдруг.

- Да, очень, - ответил Геррик.

- Так вот, я смотрел, как эти скафандры всплывали, и с них стекала вода, и они опять ныряли, и опять всплывали, и снова ныряли, а ловцы внутри них оставались неизменно сухи! И я думал, что все мы нуждаемся в скафандре, чтобы погружаться в мир и выходить из него невредимыми. Как, по-вашему, можно назвать такой скафандр?

- Самомнение, - ответил Геррик.

- Нет, я спрашиваю серьезно!

- Ну, так назовите его самоуважением! - со смехом поправился Геррик.

- А почему же не благодатью? Почему не божьей благодатью, Хэй? - спросил Этуотер. - Почему не благодатью творца и спасителя? Того, кто умер за нас, того, кто поддерживает вас, кого вы ежедневно распинаете снова и снова? Нет ничего здесь, - он ударил себя в грудь, - ничего тут, - он постучал по стене, - и ничего там, - он топнул ногой, - кроме божьей благодати! Мы ступаем по ней, вдыхаем ее, мы живем и умираем с нею, она составляет основу основ Вселенной. А какой-нибудь молокосос в пижаме предпочитает Самомнение!

Большой непонятный человек возвышался над Герриком. Он, казалось, вырастал на глазах и излучал зловещее сияние. Однако в следующую секунду воодушевление покинуло его.

- Прошу прощения, - сказал он, - я вижу, вы не верите в бога.

- Боюсь, что в вашем понимании -нет,ответил Геррик.

- Никогда не спорю с молодыми атеистами или с пьянчугами,вызывающе сказал Этуотер. - Перейдемте на ту сторону острова, где берег выходит на океан.

Идти было недалеко, ширина острова нигде не превышала восьмой части мили, так что они шли не торопясь. Геррик чувствовал себя как во сне. Он явился сюда, раздираемый сомнениями; он приготовился к тому, чтобы разгадать эту непонятную глумливую маску, извлечь из-под нее подлинного человека и только тогда решить, как действовать. Холодную жестокость, нечувствительность к страданию других, неуклонное преследование своих интересов, бесчеловечную образованность, бездушную воспитанность - вот что ожидал он найти, и ему казалось - нашел. Но то, что эта машина озаряется сиянием религиозного фанатизма, необычайно удивило его. И пока они шли, он тщетно пытался связать воедино обрывочные сведения, придать четкость расплывшимся очертаниям, ввести в фокус созданный им ранее образ человека, который шел рядом с ним.

- Что привело вас сюда, в южные моря? - спросил он.

- Многое, - ответил Этуотер. - Молодость, любознательность, романтика, любовь к морю и - вы, должно быть, удивитесь - интерес к миссиям. Миссионерство довольно основательно пришло в упадок, что уже не столь удивительно. У миссионеров неправильный подход к делу, в них слишком много поповского, провинциального, жеманного. Одежды, одежды - вот их главная идея, но одежды еще не суть христианство, так же как и они - не солнце в небе и не могут заменить его! Они думают, что церковный приход с розами, колоколами и уютными старушками, вяжущими на скамеечках в переулках, есть сущность религии. Но на самом деле религия жестока, как и Вселенная, которую она озаряет, - жестока, холодна и проста, но бесконечно могущественна.

- И вы обнаружили остров случайно? - спросил Геррик.

- Так же, как и вы! И с тех пор у меня появилось предприятие, колония и собственная миссия. Прежде чем стать христианином, я был мирским человеком. Я и сейчас мирской, и я выжал из миссии все, что мог. Никогда еще из баловства не выходило ничего хорошего. Человек должен смело стоять перед лицом бога и заслужить трудом звание человека. Тогда только я стану с ним разговаривать, но не раньше. Я дал беднягам то, в чем они нуждались: судью израильского, носителя меча и бича, я почти уже сделал из них новых людей, но ангел господень поразил их, и их не стало!

Едва он произнес эти слова, сопроводив их взмахом руки, как они вышли из-под свода пальмового леса и оказались на самой кромке моря, напротив заходящего солнца. Перед ними медленно набегали на берег волны. Во все стороны от них, точно корявые кусочки коры, наделенные злобной энергией, суетливо разбегались по своим норкам крабы. Справа, куда сперва показал, а потом направился Этуотер, лежало кладбище: поле, усеянное обломками камней величиной от детской ладони до детской головы, и между ними - холмики из таких же камней; все это обнесено грубо сложенной прямоугольной стеной. Там не росло ничего, кроме одного-двух кустов в белых цветах, и, помимо холмиков и их наводящей тревогу формы, ничто не указывало на присутствие мертвых.

- "Здесь праотцы села... сном непробудным спят!" (Из стихотворения Томаса Грея "Сельское кладбище". Перевод В.А. Жуковского) продекламировал Этуотер, входя через незакрытую калитку внутрь.Коралл к кораллу, камушек к камушку, - продолжал он, - здесь главная арена моей деятельности в южных морях. Одни были хорошие, другие скверные, а большинство, как всегда и всюду, - никакие. Тут лежит один, который вилял хвостом, как пес; если вы подзывали его, он несся к вам, как стрела из лука, а если он являлся незваным, надо было видеть его умоляющие глаза и заплетающиеся, пританцовывающие шажки. Да, теперь его заботы окончились, он покоится там же, где лежат цари и министры, а все его поступки - разве они не вписаны в летопись? А вот этот был с Пенрина; подобно всем пенринцам, он плохо поддавался укрощению - горячий, ревнивый, вспыльчивый, одним словом, с характером. Теперь он успокоился в мире. И так все они. "И мертвых погребла ночная тьма..."

Он стоял в ярком зареве закатного солнца, склонив голову; голос его звучал то мягко, то резко, в зависимости от того, что он говорил.

- Вы любили этих людей? - спросил Геррик, растроганный.

- Я? - переспросил Этуотер. - Избави бог! Не принимайте меня за филантропа. Я не люблю людей, не выношу женщин. Если мне и нравятся острова, то лишь за то, что здесь мужчин и женщин видишь без всяких приложений, без париков и треуголок, без нижних юбок и цветных панталон. Этого я, правда, любил. - Он поставил ногу на холмик. - Он был настоящий дикарь с темной душой. Да, его я любил. У меня бывают причуды, - добавил он, пристально глядя на Геррика, я способен увлекаться. Например, мне нравитесь вы.

Геррик поспешно отвернулся и устремил взгляд вдаль, где облака начинали толпиться вокруг погребаемого дня.

- Я никому не могу нравиться, - проговорил он.

- Вы ошибаетесь, - возразил его собеседник, - впрочем, люди всегда заблуждаются относительно себя. Вы привлекательны, очень привлекательны.

- Только не я, - повторил Геррик. - Я никому не могу нравиться. Если бы вы знали, как я себя презираю - и за что...

Голос его прозвучал громко в тиши кладбища.

- Я так и понял, что вы себя презираете. Я видел, как кровь бросилась вам в лицо, когда вы упомянули Оксфорд. Я и сам чуть не покраснел, видя вас, джентльмена и человека, в обществе этих презренных волков.

Геррик с испугом уставился на него.

- Волков? - переспросил он.

- Я сказал: волков, презренных волков, - повторил Этуотер.Знаете ли вы, что, когда сегодня я был у вас на судне, я дрожал от страха.

- Вы отлично это скрыли, - пробормотал Геррик.

- Привычка... И все-таки я боялся, боялся двух волков. - Он медленно поднял руку. - Но что же, Хэй, бедная заблудшая овечка, что вы делаете в компании двух волков?

- Что я делаю? Ровно ничего, - ответил Геррик. - Ничего дурного не происходит, всё как на ладони. Капитан Браун - славный человек, он... он... - В ушах у него прозвучал голос Дэвиса: "Ждите похорон", и пот выступил у него на лбу. - Он человек семейный,закончил он, глотнув, - у него дома дети... жена.

- Значит, славный человек? - проговорил Этуотер. И мистер Хювиш, без сомнения, тоже?

- Нет, этого я не скажу, - ответил Геррик. - Хьюиша я не люблю. Но все же... у него тоже есть свои достоинства.

- Короче говоря, в общем и целом, лучшей судовой компании и желать нельзя? - заключил Этуотер.

- О да, - сказал Геррик, - это так и есть!

- Следовательно, существует другая причина, почему вы презираете себя? - сказал Этуотер.

- А разве все мы не презираем себя? - вырвался крик у Геррика. - Разве вы не презираете себя?

- Естественно, я отвечу - да. Но так ли это на самом деле? Одно я, по крайней мере, знаю твердо: я никогда не издавал таких воплей, как вы, Хэй! Это крик нечистой совести! Полно, ваш убогий скафандр самомнения порван самым жалким образом! Сегодня же, если вы готовы прислушаться к моему голосу, - сегодня же, сейчас, пока еще не село солнце, здесь, где покоятся невинные души темнокожих, станьте на колени и переложите ваши грехи и печали на искупителя. Хэй...

- Нет, не Хэй! - прервал тот сдавленным голосом. - Не называйте меня так! Я хочу сказать... Ради бога, не видите вы разве, что я на дыбе?

- Я вижу, знаю, я сам вас на ней держу и не отпускаю, я сам вас подтягиваю своими руками! Если господь пожелает, сегодня вечером я приведу перед его престол раскаявшегося грешника. Приди, приди перед его милосердный престол! Он жаждет явить свою милость, друг мой, жаждет!

Он раскинул руки, как распятый, лицо его светилось, как ангельский лик, он возвысил на последних словах голос, и в голосе послышались слезы.

Геррик сделал величайшее усилие и взял себя в руки.

- Этуотер, - сказал он, - вы хотите от меня невозможного. Что я должен делать? Я не верю в бога. Для вас он - непреложная истина, для меня, скажу по совести, всего только легенда. Я не верю, что есть такие слова, с помощью которых я мог бы снять со своих плеч бремя. Мне суждено до конца моих дней влачить ношу ответственности. Мне не избавиться от нее. Думаете, я не сделал бы этого, если бы мог? Но я не могу, не могу, и хватит об этом.

Экстаз сошел с лица Этуотера, грозный апостол исчез, и на его месте снова появился иронический господин с непринужденными манерами, который снял шляпу и поклонился. Проделано это было дерзко, и лицо Геррика загорелось.

- Что вы хотите этим сказать? - вскричал он.

- Не вернуться ли нам назад? - проговорил Этуотер. - Скоро соберутся гости.

Геррик с минуту продолжал стоять не двигаясь, сжав кулаки и зубы. И пока он стоял, ему медленно, словно луна между облаками, приоткрылся смысл задания, с которым он сюда явился. Он явился, чтобы заманить этого человека на шхуну. Однако дело не ладилось, если и считать, что он пытался это сделать; его ждала верная неудача, он это знал и знал, что так к лучшему. Но что же впереди?

Он со стоном повернулся, чтобы следовать за хозяином, который стоял и ждал с вежливой улыбкой, и в ту же секунду с какой-то преувеличенной любезностью повел Геррика под колоннаду пальм, где уже сгущался мрак. Они шли молча. От земли исходил пряный аромат, в ноздри ударял теплый благоухающий воздух; еще издалека яркие огни зажженных ламп и пламя костра указали дом Этуотера.

Пока они шли, Геррик испытал и поборол сильнейшее искушение подойти к Этуотеру, тронуть за руку и шепнуть: "Берегитесь, они хотят вас убить". Одна жизнь была бы спасена, но как быть с двумя другими? Три жизни поднимались и опускались перед ним, как на весах или словно бадьи в колодце. Наступило время сделать выбор, и сделать его быстро. Несколько драгоценных минут колеса жизни катились впереди него, и в его власти было повернуть их в ту или иную сторону простым прикосновением, - в его власти решить, кому жить, а кому умереть. Он сравнивал троих. Этуотер интересовал его, озадачивал, ослеплял, приводил в восторг и возмущал; живой, он казался сомнительным благом, но представлять его мертвым было невероятно тягостно, и видение это преследовало Геррика во всех цветовых и звуковых подробностях. Его мысленному взору непрерывно мерещилось это крупное тело поверженным, в разных позах и с разными ранами; Этуотер лежал ничком, лежал навзничь, лежал на боку или же в предсмертной агонии, с искаженным лицом цеплялся пальцами за дверной косяк. Он слышал щелканье курка, глухой удар пули, крик жертвы. Он видел льющуюся кровь. Нагромождение воображаемых деталей как бы делало этого человека обреченным, и для Геррика он шел уже в жертвенных гирляндах.

Потом Геррик задумался о Дэвисе с его грубой немудреной душой, неукротимым мужеством и веселостью в дни их прежней нищенской жизни, столь симпатичным для Геррика сочетанием недостатков и достоинств, внезапными проблесками нежности, таившейся где-то глубже слез; задумался о его детях, Эйде, ее болезни, ее кукле. Нет, даже в мыслях нельзя было и близко подпускать смерть к этому человеку. Чувствуя жар во всем теле, боль в сведенных мускулах, Геррик понял, что до конца отец Эйды найдет в нем сына. И даже Хьюиш оказался осененным святостью этого решения. Живя столько времени бок о бок, они стали братьями; их совместное существование на корабле и прошлые невзгоды подразумевали лояльность, которой Геррик должен был оставаться хоть немного верен, если не хотел окончательно потерять честь.

Ужас внезапной смерти был неизбежен в любом случае, но колебаний быть не могло: жертвой выпадало быть Этуотеру. Однако едва только созрела эта мысль (она же приговор), как тут же, в панике, он всей душой устремился в другую крайность, и когда он заглянул в себя, то нашел там сплошное смятение и немой вопль.

Во всем этом не было и мысли о Роберте Геррике. Он покорился отливу в своей судьбе, и отлив нес его прочь; он слышал уже рев водоворота, который должен был увлечь его на дно. Но в его терзающейся обесчещенной душе не было и мысли о себе самом.

Геррик не знал, как долго он шел подле своего спутника молча.

Неожиданно тучи умчались; душевные конвульсии кончились. Теперь Геррик был спокоен спокойствием отчаяния; к нему вернулась способность говорить банальные слова, и он с удивлением услышал собственный голос:

- Какой прелестный вечер!

- Не правда ли? - отозвался Этуотер. - Да, вечера здесь были бы хороши, если бы всегда было чем заняться. Днем, разумеется, можно стрелять.

- А вы стреляете? - спросил Геррик.

- Да, я-то, что называется, первоклассный стрелок. Все дело в вере. Я верю, что мои пули попадут в цель. Если бы я хоть раз промахнулся, я не смог бы стрелять добрых девять месяцев.

- Стало быть, вы еще ни разу не промахнулись?

- Нечаянно - нет, - ответил Этуотер. - Но промахнуться нарочно - это настоящее искусство. Я знавал одного царька с Западных островов, который умел обстрелять человека всего кругом из винчестера, не задев ни волоска, не вырвав ни клочка из его одежды, и только последнюю пулю он всаживал точно между глаз. Красивая была работа.

- А вы тоже могли бы так? - спросил, холодея, Геррик.

- О, я могу что угодно! - ответил Этуотер. - Вам это не понятно: чему быть, того не миновать.

Они приблизились к задней стороне дома. Один из туземцев хлопотал у костра, который горел ясным, сильным летучим пламенем, как горит обычно кокосовая скорлупа. В воздухе носился аромат незнакомых кушаний. По всей веранде были зажжены лампы, ярко освещавшие лесной сумрак дома и рождавшие причудливые сплетения теней.

- Заходите, помойте руки, - предложил Этуотер и провел Геррика в чистую комнату, устланную циновками, где стояли походная кровать, сейф, несколько застекленных полок с книгами и железный умывальник.

Этуотер крикнул что-то по-туземному, и в дверях на момент показалась полненькая хорошенькая молодая женщина с чистым полотенцем в руках.

- Это что? - воскликнул Геррик, увидев наконец четвертого, кого пощадила эпидемия, и внезапно вспомнив о приказе капитана.

- Да, - сказал Этуотер, - вся колония помещается в этом доме, вернее, то, что от нее осталось. Мы, если хотите, все боимся дьявола? Поэтому Таниера и она спят в первой гостиной, а еще один - на веранде.

- Хорошенькая девушка, - заметил Геррик.

- Даже слишком, - ответил Этуотер. - Поэтому-то я выдал ее замуж. Ведь никогда не знаешь, не вздумает ли мужчина свалять дурака из-за женщины. Так что, когда нас осталось четверо, я отвел ее и Таниеру в церковь и совершил церемонию. Женщина из этого пустяка устроила много шуму. Но я начисто не разделяю романтического взгляда на брак.

- И для вас это полная гарантия? - с изумлением спросил Геррик.

- Естественно. Я человек простой и понимаю все буквально. Если не ошибаюсь, там есть слова: "Кого соединил господь". Вот я и поженил их и почитаю брак священным.

- Вот как! - произнес Геррик.

- Видите ли, я могу надеяться на выгодную женитьбу, когда вернусь на родину, - сказал доверительным тоном Этуотер. - Я богат. Один этот сейф, - он положил на него руку, - даст немалое состояние, когда я соберусь выставить мои жемчужины на продажу. Здесь находятся сборы из лагуны за десять лет; каждый день с утра до вечера у меня работало десять ловцов. Я забрался глубже, чем это обычно делают люди в здешних краях; у меня горы гниющих раковин, но я достиг превосходных результатов. Не хотите взглянуть?

Такое подтверждение догадки капитана тяжко поразило Геррика, и ему с трудом удалось не выдать своих чувств.

- Нет, спасибо, не хочется, - сказал он. - Жемчуг меня не интересует. Я равнодушен к подобным...

- Безделушкам? - досказал за него Этуотер. - И все-таки, я считаю, вам стоит взглянуть на мою коллекцию: она действительно уникальна, и, кроме того, она... как, впрочем, и все мы и всё нас окружающее... висит на волоске. Сегодня она приумножается и процветает, завтра с ней покончено, она брошена в печь. Сегодня она здесь, нераздельна, в сейфе, завтра - даже сегодня вечером! - она рассеется. Сегодня, глупец, сегодня могут у тебя потребовать душу!

- Я вас не понимаю, - проговорил Геррик.

- Нет? - спросил Этуотер.

- Вы говорите загадками, - неуверенным голосом произнес Геррик. - Я не могу понять, что вы за человек и к чему вы клоните.

Этуотер стоял, упершись руками в бока, нагнув голову вперед.

- Я фаталист, - ответил он, - а сейчас - если вы настаиваете- еще и экспериментатор. Кстати говоря, кто вымарал название шхуны? - с издевательской вкрадчивостью добавил он. - Знаете, по-моему, следует довести дело до конца. Название частично можно прочесть. Если уж что делать, так делать хорошо. Вы согласны со мной? Как приятно это слышать! Ну, а теперь перейдем на веранду? У меня есть сухой херес; мне интересно знать ваше мнение о нем.

Геррик последовал за ним на веранду, где стол, освещенный висячими лампами, сверкал белоснежной скатертью, салфетками и хрусталем. Геррик последовал за ним, как преступник следует за палачом, как овца за мясником; машинально взял рюмку с хересом, попробовал, машинально похвалил. Неожиданно опасения его приняли обратный характер: до сих пор он видел Этуотера связанным, с кляпом во рту, беспомощной жертвой; он жаждал броситься на его защиту, спасти его. Теперь тот высился перед ним, загадочный, таящий угрозу, как ангел гнева, вооруженный знанием, несущий кару. Геррик поставил назад рюмку и с удивлением увидел, что она пуста.

- Вы всегда носите при себе оружие? - спросил он и тут же готов был вырвать себе язык.

- Всегда, - ответил Этуотер. - Мне довелось здесь пережить бунт - одно из приключений моей миссионерской жизни.

В ту же минуту до них донеслись голоса, и сквозь переплет веранды они увидели приближающихся Хьюиша и капитана.

ГЛАВА 9. ЗВАНЫЙ ОБЕД

Они принялись за обед, примечательный своим разнообразием и изысканностью: черепаховый суп, жаркое, рыба, птица, молочный поросенок, салат из листьев кокосовой пальмы и на десерт - жареные побеги кокоса. Никаких консервов; даже приправы, кроме масла и уксуса в салате и нескольких перышек зеленого лука, собственноручно выращенного Этуотером, не были европейскими. Херес, рейнвейн, кларет сменяли друг друга, а завершило обед поданное к десерту шампанское с "Фараллоны".

Очевидно было, что Этуотеру, подобно многим глубоко религиозным людям, в эпоху, предшествующую сухому закону, была свойственна доля эпикурейства. Хорошая пища действует на такие натуры умиротворяюще, а тем более когда превосходная трапеза задумана и приготовлена, чтобы угостить других. Поэтому манеры хозяина в этот вечер оказались приятным образом смягчены. Громадных размеров кот сидел у него на плече, мурлыкая и время от времени ловко подхватывая лапкой брошенный ему кусочек. Этуотера и самого можно было уподобить коту, когда он сидел во главе стола, оделяя гостей то знаками внимания, то ядовитыми намеками, пуская в ход без разбора то бархатные лапки, то когти. И Хьюиш и капитан постепенно попали под обаяние его небрежно-гостеприимного обращения. Для третьего гостя события обеда долгое время протекали незамеченными. Геррик принимал все, что ему подавали, ел и пил, не разбирая вкуса, и слушал, не вникая в смысл. Разум его существовал сам по себе и был занят созерцанием ужасного положения, в котором обладатель его очутился. Что известно Этуотеру, что замышляет капитан, с какой стороны ожидать предательского нападения - вот были главные темы размышлений Геррика. Порой ему хотелось выскочить из-за стола и бежать в темноту. Но даже это было для него исключено: любой поступок, любое слово, какое бы то ни было движение могли лишь ускорить жестокую трагедию. И он сидел замерев и ел бескровными губами. Двое из его сотрапезников внимательно наблюдали за ним: Этуотер искоса бросал зоркие взгляды, не прерывая беседы, капитан - мрачно и озабоченно.

- Ну, я вам доложу, это всем хересам херес, - объявил Хьюиш. - Сколько он вам стоит, если не секрет?

- Сто двенадцать шиллингов в Лондоне да перевозка в Вальпараис и дальше, - отвечал Этуотер. - Он действительно производит впечатление недурного питья.

- Сто двенадцать! - пробормотал клерк, смакуя вино и цифру с откровенным восторгом. - Мать честная!

- Очень рад, что вам нравится, - продолжал Этуотер. - Наливайте еще, мистер Хювиш, держите бутылку около себя.

- Моего приятеля зовут Хьюиш, а не Хювиш, сэр, - сказал, покраснев, капитан.

- О, конечно, прошу простить меня, Хьюиш, а не Хювиш, разумеется. Я собирался сказать, что у меня есть еще восемь дюжин, - добавил он, бросая пронзительный взгляд на капитана.

- Восемь дюжин чего? - спросил Дэвис.

- Хереса, - последовал ответ. - Восемь дюжин превосходного хереса. Пожалуй, уже один херес стоит того, чтобы... для человека, любящего выпить...

Двусмысленные слова попали в цель. Хьюиш с капитаном застыли на месте и с испугом выпялились на говорящего.

- Стоит -чего? - спросил Дэвис.

- Стоит ста двенадцати шиллингов, естественно, - ответил Этуотер.

Капитан запыхтел, поискал было связь между всеми намеками Этуотера, затем неуклюже переменил тему разговора.

- Сдается мне, сэр, что на этом острове мы почти что первые белые, - сказал он.

Этуотер с готовностью и с полной серьезностью подхватил новую тему.

- Если не считать меня и доктора Саймондса, можно сказать, единственные. Но кто может знать наверное? За эти долгие века, возможно, кто-нибудь и жил здесь; порой даже кажется, что так оно и есть. Кокосовые пальмы опоясывают весь остров, и непохоже, чтобы они выросли так естественным путем. Кроме того, когда мы здесь высадились впервые, мы обнаружили на берегу пирамиду неизвестного назначения, сложенную из камней явно человеческими руками: вероятно, ее воздвигли какие-нибудь тупоумные людишки, чьи кости давно истлели, в надежде умилостивить какого-нибудь мамба-джумбо, чье имя давно забыто. Об острове сообщалось дважды - обратитесь к справочнику, - а за время моего владения дважды у наших берегов выбрасывало корабли, оба раза покинутые командой. Остальное догадки.

- Доктор Саймондс ваш компаньон, так я полагаю? спросил Дэвис.

- Старина Саймондс! Как он пожалел бы, если бы знал, что вы здесь без него!

- Он, видать, на "Тринити Холл"? - осведомился Хьюиш

- Ах, мистер Хювиш, если бы вы могли сказать мне, где сейчас "Тринити Холл", вы оказали бы мне большую услугу!

- На ней, верно, туземная команда? - задал вопрос Дэвис.

- Надо думать, раз секрет оставался секретом в течение десяти лет.

- Слушайте-ка, - сказал Хьюиш. - Тут у вас сплошной шик, спору нет, но это, я вам доложу, не по мне. Слишком уж тут тихая заводь, слишком пусто. Мне подавай городские колокола!

- Не думайте, что так было всегда, - возразил Этуотер.Когда-то здесь кипела деятельность, хотя теперь - увы! - сами слышите, какая тишина. Меня она вдохновляет. Кстати говоря, о колоколах: будьте любезны, посидите тихо, я проделаю маленький эксперимент.

По правую руку от него на столе стоял серебряный колокольчик, которым вызывают слуг; сделав знак замолчать, он с силой тряхнул колокольчик и жадно прислушался. Раздался чистый и сильный звон; он разнесся далеко во мраке над пустынным островом, постепенно затихая вдали, пока от него осталось в ушной раковине только колебание воздуха, которое уже нельзя было назвать звуком.

- Пустые дома, пустой океан, пустынные берега! промолвил Этуотер. - Но господь-то слышит этот звон! Мы сидим на веранде, как на освещенной сцене, и небеса взирают на нас с вышины! И это вы называете уединенностью?

Повисло тяжелое молчание. Капитан сидел как загипнотизированный.

Затем Этуотер тихонько засмеялся.

- Развлечения одинокого человека, - заключил он, - и вероятно, не совсем хорошего вкуса. Тешу себя такими сказочками от скуки. А вдруг и вправду в легендах что-то есть, мистер Хэй? А вот и кларет. Не предлагаю вам лафита, капитан, так как, по моим сведениям, им набиты все вагоны-рестораны вашей великой страны, но вот этот бран-мутон почтенного возраста, и мистер Хювиш должен дать мне о нем отзыв.

- Ну и странную вы придумали штуку! - воскликнул капитан, со вздохом освобождаясь от сковывавших его чар. - Значит, вы сидите себе здесь вечерами и звоните... да, звоните ангелам... совсем один?

- Если уж вы так прямо ставите вопрос, то, придерживаясь исторической правды, нет, не звоню, - ответил Этуотер. - Зачем, если внутри во мне и во всем вокруг звучит столь прекрасная тишина? Если любое биение моего сердца, любая мысль отдаются эхом в вечности и не умолкнут никогда?

- Эй, слушайте, - вмешался Хьюиш, - вы еще свет потушите! Здесь вам не спиритический сеанс!

- Легенды - не для мистера Хювиша. Прошу прощения, капитан, разумеется, Хьюиша, а не Хювиша.

В то время как слуга наливал Хьюишу вино, бутылка выскользнула у него из руки, разбилась вдребезги, и вино залило пол веранды. Мгновенно зловещее, как смерть, выражение появилось на лице Этуотера. Он властно потряс колокольчиком, и оба туземца застыли в выжидающих позах, безмолвные и дрожащие. Сперва последовала тишина и суровый взгляд, потом - несколько туземных слов, сказанных взбешенным тоном, затем Этуотер отпустил слуг жестом, и они продолжали прислуживать гостям, как прежде. Только теперь гости обратили внимание на то, как прекрасно вышколены слуги. Они были темнокожие, низкорослые, но отлично сложенные, ступали бесшумно, ожидали безмолвно, подавали вино и блюда по одному взгляду хозяина и не спускали с него прилежных глаз.

- А где вы добываете себе рабочие руки, интересно узнать? спросил Дэвис.

- Где их нет?.. - ответил Этуотер.

- Нелегкое это, верно, дело? - продолжал капитан.

- Скажите мне: где легко добывать рабочие руки? - Этуотер пожал плечами. - А в нашем случае назвать координаты мы, естественно, не могли, поэтому нам пришлось нарядно поездить и потрудиться. Мы забрались на Запад, до самого Кингсмилза, и на юг, до самого Рапа-ити. Какая жалость, что с нами нет Саймондса! Он бы порассказал вам историй. Это его было дело - добывать рабочих. Потом настала моя очередь- воспитывать их.

- То есть управлять ими? - вставил Дэвис.

- То есть управлять ими.

- Погодите-ка, - сказал Дэвис, - у меня что-то голова плохо варит. Как это? Вы что же, справлялись с ними в одиночку?

- Справлялся в одиночку, ибо помощников не было.

- Черт побери, вы, должно быть, сущий дьявол! - с жаром вскричал восхищенный капитан.

- Стараюсь по мере сил, - последовал ответ.

- Ну и ну! - не успокаивался Дэвис. - Много я видел на своем веку муштры, сам, считалось, недурно муштровал. Я начал третьим помощником и обогнул мыс Горн с бандой таких отъявленных головорезов, что они дьявола вышибли бы из ада и заперли за ним дверь. Но я скажу, что мне далеко до мистера Этуотера. На судне - что ж, там управляться не хитро: на твоей стороне закон, он за тебя все сделает. Но высадите меня одного на этот треклятый остров без ничего, только с кнутом и запасом скверных слов, и заставьте... Ну нет, сэр! Ничего у меня не выйдет! Пороху не хватит! Легко, когда закон за спиной, - - заключил он, - закон всегда вывозит.

- Ну, не так уж страшен черт... - насмешливо протянул Хьюиш.

- Со мной тоже в некотором роде закон, - сказал Этуотер.Приходилось брать на себя самые разные роли. Порок это бывало несколько утомительно.

- Можно себе представить! - отозвался Дэвис. - Солоно небось приходилось?

- Именно это я и имел в виду, - сказал Этуотер. - Так или иначе, удалось вбить им в головы, что они должны трудиться, и они трудились, пока господь их не призвал!

- Они у вас небось изрядно попотели, - заметил Хьюиш,

- Они у меня попотели, мистер Хювиш, когда это было необходимо.

- Уж будьте уверены! - воскликнул капитан. Он порядком разгорячился, но не столько от вина, сколько от восхищения. Он с упоением пожирал глазами хозяина. - Бьюсь об заклад, что оно так и было, я так и вижу, как вы это делаете! Ей-ей, вы настоящий мужчина. Запомните, что это я так сказал.

- Вы слишком любезны, - заметил Этуотер.

- А у вас... у вас тут случалось когда-нибудь преступление? - спросил Геррик, резко нарушив наконец свое молчание.

- Да, случалось, - ответил Этуотер.

- И как вы с ним справились, сэр? - воскликнул с нетерпением капитан.

- Видите ли, случай был особенный, - ответил Этуотер.Такой случай озадачил бы самого Соломона. Рассказать вам его? Хотите?

Капитан восторженно согласился.

- Хорошо, - процедил Этуотер, - слушайте же. Полагаю, вам известны два типа туземцев: послушный и строптивый? Так вот, у меня были оба, оба - воплощение этих типов. Послушание струилось из одного, как вино из бутылки, другого переполняла строптивость. Послушный весь состоял из улыбок, он забегал вперед, чтобы уловить ваш взгляд, он любил болтать, он располагал десятком жаргонных английских слов, прижившихся в Полинезии, и восьмой долей дюйма налета христианства. Строптивый был трудолюбив, этакая громадная угрюмая пчела. Когда к нему обращались, он отвечал хмурым взглядом и дергал плечом, но дело делал. Я не выдаю его за образец хороших манер, ничего показного у строптивого не было, но он был сильный и надежный и хотя нелюбезно, но повиновался. И вдруг строптивый провинился, неважно как, но он нарушил установленные правила и соответственно был наказан - наказание не подействовало. То же повторилось на следующий день, и еще на следующий, и так далее, пока мне не надоела вся эта история, а строптивому, как я догадываюсь, еще больше. Настал день, когда он снова провинился, вероятно, уже в тридцатый раз, и тут он скосил на меня свои упрямые глаза, в которых на сей раз явно вспыхнуло желание заговорить. А надо сказать, что наши правила особенно строго соблюдаются в одном пункте: объяснения у нас исключаются, их не принимают и давать их запрещено. Поэтому я немедленно его остановил, однако это обстоятельство про себя отметил. На следующий день он исчез из поселка. Это было как нельзя более досадно: если рабочие примутся убегать, промысел погиб. Остров тянется на шестьдесят миль, он длинен, как королевская дорога. (Королевская дорога- дорога общего пользования. Выражение возникло в эпоху, когда дороги Англии находились под особой охраной короля. (Прим. пер.))

Преследовать беглеца в наших зарослях было бы наивным ребячеством - я сразу же отверг эту идею. Два дня спустя я сделал открытие: меня вдруг осенило, что строптивого с начала до конца наказывали несправедливо, а истинным виновником все это время был послушный. Стоит туземцу заговорить, и он, как женщина, которая заколебалась, погиб. Стоит дать ему возможность говорить и лгать, и он говорит и лжет и следит за вашим лицом - угодил ли он вам, и, наконец, правда выплывает наружу! Правда выплыла из послушного. Я ничего ему не сказал, отпустил его и, несмотря на поздний час (уже наступила ночь), отправился на поиски строптивого. Далеко мне идти не пришлось: примерно в двухстах ярдах от дома его осветила луна. Он висел на кокосовой пальме. Я не ботаник, не берусь объяснить, на чем он там висел, но в девяти случаях из десяти именно так кончают с собой туземцы. Язык у него вывалился наружу, птицы основательно поклевали беднягу. Избавлю вас, однако, от подробностей: он представлял собой неприглядное зрелище! Добрых шесть часов я просидел здесь на веранде, ломая себе голову, как поступить. Из моего правосудия было сделано посмешище; мне кажется, я никогда не был обозлен сильнее. На следующее утро, еще до восхода солнца, я велел бить в раковину и созвать всех рабочих. Потом взял винтовку и пошел впереди вместе с послушным. Он был в то утро очень разговорчив; мерзавец полагал, что теперь, когда он сознался, все позади, и он, по школьной терминологии, попросту ко мне "подлизывался", не переставая, заверял в лучших намерениях и давал обещания хорошо вести себя. Не помню уж, что я ему отвечал. Вскоре показалось то дерево и висящий на нем. Все принялись оплакивать своего товарища на туземный лад, и послушный вопил громче всех. И он был совершенно искренен, безнравственное существо, без малейшего сознания своей вины. Тут, короче говоря, я приказал ему лезть на дерево. Он насторожился, с испуганной улыбкой уставился на меня, но полез. Он слушался до конца, у него была куча добродетелей, но правдивости среди них не было. Как только он взобрался наверх, он глянул вниз - и увидел направленное на него дуло ружья. Тогда он заскулил, как пес. После этого стало так тихо, что слышно было, как иголка упадет. Причитания оборвались. Внизу все припали к земле с выпученными от страха глазами, наверху сидел он, свинцово-серый, а в воздухе болтался труп. Послушный слушался до конца, покаялся в содеянном, поручил свою душу богу, а затем...

Этуотер умолк, и Геррик, напряженно слушавший, сделал судорожное движение и опрокинул рюмку.

- А затем? - произнес капитан, который внимал затаив дыхание.

- Я выстрелил, - ответил Этуотер. - Они свалились на землю вместе.

Геррик вскочил с пронзительным криком, бессмысленно взмахнув руками.

- Это же убийство! - истерически выкрикнул он. - Хладнокровное, жестокое убийство! Вы чудовище! Убийца и лицемер, убийца и лицемер!.. - повторял он заплетающимся языком.

Капитан в одно мгновение очутился возле него.

- Геррик! - воскликнул он. - Опомнитесь! Да ну же, не стройте из себя дурака!

Геррик бился в его руках как обезумевший и вдруг, закрыв лицо руками, задохнулся в рыданиях; тело его тихо сотрясалось, у него вырывались странные, бессмысленные звуки.

- Ваш друг, кажется, несколько разволновался, - заметил Этуотер, продолжая неподвижно и напряженно сидеть за столом.

- Это все от вина, - сказал капитан. - Он человек непьющий. Я... я, пожалуй, уведу его отсюда. Авось прогулка его протрезвит.

Он вывел Геррика с веранды, тот не сопротивлялся, и скоро они растворились во мраке. Но еще некоторое время слышалось, как капитан спокойным голосом уговаривает и увещевает Геррика и как тот прерывает его истерическими вскриками.

- Ишь раскудахтался, точно на птичьем дворе! - заметил Хьюиш, подливая себе вина с истинно светской непринужденностью (и при этом порядком проливая на стол). - Нужно уметь вести себя за столом, - добавил он.

- Дурные манеры, не правда ли? - подхватил Этуотер. - Так, так, вот мы и остались наконец tete-a-tete! Выпьем, мистер Хювиш?!

ГЛАВА 10. ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Между тем капитан и Геррик, оставив позади ярко освещенную веранду, направились прямо к пирсу.

В эту вечернюю пору остров с его плотным песчаным полом и лиственной крышей, подпертой колоннами пальм, озаренный только светом из дверей и окон дома, выглядел нереальным, словно пустой театр или общественный сад в полночь. Взгляд невольно начинал искать вокруг столики и статуи. Ни одно дуновение не колебало листьев, и тишину только подчеркивал непрерывный шум берегового прибоя, напоминавший уличный шум. Не переставая уговаривать, успокаивать своего пациента, капитан вел его все дальше, подвел наконец к самому берегу и смочил ему лицо и голову тепловатой водой из лагуны. Постепенно пароксизм утих, рыдания сделались менее судорожными, а затем и совсем прекратились: прекратился и поток успокоительных речей капитана, и двое погрузились в молчание.

Небольшие волны с тихим, как шепот, звуком разбивались у их ног; звезды всех величин любовались собственным отражением в этом огромном зеркале, а посреди лагуны виднелся воспаленный свет фонаря стоявшей на якоре "Фараллоны".

Долго они глядели на расстилавшуюся перед ними картину и с беспокойством прислушивались к шороху и плесканию этого уменьшенного прибоя и к отголоскам дальнего, мощного прибоя со стороны открытого моря. Долго они молчали, утратив способность разговаривать, и когда наконец очнулись, то заговорили оба враз.

- Геррик, послушайте... - начал капитан.

Но Геррик резко обернулся к своему товарищу и заставил его замолчать, страстно крикнув:

- Снимемся с якоря, капитан, и в море!

- Куда, сынок? -спросил капитан. - Легко сказать снимемся. Но куда?

- В море, - повторил Геррик. - Океан велик. Куда угодно, прочь от этого ужасного острова, от этого... этого страшного человека!

- Ну, с ним мы еще сведем счеты, - сказал Дэвис. - Ваше дело - приободриться, а с ним мы сведем счеты. Вы совсем расклеились, вот в чем беда, нервы совсем развинтились, как у Джемаймы (Персонаж из "Ярмарки тщеславия" Теккерея). Вам надо приободриться как следует, а когда вы придете в себя, тогда поговорим.

- В море, - повторил Геррик, - сегодня, сейчас, сию минуту!

- Не будет этого, сынок, - твердо возразил капитан. - Никогда еще мое судно не выходило в море без: провизии, так и знайте.

- Нет, вы не понимаете, - не отставал Геррик. - Все кончено, я вас уверяю. Здесь больше делать нечего - он знает все. Этот человек, сидящий там с кошкой, знает всё. Неужели вы не видите?

- Что - всё? - спросил капитан, немного обеспокоенный. - Принял он нас как настоящий джентльмен и обращался с нами по-рыцарски, пока вы не начали нести всю эту чепуху. Надо сказать, я видал, как в людей стреляли за- меньшее, и никто о них не пожалел! Чего вы хотите?

Геррик, однако, раскачивался, сидя на песке, и тряс головой.

- Издевался, - продолжал он, - он же издевался над нами, и ничего больше. И поделом нам.

- Что мне, в самом деле, показалось странным, - неуверенным голосом проговорил капитан, - это насчет хереса. Провалиться мне, если я понял, к чему он клонит. Геррик, слушайте, а вы меня не выдали?

- Не выдал ли я? - раздраженно, с презрением произнес Геррик. - Да что выдавать? Нас и так видно насквозь: на нас клеймо мошенников - явные мошенники, явные! Еще прежде чём он ступил на борт "Фараллоны", ему бросилась в глаза замалеванная надпись, и он сразу все понял. Он не сомневался, что мы убьем его тут же, на месте, но он стоял и издевался над вами с Хьюишем и вызывал на убийство. И еще говорит, что он боялся! Потом он заманил меня на берег - и что я только вытерпел! "Волки" называет он вас и Хьюиша. "А что делает овечка с двумя волками?" - спросил он. Он показал мне свой жемчуг, сказал, что еще не кончится этот день, как жемчуг может рассеяться. "Все висит на волоске", - сказал он и улыбнулся. Видели бы вы эту улыбку! Нет, все напрасно, говорю вам! Он знает все, обо всем догадывается, мы со своим притворством ему просто смешны: он смотрит на нас и смеется, как господь бог.

Наступило молчание. Дэвис, нахмурившись, уставился в темноту.

- Жемчуг? - спросил он вдруг. - Он вам его показывал? Значит, он тут!

- Нет, не показывал, но я видел сейф, где хранятся жемчужины. Вам до них никогда не добраться!

- Это еще бабушка надвое сказала, - возразил капитан.

- Думаете, он вел бы себя за столом так свободно, если бы не подготовился? - вскричал Геррик. - Двое слуг вооружены. Он тоже вооружен и не расстается с оружием. Он сам мне сказал. Вам его бдительность не усыпить. Дэвис, я знаю! Всему конец, я вам повторяю и доказываю. Всему конец, всему! Ничего не осталось, ничего нельзя поделать, все ушло-жизнь, честь, любовь. Господи, зачем я родился на свет?

За этим взрывом опять последовало молчание. Капитан приложил руки ко лбу.

- Еще загадка! - воскликнул он. - Зачем он вам все раскрыл? Прямо сумасшествие какое-то!

Геррик с мрачным видом снова покачал головой.

- Вам не понять, если я и скажу, - ответил он.

- Ерунда, я все могу понять, что вы мне скажете.

- Хорошо, пожалуйста. Он - фаталист.

- Это что еще за штука такая - фаталист? - спросил Дэвис.

- Ну, это человек, который верит в судьбу. Верит, что его пули всегда попадут в цель, верит, что все случится так, как захочет господь, и человек тут бессилен. И так далее.

- Так ведь и я в это же, пожалуй, верю, - проговорил Дэвис.

- Неужели? - иронически спросил Геррик.

- Будьте уверены! - ответил Дэвис.

Геррик пожал плечами.

- Ну и глупо, - сказал он и уткнул голову в колени. Капитан продолжал стоять, покусывая пальцы.

- Одно я знаю твердо, - сказал он наконец. - Надо убрать оттуда Хьюиша. Ему этот человек не по зубам, если он таков, каким вы его расписываете.

И он повернулся, чтобы идти. Слова его были просты, но иным был тон, и Геррик сразу уловил его.

- Дэвис! - закричал он. - Не надо, не делайте этого! Пощадите себя - бросьте это! Ради бога, ради ваших детей!

Голос его прозвучал страстно и пронзительно; его могла услышать будущая жертва, находившаяся не так далеко. Дэвис обернулся к Геррику с грубой бранью и бешено замахнулся на него. Несчастный молодой человек перекатился на живот и остался так лежать, лицом в песок, безмолвный и беспомощный.

А капитан быстро зашагал к дому Этуотера. На ходу он торопливо обдумывал услышанное, мысли его мчались неудержимо, обгоняя друг друга. Тот человек все понял, он с самого начала насмехался над ним; он, Джон Дэвис, покажет ему, как над ним насмехаться! Геррик считает его чуть не богом, - дайте ему секунду, чтобы прицелиться, и бог будет повержен. Он радостно засмеялся, нащупав рукоять револьвера. Надо действовать прямо сейчас, как только он вернется. Со спины? Нет, сзади подобраться трудно. За столом? Нет, удобнее стрелять стоя, руке ловчее держать револьвер. Лучше всего позвать Хьюиша, а когда Этуотер встанет и повернется.. Ага, именно в этот момент. Усердно прикидывая и так и этак, погруженный в свои мысли, капитан торопливо шел к дому, опустив голову.

- Руки вверх! Стой! - услышал он голос Этуотера.

И капитан, не успев даже сообразить, что делает, повиновался. Неожиданность была полной, положение непоправимым. В самый разгар своих кровавых замыслов он угодил в засаду и теперь стоял, бессильно подняв руки кверху, устремив взгляд на веранду.

Званый, обед окончился. Этуотер, прислонившись к столбу, целился в Дэвиса из винчестера. Неподалеку один из слуг также держал перед собой винчестер, пригнувшись вперед, широко раскрыв глаза в нетерпеливом ожидании. На верхней ступеньке в дверном проеме второй туземец поддерживал Хьюиша; лицо у Хьюиша расплылось в бессмысленной улыбке; он был, очевидно, целиком погружен в созерцание незажженной сигары, которую держал в руке.

- Ну-с, - сказал Этуотер, - и дешевый же вы пиратишка! Капитан издал горлом звук, определить который нет возможности; его душила ярость.

- Сейчас я намерен выдать вам мистера Хювиша, вернее, подонки, которые от него остались, - продолжал Этуотер. - Когда он пьет, он очень много говорит, капитан Дэвис с "Морского скитальца". Больше он мне не нужен, и я его с благодарностью возвращаю. Ну-ну! - угрожающе крикнул он вдруг. - Еще одно такое движение - и вашей семье придется оплакивать гибель бесценного папаши. Не вздумайте больше шевелиться, Дэвис!

Этуотер произнес какое-то слово на местном наречии, не отводя взгляда от капитана, и слуга ловко спихнул Хьюиша с верхней ступеньки. С достойной удивления одновременностью раскинув руки и ноги, этот джентльмен ринулся в пространство, ударился об землю, рикошетом отлетел в сторону и замер, обняв пальму. Разум его в происходящих событиях начисто не участвовал, и выражение страдания, исказившее его черты в момент прыжка, было, вероятно, бессознательным; он перенес свой неприятный полет молча, нежно прильнул к пальме и, судя по жестам, воображал, будто сбивает ради своею удовольствия яблоки с яблони. Кто-нибудь более сочувственно настроенный иди более наблюдательный заметил бы на песке перед ним, на недосягаемом для него расстоянии, незажженную сигару.

- Получайте вашу падаль! - проговорил Этуотер. - Вы, естественно, вправе поинтересоваться, почему я не покончил с вами сейчас, тут же, как вы того заслуживаете. Я отвечу вам, Дэвис. Потому что я не имею ничего общего ни с "Морским скитальцем" и людьми, которых вы потопили, ни с "Фараллоной" и шампанским, которое вы украли. Рассчитывайтесь с господом сами: он ведет счет и потребует расплаты, когда пробьет час. Я могу только подозревать о ваших замыслах относительно меня, а чтобы убить человека, даже такого хищника, как вы, мне одних подозрений мало. Но имейте в виду: если я еще раз увижу кого-нибудь из вас здесь, разговор пойдет другой, - тогда уже вы схлопочете пулю. Теперь убирайтесь. Марш! И если вам дорога ваша так называемая жизнь, не опускайте рук!

Капитан продолжал стоять неподвижно, подняв руки вверх, приоткрыв рот, загипнотизированный собственной яростью.

- Марш! - повторил Этуотер. - Раз-два-три!

Дэвис повернулся и медленно двинулся прочь. Но, шагая с поднятыми руками, он обдумывал план быстрой контратаки. Он вдруг молниеносно отпрыгнул за дерево и скорчился там, оскалив зубы, с револьвером в руке, выглядывая то с одной, то с другой стороны,змея, приготовившаяся ужалить. Но он опоздал: Этуотер и его слуга уже исчезли. Только лампы продолжали освещать покинутый стол и яркий песок вокруг дома, да во всех направлениях от веранды во мрак уходили длинные черные тени пальм.

Дэвис сжал зубы. Куда они подевались, трусы? В какую дыру забились? Бесполезно и пытаться что-нибудь предпринять одному, со старым револьвером, против троих вооруженных винчестерами людей, которых как будто и нет в освещенном притихшем доме. Кто-то из них мог уже выскользнуть с заднего хода и сейчас целится в него из темного подвала, хранилища пустых бутылок и черепков. Нет, ничего нельзя поделать, остается лишь отвести (если это еще возможно) свои разбитые, деморализованные войска.

- Хьюиш, - скомандовал он, - пошли.

- Птрял сигау, - пролепетал Хьюиш, шаря по воздуху руками.

Капитан грубо выругался.

- Сию минуту иди сюда, - сказал он.

- Тут хршо. Стаюсь спать у Туота. Утром врнусь на к-рабль, - отвечал гуляка.

- Если ты не пойдешь сейчас же, клянусь богом, я тебя застрелю! - закричал капитан.

Не нужно думать, что смысл угрозы каким-нибудь образом проник в сознание Хьюиша. Скорее всего, сделав новую попытку поднять сигару, он потерял равновесие и нежданно-негаданно полетел вперед по некоей траектории, которая и привела его в объятия Дэвиса.

- А ну шагай прямо, - рявкнул капитан, подхватив его, - а не то я не знаю, что с тобой сделаю!

- П-трял сига-ay, - вместо ответа пролепетал опять Хьюиш.

Долго сдерживаемое бешенство капитана прорвалось наконец наружу. Он рывком повернул Хьюиша, схватил его за шиворот, довел, толкая перед собой, до пирса и грубо пихнул так, что тот шлепнулся физиономией об землю.

- Ищи теперь свою сигару, свинья! - сказал капитан и с такой яростью принялся дуть в боцманский свисток, что горошина в нем застряла и перестала прыгать.

На борту "Фараллоны" немедленно поднялась возня: по воде донеслись отдаленные голоса, плеск весел, и одновременно невдалеке с песка поднялся Геррик и медленно побрел к ним. Он склонился над щуплой фигуркой Хьюиша, в бесчувственном состоянии валявшегося у подножия корабельной статуи.

- Мертвый? - спросил он.

- Никакой он не мертвый, - буркнул Дэвис.

- А Этуотер?

- Да заткнитесь вы наконец! - зарычал Дэвис. - Сумеете сами или показать вам, как это делается, черт вас задави? Довольно с меня вашего нытья!

После этого им оставалось только молча ждать, когда лодка уткнется в дальние столбы пирса. Тогда они подняли Хьюиша за плечи и за ноги, сволокли в шлюпку и без церемоний

бросили на дно. Дорогой можно было разобрать, что тот горюет об утраченной сигаре, а когда его подали снизу на борт шхуны точно груз и оставили проспаться в проходе, последним высказыванием его было: "Вклепнычеектуот!" Люди опытные истолковали это как "Великолепный человек Этуотер!" - столько наивности и простодушия вынес сей великий ум из событий прошедшего вечера!

Капитан принялся мерить шкафут короткими гневными шагами; Геррик облокотился на гакаборт; команда улеглась спать. Судно легонько и убаюкивающе покачивалось, порой какой-нибудь блок попискивал, как сонная птица. На берегу сквозь колоннаду стволов дом Этуотера продолжал сиять огнями. И больше ни в небе, ни в лагуне не было ничего, кроме звезд и их отражений. Может быть, протекли минуты, может быть, часы, а Геррик все стоял, глядя на величавую воду и наслаждаясь покоем. "Звездная купель", - подумалось ему, и вдруг он почувствовал на своем плече руку.

- Геррик, - произнес капитан, - я проветрился, и мне полегчало.

Нервная дрожь пробежала по телу молодого человека, он промолчал и даже не повернул головы.

- Я вам, понятно, нагрубил на берегу, - не отступал капитан, - но я тогда, право, здорово разозлился. Теперь все прошло, нам с вами надо хорошенько подумать и все обмозговать.

- Мне думать нечего, - ответил Геррик.

- Послушайте, дружище, - ласково продолжал Дэвис, - так не годится, вы сами знаете! Вы должны взбодриться и помочь мне поправить дела. Ведь вы не измените своему другу? На вас это не похоже, Геррик!

- Отчего же, очень похоже, - отвечал Геррик.

- Полно, полно! - произнес капитан и замолчал в растерянности. - Слушайте, - воскликнул он, - выпейте-ка шампанского! Я-то до него не дотронусь, чтоб вы поняли, что на меня можно положиться. Но вас оно укрепит, вы мигом воспрянете духом.

- Ах, да оставьте вы меня в покое! - крикнул Геррик и отвернулся.

Капитан ухватил его за рукав, но Геррик сбросил руку капитана и стремительно, как одержимый, повернулся к нему.

- Проваливайте в ад сами, как знаете! - крикнул он опять.

И он снова рванулся прочь, на этот раз беспрепятственно, и очутился над тем местом, где внизу шлюпка терлась о борт, покачиваясь на волнах.

Геррик огляделся. Угол надстройки закрывал его от глаз капитана, - тем лучше, никто не должен быть свидетелем его последнего поступка. Геррик бесшумно скользнул в шлюпку, оттуда в звездную воду. Затем проплыл немного - остановиться он еще успеет.

Очутившись в воде, он сразу отрезвел, в голове прояснилось. Перед его мысленным взором, как в панораме, предстали позорные события минувшего дня, и он возблагодарил богов, все равно каких, за то, что они открыли ему дверь к самоубийству. Совсем скоро он поставит точку, с никчемной жизнью будет покончено, блудный сын вернется домой.

Прямо впереди светила очень яркая звезда, прочерчивая на воде четкую дорожку. Геррик выбрал звезду путеводной и поплыл по дорожке. Пусть звезда будет последним, на что он будет смотреть,лучезарное пятнышко, которое незаметно превратилось в его воображении в некую Лапуту, где по галереям расхаживали мужчины и женщины с уродливыми и милостивыми лицами и взирали на него со сдержанным сочувствием. Присутствие этих воображаемых зрителей, их разговоры между собой принесли ему облегчение; они беседуют о нем, решил он, о нем и его несчастной участи.

Этот полет фантазии оборвался, когда вода сделалась холоднее. Что он тянет? Сейчас, сразу, он опустит занавес, отыщет несказанный приют, ляжет вместе со всеми народами и поколениями в царстве сна. Легко сказать, легко сделать: надо только перестать двигать руками и ногами - ничего сложного, если только он сможет это сделать. Но сможет ли он? Нет! Это он понял вмиг. Тотчас же он почувствовал единодушное сопротивление всех частей организма. Они дружно, с упорством и одержимостью, цеплялись за жизнь - палец к пальцу, мускул к мускулу; сопротивление это как будто исходило от него самого и в то же время помимо него; это был он и не он, словно в мозгу его закрылся клапан, но достаточно одной мужественной мысли, чтобы его открыть.

Однако Геррик ощущал власть не зависящей от него судьбы, неотвратимой, как сила тяготения. Любой человек порою испытывает чувство, будто во все закоулки его тела проник чуждый ему дух, что разум его восстал против него самого, что кто-то завладел им и ведет туда, куда он идти не хочет. Именно такое чувство испытал сейчас Геррик, притом со всей силой откровения. Путей избавления не было. Открывшаяся дверь захлопнулась из-за его малодушия. Ему остается вернуться в мир и жить без иллюзий. До конца своих дней он будет брести, сгибаясь под бременем ответственности и бесчестия, пока болезнь, случайная милосердная пуля или столь же милосердный палач не избавят его от позора. Есть люди, которые способны на самоубийство, и есть люди, которые на это не способны; он принадлежал к последним.

С минуту в душе его царила сумятица, вызванная неожиданным открытием, затем наступила безрадостная уверенность, и, с небывалой простотой покорившись неизбежному, он поплыл к берегу.

В этом решении было мужество, которого сам он в эту минуту, исполненный сознания своей постыдной трусости, оценить не мог. Он плыл вперед против течения, которое било ему в лицо, точно ветер, он боролся с ним устало, без воодушевления, однако ж заметно продвигался вперед, равнодушно отмечая свое продвижение по приближающимся силуэтам деревьев. Один раз у него мелькнула надежда: он услышал неподалеку, ближе к центру лагуны, тяжелый всплеск крупной рыбы, скорее всего акулы, и помедлил немного, приняв стоячее положение. "Не это ли желанный палач?" - подумал он. Но всплеск не повторился, снова наступила тишина.

И Геррик снова двинулся к берегу, проклиная свой характер. Да, конечно, он подождал бы акулу... если бы только знал наверняка, что она приближается к нему,

Он горько улыбнулся. Он готов был плюнуть себе в лицо, если бы мог...

Около трех часов утра судьба, направление течения и правая рука Геррика, которая от рождения была сильнее левой, порешили между собой так, чтобы он вышел на берег как раз напротив дома Этуотера. Он сел на песок и без малейшего проблеска надежды в душе принялся размышлять о том, как жить дальше. Убогий скафандр самомнения был самым жалким образом прорван! До сих пор он обманывал и поддерживал себя в своих злоключениях мыслью о возможности самоубийства, о том, что у него всегда есть в запасе такой выход; теперь оказалось, что это всего лишь обман, небылица, легенда. Теперь он предвидел, что ему всю остальную жизнь неумолимо предстоит быть распятым и пригвожденным к кресту железными стрелами собственной трусости. Он не плакал, не тешил больше себя притчами. Его отвращение к себе было настолько полным, что у него даже исчезла потребность в аллегориях, которые он раньше придумывал в свое извинение. Геррик чувствовал себя, как человек, которого сбросили с высоты и который переломал себе кости. Он лежал на песке и признавался себе во всем и даже не делал попытки подняться.

Заря забрезжила на другом конце атолла, небо посветлело, облака окрасились в роскошные тона, ночные тени исчезли. И Геррик вдруг увидел, что лагуна и деревья снова оделись в свои дневные наряды, увидел, что на "Фараллоне" Дэвис гасит фонарь, а над камбузом подымается дымок.

Несомненно, Дэвис заметил и узнал фигуру на берегу, но, впрочем, не сразу: он долго всматривался из-под руки, а потом ушел в каюту и вернулся с подзорной трубой. Труба была очень сильной, Геррик сам часто пользовался его. Поэтому стыдливым жестом он непроизвольно закрыл лицо руками.

- Так что же привело сюда мистера Геррика - Хэя или мистера Хэя - Геррика? - раздался голос Этуотера. - Вид со спины необычайно хорош, я бы не менял этого положения. Мы отлично поладим, сохранив наши позиции, а вот если вы обернетесь... Знаете, мне кажется, это создаст некоторую неловкость.

Геррик медленно поднялся, сердце его тяжело стучало, он еле стоял на ногах от страшного возбуждения, но полностью владел собой. Он медленно повернулся и увидел Этуотера и мушку направленной на него винтовки. "Почему я не сдался ему вчера вечером?" - подумал он.

- Почему же вы не стреляете? - сказал Геррик, и голос его дрогнул.

Этуотер неторопливо сунул винтовку под мышку, а потом - руки в карманы.

- Что вас привело сюда? - повторил он.

- Не знаю, - ответил Геррик. И вслед за этим вскрикнул: Помогите мне, сделайте со мной что-нибудь!

- У вас есть оружие? - спросил Этуотер. - Я спрашиваю просто так, для соблюдения формы.

- Оружие? Нет! -ответил Геррик. - Ах да, есть!

И он швырнул на песок револьвер, с которого капала вода.

- Вы промокли, - сказал Этуотер.

- Да, я промок, - ответил Геррик. - Можете вы со мной что-нибудь сделать?

Этуотер пристально вгляделся в его лицо.

- Это в значительной степени зависит от того, что вы собой представляете, - сказал он.

- Что? Я трус!

- Это вряд ли исправимо, - возразил Этуотер. - И все же, мне кажется, характеристику нельзя назвать исчерпывающей.

- Не все ли равно? - воскликнул Геррик. - Вот я здесь. Я черепки посуды, разбитой вдребезги, я - лопнувший барабан, жизнь ушла из меня, я больше в себя не верю, я испытываю безнадежное отвращение к себе. Почему я пришел к вам? Не знаю. Вы жестокий, бессердечный, неприятный человек. Я ненавижу вас или, может быть, думаю, что ненавижу. Но вы честный, порядочный человек. Я отдаю себя, растерянного, в ваши руки. Что мне делать? Если я ни на что негоден, явите милосердие, всадите в меня пулю, считайте, что перед вами пес со сломанной лапой.

- На вашем месте я подобрал бы револьвер, пошел в дом и переоделся в сухое, - сказал Этуотер.

- Вы в самом деле так считаете? - спросил Геррик. - Вы знаете, ведь они... мы... они... Впрочем, вам известно все.

- Мне известно вполне достаточно, - заключил Этуотер. - Пойдемте в дом.

И капитан увидел с "Фараллоны", как двое скрылись под сенью пальмовой рощи.

ГЛАВА 11. ДАВИД И ГОЛИАФ

Хыоиш сидел лицом к надстройке, согнув колени и съежившись, чтобы уберечься от слепящего солнца. В легкой тропической одежде он казался жалким костлявым цыпленком; Дэвис примостился на перилах, обхватил столб рукой и сумрачно рассматривал Хьюиша, размышляя, каким советником окажется это ничтожество. Ибо теперь, когда Геррик покинул его и перешел на сторону врага, один Хьюиш во всем мире остался его единственным помощником и оракулом.

С замирающим сердцем оценивал он создавшееся положение: судно их краденое; припасов - неважно из-за чего: из-за первоначальной ли беспечности или из-за расточительности во время путешествия могло хватить единственно на то, чтобы добраться обратно до Папеэте, а там их ждала кара в лице жандарма, судьи в диковинной шляпе и ужасов далекой Ну-меи. Там надеяться было не на что. Здесь же, на острове, они разбудили дракона: Этуотер со своими людьми и винчестерами охраняет дом, - пусть-ка осмелится кто-нибудь приблизиться к нему! Что же делать? Остается только бездействовать, шагать по палубе и ждать, когда придет "Тринити Холл" и их закуют в кандалы или когда выйдет вся пища и начнутся муки голода.

К прибытию "Тринити Холл" Дэвис был готов: он забаррикадирует надстройку и умрет, защищаясь, как крыса в щели. Но что касается голода... Неужто таков будет кошмарный конец путешествия, в которое он пустился всего две недели назад с самыми радужными ожиданиями? Судно будет гнить на якоре, а команда бродить и подыхать в шпигатах. Нет, любой риск лучше этой гнусной неизбежности; уж лучше действительно сняться с якоря, пуститься куда глаза глядят, и пусть даже достаться людоедам на самом безвестном из островов Туамото.

Дэвис быстро обвел взглядом море и небо в надежде увидеть признаки ветра, но источники пассатов, должно быть, иссякли. Там, где вчера и много недель назад по ревущей синей небесной реке ветер гнал облака, сейчас царила тишина. На выстроившихся по обе стороны от капитана рядах золотых, зеленых и серебристых пальм не шевелились даже самые легкие листы. Они склонялись к своему неподвижному отражению в лагуне, словно вырезанные из металла, а вокруг длинной шеренги пальм уже начинал колыхаться жар. Ни сегодня, ни завтра на избавление надеяться нечего. А запасы тем временем убывают...

И тут из глубины души Дэвиса или, вернее, из глубины воспоминаний детства поднялась и нахлынула на него волна суеверия. В наступившей полосе невезения есть что-то сверхъестественное. Обычно во всякой игре больше разнообразия. А тут словно дьявол вмешивается. Дьявол? Он опять услышал чистый звук колокольчика, растворившийся в ночной тишине. А что, если это бог?..

Он заставил себя отвлечься от этих мыслей. Этуотер - вот его ближайшая цель. У Этуотера есть провизия, есть жемчуг, а это означает спасение в настоящем и богатство в будущем. Они еще схватятся с Этуотером, и тот должен погибнуть. Лицо капитана запылало, глаза застлала пелена, когда он вспомнил, какую жалкую, бессильную фигуру представлял он собой накануне вечером, какие презрительные слова он вынужден был сносить молча. Гнев, стыд, жажда жизни - все указывало ему один путь. Оставалось только придумать способ, как подобраться к Этуотеру. Хватит ли у него сил? Можно ли ждать помощи от этого ублюдка, этого мешка с костями, сидящего на палубе?

Глаза Дэвиса с жадным вниманием устремились на спящего, будто ему хотелось заглянуть в его душу, и сразу же тот беспокойно шевельнулся, неожиданно повернул голову и, щурясь, посмотрел на Дэвиса. Дэвис продолжал мрачно и испытующе смотреть на него, и тот отвел взгляд и сел.

- Ух, как голова трещит! - сказал он. - Кажется, я вчера порядком нагрузился. А где эта плакса Геррик?

- Ушел, - ответил капитан.

- На берег? Вот оно как! Что ж, я и сам бы не прочь.

- Неужели? - проговорил капитан.

- Ей-ей. Мне Этуотер нравится. Он - парень что надо. Когда вы убрались, мы с ним поболтали душа в душу. А херес один чего стоит! Что твое амонтильядо! Хотел бы я сейчас его глотнуть... - Хьюиш вздохнул.

- Больше ты его ни капли на получишь, так и знай, - угрюмо произнес Дэвис.

- Эге, какая вас муха укусила, Дэвис? Не протрезвились, что ли? Поглядите на меня! Я ведь не брюзжу. Я весел, как канарейка.

- Да, - сказал Дэвис, - ты весел, это я вижу. Ты и вчера веселился и, говорят, чертовски недурное представление разыграл, чертовски недурное...

- Чего вы там несете? Какое еще представление? - насторожился Хьюиш.

- Хорошо же, я тебе расскажу, - проговорил капитан, медленно слезая с перил.

И он рассказал со всеми подробностями, не упуская ни одного обидного эпитета, ни одной унизительной детали, повторяя, акцентируя свои ядовитые слова. Он положил самолюбие, свое и Хьюиша, на горячие уголья и поджаривал безжалостно. Он причинял своей жертве муки унижения и сам их испытывал. Это был образец сардонической речи простого, неученого человека.

- Что вы об этом думаете? - спросил он, кончив, и посмотрел вниз на Хьюиша, притихшего и смущенного, но презрительно усмехающегося.

- Сейчас скажу, что я думаю, - последовал ответ, - я думаю, что мы с вами сваляли дурака.

- Вот именно, - сказал Дэвис. - Самым безмозглым образом сваляли, черт побери! Я хочу увидеть этого человека передо мной на коленях.

- Ха! - сказал Хьюиш. - А как это сделать?

- В этом и загвоздка! - воскликнул Дэвис. - Как его взять? Их четверо, а нас двое, хотя среди них в счет идет только один - Этуотер. Стоит покончить с Этуотером, и все остальные пустятся наутек и закудахчут, как испуганные курицы, а старина Геррик приползет с протянутой рукой за своей долей жемчуга. Да, сэр! Вопрос в том, как добраться до Этуотера. Мы даже на берег сойти не можем: он пристрелит нас в лодке, как собак.

- Вам все равно, живой он будет или мертвый? - спросил Хьюиш.

- Предпочитаю мертвого, - ответил капитан.

- Ага, ладно, - сказал Хьюиш, - теперь я, пожалуй, пойду перекушу.

И он скрылся в кают-компании.

Капитан с угрюмым видом последовал за ним.

- Что это значит? - спросил он. - Что вы там задумали?

- Отвяжитесь вы от меня, слышите?! огрызнулся Хьюиш, откупоривая бутылку шампанского. - Придет время - узнаете. Обождите, пока я опохмелюсь. - Он выпил стакан и сделал вид, будто прислушивается. - Ага! - сказал он. - Слышно, как шипит! Будто сало жарится, ей-ей! Выпейте стаканчик и глядите веселей!

- Нет! - сказал капитан с силой. - Нет, не стану. Дело прежде всего.

- Как хотите, было бы предложено, старина. С моей стороны просто стыдно портить вам завтрак из-за какой-то давно потопленной посудины.

С преувеличенной неторопливостью он дососал бутылку и похрустел сухарем, в то время как капитан, сидя напротив,

буквально грыз удила от нетерпения. Наконец Хьюиш оперся локтями о стол и взглянул Дэвису в лицо.

- Ну вот, к вашим услугам! - объявил он.

- Выкладывайте, что вы придумали, - со вздохом проговорил Дэвис.

- Сперва вы. Играем честно! - возразил Хьюиш.

- Беда в том, что ничего я не придумал. - И Дэвис пустился в бессмысленные описания трудностей на их пути и ненужные объяснения по поводу собственного фиаско.

- Кончили? - спросил Хьюиш.

- Молчу, - отозвался Дэвис.

- Так! А теперь, - сказал Хьюиш, - дайте мне руку и повторяйте за мной: "Пусть поразит меня бог, если я вас не поддержу".

Голос его прозвучал не громче обычного, но он заставил капитана задрожать. Лицо клерка дышало коварством, и капитан отпрянул как от удара.

- Зачем это? - спросил он.

- На счастье, - ответил Хьюиш. - Требуются прочные гарантии.

Он продолжал тянуть руку.

- Не вижу проку от такого дурачества, - сказал Дэвис.

- А я вижу. Давайте руку и говорите слова, тогда услышите мой план; не дадите - не услышите.

Тяжело дыша и глядя на клерка страдальческим взглядом, капитан проделал требуемую церемонию. Чего он боялся, он и сам не знал, и тем не менее рабски боялся тех слов, которые вот-вот должны были сорваться с бледных губ клерка.

- А теперь, с вашего позволения, - проговорил Хьюиш, - я отлучусь на полминуты и принесу малютку.

- Малютку? - переспросил Дэвис. - Это что?

- Стекло. Осторожно. Не кантовать, - ответил, подмигивая, клерк и исчез.

Он тут же вернулся, самодовольно улыбаясь, неся в руке что-то завернутое в шелковый платок. По лбу Дэвиса разбежались морщины глупого удивления. Что бы это такое скрывалось в платке? В голову ему не пришло ничего, кроме револьвера.

Хьюиш занял прежнее место.

- Ну, так берете вы на себя Геррика и черномазых? А уж я позабочусь об Этуотере.

- Как? - воскликнул Дэвис. - Вам же не удастся!

- Но-но, - отозвался клерк. - Не торопитесь, сейчас увидите. Первым делом - что? Первым делом надо высадиться, а это, я вам скажу, самое трудное. Но как насчет флага перемирия? Как вы думаете, пройдет этот номер? Или Этуотер застрелит нас прямо в шлюпке и не поморщится?

- Нет, - сказал Дэвис, - не думаю, чтобы он так поступил.

- Я тоже не думаю, - продолжал Хьюиш. - Мне что-то не верится, чтобы он так поступил, я прямо-таки уверен, что не поступит! Значит, мы высаживаемся на берег. Вопрос второй: как взять нужное направление? Для этого вы напишете письмо: вам, дескать, стыдно смотреть ему в глаза и потому податель письма, мистер Джи Эл Хьюиш, уполномочен представлять вас. Вооруженный таким с виду простым средством, мистер Джи Эл Хьюиш приступит к делу.

Он умолк, как будто высказался до конца, но не спускал глаз с Дэвиса.

- Как? - спросил Дэвис. - И почему вы?

- Ну, видите ли, вы человек рослый, он знает, что у вас при себе револьвер, а всякий, глядя на вас, сразу смекнет, что вы пустите его в ход без долгих колебаний. Значит, о вас речи нет и быть не может, вы из игры выпадаете, Дэвис. Но меня он не побоится: я ведь такой замухрышка! Оружия на мне нет, тут все без обмана, и я буду держать руки кверху честь по чести... - Хьюиш помолчал. - Если за время переговоров мне удастся подобраться к нему поближе, будьте начеку и вступайте в игру без промашки. Если не удастся, то мы отправляемся восвояси и игра окончена. Ясно?

Лицо капитана выражало мучительные усилия ухватить смысл.

- Нет, не ясно! - воскликнул он. - Понять не могу, к чему вы ведете.

- К тому, чтоб отомстить этой сволочи! - выкрикнул Хьюиш в порыве злобного торжества. - Я свалю эту вредную скотину! Он меня по-всякому вышучивал, зато теперь я сыграю отменную шутку!

- Какую? - почти шепотом спросил капитан.

- А вы и вправду хотите знать? - спросил Хьюиш.

Дэвис поднялся и сделал круг по каюте.

- Да, хочу, - ответил он наконец с усилием.

- Когда вас припрут к стенке, вы ведь сопротивляетесь, как только можете, правда? - начал клерк. - Я это к тому, что на этот счет существует предубеждение: считают, видите ли, это недостойным, ужас каким недостойным! - При этих словах он развернул платок и показал пузырек примерно в четыре унции. - Тут серная кислота. Вот тут что, - сказал он.

Капитан уставился на него с побелевшим лицом.

- Да, это та самая штука, - продолжал клерк, подняв пузырек, - что прожигает до кости. Увидите - он задымится, как в адском огне. Одна капля в его подлые глаза, и прости-прощай Этуотер.

- Нет, нет, ни за что! - воскликнул капитан.

- Слушайте-ка, голубок, - сказал Хьюиш, - кажется, мы договорились? Это мой праздник. Я подойду к нему в одиночку, вот так. В нем семь футов росту, а во мне пять. У него в руках винтовка, он настороже, и он не вчера родился. Давид и Голиаф вот мы с ним кто! Если б я еще попросил вас к нему подойти и расхлебывать кашу, тогда я понимаю. Но я и не думаю вас просить. Я только прошу смотреть в оба и расправиться с черномазыми. Все пойдет как по маслу, сами увидите! Не успеете оглянуться, как он будет бегать и выть, как полоумный.

- Не надо! - умоляюще остановил его Дэвис. - Не говорите про это!

- Ну и олух же вы! - воскликнул Хьюиш. - А сами-то вы чего хотели? Убить его хотели и пытались убить вчера вечером. Вы их всех хотели поубивать и пытались это сделать, так я же вас и учу теперь, как это сделать. И только оттого, что в пузырьке у меня немножко лекарства, вы поднимаете такой шум!

- Да, наверно, дело именно в этом, - сказал Дэвис. - Может, я и неправ, но только никуда от этого не денешься.

- Медицина, значит, вас напугала, - насмешливо фыркнул Хьюиш.

- Уж не знаю, в чем тут штука, - ответил Дэвис, меряя шагами каюту, - но это так! Я пасую. Не могу участвовать в такой подлости. Чересчур для меня гнусно!

- А когда, значит, вы берете револьвер и кусочек свинца и вышибаете человеку мозги, то для вас это сплошное удовольствие? На вкус, на цвет...

- Глупость - не отрицаю, - проговорил капитан, - но что-то мне мешает вот тут, внутри меня. Согласен, проклятая глупость. Не спорю. Просто пасую. А нет ли все-таки другого способа?

- Думайте сами, - ответил Хыоиш. - Я за свое не держусь. Не воображайте, будто я гонюсь за славой, разыгрывать главаря мне ни к чему. Мое дело предложить. Не можете придумать ничего лучше, побожусь, я возьму все в свои руки!

- Но риск-то какой! - умоляюще произнес Дэвис.

- Если хотите знать мое мнение, то у нас верных семь шансов против одного, да и пари-то держать не с кем. Но это мое мнение, голубок, а я отчаянный. Поглядите на меня получше, Дэвис, я робеть не буду. Я отчаянный, говорю вам, насквозь отчаянный.

Капитан поглядел на него. Хьюиш сидел напротив; он сейчас упивался своим зловещим бахвальством, щеголял искушенностью в грехе; гнусная отвага, готовность на любую подлость так и светилась в нем, как свеча в фонаре. Страх и подобие уважения к нему, несмотря ни на что, охватили Дэвиса. До сих пор клерк вечно отлынивал, оставался безучастным, равнодушным, огрызался на любую просьбу что-то сделать. А тут, словно по мановению волшебной палочки, он превратился в подтянутого, энергичного человека, с излучающим решимость лицом. Дэвис сам разбудил в нем дьявола и теперь спрашивал себя: кто усмирит его? И сердце у него упало.

- Глядите сколько влезет, - продолжал Хьюиш, - страху у меня в глазах не найдете. Этуотера я не боюсь, и вас не боюсь, и всяких слов не боюсь. Вам охота их убить - это у вас на лице написано. Но вам охота сделать это в лайковых перчатках, а из этого ничего не выйдет. Что и говорить: убивать неблагородно, убивать трудно, убивать опасно, тут нужен настоящий мужчина. Вот он перед вами...

- Хьюиш! - начал капитан решительно и осекся и застыл с нахмуренным лбом.

- Ну, что там, выкладывайте! - подбодрил его Хьюиш. - Что-нибудь надумали? Другой способ нашли?

Капитан промолчал.

- То-то и оно! - пожав плечами, сказал Хьюиш. Дэвис снова принялся вышагивать.

- Ходите, как часовой, пока не посинеете, все равно лучше ничего не придумаете, - торжествующе объявил Хьюиш.

Наступило короткое молчание. Капитана, точно на качелях, кидало до головокружения из одной крайности в другую - от согласия к отказу.

- Но все-таки, - сказал он, вдруг останавливаясь, - сможете вы это сделать? И вообще можно это сделать? Это... это ведь не легко.

- Если мне удастся подойти к нему на двадцать футов, считайте, что дело в шляпе, и тут уж не теряйтесь, - ответил Хьюиш с абсолютной уверенностью.

- Да откуда вы знаете? - вырвался у капитана сдавленный крик. - Ах вы, бестия, вы, наверно, проделывали это раньше?

- Это уже мое личное дело, - отрезал Хьюиш. - Я не из болтливых.

Капитана затрясло от омерзения. И может быть, капитан бросился бы на Хьюиша, оторвал от пола, снова бросил оземь и таскал бы его по каюте с исступлением, которое было бы отчасти оправданно.

Но миг был упущен, бесплодный кризис оставил капитана без сил. На карту ставилось так много: с одной стороны - жемчуг, с другой - нищета и позор. Десять лет сборов жемчуга! Воображение Дэвиса перенесло его в другую, новую жизнь для него и его семьи. Местожительством их станет теперь Лондон - против Портленда в штате Мэн. Он видел, как его мальчики шагают в школьной процессии в форменной одежде, их ведет младший учитель и читает по дороге большую книгу. Дэвисы поселились в загородном доме на две семьи; на воротах надпись "Розовый уголок". Сам он сидит в кресле, стоящем на гравиевой дорожке, курит сигарету, в петлице у него голубая ленточка Ордена Подвязки, - он победитель, победитель, победивший самого себя, обстоятельства и злоумышленных банкиров. Дэвис видел гостиную с красными портьерами и раковинами на каминной полке, а сам он -о восхитительная непоследовательность видений! - мешает грог у стола красного дерева перед отходом ко сну.

На этом месте видений "Фараллона" сделала одно из тех необъяснимых движений, которые (даже на судне, стоящем на якоре, и даже в самый глубокий штиль) напоминают о непостоянстве жидкостей, и Дэвис вдруг опять очутился в кают-компании. Неистовый солнечный свет прорывался в щели, осаждая ее со всех сторон, а клерк в весьма беззаботной позе ждал его решения.

Капитан снова принялся ходить. Он жаждал осуществления своих грез, как лошадь, которая ржет, завидев воду; жажда эта сжигала его нутро. Сейчас единственным препятствием был Этуотер, который оскорбил его в первую же минуту знакомства. Геррику Дэвис отдаст всю его долю жемчуга, он настоит на этом. Хыоиш, конечно, будет противиться, но капитан подавит его сопротивление, - он уже превозносил себя за это до небес. Сам ведь он не собирается пускать в ход серную кислоту, но Хьюишу он не нянька. Жаль, что так приходится, но в конце концов...

Ему снова представились его мальчики в школьной процессии, в форме, которая издавна казалась ему такой аристократической... В груди у него с новой силой забушевало сжигавшее его пламя невыносимого позора, пережитого накануне.

- Делайте как хотите! - хрипло сказал он.

- Эх, я так и знал, что вы поломаетесь, да согласитесь, - сказал Хьюиш. - Теперь за письмо. Вот вам бумага, перо и чернила. Садитесь, я буду диктовать.

Капитан покорно сел, взял перо и беспомощно посмотрел на бумагу, потом перевел взгляд на Хьюиша. Качели качнулись в другую сторону - глаза его подернулись влагой.

- Страшное это дело, - сказал он, передернувшись всем телом.

- Да, не цветочки собирать, - отозвался Хьюиш. - Макайте перо. "Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру. Сэр..." - начал он диктовать.

- Откуда вы знаете, что его зовут Вильям Джон? - спросил Дэвис.

- Видел на упаковочном ящике. Написали?

- Нет, - ответил Дэвис. - Еще один вопрос: что именно мы будем писать?

- А-а, мать честная! - раздраженно воскликнул Хьюиш. - Да что вы за человек такой? Я, я буду вам говорить, что писать, это уж моя забота, а вы сделайте такое снисхождение, пишите, черт возьми! "Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру.. Сэр..."-повторил он.

Капитан наконец начал почти бессознательно водить пером, и диктовка продолжалась:

- "С чувством стыда и искреннего раскаяния обращаюсь к вам после оскорбительных явлений вчерашнего вечера. Наш м-р Геррик покинул судно и несомненно сообщил вам содержание наших надежд. Нечего и говорить, мы их больше не питаем: судьба объявила нам войну, и мы склоняем голову. Уважая ваше полное право мне не доверять, я не осмеливаюсь надеяться на одолжение личной встречи, но, чтобы положить конец позиции, равномерно неприятной для всех, я уполномочил моего друга и компаньона м-ра Джи Эл Хьюиша изложить вам мои предположения, которые благодаря скромности заслуживают вашего всестороннего внимания. М-р Джи Эл Хьюиш полностью обезоружен и - клянусь богом! - будет держать руки над головой по мере своего приближения.

Остаюсь ваш преданный слуга

Джон Дэвис".

Хьюиш, посмеиваясь, перечел письмо с невинной радостью дилетанта, сложил его, потом развернул несколько раз и снова сложил, желая продлить удовольствие. Тем временем Дэвис сидел неподвижно, мрачно насупившись.

Неожиданно он вскочил. Казалось, он совершенно потерял голову.

- Нет! - завопил он. - Нет, невозможно! Это уже слишком, нам не избежать проклятия. Бог такого ни за что не простит!

- Не простит - и не надо, - возразил Хьюиш пронзительным от гнева голосом. - Вы уже давным-давно прокляты за "Морского скитальца", сами говорили. Ну, так будете прокляты еще разок, и заткнитесь!

Капитан посмотрел на него потухшим взглядом.

- Нет, - умолял он, - не надо, дружище! Не делайте этого.

- Ладно, - оборвал его Хьюиш. - Говорю вам в последний раз. Хотите - идите, хотите - оставайтесь. Я все равно отправлюсь туда, чтобы плеснуть этому гаду в глаза серной кислоты. Останетесь здесь-я пойду один. Черномазые, наверно, меня прихлопнут, вот тогда будете знать! Но так или иначе, а я больше не желаю слушать ваше идиотское слюнявое нытье, зарубите это себе на носу!

Капитан выслушал все молча, только мигнул и с усилием глотнул. Голос памяти призрачным эхом повторил ему то, что сам он когда-то, казалось сто лет назад, говорил Геррику.

- Ну, давайте сюда ваш револьвер! - скомандовал Хьюиш. - Я сам проверю, чтоб все было в порядке. Помните - шесть выстрелов, и ни одного зря.

Капитан замедленным движением, как в кошмарном сне, выложил револьвер на стол. Хьюиш протер патроны и смазал барабан.

Время близилось к полудню, не было ни малейшего ветерка, жара сделалась почти невыносимой, когда эти двое появились на палубе, послали в шлюпку гребцов, а потом заняли свои места. Белая рубаха на конце весла служила флагом перемирия, и по их приказанию матросы, дабы шлюпку успели заметить с берега, принялись грести необычайно медленно.

Раскаленный остров трепетал перед их глазами; многочисленные медно-красные солнца, не больше шестипенсовиков, плясали на поверхности лагуны и слепили их. От песка, от воды, даже от шлюпки исходил нестерпимо яркий блеск. Но оттого, что вдаль они могли глядеть только сильно прищурившись, изобилие света словно превратилось в зловещую предгрозовую тьму.

Капитан взялся за это страшное дело по разным причинам, но менее всего движимый желанием, чтобы экспедиция завершилась успешно. Суеверию подвластны все люди, а такими невежественными, грубыми натурами, как капитан Дэвис, оно правит безраздельно. На убийство он был готов, но ужас перед снадобьем в пузырьке затмевал все, и ему казалось, что рвутся последние нити, связывающие его с богом, Шлюпка несла его навстречу проклятию, осуждению навечно; он покорился и молча прощался с тем лучшим, что в нем было.

Хьюиш, сидевший рядом, пребывал, однако, в весьма приподнятом настроении, которое отчасти было напускным. Как ни был он храбр, мы бы сказали - храбростью мелкого хищника, ему все время требовалось подбадривать себя интонациями собственного голоса, оскорблять все, достойное уважения, бросать вызов всему значительному, требовалось лезть вон из кожи, чтобы переродить ирода в какой-то отчаянной браваде перед самим собой.

- Ну и жарища, мать честная! - говорил он. - Адова жарища. Ничего себе, подходящий денек, чтобы окочуриться! Слушайте, ведь чертовски забавно быть укокошенным в такой день. Я бы предпочел загнуться в холодное морозное утро, а вы? (Поет.) "Мы водим, водим хоровод холодным зимним утром". Честное слово, я не вспоминал эту песню лет этак десять. Я ее пел, бывало, в школе в Хэкни, Хэкни Уик. (Поет.)

"Портной, он делает вот так, он делает вот так". (Снова говорит.) Чушь собачья! Ну, а что вы думаете насчет будущего? Что вам больше по нраву: райские чаепития либо адское пламя?

- Заткнитесь! - ответил капитан.

- Нет, я правда хочу знать, - настаивал Хьюиш, - это для нас с вами очень важно, старина. Практическое руководство к действию. Нас с вами через десять минут могут укокошить: одного отправят в рай, другого в ад. Вот отменная будет шутка, если вы возьмете и вынырнете с улыбочкой из-за облаков, и ангел вас встретит с бутылкой виски с содовой под крылышком. "Хэлло,говорите вы, - давайте ее сюда, я с удовольствием".

Капитан застонал. Пока Хьюиш храбрился и кривлялся, спутник его был погружен в молитву. О чем он молился? Бог знает. Однако из глубины его противоречивой, неразумной, взбудораженной души потоком изливалась молитва, несуразная, как он сам, но прямая и суровая, как смерть, как приговор.

- "Ты видишь мя, господи..." - продолжал Хьюиш.Помнится, так было написано в моей Библии. И Библию помню, все-то там про Аминадава (Библия, I книга Царств) и прочих людишек. Да, господи! - обратился он к небу. - Сейчас у тебя глаза на лоб полезут, обещаю тебе!

Капитан рванулся к нему.

- Без богохульства! - закричал он. - Я не потерплю богохульства у себя в шлюпке!

- Ладно, кэп, - отозвался Хьюиш. - Как вам угодно. Какую закажете новую тему: дождемер, громоотвод или музыкальные стаканы? Любой разговор наготове: суньте монету в щель и... Эй! Вон они! -закричал он вдруг. - Ну, теперь или никогда! Что он, стрелять, что ли, собирается?

И плюгавенький Хьюиш выпрямился, принял настороженную лихую позу и вперил взгляд в противника.

Но капитан приподнялся, и глаза его вылезли из орбит.

- Что это такое? - воскликнул он.

- Где? - вопросил Хьюиш.

- Вон те анафемские штуки, - запинаясь, проговорил капитан.

На берегу и в самом деле возникло что-то странное. Из рощи позади корабельной статуи показались Геррик и Этуотер, вооруженные винчестерами, а по обе стороны от них солнце сверкало на двух металлических предметах. Они занимали место голов на туловищах загадочных существ, которые передвигались, как люди, но лиц у них не было. Дэвису в его взвинченном состоянии почудилось, будто его мистические опасения стали явью, и Тофет изрыгает демонов.

Но Хьюиш ни на минуту не был введен в заблуждение.

- Да это водолазные шлемы, олух вы этакий! Не видите, что ли?

- И впрямь шлемы, - выдохнул Дэвис. - А зачем? А-а, понимаю, вместо брони.

- А я что вам говорил? - сказал Хьюиш. - В точности Давид и Голиаф.

Два туземца (ибо именно они были наряжены в столь оригинальные доспехи) разошлись в стороны и потом улеглись в тени на крайних флангах. Даже теперь, когда загадка разъяснилась, Дэвис все еще в смятении не сводил глаз со шлемов, на которых играло солнце, на момент забыл, но потом опять с улыбкой облегчения вспомнил объяснение загадки.

Этуотер скрылся в роще, а Геррик с винтовкой под мышкой направился к пирсу один.

Примерно на полпути он замедлил шаг и окликнул шлюпку:

- Что вам надо?

- Это я скажу мистеру Этуотеру, - ответил Хьюиш, проворно ступая на трап. - А не вам, потому что вы подхалим и ябеда. Вот, передайте ему письмо, держите и проваливайте ко всем чертям.

- Дэвис, тут без подвоха? - спросил Геррик.

Дэвис задрал подбородок, бросил искоса быстрый взгляд на Геррика и снова отвернулся, но не произнес ни слова. В глазах его заметно было волнение, но была ли причиной тому ненависть или страх - Геррик угадать не мог.

- Хорошо, - сказал он наконец, - передам. - Он провел ногой черту на досках причала. - Пока я не вернусь с ответом, дальше этой черты не заходить.

Он направился туда, где, прислонившись к дереву, стоял Этуотер, и вручил письмо. Этуотер быстро пробежал его.

- Что это означает? - спросил он, передавая письмо Геррику. - Вероломство?

- О да, не сомневаюсь! - ответил Геррик.

- Что ж, пусть идет сюда. Даром, что ли, я фаталист. Велите ему подойти, но соблюдать благоразумие.

Геррик пошел назад. Клерк с Дэвисом ждали его на середине пирса...

- Можете идти, Хьюиш, - сказал Геррик. - Но он предупреждает- никаких фокусов.

Хьюиш живо двинулся вперед и остановился, дойдя до Геррика.

Согласно Библии, место на юге Иерусалима, где приносили жертвы.

- Где он там? - спросил он, и, к удивлению Геррика, его мелкое невыразительное личико вдруг вспыхнуло и опять побледнело.

- Прямо и вперед, - кивнув, ответил Геррик. - Подымайте-ка руки вверх.

Клерк повернулся и стремительно сделал шаг к статуе, словно желая принести какие-то молитвы, потом глубоко вздохнул и поднял руки.

Как это часто бывает у людей невзрачной наружности, руки у Хьюиша были непропорционально длинные и широкие, особенно в кисти, поэтому маленький пузырек без труда уместился в его объемистом кулаке. В следующую минуту он шагал к своей цели.

Геррик тронулся было за ним. Но шум позади испугал его, он обернулся и увидел, что Дэвис уже передвинулся до статуи. Дэвис пробирался, пригнувшись, приоткрыв рот, как загипнотизированный следует за гипнотизером. Всякие естественные человеческие соображения, даже просто боязнь за свою жизнь - всё поглотило захлестывающее животное любопытство.

- Стойте! - крикнул Геррик, наводя на него винчестер. - Дэвис, что вы делаете? Вам-то не велено двигаться.

Дэвис автоматически повиновался и обратил на Геррика до ужаса бессмысленный взгляд.

- Станьте спиной к статуе, слышите? Живо! - продолжал Геррик.

Капитан перевел дух, отступил, прижался спиной к статуе и тут же снова устремил глаза вслед Хьюишу.

Как раз в этом месте в песке образовалась ложбина, а дальше, как продолжение этой ложбины, в глубь кокосовой рощи уходила просека, которую прямые лучи полуденного солнца освещали с немилосердной яркостью. В самом конце просеки в тени виднелась высокая фигура Этуотера, прислонившегося к дереву, и туда-то, подняв руки, утопая в песке, с трудом ковылял клерк.

Слепящий блеск вокруг подчеркивал и преувеличивал невзрачность Хьюиша; он казался не опаснее щенка, задумавшего брать штурмом цитадель.

- Стоп, мистер Хювиш! Достаточно! - крикнул Этуотер. - С этого расстояния, причем не опуская рук, вы прелестно можете ознакомить меня с планами вашего командира.

Расстояние между ними составляло каких-нибудь футов сорок; Хьюиш измерил его на глазок и тихо выругался. Он совсем уже выдохся, пока тащился по глубокому песку; руки у него затекли от неестественного положения. В правом кулаке он держал наготове пузырек, и, когда он заговорил, сердце его прыгало и голос прерывался.

- Мистер Этуотер, - начал он, - если у вас была когда-нибудь родная матушка...

- Могу вас на этот счет успокоить, - прервал его Этуотер, - была, и я позволю себе предложить, чтобы впредь в нашей беседе ее имя не упоминалось. Следует, пожалуй, вас предупредить, что патетикой меня не проймешь.

- Прошу прощения, сэр, если я злоупотребил вашими чувствами, - угодливо проговорил клерк, съеживаясь и делая незаметно шаг вперед. - По крайности, сэр, вам меня никогда не убедить, будто вы не настоящий джентльмен джентльмена я сразу распознаю, поэтому без колебаний предаю себя вашему милостивому вниманию. Мне, конечно, нелегко... Ведь нелегко признать, что ты побежден, нелегко прийти и просить о милосердии.

- Еще бы, когда, обернись все по-иному, весь остров мог бы стать вашей собственностью, - закончил Этуотер. - Вполне понимаю ваши чувства.

- Видит бог, мистер Этуотер, - проговорил клерк, - вы меня строго судите, и судите несправедливо! "Ты видишь мя, господи!" - так было написано у меня в Библии... Эту надпись сделал мой отец собственной рукой на чистом переднем листе...

- Очень сожалею, что еще раз вынужден прервать вас, - вставил Этуотер, - по-моему, вы сейчас находитесь несколько ближе ко мне, чем раньше, а это не входит в нашу сделку. Осмелюсь предложить вам отступить на два-три шага и там остаться.

При этом предложении, которое опрокидывало все расчеты Хьюиша, из глаз его глянул дьявол, и Этуотер мгновенно что-то заподозрил. Он нахмурился, устремил задумчивый взгляд на стоящего перед ним замухрышку и начал быстро соображать, зачем ему понадобилось подкрадываться ближе. Еще секунда - и он приложил винтовку к плечу.

- Извольте разжать пальцы, шире, шире, растопырь пальцы, мерзавец, брось, что ты там держишь! - загремел Этуотер, когда уверенность его и гнев созрели одновременно.

И тут неукротимый Хьюиш решил бросить пузырек, а Этуотер почти в тот же самый момент спустил курок. Между двумя их движениями едва ли прошла секунда, но она оказалась решающей в пользу человека с винчестером: пузырек еще был в руке у Хьюиша, когда пуля раздробила и руку и пузырек. Жидкость выплеснулась на Хьюиша, какое-то мгновение несчастный терпел муки ада, визжа, как сумасшедший, затем вторая, более милосердная, пуля повергла его наземь мертвым.

Все произошло молниеносно. Не успел Геррик обернуться, не успел Дэвис в ужасе вскрикнуть, как клерк уже лежал на песке, разбросав руки, дергаясь в конвульсиях.

Этуотер подбежал к трупу, нагнулся, разглядывая его, потом тронул пальцем каплю жидкости, и лицо его побелело и стало жестоким.

Дэвис так и не двинулся с места; он стоял, как пригвожденный к статуе, вцепившись в нее руками позади себя, наклонившись вперед.

Этуотер не спеша повернулся и прицелился в него.

- Дэвис! - крикнул он, и голос его зазвучал, как труба. - Даю вам шестьдесят секунд, чтобы уладить свои дела с богом!

Дэвис взглянул на него и как будто очнулся. Он и не думал о том, чтобы защищаться, он не потянулся за револьвером. С раздувающимися ноздрями он выпрямился, чтобы встретить смерть достойно.

- Сдается мне, не стоит его тревожить, - сказал он. - Если сообразить, зачем я сюда пожаловал, пожалуй, лучше будет просто закрыть лицо.

Этуотер выстрелил - жертва непроизвольно дернулась, и над самой головой Дэвиса возникла черная дыра, пятнающая белизну статуи. Страшная пауза, затем еще выстрел, удар и резкий визг пули о дерево. На этот раз капитан почувствовал, как пуля просвистела мимо щеки. Третий выстрел, и одно ухо у него окрасилось кровью. А из-за винтовки, точно краснокожий, скалился Этуотер.

Дэвис понял теперь, какую роль ему отвели в жестокой игре. Трижды его коснулась смерть, и ему предстояло испить чашу еще семь раз, прежде чем его отправят на тот свет. Он поднял руку.

- Стойте! - крикнул он. - Я беру ваши шестьдесят секунд!

- Отлично! - ответил Этуотер.

Капитан крепко, как ребенок, зажмурил глаза и поднял кверху руки смешным и в то же время трагическим жестом.

- Господи, христа ради позаботься о моих ребятишках... - И, помолчав, с запинкой: - Христа ради, аминь...

Он открыл глаза и посмотрел прямо в дуло. Губы его задрожали.

- Только не мучайте меня долго! - умоляюще попросил он.

- И это вся ваша молитва? - спросил Этуотер, и голое его странно зазвенел.

- Пожалуй, что да, - сказал Дэвис.

- Да? - повторил Этуотер, ставя винтовку прикладом на песок. - Вы кончили? Вы свели счеты с богом? Ибо со мной вы уже свели. Идите и не грешите больше, многогрешный отец семейства. И помните: какое бы зло вы ни причинили другим, господь покарает за это сторицей ваших невинных младенцев.

Несчастный Дэвис, шатаясь, сделал несколько шагов вперед, упал на колени, взмахнул руками и рухнул в обмороке.

Когда он опять пришел в себя, голова его лежала на руке Этуотера, а рядом стоял один из туземцев с ведром воды, из которого его недавний палач обмывал ему лицо. Капитан разом вспомнил об ужасных событиях, снова увидел мертвого Хьюиша, снова ему почудилось, что он шатается на краю провала в беспредельную вечность. Трясущимися руками он ухватился за человека, которого хотел убить, и закричал, как дитя, мучимое кошмарами:

- О-о, простит ли меня господь? О-о-о, что мне делать, чтобы спастись?

"Да, - подумал Этуотер, - вот истинно раскаявшийся".

ГЛАВА 12. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

Очень ярким, жарким, красивым, очень ветреным днем, две недели спустя после описанных событий на острове и месяц спустя после того, как над этой историей о трех людях поднялся занавес, на берегу лагуны можно было видеть человека, который молился, стоя на коленях. Группа пальм отделяла его от деревни, и с того места, где он стоял, видно было лишь одно творение человеческих рук, нарушающее безлюдный простор, - "Фараллона". Стоянка ее была перенесена: теперь она покачивалась на якоре милях, в двух от берега, ближе к наветренной стороне, посредине лагуны.

Шумные пассаты неистовствовали по всему острову, ближайшие к берегу пальмы трещали и насвистывали при каждом сильном порыве. Те, что подальше, издавали низкий, басовый звук, подобный городскому гулу. И все же любой другой менее погруженный в себя человек услыхал бы еще доносившийся из деревни более резкий звук человеческого голоса, перекрывавший рев ветра.

В деревне кипела работа. Этуотер, обнаженный до пояса, принимал в ней самое деятельное участие, отдавал приказания пятерым канакам, подбадривал их. Судя по его оживленному голосу и по их более оживленным, чем обычно, стараниям, можно было заключить, что всю эту суматоху вызвало какое-то непредвиденное и радостное событие. К тому же на флагштоке развевался Юнион Джек (Флаг Британской империи).

Однако молящийся не слышал людских голосов и продолжал настойчиво, со рвением возносить молитву к богу. Голос его то возвышался, то падал, лицо то становилось просветленным, то искажалось выражением набожности и страха попеременно.

А тем временем, невидимо для его закрытых глаз, по направлению к далекой заброшенной "Фараллоне" продвигался ялик, на котором можно было разглядеть Геррика. Достигнув "Фараллоны", он перебрался на судно, ненадолго заглянул в надстройку, оттуда перешел на бак и наконец исчез в главном люке. Куда бы он ни заходил, всюду появлялись хвосты дыма, и едва он успел спуститься обратно в ялик и оттолкнуться от борта, как из шхуны начало вырываться пламя. Шхуна весело пылала: керосина не пожалели да и бушующие пассаты раздували пожар. Оказавшись на середине обратного пути, Геррик оглянулся и увидел, что "Фараллона" по самые стеньги объята прыгающими языками огня; за яликом по лагуне гнались массивные клубы дыма.

По расчетам Геррика, через час вода должна была сомкнуться над краденым судном.

Случилось так, что пока ялик весьма проворно несся по ветру, а сам Геррик не отрывал взгляда от шхуны, следя за тем, как разгорается пожар, ялик занесло в залив к северу от пальмового мыса. И тут Геррик сразу заметил Дэвиса, погруженного в молитву. У него вырвалось восклицание. Испытывая досаду и в то же время посмеиваясь, он взялся за руль, повернул ялик к берегу и пристал футах в двадцати от Дэвиса, ничего не видевшего и не слышавшего.

Взяв фалинь в руку, Геррик вышел на берег, приблизился к молящемуся и встал около него. Но по-прежнему нескончаемо текла несвязная, многословная молитва. Невозможно было долго подслушивать мольбы, однако Геррик все-таки стоял и слушал со смешанным чувством жалости и насмешки Но когда наконец начало встречаться его имя в соединении с хвалебными эпитетами, он не выдержал и положил руку капитану на плечо.

- Простите, что прерываю ваше увлекательное занятие, сказал он, - я прошу вас взглянуть на "Фараллону".

Капитан с трудом поднялся и, тяжело дыша, уставился на Геррика чуть ли не со страхом.

- Мистер Геррик, нельзя так пугать людей! Я и без того не в себе с той поры, как... - Он не окончил фразы. - Что вы сказали? Ах да, "Фараллона". - И он апатично посмотрел вдаль.

- Да, - сказал Геррик, - вон как она полыхает! Можете сами догадаться, каковы новости.

- Наверно, "Тринити Холл", - сказал капитан.

- Именно, - ответил Геррик, - замечена полчаса назад, быстро приближается.

- Ну и что, какое это имеет значение? - со вздохом вымолвил капитан.

- Ну полно, оставьте, это же чистая неблагодарность! воскликнул Геррик.

- Может, и так, - задумчиво ответил капитан, - вам не понять, как я на это смотрю, только я с большей охотой остался бы тут, на острове. Я обрел здесь покой, покой в вере. Да, сдается мне, этот остров как раз под стать Джону Дэвису.

- Ну и вздор! - воскликнул Геррик. - Что с вами? Как раз, когда все оборачивается в вашу пользу: "Фараллона" уничтожена, команда пристроена, впереди счастливая жизнь для вашей семьи и для вас самого; вы, можно сказать, баловень Этуотера, его любимый раскаявшийся грешник!..

- Не надо, мистер Геррик, не говорите так, - мягко остановил его капитан, - вы же знаете: он между нами разницы не делает. Но почему, почему вы не хотите присоединиться к нам? Почему не прийти к Христу, и тогда все мы когда-нибудь встретимся в прекрасном царстве божием. Только одно и нужно сказать: "Господи, я верю, помоги мне, неверующему!" И он примет вас в свои объятия. Уж я-то знаю. Я сам был грешником!

Роберт Льюис Стивенсон - Отлив (The Ebb-Tide. A Trio and a Quartette). 2 часть., читать текст

См. также Роберт Льюис Стивенсон (Robert Louis Stevenson) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Похититель трупов (The Body Snatcher)
Аккуратно каждый вечер мы четверо,- гробовщик, хозяин Джорджа . Феттс ...

Похищенный (Kidnapped). 1 часть.
Перевод О. В. Ротштейн, 1901. Записки о приключениях Давида Бальфура в...