СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Жюль Ромэн
«Преступление Кинэта (Crime de Quinette). 2 часть.»

"Преступление Кинэта (Crime de Quinette). 2 часть."

- Вот в чем дело. Я очень заинтересован в судьбе Огюстена Легедри.

- Ах, боже мой!.. Да, я так и думала, что вы пришли из-за него... Господи!

- Не пугайтесь, сударыня. Я друг Легедри. В настоящее время его лучший друг. И больше, чем друг: адвокат. Если я пришел к вам, то потому, что я посвящен во все, имеющее к нему отношение. И еще потому, что сам он прийти не может... Вы знаете почему?

- Нет.

- Правда?

- Нет... Хотя мне показалось в последний раз, что у него странный вид, но...

- Он ничего вам не сказал?

- Нет.

Переплетчик испытующе смотрел на Софи Паран своими впалыми глазами. Судя по ее лицу, она не лгала.

- Назначил ли он вам новое свидание?

- Нет. Он обещал написать.

- Куда именно? До востребования?

- Да.

- Вы еще ничего не получили?

- Сегодня утром я заходила на почту, и ничего не было.

- Вы не расспрашивали его относительно тех странностей, которые вы заметили?

- Я решила, что он опять озабочен какими-нибудь семейными делами. Мне не хотелось его мучить. Да и встретились мы очень не надолго.

- Именно тогда он и отдал вам то... знаете?

Она покраснела, моргнула несколько раз и попыталась ответить естественным тоном:

- Нет... что?

- Бумаги и прочее... Повторяю вам, я в курсе всего, до мельчайших подробностей. Вы понимаете, что я не взялся бы защищать интересы Легедри, если бы он со мной скрытничал.

Он понизил голос.

- Вы прочли письма?

- Письма? Нет...

Она добавила, протестуя.

- Я не знаю, что в этом пакете. Он заставил меня поклясться не развертывать его. Я не развертывала его, уверяю вас.

- Это очень хорошо. Я заговорил о письмах потому, что содержание их помогло бы вам уяснить себе, какое значение мы придаем пакету... Да. Об этом-то я и решил побеседовать с вами. Пакет не может оставаться у вас.

- Да я вовсе не хочу, чтобы он у меня оставался. Наоборот.

- На мне, как на адвокате, лежит ответственность. Я всецело разделяю доверие, которое Легедри питает к вам. Но вы не одна. У вас есть муж.

- О, он никогда не ходит в сберегательную кассу. Там все на мое имя.

- До тех пор, пока ему не придет в голову какое-нибудь подозрение. Предположим, что противникам Огюстэна удастся столковаться с вашим мужем...

- О! Вы думаете?

- Это было бы катастрофой и для вас и для нас.

- Но в таком случае что же делать? Скажите, сударь.

- Что делать? Немедленно поехать за пакетом и отдать его мне.

Она посмотрела украдкой на Кинэта, заколебалась.

- Я предпочла бы отдать пакет ему.

- Нельзя.

- Почему?

- Он не может больше выходить из дому. Он прячется.

Кинэт повернулся к задней комнате, как будто чуя там невидимую погоню.

- Прячется? Значит, он сделал что-нибудь дурное?

- Он раздобыл бумаги... и прочее... Ну скажем... несколько рискованным способом. Вопреки моим советам. Противники его подали жалобу. Это осложняет положение. Надо, чтобы он не попался в ловушку и чтобы бумаги были в надежном месте. Послушайтесь меня, и мы сразу же покончим с этим.

Он встал. Для этой женщины с невинными глазами авторитет его был неотразим. Она встала тоже.

- Мне придется закрыть магазин.

- На ключ только. Ставни трогать не стоит. Мы возьмем такси. Через каких-нибудь полчасика вы вернетесь.

* * *

Когда автомобиль проезжал через Сену, она сделала большое усилие над собой и сказала:

- Послушайте, сударь. Мне так тяжело, если бы вы только знали! Я поклялась Огюстэну, что никто не притронется к пакету, что я сохраню его неприкосновенным в моем ящике, пока он ему не понадобится. Напрасно я утешаю себя тем, что вы пришли ко мне по его просьбе... Войдите в мое положение.

Кинэт ответил мягко:

- Прекрасные чувства, сударыня, прекрасные чувства. Я понимаю вас как нельзя лучше. В сущности вы меня не знаете... Как же нам быть?

- Не придете ли вы в другой раз вместе с ним?

- Во-первых, мы не располагаем временем. Во-вторых, за ним следят. Нас всех поймают. Бумаги попадут в чужие руки. Мы окончательно проиграем игру. Не говоря уже о неприятностях, грозящих вам лично. Допросы... очные ставки... и так далее...

- Что делать? Боже мой, что делать? Мы сейчас приедем.

- Попытаемся прийти к обоюдному согласию. Вас смущает, что я собираюсь забрать пакет, который вы справедливо рассматриваете, как неприкосновенную святыню?

- Да, сударь.

Она еле удержала слезы.

- А я боюсь, что малейшая неосторожность, малейший промах могут навести врагов на его след. В этом сейфе хранятся и ваши вещи?

- Да, моя сберегательная книжка и ценные бумаги.

- Как закрывается ящик? Кроме ключа есть, вероятно и шифр?

- Да шифр из трех знаков.

- Я нашел выход.

- Какой?

- Вы возьмете из ящика все ваши вещи. До завтра они полежат у вас. Не украдут же их за одни сутки! Завтра вы абонируетесь на ящик сейфа в банке. Так как я ввожу вас в непредвиденные расходы, вы позволите мне возместить их. Кажется, в отделениях банка нашего района самые дешевые ящики стоят двадцать франков. Чтобы получить от мужа новую доверенность, вам придется выдумать какой-нибудь предлог. Скажите, например, что вы слышали про ограбления сберегательной кассы или что вас больше устраивает банк этого района. А ключ вашего прежнего ящика, в котором останется лишь пакет Легедри, вы отдадите мне.

- Но ведь это то же самое, что отдать вам пакет!

- Вовсе не то же самое. Вы прекрасно знаете, что к сейфам допускаются лица, предъявившие свои документы и подписавшие соответствующий листок. Могу ли я выдать себя за госпожу Софи Паран? К тому же я не поднимаю вопроса о вашем шифре. Я не хочу его знать. Следовательно, если бы даже мне удалось пробраться к дверце сейфа, я бы не мог открыть его моим ключом.

- В таком случае, зачем вам этот ключ?

- Я хочу быть увереным, что без меня никто его не откроет. Разумеется, вы могли бы заявить о потере ключа и просить специалистов взломать ящик. Но чего бы вы достигли? Это повлекло бы за собой расспросы, массу формальностей, большие издержки. Раздосадованный муж захотел бы, пожалуй, ведать ящиком самолично и для начала обследовал бы его содержимое. Не забывайте также, что о пакете уже заявлено. Я бы нисколько не удивился, если бы в случае потери ключа, при взломе пожелала присутствовать полиция. А? Вы представляете себе, какими это грозило бы последствиями Легедри и вам?

- Все так запутано... так страшно...

- Нет! Только не надо делать глупости... Ваш муж решит, что вы вернули ключ в управление кассы. У вас как будто и в самом деле не будет больше этого ящика.

- Я даже могла бы постараться вносить плату немного раньше срока, чтобы мне не посылали извещений на дом...

- Вот и прекрасно. Впрочем, я скоро приведу к вам Легедри, и он сам попросит вас отдать мне пакет. Или возьму у него записку.

- Записку... да, правда! Почему вы не пришли с запиской от него?

- Потому что я мог представить вам гораздо более веские доказательства. Ведь я посвящен в кучу подробностей о нем, о вас, о том, как вы познакомились. Если вам угодно, я расскажу кое-что... По крайней мере, вы перестанете сомневаться.

- Нет, сударь, я вам верю.

- По-моему, это много убедительнее, чем три строчки и подпись, которую легко подделать. И потом, в делах настолько секретных я не люблю злоупотреблять письмами. Никогда не знаешь, в чьи руки они попадут. К тому же адвокат, берущий на себя известное поручение, привык, чтобы ему верили на слово.

- О, простите меня, сударь. Я говорила так, вообще.

* * *

Они подошли к контролю.

- Вы хотите спуститься со мной? - спросила она.

- Конечно.

- Вы думаете, можно?

- Я в этом уверен. Абонент сейфа имеет право приводить с собой кого угодно.

В подвале одинокие женщины с обручальными кольцами на руках, мелкие рантье и пенсионеры с женами сидели за узкими столами и стригли купоны. Софи Паран почувствовала, что ее охватывает отчаянная и нежная тоска. Почему она не одна из этих женщин! Было бы так отрадно прийти в этот теплый подвал, полюбоваться на семейные сбережения, привести их в порядок, навести на них красоту, зная, что муж, всецело тебе доверяющий, работает где-то там, далеко. Уйти с несколькими купонами в сумочке. Получить по ним деньги в ближайшем банке; тут же неподалеку купить вещь, которую уж давно хотелось, и вечером поставить ее в виде сюрприза на обеденный стол.

Она же собиралась совершить тайную операцию, о которой не должен был знать никто на свете, кроме загадочного человека, сопровождавшего ее. Ей казалось, что одного ее присутствия достаточно, чтобы в этом подвале, предназначенном для порядочных людей, распространился душок притона. Ибо ложь, супружеская неверность, запретные уловки, воровство, может быть, и бог знает что еще худшее обступили ее, как свита, впереди которой выступал мнимый адвокат с черной бородой, единственное видимое существо из всей банды. "Как смущают меня его глаза! Я не смею смотреть на него".

Глаза адвоката были только двумя мрачными фонарями у входа в туннель.

"Я чувствую ясно, мне оттуда не выбраться".

Но где взять силу сопротивления, чтобы туда не входить?

IX

БОЛЕЕ НАДЕЖНОЕ УБЕЖИЩЕ

Оставшись один с плоским ключом от сейфа в кошельке, переплетчик задался вопросом, какое дело теперь самое неотложное. Идти сразу же на улицу Тайпэн и проверить, не нарушил ли Легедри запрещенье выходить из дому? Рассказать, кстати, о визите к Софи Паран или, вернее, лишь то о нем, что ему было бы полезно знать? Ошеломить престижем успеха? "Видите, передо мной люди бессильны". Какое выражение лица сделается у Легедри при виде маленького ключа?

"Удовлетворение самолюбия, гордости. Это не к спеху. Да и не следует мне слишком часто появляться на улице Тайпэн. Методическое выполнение программы: поиски нового убежища для Легедри".

Не отдавая себя целиком разрешению этой задачи, Кинэт смутно обдумывал ее уже несколько дней. Различные части Парижа, более или менее знакомые ему, сами собою всплыли в его памяти. Он не подверг их критическому осмотру. Он удовольствовался тем, что испытал их, одну за другой, каким-то животным трепетом. Во многих, и притом самых обычных вопросах он обнаруживал значительные пробелы чувствительности. Но чутье убежища было ему присуще в высшей степени. Мысль о какой-нибудь улице, о каком-нибудь квартале тотчас же вызывала в нем особую реакцию, которая проявлялась в трепете, указывавшем то на приятное чувство безопасности, то на тревогу. Потом он представлял себе в общем виде, без топографических подробностей, степени плотности, запутанности, недоступности, а также совершенно иные свойства безразличного оживления, безличной текучести, способные гарантировать безопасность человеку, который прячется. Только после этого он нашел целесообразным рассуждать. В предыдущие дни он рассуждать еще не решался.

Две части Парижа особенно настойчиво преследовали его воображение: Одиннадцатый район в стороне улицы Попенкур и кварталы около Северного и Восточного вокзалов. Он принялся размышлять о них более основательно. Очень несходные по внешнему виду, эти места обладали некоторыми однородными преимуществами. Во-первых, ни одно из них не служило традиционным убежищем для преступников. Во-вторых, это были места оживленные. В его уме их сближала, однако, более своеобразная аналогия. Мысленным оком Кинэт и тут и там видел дома, выходящие на улицу фасадами средних размеров. С точки зрения прохожего - ничего примечательного. Ворота, всегда открытые настежь, украшенные многочисленными дощечками торговых предприятий. И, в какое бы время дня ты ни шел мимо, в подворотне неизменно торчит застрявший воз. Внутри обширный двор, весь обрамленный высокими зданиями. В первом этаже десяток-другой мастерских. Над ними сотня окон. Во дворе вечная толкотня. И с высоты унылых этажей накрапывает лишь очень редкий дождь рассеянных взглядов.

По другую сторону двора, против входа, вторая подворотня, в которой тоже стоит какой-то воз. Дальше опять двор, ничем не отличающийся от первого. Двери мастерских, сотня окон. Взгляды, может быть, и падают вниз, но не видят человека, только кружат около него, как снег зимой. Кому ты нужен? Ты ли это или кто другой? Потом третья подворотня, третий двор. Иногда четвертый и пятый.

В Одиннадцатом районе столетние дома черны, штукатурка стен облуплена, толкотня невообразима, люди неважно одеты. Каждый двор - кишащий и рокочущий мешок. Работа производит звуки металлического биения, тикания, пронзительного урчанья. Около вокзалов дома насчитывают не больше полувека жизни. Фасады их правильнее. Даже в первом этаже больше контор, чем мастерских. Менее обширные дворы относительно пустынны и безмолвны. Попадая туда, чувство потерянности, иллюзию собственного отсутствия испытываешь менее остро, чем в Одиннадцатом районе. Взгляд, упавший из окон, скорее тебя настигнет. Но ты ему глубоко безразличен, он сразу же забудет о тебе.

"В одном из этих мест я и начну поиски".

Направляясь к станции метрополитена, Кинэт попытался выбрать.

"В смысле расстояния от моего дома одно другого стоит. Конечно, будет неудобно. Лучше бы иметь Легедри под рукой. Но об этом не может быть и речи. Поблизости нет, по-моему, ничего подходящего. Да и не плохо оторвать его от привычной обстановки. Близ вокзалов он потеряет почву под ногами еще скорее, чем в Одиннадцатом районе; особенно за Восточным вокзалом, несмотря на трамы и метро. Там более буржуазно, более "чиновно"; ему меньше будет грозить опасность попасть в свою среду, завести новые знакомства. Только надо следить, чтобы он не слишком стремился в северную часть города, к приятелям бульвара Ла Шапель. Во всем этом мне придется разобраться на месте".

* * *

Час спустя, после некоторых поисков, Кинэт нашел во втором дворе дома 142-бис по улице предместья Сен-Дени отвратительную квартирку из двух комнат, которую квартирохозяин хотел пересдать.

- Пользуйтесь случаем, - сказала привратница. - Этому господину квартира в тяжесть. У него торговля где-то на севере, и он снял у нас помещение, чтобы иметь небольшую контору в Париже. Он уступит вам его с обстановкой за ту же цену, которую вы дали бы за голые стены. Уж поверьте мне на слово. Я бы двадцать раз устроила ему это дельце, если бы квартира была немного больше.

Согласившись на незначительное увеличение платы, Кинэт без труда заключил помесячный контракт. У привратницы были, по-видимому, все полномочия иа ведение переговоров. Он даже задался вопросом, не ведет ли она их за собственный счет. (Может быть, она обставила самым необходимым квартиру, которую домовладелец дал ей в придачу к ее помещению. А может быть, - она не была ни безобразна, ни стара, квартирохозяин, пользовавшийся ее расположением, оставил ей в подарок неистекший контракт и обстановку.)

Словом, сделку удалось заключить без формальностей, чем переплетчик остался весьма доволен. Ему пришлось только уплатить пятьдесят фраков за месяц вперед и назвать первое попавшееся имя: г. Дютуа. Его попросили также принять обстановку, предоставленную ему в пользование. Составление инвентаря заняло немного времени. В единственной комнате с окном Кинэт обнаружил письменный стол, два соломенных стула, круглую чугунную печурку и некрашенные полки, занимавшие половину стены. В другой комнате, представлявшей собою темный закуток, козлы с тюфяком и постельными принадлежностями, рыночное трехстворчатое зеркальце и большой сундук с выгнутой крышкой. Кинэт удивился сундуку. Привратница объяснила, что жилец пользовался им, как платяным шкафом. Кроме того, при квартире была кухня и уборная, обе минимальных размеров.

Во время осмотра Кинэт обронил несколько разъяснений. У него фабрика обоев. Это помещение понадобилось ему не для склада, а для коллекции образцов. Здесь поселится один из его служащих. "Это малый не очень способный, но я не решаюсь отказать ему, потому что у него нет семьи и я более или менее взял его под свое покровительство. Сторожить ему почти ничего не придется. Но он будет исполнять мои поручения. К тому же я много разъезжаю и хотя вожу с собой альбом образцов, случается, что в нем чего-нибудь не хватает или же что заказчик изъявляет желание посмотреть обои в куске. Поэтому меня очень устраивает иметь человека, который мог бы по моим указаниям немедленно выслать требующиеся сорта".

Рассказ этот звучал непринужденно, был полон благодушия. Мысль про обои пришла в голову Кинэта во время его поездки в метрополитене. Он знал место, где продавались куски от тридцати до пятидесяти сантимов. За какие-нибудь двадцать франков он мог обзавестись видимостью коллекции. Это вымышленное дело казалось ему удобным со всех точек зрения.

Перед самым уходом он добавил, что считает своего служащего в известной мере неврастеником, склонным к мрачным мыслям, жертвой собственного воображения. "Злобы в нем нет ни на грош; лишь бы никто его не трогал. Вот почему отчасти я и изолирую его. И как это ни странно, он производит впечатление человека обходительного. Но лучше не отвечать на его авансы. Иначе это принимает дурной оборот".

* * *

Выходя из этого дома, Кинэт испытывал не только возбуждение частичного успеха, но и тревогу, по крайней мере столь же сильную.

"Мне кажется, я вступил в сожительство с Легедри".

Сожительство, брак, общая жизнь, общая судьба, всякого рода близость в настоящем и будущем. Даже в прошлом, в силу закона обратного действия. Тут была обильная почва для ужаса и отвращения.

"И вдобавок еще он вовлекает меня в расходы. Пятьдесят франков за квартиру. Пять франков в счет платы привратнице. Двадцать франков, которые я собираюсь истратить на обои. И возмещение стоимости нового сейфа, обещанное красотке. Не говоря уже о такси, о метро, о моем потерянном времени".

Он вспомнил, что у него с собою семьсот франков Легедри.

"Правда ведь, в конце-то концов, я до некоторой степени его нотариус. Справедливость требует, чтобы я отнес эти расходы на его счет. Только расходы, уже сделанные. Пятьдесят и пять, пятьдесят пять. Прибавим круглым счетом пять франков на разъезды. Шестьдесят. Я не желаю брать деньги за потерю времени".

Ему хотелось свести этот счет немедленно.

"Отныне, во избежание записей в моем блокноте, записей бесполезных, а может быть и опасных, я буду оплачивать непосредственно деньгами Легедри все расходы, с ним связанные. Отчеты придется давать по памяти. (У него не хватит нахальства требовать их, но мне это важно принципиально.) Итак, я должен возместить задним числом свои издержки".

Он положил семьсот франков в одно из отделений бумажника, едва отделив их от собственных денег и бумаг.

Уму это казалось не четким, не убедительным. Порядок отсутствовал. И к тому же эти семьсот франков были как никак "ценой преступления". Они достались прямым путем от убитой женщины.

"Он нашел их, вероятно, не на самом теле. В каком-нибудь ящике или сундуке".

Не обладая чрезмерными предрассудками, Кинэт все же испытывал неловкость при мысли, что деньги, добытые ценою преступления, тесно соприкасаются с его собственными деньгами, с его личными бумагами. Он поддался не столько специфически моральному отвращению, сколько неясному страху какой-то заразы. И не столько заразы преступности, сколько заразы неудачи. Как ни рассматривать убийство вообще, это убийство в частности, нет никаких серьезных оснований к тому, чтобы деньги Кинэта, бумаги Кинэта делили помещение, чуть ли не ложе с семью кредитками убийцы.

Он вошел в большой магазин на бульваре Маджента и за пять франков девяносто пять сантимов купил бумажник из грубой кожи, одно из отделений которого закрывалось на кнопку.

"Я буду класть сюда серебро и золото Легедри. Что касается мелочи, то ее можно держать в левом кармане. Вместе с коробкой спичек".

Он заплатил за бумажник, разменяв одну из кредиток Легедри. Ему дали сдачи восемьдесят франков золотом. Он вышел, увидел спокойное кафе, уселся в дальнем уголке одной из зал и без помех занялся сведением счетов.

"Из денег, которые я только что разменял, мне причитается шестьдесят франков. Вот три монеты по двадцать франков. Я кладу их в мой кошелек".

Эти три монеты не имели отношения к роковому флигелю; они были получены из магазина. В кошельке и бумажнике Кинэта не сохранилось и следа роковых денег.

"Бумажник Легедри. Прежде всего я кладу шесть сотенных в большое внутреннее отделение. Звонкой монетой должно остаться сорок франков, минус пять франков девяносто пять, итого тридцать четыре франка пять. Вот две монеты по десять франков, две монеты по пять франков, две монеты по два франка и пять сантимов. Отлично".

Он заметил, что отделение с кнопкой вполне пригодно для золота и маленьких серебряных монет, но что пятифранковики там умещаются лишь с величайшим трудом; к тому же они слишком раздували бумажник. Да и суеверная гигиена, одно веление которой он уже исполнил, требовала более исчерпывающих мер. Хранить деньги Легедри в левом жилетном кармане, прямо на материи, как что-то свое, значило подвергать себя легкому, но постоянному стеснению. (Еще у него была окровавленная ватка. Но ватка - в коробочке.)

Он снова зашел в магазин и купил кошелек за франк сорок пять сантимов.

"Теперь порядок будет безупречный. Бумажник Легедри в левом внутреннем кармане пиджака. Кошелек Легедри в левом кармане брюк".

Не было ни общности, ни смешения имущества.

"Теперь я буду чувствовать себя с ним более непринужденно. Я скажу ему: вам угодно знать, сколько у вас осталось денег? Смотрите. Ничего общего между вашим кошельком и моим".

Обыкновенный вклад. Отныне он будет рассматривать Легедри как "вкладчика".

А коробок спичек? Окровавленная вата? Какое место уделить им в этой новой организации?

Он спросил себя, не бросить ли коробок в первый попавшийся канализационный люк. Мысль, тоже суеверная, но иного порядка, чем предыдущая, удержала его. Окровавленная вата была чем-то вроде талисмана. Она давала Кинэту власть над Легедри, власть отчасти объяснимую, так как в случае нужды она могла служить уликой преступления, отчасти тайную, похожую на те средства, к которым прибегает магия.

Затем Кинэт подумал о переселении Легедри в новое убежище и доказал самому себе, что всего разумнее выдать ему басню про обои за чистую монету.

"Он слишком глуп; внутренний мир его слишком неоснователен. Если я скажу ему правду, он не увидит в ней ничего, кроме бесполезного осложнения. Он не согласится запереться в этой квартире, ничего не делать. Как только я отвернусь от него, начнет бегать по кабакам. По дороге я загляну в Базар Отель-де-Виль и куплю альбом с листами белой бумаги, альбом для рисования. Или даже два. Я предложу ему аккуратненько вырезать из обоев квадратики и наклеивать их на листы альбома; будто бы для составления коллекции. Я постараюсь заинтересовать его работой, заставлю его располагать образцы по ценам, по характеру рисунка, по цветам. Находят же мальчишки удовольствие в наклеивании почтовых марок! Я скажу, что желая найти ему убежище, более надежное, чем то логово, в котором он жил, и заодно использовать его, я решил открыть небольшое дело наряду с моим. Ему может показаться странным, что я взваливаю на него издержки по обзаведению и не предлагаю никакой платы за работу. Додумается ли он до этого? Хорошо, представим вопрос в ином свете. Я открываю новое дело не для себя, а для него, чтобы дать ему впоследствии приличный заработок, чтобы помочь ему встать на ноги. Вместе с тем, это хорошая мера предосторожности на случай беды. Всегда нужно предвидеть худшее: "Да, господа, я был неправ, приютив этого человека. Мне следовало отдать его в руки правосудия. Но у меня смягчающие обстоятельства. Разве я укреплял в нем волю к преступлению? Я пытался снова приучить его к честному труду. Химера, может быть, но химера филантропа".

Кинэт думал так напряженно, что, сам того не замечая, произносил иногда свои мысли вслух. В момент отхода поезда от станции Главного рынка пассажир, ехавший в метро, ясно расслышал слова "химера филантропа", произнесенные господином с черной бородой, сидевшим против него. Он немного удивился не совсем обычному выражению. Но судя по виду, у господина с черной бородой вполне могли быть мысли, возвышающиеся над обычным уровнем. И пассажир отвернулся. Так благовоспитанные люди стараются не мешать священнику, читающему в трамвае молитвенник.

X

ПОТЕРЯ ЦЕЛОМУДРИЯ

Перед обедом юноша Ваээм отправился в баню на улицу Беньер, издавна славившуюся по всему Монмартру. Иногда еще можно было встретить на прилегающих улицах фургон этого заведения, доставлявший "баню на дом". В фургоне стояли ведра и ванна из красной меди, вылуженные с внутренней стороны. Лечебное средство для человека, страдающего тяжелым недугом, или прихоть изнеженного буржуа. Зеваки следили за фургоном. Он останавливался. Красная ванна исчезала в дверях лестницы, и два ведра с дымящейся водой повисали на обоих концах деревянного коромысла, которое банщик, похожий на ярмарочного атлета, одним движением вскидывал на плечи. Вазэм не отказал себе ни в круглом куске душистого мыла, продававшегося кассиршей, ни в мохнатом полотенце. Однако, у него было чувство, что "Апрельская улыбка" и прочие ухищрения этого рода уже излишни.

В сорок минут девятого все его домашние дела были закончены и туалет в полном порядке. Он вышел из дома дядюшки Миро.

Он мог бы пойти прямо на улицу Ронсар. Но он решил, что маленькая месть приятна и что полезно заставить себя ждать. Что подсказало ему хитрость, такую неподходящую для его возраста? Инстинкт? Воспоминание о прочитанной книге? Впрочем, изнанкой его лукавства был смутный страх. Он боялся, что свидание опять не состоится, и ему казалось, что положение его будет менее глупым, если он не слишком поспешит навстречу своей неудаче.

* * *

Четверть десятого на больших часах Дюфайеля. Вот уже третий раз проходит мимо них Вазэм. Пора идти к даме. Видимость опоздания есть. Продолжая бродить вокруг толщи домов, он разгорячит тело, вызовет в нем естественный душок, который заглушит благовонную свежесть, еще сохранившуюся от лучшей бани Монмартра.

Он звонит. Подъем на пятый этаж будет вызывать у него такое сердцебиение лет через тридцать. Если никто не отзовется, он почувствует себя мокрой курицей. Ни малейшего звука изнутри.

Дверь распахивается.

- Наконец-то, мой красавчик! Как он опоздал! Уже опаздывает! Входите скорей.

На ней очень цветистый и очень открытый пенюар. На этот раз духами пахнет от нее.

Она прижимает его к своей груди, целует. Поверх плеча, прикрытого яркой тканью, Вазэм видит ряды книг, украшающих часть передней. У него хватает хладнокровия сказать себе: "Нет, я не у кокотки". Он считает доказанным, что ремесло кокотки несовместимо с интеллектуальной любознательностью. Однако, этот вывод не успокаивает его, а сбивает с толку. Представление Вазэма о так называемом обществе не позволяет отнести к этому обществу женщину, которая достаточно образована, чтобы иметь столько книг, и достаточно бесстыдна, чтобы пристать к молодому человеку, выходя из автобуса. В общей сложности он более смущен, чем в первый раз.

Она берет у него из рук шляпу и проходит вместе с ним в ту комнату, где она принимала его тогда. Перед ним снова диван, уголок, в котором он сидел, подушки, на которые он откидывался. Ласки, наслажденье живо вспоминаются ему. Его тело сразу же начинает стремиться к ним. Но обычный знак желания указывает, пожалуй, лишь на согласие, на предварительную готовность, на образующуюся привычку. Дама, от взгляда которой ничто не ускользает, мгновенно замечает это.

Милый мальчик! Как он торопится! Да это же прелестно! Видит бог, я далека от упреков.

По правде говоря, она немного ошибается. Она приписывает молодому человеку предприимчивость и нетерпеливое желание скорейшей победы. Между тем, он испытывает совсем другие чувства. Волнение Вазэма порождено памятью. В этом волнении много пассивности, пассивности доверчивой и почти сыновней. Собственно говоря, Вазэм хотел бы полного повторения прошлого раза. Как ему кажется, он знает свою роль; она не трудна, и он уверен, что сыграет ее. Лень, если не робость в тесном смысле слова, отбивает у него охоту к какому-то новому положению вещей, к которому ему придется применяться.

Шторы опущены. Сумрак приятен. Много книг, а у окна большой стол, заваленный бумагами. Таинственность этой комнаты и этой дамы несколько нарушает представление Вазэма о женщинах вообще; но в ней нет ничего пугающего. Что касается целомудрия, которое предстоит потерять, то это не такое уж тяжелое бремя. Можно примириться с ним еще на несколько дней или даже на несколько месяцев, особенно если ему помогут нести его. Ведь Вазэм не назначал себе никаких сроков. Итак, будь что будет. Он не дурак, чтобы портить такие приятные минуты.

Но вот дама приступает к ряду действий, им непредвиденных. Продолжая расточать поцелуи и ласки, издавать хриплые и бессвязные междометия, она постепенно снимает с него одежду. Он не имеет ни малейшего понятия, какое участие подобает ему принять в этом. Должен ли он помогать ей движениями и позами, избавлять ее от лишнего труда? Должен ли он, - что весьма вероятно, - ответить любезностью на любезность? Кстати, одежда дамы вот-вот готова соскользнуть с тела. Но дама требует, по-видимому, одного: чтобы он не мешал ей. Маленькие трудности, с которыми она сталкивается, служат ей поводом для шаловливых ласк, для трепетного смеха, для восторгов для излияний. Вазэму никогда не пришло бы в голову, что ближнему может быть так интересно совершать в обратном порядке процеудуру возни с материей, с пуговицами, с бельем, которая каждое утро кажется ему такой скучной. Удовольствие, испытываемое дамой, слишком обеспечено, чтобы не быть до некоторой степени привычным. Ее негромкие восклицания выражают не столько удивление, сколько рассчитанный возврат к привычным ощущениям. "Она порочна", думает Вазэм. Он не взялся бы объяснить, что он подразумевает под этим словом. Да и самое понятие еще не усвоено им, как следует. Тем не менее он начинает смутно угадывать, что некоторые поступки проистекают из каких-то взбаламученных глубин, таящихся в человеке, и что привычка нисколько не уменьшает, а наоборот развивает, зачатки исступленности.

Почувствовав себя совершенно обнаженным, он смущается еще больше. К счастью, он боится щекотки. От разнообразных прикосновений дамы его бросает в дрожь. Ребяческий страх мешает ему рассуждать. По его мнению любовь - игра, полная дразнящего начала. Минутами он дерзает защищаться и сопротивляться. Внимание его занято этой маленькой войной, а чувственности не дает дремать ласка, через известные промежутки времени искусно напоминающая, что в конечном счете ему готовят наслаждение.

И когда вдруг оказывается, что перед ним голая женщина с блестящими широко раскрытыми глазами и с красным ртом, из которого вырывается неровное дыхание, испуг его совсем уж не так велик. Он даже не старается уловить, что именно происходит с его стороны. Ему не нужно никакого присутствия духа. Он не успел даже спросить себя удастся ли ему справиться в соответствующий момент со своей ролью. И теперь, когда этот момент наступил, он едва знает, какая доля заслуги принадлежит его телу в результатах, очевидно не подлежащих сомнению. Вазэм чувствует только, что его неистово ласкают, что все это зашло уже слишком далеко и потому никакая сила в мире не помешает завершенью удовольствия. Он не поручился бы, что это наиболее обычный способ терять целомудрие. Но ему ясно, что свое целомудрие он уже теряет.

XI

ОБЛАВА НА ГЮРО

Уборная Жермэны Бадер находилась в первом ярусе. Жермэне стоило больших хлопот получить ее, подписывая контракт с Марки, директором театра, она забыла оговорить эту подробность и пришла в негодование, когда ее провели в конуру третьего яруса, которая ей предназначалась. Очутившись в таком положении, многие актрисы без труда нашли бы выход. Одни закатили бы истерику, другие переночевали бы с патроном. Жермэна на это не была способна. Ей пришлось выказать ту медлительную настойчивость, благодаря которой некоторым министерским чиновникам удается переменить место у окна на уютный уголок возле печки. Желая во что бы то ни стало добиться своего, она даже попросила Гюро вмешаться в это дело и лично переговорить с Марки. Но он дал почувствовать ей, что такое вмешательство и вообще неудобно, а в данном случае просто смешно.

Новая уборная Жермэны считалась завидной. Она была действительно довольно просторна и по величине почти не уступала комнате на набережной Гранз-Огюстэн. К белой лакированной мебели, составлявшей ее неотъемлемую принадлежность - туалетный стол с зеркалом, столик, полки и шкаф, - Жермэна присоединила красивое трюмо стиля Директория, туалет стиля Людовика XVI, два кресла и несколько безделушек. На стены она повесила фотографии актеров и драматургов с собственноручными надписями. Она выбрала не тех актеров и драматургов с которыми она была близко знакома или удачнее всего работала, а наиболее известных. Театральной среде свойственны напыщенные излияния. Вот почему посетителям, прочитавшим эти надписи, могло казаться, что Жермэна была любимой ученицей Мунэ-Сюлли, Сары Бернар, Режан и лучшей исполнительницей Ростана, Мориса Донне, д'Аннунцио.

Но хотя уборная и не производила дурного впечатления - старинная мебель скрадывала желтизну белой лакировки и грязные пятна на потолке, - ей все же не хватало воздуха и комфорта, и самое расположение ее было отвратительно. Костюмерше приходилось бегать за водой в самый конец коридора. Никаких удобств не было. Запах супа с капустой из швейцарской, вонь отхожих мест, назойливый аромат духов, струившийся от уборных, все это смешивалось воедино, создавая в театре атмосферу захудалой гостиницы.

Жермэна проводила у себя в уборной почти все вечера. У нее была вторая женская роль в пьесе, не сходившей с репертуара, но она появлялась только в начале первого действия и в третьем, то есть уходила со сцены в половине десятого и выходила на нее опять в четверть двенадцатого. Этот долгий перерыв не всегда легко было заполнить. Жермэна нарочито медленно подправляла грим, полировала ногти, меняла костюм, а потом, смотря по обстоятельствам, читала, скучала, болтала с подругами и принимала посетителей.

В понедельник двенадцатого октября она настроилась скучать. По целому ряду причин, из которых некоторые терялись в воспоминаниях детства, понедельник был ее нелюбимым днем. Для школьницы понедельник плох уже тем, что он приходит на смену воскресенья и еще не озаряется лучами четверга. Конечно, воскресенье актрисы не имело ничего общего с воскресеньем школьницы. Но Жермэна продолжала не любить понедельников, потому что в эти дни театральный зал пустует и публика очень сдержанна.

Около десяти часов сын капельдинера постучался в дверь уборной и вручил Жермэне визитную карточку. Жак Авойе. Имя показалось актрисе незнакомым.

- Ты видел этого господина?

- Да, он внизу.

- Он уже приходил сюда? Как по-твоему: отец знает его?

- Нет.

- В каком он роде?

- Вполне приличный господин. Очень вежливый.

- А! Ну, хорошо. Пусть идет.

Минуту спустя в уборную Жермэны вошел человек приблизительно одного возраста с Гюро. Худощавый, близорукий, лысый, с еще очень темными волосами на висках. Одетый прилично, но без всякой изысканности. У Жермэны явилось чувство, что она его уже видела. Но при каких обстоятельствах? Это воспоминание было чрезвычайно смутно. Некоторую определенность имело только привходящее ощущение, связанное с ним: ощущение досады, скуки. Вероятно, господин этот принадлежал к числу людей, которых еле слушают, с которыми не считаются.

Между тем он заговорил:

- Не знаю, помните ли вы меня, сударыня. Я друг детства Гюро. Мы учились вместе в Турском лицее. Однажды я имел удовольствие провести вечер с вами и с ним в кафе Кардиналь.

- Да, теперь припоминаю. Вы смотрите пьесу?

- Пьесу?.. Нет. У меня было намерение посмотреть ее. Но я немного опоздал.

- Хотите, я устрою вас?

- Не сегодня, если позволите. Было бы обидно пропустить все начало. Лучше в один из ближайших дней.

Жермэна спрашивала себя: "Что ему- от меня нужно?" Ей стоило некоторого усилия вызвать в памяти вечер в кафе Кардиналь. Лысый и близорукий господин сидел на стуле против нее. Она сама и Гюро устроились на мягком диванчике. Больше ей ничего не удалось вспомнить.

- О, я зашел в театр совершенно случайно. Или, вернее, благодаря довольно странному совпадению. Представьте себе, я увидел ваше имя на афише, проходя мимо театра как раз в ту минуту, когда я думал о Гюро. Как раз в ту минуту я говорил себе: "Нужно все-таки пойти к нему, объясниться с ним". Не странно ли это? И вот меня потянуло в театр, и я зашел сюда с тайной надеждой, что, может быть, представится случай сказать вам несколько слов на волнующую меня тему. Ведь, не говоря уже обо всем остальном, я знаю, какое уважение питает к вам Гюро, как он ценит ваше мнение. О да, пожалуй, это немного бесцеремонно! Но я не особенно искусный дипломат. Или, точнее выражаясь, когда речь идет о друге детства, вроде Гюро, я не стремлюсь быть дипломатом. Понимаете, сударыня, такой человек, как он, выдвинувшийся исключительно благодаря собственным заслугам, завоевывающий все более и более видное положение, человек, который еще многого достигнет, - я убежден, что он поднимется гораздо выше, если только сам не вздумает преградить себе дорогу к будущему, - такой человек с каждым днем встречает все меньше людей, пытающихся говорить ему правду с риском навлечь на себя его неудовольствие. Но мы должны стать, не правда ли, сударыня, исключительно на точку зрения его интересов, его карьеры, его будущего. Заинтересованному лицу не всегда легко судить об этом, особенно если у человека, как в данном случае у Гюро, есть весьма благородная или, по меньшей мере, весьма почтенная склонность, - иногда, впрочем, доводящая до нежелательных последствий, - считаться прежде всего со своим партийным идеалом, или, если угодно, - по-моему, он не слишком партийный человек, во всяком случае, менее партийный, чем другие, и нисколько не похож на сектанта или комитетчика, - со своим, скажем, философским идеалом. И вот почему, кстати, я считаю, что для него было величайшим счастьем не знаю, достаточно ли он понимает это - встретить женщину, являющуюся не только большой актрисой, которой я с восторгом аплодировал бы сегодня, если бы пришел немного раньше, но и здравомыслящим существом, способным дать хорошрий совет. Я говорю с вами очень свободно, даже чересчур свободно. Но когда я думаю о Гюро, мне всегда представляется, что я еще учусь в Турском лицее. А ведь вы знаете, какой непринужденностью отличаются отношения школьных товарищей...

Он остановился, снял пенсне, провел рукой по глазам и посмотрел на Жермэну своим близоруким взглядом, дав волю легкому смешку, полному родственного благодушия.

Жермэна тщетно искала какой-нибудь фразы вроде тех, которые ей пришлось выслушать. Однако посетитель заговорил снова.

- Может быть, я злоупотребляю вашим временем? Выставьте меня за дверь, не стесняясь.

- Нет. Я не занята в середине пьесы. Вы пришли сообщить мне что-то, не правда ли?

- Я вижусь с Гюро гораздо реже, чем мне хотелось бы, потому что не решаюсь беспокоить его, и еще потому, что мы оба очень заняты, каждый по-своему. Но я слежу за всем, что он делает. Газеты возвещают о запросе. Это, конечно, для вас не новость. Вы, наверное, в курсе всех его дел. Впрочем, может быть, я и не придавал бы этому особого значения. Но благодаря общению с некоторыми людьми, благодаря некоторым кругам, где у меня есть друзья, я поставлен в условия, дающие мне возможность составить себе представление о запросах вообще, о трудностях, да, о необыкновенных трудностях, с которыми они связаны, и о препятствиях, о которые рискуешь сломать себе нос, и не только нос, и но и ребра, - я выразился точно: ребра. Согласитесь сами, было бы слишком нелепо, если бы Гюро, имея перед собой такое будущее, споткнулся на подобной авантюре лишь оттого, что никто не удосужился вовремя предупредить его. Мы с ним хорошо знакомы. И потому я не знаю, целесообразно ли будет, вам говорить ему о моем посещении. Правда, вы можете придать этому посещению характер случайности. Понимаете, мое личное убеждение таково: люди, заинтересованные во всей этой истории с денежной или иной точки зрения, но слишком хитрые, чтобы открыть свои карты, сговорились вытолкнуть его на первый план и поставить его под обстрел. Для вида ему дали какие-то документы... Но нельзя ни о чем судить только со своей колокольни... Лучше всего было бы установить контакт... По-моему, он даже обязан сделать это. Мы очень давно не завтракали вместе. Едва ли ему покажется странным мое приглашение. Но у меня нет ни малейшего желания ставить его в неприятное положение и подвергаться упрекам за то, что я заманил его в общество таких-то и таких-то людей.

Жермэна не знала, что ответить. Она ощущала туманную, хотя и несомненную опасность. Человек, сидевший против нее, сам по себе был нулем, но он пришел с какими-то полномочиями и за безличием его чувствовалась сила. Его запутанные речи не вызывали желания улыбаться. Все напряжение своих мыслительных способностей Жермэна сосредоточила на Гюро. "Как сказать ему об этом? Как заставить его согласиться на какую-то встречу? Я же говорила ему. Я предчувствовала, что это надвигается". Она заранее слышала его ответ. "Твой Авойе - дрянь. Подозрительная личность. Если у него хватит нахальства прийти ко мне, я просто-напросто укажу ему на дверь".

Гюро нельзя обвинять в прямолинейности. Жермэна ясно сознает, что он далеко не с легким сердцем принимает на себя риск этой затеи. Если бы риск показался ему чрезмерно большим по сравнению с намеченной целью, если бы у него создалось впечатление, что он лишь пешка в чужих руках, его точка зрения, может быть, и изменилась бы. С другой стороны, опасно дать ему понять, что враждебный лагерь рассчитывает запугать или подкупить его.

Она решает поддержать разговор.

- Если вы друг его юности, вы должны знать, что он не очень-то любит, когда на него пытаются оказывать давление.

Посетитель качает головой.

- Я знаю, это довольно трудно. Вот почему я и пришел посоветоваться с вами. Но прежде всего мне хотелось бы до конца убедить вас, что я забочусь исключительно об интересах Гюро. Мне жаль, что тема запроса так суха. Я взялся бы доказать вам с цифрами в руках, что кампания, в жертву которой, - вполне искренно, конечно, со всем присущим ему жаром и напором, - собирается принести себя Гюро, не имеет под собой сколь-нибудь солидных оснований. И потом, разве все в этом мире чисто? Разве все в нем безупречно? Разве пристало такому человеку, как он, разыгрывать Дон-Кихота? Полноте! Возьмем хотя бы сцену. Представьте себе актера, воодушевленного высоким идеалом, который согласился бы поступить в театр не раньше, чем ему дали бы отчет, с точностью до сантима, в происхождении капиталов театральной антрепризы. Не раньше, чем он убедился бы, что искусство его непричастно ни к чему подозрительному. А? Ведь это вызвало бы смех.

Он понизил голос.

- Мне кажется, для такого человека, как Гюро, верхом честолюбия было бы добиться торжества своих политических идей. Что вы на это скажете? Я ведь и не думаю умалять его достоинства! Спросите, например, у радикалов, далеко ли они ушли бы в смысле получения власти и осуществления своей программы, если бы у них не было известных точек опоры? Задайте тот же вопрос Клемансо. Даже идейные схватки требуют денег, больших денег, Согласия других людей, сочувственного отношения и, время от времени, дружеской помощи. Рассмотрим теперь противоположную гипотезу. Возьмем человека, навеки вооружившего против себя очень могущественных людей, которые повсюду имеют заручку, которым в известных случаях стоит только издали сделать знак, чтобы кто-то поспешил исполнить их волю. Не будем заранее сгущать краски...

Он пододвинул стул и стал говорить еще тише.

- Как и мне, вам известно, что полжение Марки не из блестящих. Три или четыре года тому назад он реорганизовал свою антрепризу в акционерное общество. Театральные предприятия зиждятся на ничтожном капитале. Однако вот уже несколько лет, как под влиянием вечной нужды в деньгах он уступил часть своих акций и потерял большинство, убеждая себя, что эти акции будут мирно покоиться в ящиках друзей и знакомых, которые не станут чинить ему неприятности. И в самом деле, собрания проходили так, как ему было угодно. В обычное время людям, стоящим в стороне и ворочающим в двадцать раз более крупными суммами, даже в голову не приходит оспаривать у человека, ведущего предприятие, контроль над делом, столь скромным в финансовом смысле и приносящим столь ничтожные доходы. Они вложили в это дело небольшие деньги по знакомству, чуть ли не из любезности, и поставили на них крест. Они едва дают себе труд подписывать посылаемые им бумаги. И однако же, если кто-нибудь из акционеров по той или иной причине пожелает заручиться большинством, он без труда добьется этого. Акции сами поплывут ему в руки. И что такое пятьдесят или сто тысяч франков для людей, о которых я говорю? Сущие пустяки.

Он прервал свою речь и разразился подобием смеха.

- Сейчас вы начнете возмущаться. Представьте себе, при желании я завтра же мог бы сделаться вашим директором. Не правда ли, забавно?.. Вы, разумеется, понимаете, за чей счет.

В эту минуту молодая женщина не попыталась отнестись критически к правдоподобию такого утверждения. Она только с ужасом просмаковала угрозу. "Он или другой. Они подослали его, чтобы я хорошенько усвоила одно: если Гюро будет несговорчив, сюда нарочно посадят человека, который отравит мне жизнь. Я связана только на два года, и, рассуждая теоретически, условия контракта охраняют мои интересы. Но два года - это очень много более чем достаточно для нанесения мне чувствительного ущерба. И найдется тысяча вещей, которых контракт не предусматривает. Когда актрису начинают преследовать..."

Вдруг она испугалась, что тревога ее слишком заметна. Она постаралась улыбнуться и заговорила развязным, почти наглым тоном.

- Вы? Нашим директором? Актерскую братию этим не удивишь. У вас вид человека, умеющего читать и писать. Ну, конечно, раз вы учились в одном лицее с Гюро. Значит, все благополучно. Вместо вас могли бы посадить какого-нибудь продавца каштанов. Сейчас же расскажу об этом Марки; посмотрим, какую он состроит физиономию.

- Нет, нет, пожалуйста. Ведь это еще не решено; на это нет даже, вероятно, никаких шансов. И потом я открылся вам самым конфиденциальным образом.

Жермэна опять повысила тон. Она испытывала необычайный прилив гордости и мужества.

- О, позвольте, дорогой господин Авойе! Вы пришли сюда вовсе не для излияний. Вы пришли угрожать мне. Не будем смешивать понятия. Производят ли на меня впечатление ваши угрозы - это мое дело. Но неужели вы воображаете, что я чувствую себя обязанной по отношению к вам скромностью или чем бы то ни было? Бросьте шутки!

Она перевела дыхание и, придав блеск глазам, выпрямившись, продолжала:

- Я-то, впрочем, никогда не теряю спокойствия. А вот, что скажет Гюро, узнав обо всем этом, другой вопрос.

- Но он ничего не узнает, помилуйте! Не узнает! Ради бога, не делайте глупостей. Может быть, я неправильно осветил вам положение, позволил себе какую-нибудь бестактность. Но ведь мною руководит желание оказать услугу Гюро и вам.

Он казался очень взволнованным. Она продолжала все так же порывисто:

- Он вполне способен начать с этого свою речь в Палате и рассказать во всеуслышание, к каким способам запугивания прибегают эти господа. Нашли кого запугивать! Женщину! Или же он напишет передовицу для своей газеты. Не думаете ли вы, что скандал обернется против него? Потому, что узнают про мою связь с ним? Но мы никогда ни от кого не прятались. Я живу на собственный заработок. О, ручаюсь вам, общественное мнение доставит вашим нефтепромышленникам порядочно неприятных минут. За кого принимаете вы французов?

Авойе делал то испуганные, то успокоительные жесты. Или проводил ладонями по черепу. Или, вытянув руки по направлению к Жермэне, махал ими, как махают носовым платком в знак приветствия.

- Сударыня! Сударыня! Вы совершенно заблуждаетесь относительно моих намерений. Мне следовало бы молчать. Но поскольку я уж начал говорить, лучше все-таки договорить до конца. Вы сами увидите, что я шел к вам не в качестве врага Гюро. Вы упомянули о его газете. Вы и не подозреваете, как удачно или, вернее, неудачно это упоминание. Со вчерашнего дня газета принадлежит лицам, о которых все время идет речь. Очень просто. Словом, большая часть акций в их руках. Это даже недорого обошлось им. Несчастная газета с направлением, с трудом натягивающая тридцать тридцать пять тысяч тиража, задолжавшая бог знает сколько типографии, бумажной фабрике, всяким посредникам...

- Как? Разве Трелар больше не играет там главной роли?

- Играет. Но он продержится только до тех пор, пока будет идти на поводу. Теперь вы понимаете?

Он встал. Лицо его выражало бесконечное сожаление. Он добавил:

- Начинает ли вам становиться ясно, почему, проходя сейчас по бульвару, я думал о Гюро, почему, когда я вдруг увидел на афише ваше имя, в моем уме сразу возникла вполне естественная ассоциация, и почему я решился зайти сюда?

На физиономии его опять появилось жалостливое выражение. Он как будто взирал с моста на Гюро и Жермэну, двух несчастных, тонущих в водовороте и отталкивающих спасательный круг, который им бросили.

Дерзость Жермэны выдохлась: выдохлось отчасти и мужество. Она чувствовала, что какая-то тайная и непреодолимая сила распространяется вокруг нее, проникая во все отверстия, щели, закоулки общества, и что рано или поздно эта сила поглотит ее, как струя смолы поглощает маленькую муху. Она думала о себе, а не о Гюро, и это было эгоистично. Но ей и в голову не приходило сказать себе, что для нее проще всего было бы отделить свою судьбу от судьбы Гюро. Таким образом самый эгоизм ее превращался в форму проявления глубокой привязанности.

- Что же я должна сделать, по-вашему? - прошептала она.

- Заставьте его призадуматься. Еще не поздно. Вы, конечно, знаете, как за это взяться. Я всегда к его услугам. Повторяю, никакой предвзятой вражды к нему нет. Напротив, кое-кто рад был бы обласкать его и способствовать его вполне заслуженному возвышению. Ибо, как я уже говорил вам, его считают человеком убежденным, но не фанатичным. Я действительно проникся искренней симпатией к его личности и к некоторым его разумным идеям. Однако, не станете же вы требовать от людей, чтобы они делали себе харакири. Я оставлю вам мой адрес. У вас нет телефона? У меня тоже. Вот что. В случае надобности пошлите мне записку пневматической почтой. Может быть, я опять загляну к вам. Так или иначе, мы должны поддерживать связь.

XII

НОЧЬ КИНЭТА

В тот миг, как Жак Авойе вышел из театра и, несмотря на все свои заботы, с наслаждением глотнул бодрящий вечерний воздух, Кинэт снова зажег маленькую лампу, служившую ночником.

Он лег рано, поддавшись крайней усталости и рассчитывая на целительное действие сна. Но сон не шел к нему. Зато бесчисленные смутные тревоги, постепенно накопившиеся за день в его груди, мало-помалу уступили место более связным размышлениям, в самой ясности которых было уже что-то успокоительное.

Он принялся подводить итоги минувшего дня, перебирая в памяти каждый отдельный момент его. Одни моменты были хороши, другие сомнительны, третьи заслуживали порицания. Он добился очень четкой классификации. Испытующий взгляд его расчленил визит к Софи Паран на множество обстоятельств и эпизодов. Он прослеживал их в порядке последовательности, взвешивая отдельные звенья и стараясь дать им правильную оценку. Ему не приходило в голову, что событие само по себе является чем-то единым и цельным и что, составляя суждение о нем, бесполезно стремиться к выделению деталей. (Обстоятельство, почитаемое благоприятным, часто может возникнуть лишь благодаря другому, неблагоприятному обстоятельству.) Ему была присуща аналитическая точка зрения. И хотя ощущение какой-то глубокой фатальности, наверное, таилось в нем, хотя многое указывало ему на ее угрожающее присутствие, в мире, представлявшемся его разуму, царила свобода, каждый поступок являлся результатом определенного решения и, следовательно, всегда легко было допустить замену одного события другим, исправление одного события посредством другого.

Работа мысли окончательно прогнала сон. Находя, что бодрствовать в темноте более утомительно, Кинэт зажег лампу.

Кровать, покрытая безупречно чистыми простынями и одеялом, заполняла правый угол маленькой, скромно обставленной комнаты, тоже содержавшейся в образцовом порядке. На стуле лежала сложенная одежда; на ночном столике, рядом с часами и лампой, покоился электрический пояс.

"Вопрос улицы Тайпэн ликвидирован. С некоторым опозданием, но довольно благополучно. Вот где меня не увидят больше. Завтра утром, в половине десятого, я встречусь с Легедри на углу улицы Бобур. Отвезу его на улицу предместья Сен Дени. Помогу ему устроиться. Он при мне же начнет вырезать обои.

К сожалению, вопрос улицы Вандам далеко не так близок к разрешению. Смутный осадок. Тревожное чувство. Длительное осложнение. Нельзя успокоиться на этом. Нельзя поддаться лени...

Мое посещение привратницы того дома? С одной стороны, это хорошо. С другой - плохо. Отныне я включен в число людей, приходивших или возвращавшихся на место преступления. Она имеет право указать на меня полиции. Но мне нужно было собрать кое-какие сведения. Я собрал сведения исчерпывающие. Она видела Легедри. За несколько минут до его вторжения ко мне. Может ли она описать наружность Легедри? Нет. Узнает ли она Легедри, если его приведут к ней? Вероятно, да. Существенное обстоятельство. Судя по ее словам, она еще никому не проболталась. Но если она скажет об этом даже в неопределенных тонах, дело примет очень серьезный оборот. Силуэт. Время. Место. А вдруг кто-нибудь видел, как Легедри вбежал ко мне в мастерскую?.."

Мало-помалу мысли Кинэта, отстаивались. Легкие затруднения колыхались где-то на поверхности, все менее заметные, постепенно тающие. Наиболее тяжелые затруднения оседали книзу, приковывали взор.

Кинэт кусал усы, устремлял пронизывающий взгляд на бумажный цветок, выделял из бороды волосок, сжимал его двумя ногтями и быстро выдергивал, подбадривая себя болью. Или же подолгу чесал бок, слегка натертый электрическим поясом, и с рассеянным любопытством вдыхал запах пота, остававшийся на пальцах.

Одна мысль становилась все более неотвязной.

"Приход ко мне Легедри во вторник, 6 октября. За несколько минут его видели в проходном дворе. Присутствие в переплетной Легедри, окровавленного Легедри".

Днем эта мысль мелькала в ряду других. Она была лишь тревожной точкой и сливалась со многими другими точками, более или менее быстро проплывавшими через поле сознания. Но за последний час она превратилась в ядро, сосредоточившее в себе всю рассеянную опасность.

Сперва Кинэт попробовал отнестись к ней с презрением.

"Разумеется, если бы Легедри не зашел ко мне или зашел к соседу, в дальнейшем ничего не случилось бы; во всяком случае, ничего не случилось бы со мной. Глупо ломать над этим голову".

Но мучило его вовсе не то, что случилось в дальнейшем, а само присутствие Легедри у него, Кинэта, утром 6 октября.

Почему? Во-первых, невозможно было утверждать, что никто не видел, как Легедри вошел в переплетную. Во-вторых, беря вопрос шире, присутствие человека в определенном месте, в определенный час, является фактом раз навсегда совершившимся, оставившим бог знает какие следы. Абсолютно не доказано, что эти следы не обнаружатся, что этот факт не будет установлен. (Последующие встречи Кинэта и Легедри тоже являлись фактами, имевшими место, фактами, навсегда совершившимися. Но было бесконечно мало шансов на то, что о них узнают или даже заподозрят, если первоначальная встреча осталась бы необнаруженной.) Уничтожить факт, имевший место. Мысль соблазнительная. К какой бездне может привести эта мысль, Кинэт еще не догадывается. Он возбужденно кружит вокруг нее. Уничтожить событие, уничтожить вещь. Стереть всякий след "существующего" в широчайшем смысле слова. Кинэт не думает специально о существовании личном, о существовании человека. Он не испытывает также желания истреблять. Сила, которая влечет его на этот путь, обладает чисто интеллектуальной привлекательностью некоторых изысканий. Он чувствует призвание к таким изысканиям. Его ум жаждет работать в этой области. Он уже ощущает первый трепет творческой догадки.

Но ему некогда предаваться мечтам. Навязчивая мысль грубо поворачивает его к определенному факту. Кинэту представляется, что с ним разговаривает полицейский. Начав с нескольких чисто официальных фраз, человек этот вежливо говорит:

- Простите, сударь. Есть факт, который нам хотелось бы выяснить. В прошлый вторник, приблизительно в девять часов утра, к вам в магазин с испуганным видом вбежал некий субъект. Минутой раньше этот субъект вышел из проходного двора, обслуживающего флигель, в котором было совершено убийство.

- Но, сударь...

- Спорить бесполезно. Оба факта, о которых идет речь, установлены двумя свидетелями: привратницей дома N 18 и женщиной, вытряхивавшей тряпку (вопреки нашим постановлениям, кстати) из окна противоположного дома. Означенный субъект пробыл у вас по крайней мере полчаса. Что произошло за эти полчаса?

Кинэт пытается ответить и постепенно делает уступку за уступкой.

- Я не помню точно. Вы говорите, этот человек приходил ко мне? Пусть так. Вероятно, он говорил со мной на безразличные темы.

Но на такой позиции удержаться трудно.

- Ах, да! Помню. Он предложил мне купить у него гравюры. Я отказался. Он долго настаивал.

Но полицейский ехидно усмехается.

Кинэт вспоминает версию, придуманную им в первый же день.

- Он будто бы поранил себя и ему нужно было вымыться. Конечно, это показалось мне немного подозрительным, но... И так далее.

Полицейский возражает.

- Почему же вы не заявили нам об этом происшествии?

Еще вчера возможен был такой ответ:

- Если бы до меня дошли слухи о каком-нибудь преступлении, о чем-либо сколько-нибудь серьезном, случившемся поблизости, я...

С сегодняшнего утра его молчанию нет оправданий.

Он подходит к вопросу с другого конца.

"Допустим, что это правда, что "неизвестный" действительно зашел ко мне с намерением почиститься, но что он остался "неизвестным", что он ни в чем мне не признался, что я не видел его больше. Что бы я сделал в таком случае? Молчал ли бы я? Может быть. Но только до сегодняшнего утра. Прочитав утреннюю газету, я ужаснулся бы. Я схватил бы шляпу и пошел бы к комиссару".

Он несколько раз повторяет:

"Я пошел бы к комиссару".

Голос логики, голос с металлическим тембром звучит в его голове.

"Следовательно, ты должен пойти к комиссару".

Он пожимает плечами, протестует.

"Нелепость. Бредовая мысль. Плод усталости и возбуждения. Я отказываюсь вникать в нее".

Однако он в нее вникает. Даже больше, он мысленно разыгрывает ее во всех подробностях. Он видит себя на следующее утро встающим рано, тщательно одевающимся, выходящим из дому, идущим по прохладным улицам. Он просит дежурного доложить о своем приходе.

"Я хочу сделать важное сообщение".

Комиссар принимает его, указывает ему на стул. Он ищет слов, с которых удобно было бы начать.

В этот миг он сознает, что решение его уже принято, что завтра утром уже никто не может помешать ему встать рано, тщательно одеться, пойти к комиссару. Но он хочет знать, почему нужно идти к нему.

Сперва ответы неясны.

"Потому что я должен предупредить его. Я чувствую, если я не пойду к нему, он придет ко мне. Инициатива. Наступательная политика. Выбор поля сражения. Война на неприятельской территории".

Потом аргументы становятся определеннее.

"Следствие едва начато. Восприимчивость у них еще совсем свежая. Первые показания могут стать решающими. Мое вполне добровольное свидетельство не только выгородит меня, но и навсегда заметет следы. Что могут противопоставить ему другие свидетели? Сосед, в просонках слышавший какие-то звуки? Соседка, видевшая из окна, как Легедри покидал флигель? Расстояние от окна до флигеля слишком велико, чтобы ее слова приняли в расчет. Остается старуха-привратница. Вот это скверно. Но это скверно только в случае ареста Легедри. Ручаюсь, что с описанием примет она не справится, что ее описание совершенно разобьется о точность моего. Я твердо рассчитываю произвести на них большое впечатление. Кроме Легедри, я единственный человек в мире, знающий самую суть дела. Я тщательно обдумаю свое показание. Оно будет обладать именно той степенью ясности, согласованности и правдоподобия, которую я найду наиболее благоприятной. Я даже постараюсь обесценить им последующие показания".

Он испытывал большое облегчение. Чувствовал себя в согласии с самим собой; почти радовался. Собственная постель перестала казаться ему враждебной. Бессонница продолжится, но это будет бессонница плодотворная, заполненная комбинированием, поисками наилучшего решения вопроса, такая бессонница, при которой незаметно летит время.

Тягостная мысль все-таки пришла ему в голову.

"Многие преступники пытались обмануть правосудие хитро построенными показаниями. Однако после некоторого периода блуждания в потемках они попадались и кончали жизнь на эшафоте... Особенно часто наблюдается это в семейных преступлениях. Таких преступников выдают их собственные показания, признанные ложными.

Но как бы ни сложились обстоятельства, для меня не может быть и речи об эшафоте. Оставим эшафот в покое. К тому же, семейные преступления всегда основаны на знаменитой поговорке, смысл которой я позавчера проверил у Ларусса: Feci cui prodest. Это применимо и к соучастникам. Когда зять убивает тестя из-за денежной ссоры (а такие ссоры происходят повсеместно) и служанка, любовница зятя пытается выгородить его, у следователя с самого же начала создается определенное мнение. Показание несчастного выслушивают с улыбкой. Вдобавок, оно большей частью очень плохо обдумано. Сила моя в том, что мое участие в этом деле совершенно неправдоподобно. Даже Легедри, которому оно на руку, не может себе уяснить его. Сила моя и в том, что я исключительно умен. Ну, да. Почему не признать это? Практическая неудача моей карьеры ничего не доказывает. И потом, некоторые очень умные люди при известных обстоятельствах склонны терять голову. Я головы не теряю. Разумеется, с прошлого вторника у меня далеко не всегда бывало абсолютное хладнокровие. Но я могу его достигнуть. Сейчас, например, мой ум работает с такой же ясностью, с какой он работал над планом однорельсовой железной дороги. И если за ночь я хорошенько обдумаю форму моего показания, если я учту все, даже опасность, таящуюся в чрезмерной точности, если я сохраню налет чего-то странного и необъяснимого, как своего рода изюминку, чтобы случившееся казалось правдоподобным - тогда мне останется только выпить чашку черного кофе, более крепкого, чем всегда, но и я берусь провести всех комиссаров полиции и всех судебных следователей на земле".

Между тем, предельная ясность, ощущаемая переплетчиком, ясность, в лучах которой перед ним как будто открывались тайные глубины его существа, оставляла в тени самые, может быть, решающие побуждения к намеченному на завтра шагу. Конечно, слепота его не была полной; он просто не стремился увидеть их. Он чтил в своих побуждениях то, что человек лелеет и бережет больше всего: применение самых сокровенных своих теорий, тайну фабрикации поступков, носящих на себе отпечаток личности.

В этом отношении у Кинэта были слабости, в которых он избегал признаваться, например, некоторый страх, похожий на страх, вызываемый бездной, заставлявший его перед лицом грозной опасности идти прямо навстречу ей, не столько для того, чтобы бросить ей вызов или ее измерить, сколько для того, чтобы прикоснуться к ней, как многие прикасаются к железу и к дереву. Так что склонность к "предупредительным действиям", завлекшая его во флигель на улице Дайу и в магазин на улице Вандам, являлась скорее потребностью выполнить суеверный обряд, чем реакцией самосохранения. Он испытывал также почти непреодолимое желание пережить напряженную сцену, уже всплывшую в его фантазии. Так мало было нужно, чтобы она стала реальной! Кинэт мог приукрасить это желание лестным словом, назвать его любовью к риску, или, еще лучше, установить связь между ним и зудом предприимчивости, охватившим его еще утром после появления Жюльеты. Но в этот вечер, в одиночестве этой холодноватой комнаты, в этой постели, не совсем прогревшейся от тепла его тела, он не расположен был доверять прихотям настроения. Он положил себе за правило решаться только на поступки, казавшиеся ему вполне разумными. Он старался создать себе иллюзию бесстрастного повиновения холодным расчетам.

Вот отчего ему трудно было понять, что сильнейшее побуждение его сводится к желанию поскорее связаться с полицией. В сущности, за последние шесть дней желание это беспрерывно росло. Теперь Кинэт с нетерпением ждал минуты, когда он очутится в тесной приемной, лицом к лицу с человеком, который будет для него "полицией" или, вернее, членом, щупальцем, одной из бесчисленных пар глаз одного из щупальцев полиции. За последние шесть дней он ни разу не сделал ее объектом своих размышлений. Но в нем постепенно зрел ее образ, становившийся все более живым, все более принимавший характер галлюцинации. Он чувствовал, как она скользит вдоль улиц, ощупывает стены, ищет. Неловкие движения, почти вслепую. Но они повторяются, упорствуют. Липкие прикосновения. Но во всем этом большом теле, от одного конца к другому, происходит движение мыслей, сведений, тайных приказов. Эта ползучая охота интересует далеко не всех. Кинэту вдруг делается ясно, что некоторые люди чувствительны к полиции, что между ними и ею существует взаимный ток. Они чувствуют, как она овладевает пространством и приближается. Она чувствует, как они съеживаются и бегут от нее. До утра 6 октября Кинэт не был чувствителен к полиции. Теперь у него эта чувствительность есть.

Она проявляется еще не столько в сильном страхе, сколько в любопытстве, в симпатии, в страстном тяготении. Она требует, чтобы он не прятался от полиции, а наоборот, искал ее, "вешался ей на шею". Может быть, ради исцеления от страха. Может быть, ради очень смелого эксперимента. И еще потому, что инстинкт советует ему освоиться с полицией и, не теряя времени, научиться отражать ее приемы, ее угрозы, ее натиск. (Что-то говорит ему, что его отношения с ней уже не прекратятся.) Но особенно потому, что он ждет от встречи с ней какой-то особенной услады.

Он думает:

"Я мог бы работать с ними. Мне ничего не стоило рассказать об этом Легедри. Я вижу себя там. У меня есть все, что надо для этого".

Его завтрашний шаг будет, конечно, маневром противника; но также и визитом влюбленного.

XIII

КОНТАКТ С ПОЛИЦИЕЙ

- Господин комиссар! Простите, что я беспокою вас в такое неурочное время и так настойчиво добивался приема. Сейчас вы все поймете. Мне кажется, я могу дать интересное показание о деле, вызвавшем волнение во всем квартале. Да, об убийстве на улице Дайу.

Комиссар, ожидавший какой-нибудь обычной жалобы и приготовившийся слушать одним ухом, поднял голову. Перед ним стоял несомненно один из самых почтенных буржуа пятнадцатого участка.

- Представьте себе, господин комиссар, я не спал из-за этого почти всю ночь. Чуть было не пришел к вам вчера вечером. Но не решился. Человеку, издавна привыкшему к спокойному образу жизни, трудно покидать свою нору. Быть замешанным в таком деле, хотя бы самым косвенным образом, как нельзя более неприятно. Итак, вот. У меня художественная переплетная. Мастерская моя находится как раз на улице Дайу. Клиентура у меня небольшая, но отборная. Зря ко мне не ходят. Новых лиц мало. Я смотрю на мою переплетную, как на маленькое святилище труда. При случае, господин комиссар, я с удовольствием показал бы вам несколько образцов искусства, еще поддерживающего благородные традиции.

- Да, я как будто припоминаю ваш магазин. По правой стороне, если идти с бульвара, не правда ли?

- Совершенно верно, господин комиссар. Вы, наверное, знаете толк в книгах. Вам случалось засматриваться на красивые томики, выставленные у меня в витрине. В другой раз заходите, пожалуйста. Мы побеседуем. В частности, я покажу вам два-три иллюстрированных издания восемнадцатого века. Иллюстрации немного фривольные, но замечательно красивые. Итак, в прошлый вторник, мне кажется по крайней мере, что это было во вторник, ровно неделю тому назад, я погрузился в довольно сложную работу, как вдруг услышал, что наружная дверь магазина с шумом открылась. Бросаюсь навстречу. Вижу человека, одетого более или менее прилично, но в нескольких местах перепачканного, с пораненными или оцарапанными руками. Вид у него очень взбудораженный. Он сказал мне: "Я только что попал под экипаж. Позвольте умыться". Признаюсь, господин комиссар, в ту минуту мне в голову не пришло проверять его слова. Я бросил взгляд на улицу, но ничего не увидел. Потом повел неизвестного к кухонной раковине. В то время, как он приводил себя в порядок, я стал осторожненько задавать вопросы. Волнение его казалось мне совершенно естественным. "Что это был за экипаж?" "Это был автомобиль", - ответил он. "Где это произошло?" "В двух шагах отсюда". "И автомобиль не остановился? Вам не оказали помощи?" "Нет. Впрочем, виноват всецело я сам. Не знаю даже, заметил ли меня шофер". Право, господин комиссар, во всем этом не было ничего особенно странного. Даже в появлении этого человека у меня. Аптеки на нашей улице нет. И к тому же я по природе не мнителен. Одно удивило меня. Окровавленный платок, который неизвестный вытащил из кармана. Но в сущности и этому могло найтись объяснение. Я только сказал ему: "Вы потеряли много крови". Он ответил мне что-то вроде: "Это и лучше" или "Скорей пройдет". Примерно двадцать минут спустя он ушел, поблагодарив меня. Я о нем больше не думал. Я даже не удивился, что ничего не слышно о несчастном случае с автомобилем. Во-первых, я не поддерживаю знакомства с соседями. Во-вторых, мы уже привыкли к бесцеремонности автомобилей, к постоянным опасностям... Угадываете ли вы теперь, господин комиссар, какое сопоставление я сделал вчера утром, прочитав газету?

Комиссар на мгновенье задумался, улыбнулся и спросил:

- Вы думаете?...

- О, я вовсе не утверждаю, что сопоставление тут неизбежно. Это настолько под вопросом, что вчера утром, или точнее, около полудня, впервые прочитав заметку о преступлении, я подумал обо всем, что угодно, в частности, об отсутствии безопасности в квартале, казавшимся мне таким спокойным, о том, что мне, человеку, одиноко живущему в изолированном доме, следовало бы завести из предосторожности большого сторожевого пса, но ни на минуту не подумал о посетителе, который был у меня в прошлый вторник. Только вечером, когда я снова взялся за газету, у меня появилась эта мысль. Повторяю, я чуть было сразу не пошел к вам. Меня удержало отчасти некоторое отвращение к шагам такого рода, отчасти желание обсудить эту гипотезу и дать ей созреть. Всю ночь, честное слово, вертелась она у меня в мозгу, и я решил прийти поговорить о ней с вами, рискуя напрасно обеспокоить вас.

- Да нет. Вы хорошо сделали. Судя по первому впечатлению, я не думаю, чтобы существовало какое-либо соотношение между убийством старой ведьмы и появлением у вас этого человека. Уже число как будто не совпадает. Время тоже. ("Время тоже,- подумал Кинет. - Отлично. Привратница еще ничего не сказала. Или словам ее не придали значения"). Убийство вряд ли могло произойти среди бела дня. Однако люди, имеющие, как им кажется, улики, хотя бы очень слабые, поступают правильно, сообщая их нам. Разобраться в них наше дело. Знаете, инспектор полиции, установивший факт преступления, как раз вдесь, рядом. Мы попросим его высказаться.

Инспектор, человек лет тридцати пяти, довольно высокий, с полными щеками, относительно приветливый и всей повадкой гораздо более напоминавший представителя торговой фирмы, чем полицейского чиновника, выслушал комиссара, вкратце изложившего показание переплетчика.

- Разумеется, довольно мало вероятно, чтобы это был тот субъект, которого мы ищем. Но так как до сих пор нам не удалось напасть на след... ("Старуха еще ничего не сказала", - снова подумал Кинэт) ... мы не имеем права быть особенно разборчивыми. Не было ли у вашего незнакомца каких-нибудь пакетов?

- Кажется, нет... Я даже почти уверен, что у него пакетов не было.

- Правда, он мог отдать их своему соучастнику. Легко допустить, что таковой был. В котором часу это произошло?

- Я уже успел немного поработать. На часы я не смотрел. Утро было в разгаре.

- Часов десять?

- Скорее половина десятого.

Вмешался комиссар.

- Я уж говорил, что время не совпадает.

- Не совпадает с нашей предварительной гипотезой. Конечно; мы мало допускаем, что убийство было совершено днем. С другой стороны, убийца мог почему-либо задержаться близ места преступления.

- Не совпадает и число.

- Это врачи говорят про воскресенье. Что касается меня, то, знаете ли, ошибка в сорок восемь часов...

Кинэт вежливо перебил его:

- Я думал, у вас уже есть улики... или даже другие показания. Удивительно, что соседи ничего не слышали, ничего не заметили...

Полицейские не отозвались. Казалось, они размышляли о чем-то.

- Если мои сведения ни с чем не согласуются, то они в значительной степени теряют интерес.

- Это не основание, чтобы пренебрегать ими, - возразил инспектор. У вас сохранилось сколько-нибудь определенное воспоминание об этом человеке? Можете ли вы описать его приметы?

В голове Кинэта молнией пронеслась мысль:

"Вот решительная минута. От нее, может быть, зависит все. Ко мне, раздумье всей бессонной ночи, ко мне, искусная дозировка!"

Незадолго до рассвета Кинэт изложил на бумаге по пунктам описание вымышленных примет, на которых ему заблагорассудилось остановиться.

Бумага лежала в кармане. Он как будто видел расположение строк. Но он должен был избежать тона человека, говорящего что-то наизусть. Или, вернее, делая планомерное и быстрое усилие памяти, должен был симулировать усилие, гораздо менее уверенное.

- Кажется, да, - начал он, - хотя у меня и нет привычки к этому. Впрочем, лицо его невольно обращало на себя внимание. Особенно нос, с большой горбинкой, и черные глаза под косматыми бровями. Щеки худые, впалые. Вид, как бы это сказать? Не то, пожалуй, испанца, не то даже восточного человека.

- Усы?

- Да, черные, очень густые, довольно длинные.

- Высокий или низкий лоб?

- Скорее низкий.

- Узкое лицо?

- Да.

- Приблизительно какой возраст?

- Около сорока.

- Какой рост? Какое телосложение?

- Я хотел сказать, что рост высокий, но теперь спрашиваю себя, не показался ли он мне высоким благодаря худобе.

- Подождите, я запишу все это. В общем - тип мулата?

- Да... но не слишком.

- Говорит с акцентом?

- Нет. Голос довольно низкий... Ничего особенно характерного.

- Нос, вы сказали, с горбинкой? Не сломанный? Может быть, в этом месте сильно выступает кость?

- Нет, по-моему.

- Не запомнились ли вам какие-нибудь приметы? Родинки? Родимые пятна? Оспенные следы? Рубцы?

- Мне бросились в глаза две-три маленьких ямочки у него на лице, похожие на следы от оспы. Но в каких именно местах, не помню.

- А уши?

- Большие. Да. Очень даже большие.

- Особой формы? Острые?

- Пожалуй... да, кажется.

(Кинэт старается представить себе собственные уши.)

- Загнутые в верхней части? Вы обратили на это внимание?

- Нет, признаться...

И Кинэт прибавляет со смущенной улыбкой:

- Я воображал, что лицо его запечатлелось в моей памяти, как фотографический снимок. На самом же деле, как видите, многие подробности вызывают во мне сомнения.

- Вы описали его очень недурно. Мы привыкли к гораздо более неопределенным описаниям. Как он был одет?

Кинэт погрузился в притворную задумчивость. Ночью он тщательно разработал этот вопрос. Он пришел к заключению, что целесообразнее всего не давать об одежде никаких точных сведений. Если кто-нибудь из соседей действительно видел, как Легедри вошел в переплетную, такой свидетель мог рассмотреть цвет и характер одежды лучше, чем что-либо другое. Зачем подвергать себя риску впасть в противоречие с ним?

- Признаюсь, я опять в замешательстве. Единственное, что я осмеливаюсь утверждать, это то, что на нем был котелок... (Говоря о котелке, переплетчик без особого риска соглашался с возможным свидетелем.) ... Что касается одежды, она состояла, очевидно, из пиджачной пары самого обыкновенного покроя... Цвет от меня ускользнул совершенно.

- По всей вероятности, это был заурядный серый цвет. Можете ли вы сообщить нам что-нибудь еще?

- Ах, да! У него был очень заметный кадык.

- Если бы вам его показали, вы бы, конечно, узнали его?

- Я в этом убежден.

- Ну, хорошо, посмотрим.

Кинэт встал.

- Я к вашим услугам, господа. И в то же время надеюсь, что я вам не понадоблюсь.

Инспектор проводил его до коридора.

- Это будет зависеть от хода следствия. Если мы добьемся результатов в совершенно ином направлении, у нас не будет никаких оснований заниматься вашим неизвестным. Но если в нашем распоряжении останется только этот след, придется разыскать его. И ваша роль на этом не кончится. Во веком случае, благодарю вас.

XIV

ВОЕННЫЙ СОВЕТ У ШАНСЕНЕ.

ПАПКА ГЮРО И СТРАННАЯ ЛЮБОВНАЯ СЦЕНА

В кабинете г-на де Шансене на улице Моцарта сидят и курят трое мужчин. В виду раннего часа Шансене, только что кончивший завтрак, просит еще чашку кофе. Саммеко следует его примеру. Один Дебумье отдает предпочтение портвейну.

- Авойе пришел ко мне, когда я одевался, и проводил меня сюда, - говорит Саммеко. Ему не терпелось отдать отчет в своей вчерашней миссии. Я чуть было не пригласил его. Но такого молодца лучше держать на почтительном расстоянии. Из сказанного мной уже следует, что рапорт скорее оптимистичен. По его мнению, свидание с Гюро состоится тогда, когда мы этого пожелаем. Не будем забывать, однако, что Авойе сомнительная личность. Удовольствие, которое он испытывает, играя какую-то роль, и туманные выгоды, ожидаемые им, могут вскружить ему голову.

- По-моему, - заявляет Шансене, - он слишком много себе позволил. Ему удалось запугать женщину. Но отнюдь не доказано, что Гюро будет реагировать в том же духе и не сочтет вопросом чести не проявлять уступчивости в ответ на столь прямые угрозы. Во всяком случае, мы чересчур приоткрыли свои карты. Можно было действовать более вкрадчиво, более исподволь. Вы говорили с министром, Дебумье? Какое у вас впечатление?

- Знаете, я поймал его только в кулуарах. Мы разговаривали пять минут. И, по-видимому, ему не очень-то хотелось, чтобы нас видели вместе.

- Сказал же он хоть что-нибудь?

- Он сказал: "Я бы не поднял этой истории, потому что мне не свойственно добиваться смерти грешников. Но, нужно признаться, ваши дела неважны. Если Гюро действительно выступит с запросом, я объясню, почему status quo продолжалось. Я сделаю все, чтобы оправдать прошлое. Свое прошлое мне оправдать удастся, но не рассчитывайте, что я воспротивлюсь изменению порядков, при которых вы благоденствуете. Не рассчитывайте и на людей, которые займут мое место. Мне придется даже сказать, и, между прочим, это правда, что у меня в министерстве соответствующая реформа уже разрабатывалась, и что запрос Гюро только опередил наши намерения".

- Словом, крах! - говорит Саммеко.

- Очевидно, - соглашается Шансене. - Эту тяжбу мы можем выиграть лишь при условии, что она не будет разбираться.

- На прошлой неделе ты был настроен менее мрачно.

- За это время я много думал. Да и Бертран разочаровал меня. Он уверяет, что мы сильно преувеличиваем парламентскую подкупность.

- Как будто он сам не играл на ней!

- Согласно его уверениям, ценою денег можно заставить депутата голосовать с энтузиазмом за то, за что он голосовал бы без энтузиазма. Или в лучшем случае, заставить его голосовать по такому вопросу, по которому он предпочел бы воздержаться. Или, наконец, можно добиться, чтобы он согласился не бесноваться, когда никто и ничто не принуждает его к этому.

- Нам ничего больше и не нужно!

- Да, поскольку речь идет о Гюро, об одном Гюро. А ведь становится все более и более ясно, что загвоздка именно в нем и только в нем. До такой степени ясно, что, по-моему, он сам не может не отдавать себе отчета в этом. Мы в его руках. Он очень умный человек и должен это чувствовать. Ему не понадобилось бы почти никакого усилия, чтобы задушить нас. Он уже схватил нас за горло. А ведь, пожалуй, в настоящее время во всей Франции не нашлось бы другого крупного объединения, которое оказалось бы столь легко уязвимым. Такой удар нельзя нанести наугад.

- Не знаю, к какому выводу ты хочешь привести нас.

- Я тоже не знаю. Я нащупываю... Вопрошаю факты. Ведь данный вопрос не имеет прямого отношения к кругу его деятельности. Выборные интересы непосредственно не затронуты. Может быть, он хочет насолить министерству? Нет. Повод неподходящий. Может быть, ему нужны деньги и он шантажирует нас? Может быть, кто-нибудь оказывает на него давление? Надеюсь, через час все это станет мне немного более ясно.

- Каким образом?

- Пусть только это останется между нами. Хорошо? Я дал слово сохранить тайну. Ровно в десять у меня свидание в Префектуре.

Он пододвигает кресло, понижает голос.

- Я получу сведения о Гюро. От маленького чиновника. Это обойдется нам в тысячу франков. Я счел возможным решиться на такой расход, не посоветовавшись с вами.

- Я достал бы эти сведения даром от чиновника не маленького.

- Хорошо. Я беру тысячу франков на себя.

- Полно!

- Впрочем, твой не маленький чиновник впоследствии тоже пригодится. Если он может оказать нам существенную поддержку... Без двадцати пяти десять. Пожалуй, мне пора. Не хотите ли воспользоваться автомобилем? Нет? У Дебумье свой? В таком случае, до половины первого в моем клубе. Будем надеяться, что я приду к вам не с пустыми руками.

* * *

Прождав минут пять на кожаном диванчике, против застекленного помещения канцелярского сторожа, Шансене увидел, что по коридору с опаской пробирается тот чиновник, к которому он пришел.

Это был уже очень пожилой человек с длинными седеющими усами и почти белыми волосами, подстриженными ежом. Довольно большие и как будто решительные глаза. Очки. Сильно потрепанный жакет. Двойной очень высокий воротничок и галстук-пластрон.

Убедившись, что в помещении сторожа никого нет, чиновник необычайно вяло пожал руку Шансене.

- Идите за мной, - прошептал он. Если кто-нибудь попадется навстречу, сделайте вид, что вы не имеете ко мне никакого отношения.

Шансене почувствовал легкую досаду.

"Сколько церемоний! Ему хочется раздуть ту маленькую услугу, которую он мне оказывает".

Чиновник прошел два-три коридора, остановился перед дверью с матовым стеклом, послушал минутку и вошел в комнату, знаком предложив Шансене следовать за ним.

Комната была самая банальная, рассчитанная на двоих служащих. В ней стояли два сдвинутых письменных стола.

Собственноручно отодвинув на некоторое расстояние от своего стола стул, чиновник указал на него посетителю. Потом уселся в свою очередь, кашлянул и потер руки.

- Я попросил вас зайти в это время, - сказал он совершенно беззвучно, потому что сегодня утром мой коллега занят в другом месте. Нечего говорить вам, какие последствия грозили бы мне, если бы все открылось.

- В таком случае я в отчаянии, сударь, что причиняю вам столько огорчений и подвергаю вас опасности. Мой приятель мог без всякого труда добыть эти сведения у видного чиновника, с которым он знаком...

- Сомневаюсь... Сомневаюсь...

- Уверяю вас.

- Не представляю себе, какие именно сведения были бы сообщены вашему приятелю. Папка папке рознь. Да и назвал ли ваш приятель интересующее его лицо? Ведь речь идет не о г. Дюране, продавце зонтиков.

Он помолчал минутку, опять кашлянул.

- Словом, как угодно. Если вы рассчитываете получить те же сведения иным путем, со мной, пожалуйста, не стесняйтесь. Для меня это будет даже облегчением. За напрасные хлопоты я не возьму ничего.

Шансене, человек по натуре вспыльчивый, чуть не поймал чиновника на слове. Но он подумал, что Саммеко мог и прихвастнуть. Люди часто уверяют, что перед ними раскрыты все двери, но уверения эти сплошь и рядом оказываются пустой болтовней.

- Нет. Я не хочу, чтобы ваши труды пропали даром. Но я думаю, что ваше начальство менее щепетильно. И потом, вы имеете дело не с мальчишкой и не с болтуном.

Чиновник выдвинул левый ящик своего письменного стола и с поразительной ловкостью достал оттуда какой-то предмет, по всей вероятности, папку, ни размера, ни цвета которой Шансене не успел рассмотреть; затем, приподняв большой клеенчатый бювар, повернул его в сторону Шансене и заслонил им, как экраном, таинственную папку.

- Вы слышите меня? - прошептал он. - Я не буду говорить слишком громко. Если кто-нибудь неожиданно войдет, я сразу же переведу разговор на угрожающие письма, которые вы будто бы получили. Не вздумайте удивиться.

- Разве вы не позволите мне самому просмотреть эту папку? - растерянно спросил Шансене.

- Нет... Нет...

- Как же так?

- Я прочитаю вам дело.

- Простите, но я хочу прочитать его собственными глазами.

- Неужели вы думаете, что я стану сочинять небылицы!

- Нет, но может быть, вам придется делать выборки... Вообще, я не понимаю, абсолютно не понимаю. Остальные ваши предосторожности, пожалуй, только чрезмерны. Эта же предосторожность нелепа.

- Будь вы на моем месте, вы нашли бы ее весьма разумной.

- Почему?

- Уверяю вас, сударь. Благодаря ей, вы лишены возможности сказать, что эта папка была у вас в руках.

- Ребячество!

- Может быть.

У чиновника чувствовался такой прочный сплав упрямства и страха, что оставалось только подчиниться или уйти.

- Вы слушаете меня? Пожалуйста - ничего не записывайте. Мне неприятно, что я вынужден противоречить вам. Но повторяю, все это гораздо серьезнее, чем вы, по-видимому, думаете.

По-прежнему заслоненный большим прямоугольником клеенчатого бювара, он пробегал глазами дело, перелистывая страницу за страницей.

- Ну, что же? Почему вы не читаете?

- Сейчас. Я ищу, с чего начачть.

- Читайте по порядку.

- Порядок тут очень условный.

"Еще одна предосторожность, - подумал Шансене. - Он не желает даже, чтобы я ознакомился с общим характером дела. Наберемся терпения. Если его издевательство зайдем слишком далеко, я дам ему всего-навсего двести франков".

- Вот... Здесь говорится о происхождении известного вам лица. Вряд ли это особенно интересно. Отец - секретарь суда. Родился он, т.е. отец, в Бельфоре. Семья эльзасская, а, может быть, даже и немецкая, из великого герцогства Баденского.

- Позвольте! Да это очень интересно. Немецкое происхождение! У человека, специализирующегося на иностранной политике!

- Не так громко!.. Это вовсе еще не доказано. Для вас не тайна, что в наших делах масса сплетен. Между прочим, басня о незаконном рождении. Он будто бы сын не вышеупомянутого секретаря, а турского судьи. Отец его служил в это время в Туре. Но опять-таки не увлекайтесь. Утверждают, что судья платил за учение мальчика в лицее. Но тут необходимо было бы иметь точные данные о судье, имя которого для меня пустой звук. Возможно, что он оставил по себе в Туре безупречную память, что он вообще занимался благотворительностью, был известен добрыми делами. Знаете, эти папки - настоящие осиные гнезда. Я знавал немало умников, которые попадали впросак, подходя к ним не так, как следует. Начальство боится их, как чумы. Перейдемте лучше к описанию деятельности означенного лица. Так-с. Слушайте. Здесь опять неразбериха. Написано, что он масон, указано название ложи. А сбоку пометка, сделанная кем-то из служащих. Я читаю ее дословно: "Сведение ложное. Г. никогда не состоял членом масонского ордена, не принимал участия ни в каких ритуалах. Ошибка могла произойти потому, что он интересовался рабочими братствами, доныне процветающими вокруг Тура и действительно имеющими родственные черты с масонством как в силу происхождения, так и в силу сходства обрядов, вступительных и иных". Вот видите. Потом идет речь о денежных фондах в период его первой выборной кампании.

- Это как раз очень важно.

- Упоминается турский фабрикант, некий Лесушье, вложивший будто бы в это дело пятьдесят тысяч франков. Многовато, по-моему. При содействии Г. Лесушье получил несколько лет спустя орден. Ну, что же! Это вполне естественно. Потом начинается чрезвычайно путаная история о канонике, в которую я не советовал бы вам вникать.

- Почему?

- Потому что в ней нет никакого смысла. Г. будто бы виделся с этим каноником очень часто. Они вместе обедали. Было это в самый разгар деятельности Комба и борьбы с конгрегациями. Г. вотировал за Комба. Между тем все знали, что он одобряет далеко не все меры Комба, что, как и Бриан, он стоит за более мягкую политику, что он против изгнания всех без разбора. Отсюда масса предположений. Каноник будто бы играл роль посредника, были установлены какие-то оккультные связи, Г. заручился обещанием поддержки во время выборов, получал субсидии... А ведь, может быть, этот каноник просто-напросто причащал его, когда он был маленьким... Обвиняют Г. и в том, что он под шумок вел в полку агитацию против милитаризма. Полковник охарактеризовал его как "человека опасного, но слишком ловкого, чтобы открыто стать на такую позицию, которая позволила бы применить суровые меры". Иначе говоря, полковник, имевший с ним дело в то время, сожалеет, что его не удалось послать в дисциплинарный батальон. Теперь это вряд ли мешает означенному полковнику приставать к нему с просьбами о протекции.

- Все это очень скудно, по-моему. Нет ли каких-нибудь более существенных или более точных данных о его политической деятельности? Вы ничего не пропускаете?

- Нет. Я пропускаю похвалы. Чего-чего нет в наших делах! Есть даже похвалы. Я читаю дословно: "Как в своем политическом окружении, так и в различных сферах, с которыми он поддерживает связь, Г. пользуется репутацией абсолютно порядочного человека..."

- Жаль! - против воли вырвалось у Шансене.

- Вы находите? А!.. Пожалуй. Я продолжаю: "Имя Г. никогда не фигурировало ни в одном списке субсидий, проходивших через наши руки. Впрочем, образ жизни его, принадлежащий к числу самых скромных, вполне соответствует доходам, которые он показывает. Вознаграждение, получаемое им в парламенте, и заработки в области журналистики несомненно позволяют ему покрывать все расходы. Связь с Жермэной Бадер не может быть для него сколько-нибудь тяжелой обузой, так как означенная особа вполне обеспечена заработком в театре и вовсе не стремится к роскоши".

- Однако, мне говорили, что у нее одна из самых изящных квартир на набережной.

- Мало ли что говорят!

- А что еще относительно его личной жизни? Ерунда. Несколько лет тому назад он будто бы был постоянным посетителем знаменитого дома терпимости около Биржи. На самом деле он, может быть, всего только раз и заходил туда, выпить бокал-другой с приятелями. И потом, какое нам дело? Одна госпожа Бадер могла бы иметь что-нибудь против... Говорится тут и о мастерской одного художника, на Монмартре... Очень молоденькие натурщицы и опиум... Но имя Г. упоминается только между прочим, в числе знакомых художника. У художника были неприятности, и он попросил Г. оказать ему содействие. Г. содействие оказал. Но это ничего не доказывает... До Жермэны Бадер любовницей его была старшая мастерица швейной фирмы. Он ее бросил. Некоторое время эта особа преследовала его... Самая банальная история.

- Может быть, он бросил ее с ребенком?

- Выдумаете тоже! Гораздо вероятнее, что она его обманывала или надоела ему до полусмерти... А шантажом занялась, проведав, что он занимает видное положение. Знаем мы их!

- Упоминается ли тут имя этой особы?

Чиновник пристально взглянул на Шансене.

- Зачем вам оно?

Шансене стало крайне неловко.

- Просто так, разумеется. Я спросил из чистого любопытства... Итак, это все?

- Боже мой, да!

- Вы не скрыли ничего важного?

- Нет, уверяю вас.

- Создается впечатление, что вы на его стороне. Да, да. Вы тщательно смягчаете все неблагоприятные обстоятельства.

- Нет. Я только предостерегаю вас. Ибо в сплетнях такого рода вы менее искушены, чем я.

- Тогда скажите прямо, что на ваши дела нельзя полагаться. Они ничего не доказывают. Вы и раньше могли бы сказать это.

- Извините. Данное дело доказывает, что господин, о котором идет речь, - порядочный человек.

- Более или менее.

- Скажу вам еще одно. Это дело исключительное и утешительное.

Нефтепромышленник спросил себя, не издевается ли над ним чиновник. Губы его сжались.

- Утешительное? Вы, право, забавляете меня.

- Мне впервые представился случай ознакомиться с этим делом. Кстати, лично я всегда относился с уважением к означенному господину. Политика тут не играла роли. Но я рад найти подтверждение своим мыслям. Да. Очень рад.

"Неужели он настолько глуп, - подумал Шансене, - и воображает, что я пришел к нему за хорошим отзывом о Гюро? Или ему вздумалось проучить меня?"

Ассигнация в тысячу франков лежала в конверте, в одном кармане с бумажником. Нефтепромышленник вспомнил о ней без энтузиазма. Прежде, чем достать ее, он пожелал убедиться, что его не слишком провели.

- Можно ли верить вам? - спросил он твердым голосом. - В этой папке действительно нет больше ничего хоть сколько-нибудь значительного? Значительного в благоприятном или неблагоприятном отношении? Ничего для меня интересного? Вы это подтверждаете?

- Даю вам в этом честное слово.

- Хорошо... Тем хуже.

И он протянул конверт.

* * *

Четверть часа спустя после ухода Шансене, Дебумье встал.

- Идемте? - сказал он.

Но Саммеко уже несколько минут чувствовал, как в нем зарождается довольно непредвиденное раздумье. Оно определялось по мере того, как беседа утрачивала свой интерес. Действительно, соблюдая известную корректность по отношению к отсутствующему компаньону, оба нефтепромышленника почти тотчас же перестали говорить о Гюро и перешли на отрывочный разговор о современной мебели, соблазнительные образчики которой находились у них перед глазами.

Саммеко, не увлекавшийся вопросами декоративного искусства, рассеянно поддакивал словам Дебумье. Он заметил, что мысли его витают вокруг госпожи де Шансене. Может быть, потому, что по квартире распространился очень слабый запах одеколона. Может быть, потому, что до него долетел отдаленный звук льющейся воды. "Она одевается". Никогда еще он не задумывался о госпоже де Шансене, совершающей свой туалет. И никогда еще, если только ему не изменяла память, он не был в такой ранний час в этой квартире. Он знал чету Шансене лет двенадцать. Он был на "ты" с мужем. На его глазах неразвившаяся прелесть жены приобрела краски и сочность сладостного начала зрелости. Он неоднократно желал ее, но без упорства. Несколько комплиментов, слегка более подчеркнутых в иные вечера, после обедов с обильными возлияниями; нежные взгляды; ничего, однако, переходящего за пределы маленьких вольностей, которые возникают в самой атмосфере большого общества и тотчас же рассеиваются.

"Она в ванной комнате или у себя в спальной. Ходит взад и вперед. Как интимно, непристойно, ласково это журчание воды. Дебумье не слышит. Я слышу, и у меня чувство, точно я приоткрываю портьеру. Жена друга. Какие-то неиспользованные права. Почти неприкосновенный запас вольностей, смелых попыток. Не чужая; ни духовно, ни физически. Как много раз я видал ее руки, плечи, грудь! Как часто мы смеялись над одним и тем же, улыбались одному и тому же! Сколько загоравшихся, но не погашенных взглядов! Я знаю ее запах; не запах духов, которые она любит, нет, именно ее запах. Я видел ее в такие дни, когда она бывала менее хороша собой. Вероятно, находил ее иногда некрасивой или несносной. Я застрахован от неровностей ее обаянья (усталость, дурное освещение, дурное настроение, платье не к лицу); даже от действия на нее времени. Я уже угадал тот путь, который она будет проходить, старея, и мне нечего беспокоиться об этом... Моя жена поддерживает с ней дружеские отношения, но не любит ее".

Однако, Дебумье не садился.

- Вам не извлечь себя из этого кресла? Новое искусство не отпускает вас?

- Иду... Простите. Если бы не было так рано, я обратился бы к госпоже де Шансене за одним маленьким указанием практического характера... Но у меня не хватает смелости...

- О, вы ведь здесь, как дома. Горничная скажет, можно или нет. Подождать вас?

- Нет, в таком случае. Попытаюсь. Не хочется заходить еще раз специально для этого.

В гостиную вошла горничная, которой Дебумье передал поручение Саммеко в то время, как она помогала ему надевать пальто.

- Вам угодно видеть графиню, сударь?

- Если это не обеспокоит ее. Пусть она нисколько со мной не церемонится. Обязательно передайте это.

- Сейчас спрошу графиню.

Прошло больше десяти минут. Саммеко весьма нуждался в них, не столько чтобы набраться храбрости, сколько чтобы окончательно уяснить себе, какой именно оттенок он собирается придать подготовлявшемуся маленькому событию.

Ибо это было в некотором роде событие; и маленьким оно было только условно. Саммеко чувствовал себя взволнованным, сердце его билось; собственное волнение доставляло ему живейшее удовольствие. Нефтяные дела отходили в практически полезные, но не слишком почтенные области его бытия, похожие на окраины больших городов, где строят товарные станции, резервуары для хранения газа.

"К счастью, в жизни есть женщины!"

К счастью, в жизни есть и такие мужчины, как он, способные забыть про огромные дела, резким пожатием плеч отстранить от себя соблазн миллионов, если только рематическая мечта поманит их.

"Я человек буржуазного происхождения, буржуазной формации. Но именно это вовсе не буржуазно. Мне присуще какое-то рыцарское безрассудство. Мое отражение в этом зеркале плохо освещено. В другом костюме я был бы похож на страстного авантюриста эпохи Возрождения. Я меньше напоминаю испанца, чем Морис Баррес. Во мне больше нежности и чувственности. Больше истинно французского. Я мог бы вести совсем иную жизнь. Я защищаю свое наследие. Известного рода лояльность по отношению к предкам. Мне вверен пост, дан пароль. Самому шикарному офицеру полка приходится иногда охранять во время стачки бакалейные склады. Это нисколько не умаляет его достоинства. Наоборот. Щегольство отлично выполненной работой, с которой не имеешь ничего общего. Вот именно, ничего общего. Перчатки. Я занимаюсь делами в перчатках. Это признак настоящего аристократизма. У Шансене, а он в той или иной степени аристократ по рождению, гораздо более плебейские приемы в борьбе с повседневными заботами. Даже в его нападках на Гюро заметен недостаток хорошего тона. Хотя бы эти шашни с префектурой. Они неблагородны. Мне следовало бы воспротивиться. Я постараюсь взять на себя переговоры с Гюро. Если дать им волю, эти переговоры кончатся какой-нибудь низостью с нашей стороны. На расстоянии Гюро не внушает мне антипатии. Красивое и тонкое лицо. Тоже настоящий француз. Разве нужно всегда подходить к людям, имея в виду только те дурные черты, которые им приписывают? Депутат Турени. Вероятно, у нас нашлись бы общие знакомые.

Примет ли она меня? Наверное. Иначе бы она не заставила меня ждать. Что сказать ей? Посмотрим. Определенных намерений у меня нет. Есть чувство. Строй души, проявления которого зависят от обстоятельств. Особенно от ее приема".

Снова появляется горничная.

- Пожалуйте, сударь.

И вот он в мышино-сером и бледно-розовом будуаре стиля модерн. Не успевает он войти туда, как открывается противоположная дверь. Мари де Шансене в свободном домашнем платье, похожем на пеньюар, протягивает ему руку. Она тщательно закончила свой туалет, сохранив за ним видимость импровизации. Струя ароматов, прохлады, влаги сопутствует ей и сразу же обволакивает их встречу чарами физической близости.

- Простите, что я принимаю вас в таком виде.

- А вы простите, что я дерзнул просить вас принять меня.

Он произносит это странным тоном. Она смотрит на него.

- О, дерзость не велика.

- Я не утверждаю, что вы сочли бы большой дерзостью эту просьбу, прочитав мои мысли в тот миг, когда я вдруг решился на нее... Почем я знаю?.. Но вы не сразу поняли бы...

- Как вы торжественны!.. Что нужно понять?

- То, что происходит во мне.

- Разве это так непонятно?

- Это мало правдоподобно. Бывают, знаете, маленькие внутренние драмы, в которых заинтересованное лицо великолепно разбирается, но которые похожи со стороны на неуместную шутку.

- Вам, кажется, удастся заинтриговать меня.

- Я к этому не стремлюсь. Совсем наоборот. Итак, слушайте. Мне вдруг стало ясно, что я не могу уйти сегодня отсюда, не увидав вас. Остальное утратило всякий смысл.

- Ну вот, вы меня видите.

- Да.

- О, какое да!

Она делает вид, что принимает слова Саммеко за пустую болтовню, но сама не верит этому, глядя на его проникновенное лицо.

Он снова принимается говорить:

- Вы удивлены? О, пусть я вам кажусь нелепым и смешным. Но вообразите на минутку, что я собираюсь в кругосветное плавание или на войну. Или ложусь завтра в больницу, где мне предстоит одна из таких операций, после которых выживают не больше половины пациентов. Об этом нет речи. Однако, предположим... Что же! Вам было бы гораздо менее трудно понять меня. Вы допустили бы, что до сих пор я мог молчать... даже больше, что до сих пор я мог не отдавать себе отчета в этом и лишь при свете какого-то события внезапно увидел, чем были вы для меня... Не правда ли?

Она не смеет больше улыбаться. Она избегает ответа.

Безусловно ли необходимо какое-то внешнее событие, какое-то вмешательство судьбы, чтобы этот внезапный свет загорелся?.. Обнаруживается же без видимой причины телесный недуг в людях, казавшихся совершенно здоровыми! О, я ставлю себя в ваше положение. Старый друг, каким я еще остаюсь в ваших глазах, мешает вам вникнуть как следует в слова человека, находящегося перед вами ныне. Все равно. Что-то все-таки дошло до вас. Вы подумаете. Вы заглянете в себя. А человек этот испытывает необыкновенное облегчение от того, что ему удалось так мало, так плохо рассказать вам о своих переживаниях.

Он пожирает ее глазами, в первый раз в жизни. Он находит ее красивой, доброй, желанной. Он открывает в ней глубокую нежность, дали, уже пьянящие, даже если в них сокрыты только окольные пути и полумрак тайной дружбы.

- Милый, милый друг, - шепчет он. - Моя дорогая Мари. Вот такие четверть часа, время от времени. Больше я не прошу ни о чем.

Она смотрит на него. Губы ее слегка дрожат. Годами с ней никто не говорил так. И человек, заговоривший с ней так - Саммеко. Она знает все черточки его лица, интонации голоса, начинающуюся лысину, легкую проседь на висках, его излюбленные идеи, его вкусовые прихоти. Ей казалось, что она знает его до последних пределов. Но нет, она его не знала. Ей казалось несомненным, что он никогда не будет для нее опасен. А теперь он, может быть, более опасен, чем какой-нибудь неизвестный. Неизвестный неизвестен целиком. Самый избыток неизвестности, носителем которой он является, заставляет тебя занять оборонительную позицию. Если даже он как будто сразу одерживает победу, ему долго еще приходится наталкиваться на целую серию невидимых укреплений, за которые не перестает прятаться женщина. Но когда появляется Саммеко со своим привычным обликом и некоторым количеством неизвестности под мышкой, то никакое удивление не помешает дать дорогу и ему самому, и его багажу. Ты будешь для него знакомой дорогой, по которой можно идти быстро.

Он встает. Целует руку Мари де Шансене. Она ее не отнимает. У них чувство, что они молодеют вместе. Мышино-серый и бледнорозовый будуар, домашнее платье, интимные ароматы, свет улицы Моцарта образуют шелковую сеть; в эту сеть нечаянно попадает будущее, о котором никто не думал, которое подобно птице, влетевшей в окно. Мари отлично сознает, что она может еще одним жестом высвободить его. Но охота дать отпор, как и способность принять решение в ней парализованы.

XV

ВСТРЕНА ЖЕРФАНЬОНА И ЖАЛЭЗА.

ОДИНОЧЕСТВО ГЮРО

"Он сказал мне: "Загляните опять в будущий вторник утром". Часа он не назначил. Но в это время у меня много шансов застать его".

Жерфаньон здоровается со швейцаром, стоящим у наружных дверей, проходит через маленький двор, смотрит на фасад и лишний раз спрашивает себя, действительно ли он безобразен. (Он почти уверен в этом. Но человек, последние годы которого протекли в обстановке провинциального лицея и казармы, не склонен слишком строго судить фасад Высшего Нормального училища.)

Он останавливается в большом вестибюле, против помещения сторожа.

- Да, г. Дюпюи в училище. Но не у себя в кабинете. Я видел, как он прошел туда, направо, с каким-то господином. Нет, не вздумайте бежать за ним. Вероятно, они поднялись наверх. Можете подождать. Он, наверное, зайдет сюда, провожая посетителя.

В этот миг молодой человек, смотревший сквозь оконное стекло на двор, оборачивается, приближается. Он меньше ростом, чем Жерфаньон. У него тонкое, довольно бледное лицо, глаза, цвета которых Жерфаньон не разбирает; они смущают его, потому что сейчас их оживляет некоторая ирония. Правда, ирония доброжелательная.

- Здравствуйте, - говорит он. - Вы к Дюпюи?

- Да.

- Мне кажется, вы его дождетесь. По-видимому, он показывает училище какому-то постороннему лицу. Вы знаете его?

- Конечно. Я уже даже был у него на прошлой неделе.

- Вы новичок?

- Да.

- Теперь я припоминаю ваше лицо. Я видел вас несколько раз во время конкурса. 1907 год, не правда ли?

- Да, да.

- Очевидно, мы вместе сдавали историю. Меня зовут Жалэз, Пьер Жалэз.

- Жалэз? Вы прошли одним из самых первых. Меня зовут Жерфаньон. Жан Жерфаньон. Я прошел очень скверно, двадцать шестым.

- Скажите... у вас и во время экзаменов была уже такая борода?

- Нет. Она была гораздо короче. Я отпустил ее на военной службе.

- Сегодня я пришел взглянуть на учебные комнаты. Вы уже осматривали их?

- Нет.

- За исключением одной или двух, они совершенно одинаковы. Не хотите ли заглянуть в них, пока не вернулся Дюпюи?

- Разумеется, хочу.

Они пошли по коридору направо, потом свернули налево.

- Впрочем, учебная комната сама по себе не имеет значения. Весь вопрос в том, с какими людьми придется заниматься в ней. И это очень важно.

- На сколько человек рассчитана учебная комната?

- Увеличив прием, они стали теснить студентов... Кажется, на пятерых по крайней мере... Вот довольно большая комната... Вероятно, все они одного размера... Но я покажу вам другую. Хотите? Из нее лучше вид; больше простора.

Каждая учебная комната первого курса представляла собою помещение в три с половиной метра ширины на пять метров длины. Потолки были высокие. Меблировка состояла из четырех или пяти прямоугольных столов, такого же количества стульев и двух рядов маленьких висячих шкафов, укрепленных на боковых стенах. Один из углов был занят большим круглым калорифером. Все это напоминало заброшенную канцелярию какого-нибудь министерства. Тем не менее, каждый раз, как открывались двери одной из учебных комнат, из них вырывалась какая-то психическая струя, по существу вовсе не тягостная. Когда живешь в деревне и входишь в фруктовый склад, пусть даже пустующий, самый запах его навевает радость и представление об изобилии. Здесь воздух был напоен дыханьем юных мыслей, которое является несравненным укрепляющим средством. Несмотря на бюрократическую унылость этих стен, перспектива жить здесь нисколько не пугала.

- А разве нам разрешается выбирать учебные комнаты? - спросил Жерфаньон.

- Не думаю, чтобы здесь были очень строгие правила. Мы можем заключать между собою полюбовные соглашения. Кажется, в первую голову право выбора предоставляется старосте. Не знаю. Да и наплевать. Лишь бы составилась приличная компания.

- Вы уже говорили об этом с кем-нибудь из студентов?

- В принципе решено, что со мною будут заниматься еще двое товарищей, окончивших лицей Кондорсе. Один из них очень славный. Между прочим, он экстерн, но работать намерен в учебной комнате. Другого нам предстоит видеть очень редко. Во-первых, он тоже экстерн, а во-вторых, это очень шикарный молодой человек, из аристократической семьи... Прослушав лекции и зайдя в библиотеку, он будет спешить в свой собственный рабочий кабинет. Наведываться к нам он собирается раз в триместр.

- А вы не экстерн?

- Несмотря на то, что семья моя в Париже... нет. По крайней мере, на этот год. Хочу испробовать режим училища. По разным соображениям. И прежде всего, чтобы иметь больше свободы.

- Здесь в самом деле так свободно?

- Да, по-моему. Все, что мне говорили об училище, подтверждает это. Вы тоже будете жить здесь? Ваша семья в провинции?

- Сейчас я живу у дяди. Но вообще об этом не может быть и речи. Нет. Я буду жить здесь.

- Из какого вы лицея?

- Из Лионского.

- Вы один?

- Да. Другой... Но...

- Но без него вы обойдетесь!

- Именно.

Молодые люди замолчали. Они испытывали друг к другу живейшую симпатию. Но запрещали себе слишком быстро поддаваться ей и особенно допускать вульгарную легкость в ее проявлениях. Оба они, хоть и в разной степени, были склонны к энтузиазму и в то же время питали крайнее отвращение ко всякой попытке симулировать энтузиазм, ко всякой видимости его, ко всякой фальшивой монете. Они предпочитали казаться холодными. К тому же они знали, что известная доза сдержанности и критического подхода в начале знакомства не мешает зарождению настоящей дружбы, что это даже страхует дружбу от возможных разочарований и проводит грань между нею и отношениями просто приятельскими. Вот почему каждый из них добросовестно старался уловить неприятные и даже смешные стороны другого.

"Его провинциальный говор немного раздражает меня, - думал Жалэз. - Правда, он еще может научиться говорить, как следует. И, по-моему, у него неповоротливый ум. Наверное, он не в курсе современной жизни. О чем мы будем разговаривать?"

"У него немного чересчур насмешливый взгляд, - думал Жерфаньон. - Интонации его голоса минутами меня тревожат. Он старается не показать этого, но сознание собственного превосходства в нем сильно чувствуется. Едва ли мне захочется быть откровенным с ним".

Наконец, Жалэз прервал молчание:

- Хотите присоединиться к нашей группе?

Жерфаньон, рассчитывавший на это предложение, жаждавший его, постарался ответить как можно менее восторженно:

- Если вы полагаете, что я не буду лишним и ваши товарищи согласятся...

- Они возражать не станут. Да ведь и жить здесь будем только мы, и именно нам предстоит выносить всю тяжесть совместной жизни. Следовательно, мы тут наиболее заинтересованные лица. Я постараюсь закрепить за нами эту комнату. Что вы на это скажете?.. А теперь не вернуться ли нам? Вероятно, Дюпюи уже спустился вниз... Вы намерены долго говорить с ним?

- Нет.

- Я могу подождать вас. Мы выйдем вместе.

- Отлично. Дело в том, что он обещал достать мне урок.

- Частный?

- Да. Вообразите, я прикатил в Париж шестого октября вместо тридцатого исключительно ради великолепного урока. Мой лионский наставник рекомендовал меня Дюпюи. Дюпюи был очень любезен. Но родители моего ученика раздумали или, вернее, не дали окончательного ответа. Дюпюи это было особенно досадно, так как он знал, что я из-за этого экстренно выехал из Лиона. Словом, он просил меня зайти опять сегодня, тринадцатого. Он сказал, что постарается уговорить их или подыщет мне что-нибудь другое. На этот урок я больше уже не рассчитываю.

- Он сделает все возможное. Несмотря на свой ехидный вид, он услужлив и энергичен. Да вот и он сам. Прощается со своим посетителем. Ловите его.

* * *

- Здравствуйте, Жерфаньон.

- Вы так быстро вспомнили мою фамилию, сударь?

- Не думайте пожалуйста, что вся наша администрация состоит из слабоумных. Да и непростительно было бы забыть такую хорошую фамилию. Превосходная фамилия. Вы из Лиона?

- Из Веле.

- Из Веле? Пюи-ан-Веле. Великолепный город. Хоть мое имя Дюпюи, я, к сожалению, не из этого Пюи. И вы полагаете, что ваш род уже давно в этих краях? Очень любопытно. Нужно будет потолковать об этом с Матрюшо, который, не довольствуясь преподаванием ботаники, является также одним из светочей ономастики. Должно быть, он установит, что вашими предками были греки Малой Азии, переехавшие в Веле. Жерфаньон. Легко себе представить священника или архимандрита Жерфаньона, творившего чудеса. Вы не пытались узнать, не было ли какого-нибудь исторического лица, носившего это имя?

- В распространенных словарях я ничего не нашел.

- Разве по гречески нет такого слова?

Жюль Ромэн - Преступление Кинэта (Crime de Quinette). 2 часть., читать текст

См. также Жюль Ромэн (Jules Romains) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Преступление Кинэта (Crime de Quinette). 3 часть.
- Есть фаvlоv и можно допустить существование сложного слова, подобно ...

Силы Парижа (Puissances de Paris)
Перевод А. Франковского I УЛИЦЫ Улица Лаферьер Изогнутая, как формы, в...