СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Луи Анри Буссенар
«Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 9 часть.»

"Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 9 часть."

- На всех плоскогорьях, достигающих этой высоты, несомненно!

- Черт возьми! Это надо будет проверить, милый Хозе! И чем скорее, тем лучше, потому что и я начинаю разделять ваш восторг и воодушевление. Что вы скажете на это, друзья мои?

- Ну, конечно, хоть сейчас, если хотите! - одновременно отозвались почти в один голос Маркиз и Винкельман, которые также мало-помалу начинали заражаться общим настроением.

- Итак, друзья, в путь! - закончил Маркиз.

И тут случай чуть было не помешал осуществлению этого предложения.

В то время, как Хозе производил свою рекогносцировку, индейцы, сложив на землю свои ноши, с наслаждением растянулись, глядя в небесную высь, украдкой переглянулись, затем присели на корточки и остались неподвижными, словно застыв в этой позе.

- Вы не слышали, что сейчас сказал сеньор Маркиз? - спросил их Шарль.

- Слышали, - отозвался один из них.

- Так почему же вы не трогаетесь с места?

- Сегодня пятый день!

- Так что же из того?

- Белый желает знать?

- Да.

- А в пятый день белый должен дать нам бусы, ножи, крючки, удочки и зеркальца!

- Это правда!

- Ну, так дай!

- А если я дам, что вы будете делать?

- Мы вернемся к себе в малока!

- Вы не хотите, значит, остаться с нами?

- Нет!

- Почему?

- Это слишком далеко!

- Что слишком далеко?

- То место, куда ты идешь!

- Пройдите с нами еще пять дней, и я дам вам всего вдвое больше, чем обещал!

- Это слишком далеко!

- Ну, хоть еще три дня! Ведь через три дня мы можем уже быть у истоков Курукури, не правда ли?

- Да!

- Ну, так согласитесь идти с нами!

- Там есть канаемэ!

- Довольно!.. Довольно! - вмешался Маркиз, с интонацией истого парижанина. - Не рассказывайте нам этой басни про канаемэ, мы уже слышали ее не раз!

- Что он сказал, маленький белый? - спросил один из индейцев.

- Что ты ошибаешься! - ответил ему мулат.

- А-а! - протянул индеец, не пытаясь ничего возражать.

- Что здесь нет канаемэ!

- А-а...

Шарль снова стал настаивать без особой резкости, конечно, но весьма решительным тоном.

Индейцы, которые вообще никогда не противоречат в лицо белому человеку, если только они не совершенно пьяны, обменялись между собою вопросительным взглядом и как бы нехотя встали.

- Ну, так решено, - сказал Шарль, - что вы идете с нами! Не правда ли? Берите же ваши корзины и идем!

- Белый хочет идти! Идем! - произнес тот из индейцев, который говорил от имени всех.

- Идем! - подхватили хором остальные.

- Вот посмотрите, - проговорил по-французски Винкельман Шарлю, - что эти ребята удерут от нас при первой возможности!

- Или во всяком случае сегодня ночью; но не бойтесь, мы будем сторожить!

- Безусловно! - подтвердил Маркиз.

- Смотрите, у них вид побитых собак, а между тем я уверен, что они только и ждут, как бы сыграть с нами какую-нибудь злую шутку.

Впрочем, в данный момент этот маленький инцидент не имел никаких последствий. Путешественники продолжали идти так же медленно, с теми же затруднениями и препятствиями, утомляясь еще более, вынужденные внимательно изучать древесные породы, что они делали попутно.

Так как Шарль рассчитывал вскоре вернуться сюда для обработки хинных деревьев, то он и его товарищи еще делали зарубки, которые должны были служить указателями в будущем.

Мулат, действительно, не ошибся. Хинные деревья продолжали встречаться целыми рощами, группами и в одиночку на всем протяжении пути по направлению к востоку.

Теперь уже и Шарль и все его товарищи убедились, что здесь есть громаднейшая возможность для основания новой промышленности, которая может и должна в скором времени произвести целый переворот в этой стране, до сего времени остававшейся совершенно не исследованной.

С наступлением вечера расположились лагерем на ночлег. Индейцы как будто забыли о своем намерении дезертировать. Шарль, который, однако, не питал к ним доверия, принял тщательные меры предосторожности с целью воспрепятствовать их бегству. Заставив разгрузить все их корзины, он приказал сложить тюки один на другой и накрыть слоем листьев. Те из путешественников, которые не будут на страже, должны спать на этих не совсем удобных постелях. Это вселяло уверенность, что их имущество не будет расхищено во время сна, и гарантировало от дезертирства индейцев.

Последние, видимо, смутившись в первый момент при виде этих приготовлений, вдруг беззвучно рассмеялись, переглянулись и вместо того, чтобы отнестись неодобрительно к этому признаку недоверия к ним, напротив, нашли, что белые правы, поступая так.

После ужина индейцы, закусив с обычным аппетитом, подвесили свои гамаки, легли в них и заснули, по-видимому, без всякой задней мысли.

Сеньор Хозе взялся сторожить первый, тогда как Шарль, Маркиз и Винкельман, по-братски растянувшись на тюках, собирались подчиниться одолевающей их дремоте. Однако, против всякого ожидания, Маркиз, обычно засыпающий как только он успеет лечь, испытывал на этот раз что-то похожее на лихорадочное состояние. Он ворочается с боку на бок, зевает, потягивается, начинает потихонечку напевать и через каких-нибудь полчаса чувствует, что у него нет сна ни в одном глазу.

- Странно, - думает он, - всегда я сплю, как сурок, а сегодня совершенно не в состоянии сомкнуть глаз! Я чувствую себя не в своей тарелке, все мне мешает, даже храпение нашего эльзасца выводит меня из себя... Кой черт, что бы это могло значить? Я чувствую во всем теле зуд и непреодолимое желание расчесать себе тело до крови. Э, да у меня, кажется, лихорадка... я чувствую озноб и боль во всех суставах... Меня мучает жажда... Я, кажется, заболел! Право, это так!.. Это какое-то издевательство - лихорадка среди целого леса хинных деревьев! Только этого еще не доставало! Нет, уж, видно, я эту ночь не засну. Но нет худа без добра: мне по крайней мере не придется щипать себя до крови, как когда-то там на паровой шлюпке, чтобы не заснуть, и в конце-концов все-таки заснуть на часах!

К сожалению, Маркиз не ошибся. Первые симптомы, поначалу весьма безобидные, все осложнялись, и положение становилось все более и более серьезным. За простым недомоганием последовало мучительное состояние, и он во всю ночь не сомкнул глаз.

Когда рассвело, Шарль крайне удивился, найдя его бодрствующим, и осведомился, лучше ли ему.

Маркиз, измученный продолжительной бессонницей, с тяжелой головой и ноющей болью в руках и ногах, рассказал Шарлю о том, что с ним приключилось, и попросил воды, которую стал жадно поглощать, не отнимая чашки от рта. Затем, когда солнце осветило лес настолько, что можно было все различить, он вдруг воскликнул:

- Хм! Что это такое? Посмотрите, друзья мои, у меня руки и ноги покрыты какими-то пупырями, величиною с булавочные головки. И все они наполнены какой-то беловатой или желтоватой прозрачной жидкостью. И зуд у меня во всем теле такой, что, кажется, надо бы нанять поденщика специально для того, чтобы чесать меня.

Шарль подошел, внимательно разглядел пупыри и покачал головой.

- Этого надо было ожидать, - проговорил он, - вы расплачиваетесь этим за ту острую пищу, которой мы питаемся здесь с самого нашего отъезда из Боа-Виста! Потребление или, вернее, злоупотребление перцем и солеными продуктами, копченой рыбой и копченым мясом, постоянный свет солнца, пот, слишком обильный вследствие усиленного движения - все это воспламенило вашу кровь.

- Это "empigen", - заметил уверенно мулат, - болезнь больших лесов!

- Врачи называют ее экземой, - сказал Шарль, - это воспаление кожи, вызванное совокупностью всех только что указанных мною причин!

- Но ведь это нелепо! - воскликнул Маркиз. - Мне некогда теперь болеть... После как-нибудь я не отказываюсь, а теперь... Кроме шуток: ведь здесь нет ни амбулаторий, ни лазаретов, и я не хочу, чтобы вам пришлось тащить на себе больничную койку! Скажите на милость, опасна эта болезнь? Ведь вы знаете, друзья, что я не боюсь ни боли, ни смерти. Только бы не стать обузой для вас, не причинить вам хлопот, когда здесь и здоровому человеку трудно пройти, не волоча на себе еще посторонней обузы и тяжести.

- Ну, и так далее, и так далее... можете не трудиться расписывать нам все это, милый Маркиз! Вы должны знать и понимать, что такие размышления по меньшей мере бесполезны!

- Глупости все это! - вставил свое слово Винкельман. - Как будто я не таскал на себе людей, которые и мизинца вашего не стоили!

- Раз у вас есть готовая формула для вашей философии, то и у нас тоже есть такая же формула: "Все за одного и один за всех!" Впрочем, ведь вы еще не стали совершенно беспомощным, и я рассчитываю, что эта проклятая сыпь все-таки позволит вам добраться до Курукури. А там мы уже будем путешествовать водой, и ваше самочувствие значительно улучшится.

- Благодарю вас, друзья, благодарю от всего сердца, - пробормотал больной, растроганный этим добрым отношением к нему товарищей. - Да, я могу еще идти, надеюсь, что смогу, я хочу...

- Не говоря уже о том, что при первой необходимости я вас преспокойно посажу к себе на плечи, без всяких разговоров! - сказал Винкельман. - Вы не Бог весть как тяжелы, не в обиду вам будь сказано! А какие-нибудь шестьдесят кило это безделица!.. О них и говорить не стоит.

- Да, приблизительно шестьдесят кило; вы совершенно верно определили, мой добрый товарищ! Но хотя вас Бог и не обидел силой, все же надеюсь, мне не понадобится взваливать вам на плечи подобную тяжесть.

- Во всяком случае, я к вашим услугам, когда бы ни понадобилось!

Индейцы, заметившие недомогание белого, подняли свои ноши, обменявшись многозначительными взглядами исподтишка, и медленным шагом пошли на восток.

Маркиз пробует идти вместе со всеми. Сначала он испытывает какую-то тяжесть в ногах, словно они затекли у него; но вскоре они нагреваются от усилия при ходьбе. Он заявляет, что, кроме невыразимого зуда во всем теле, он, собственно, чувствует себя не особенно плохо.

Шарль и Хозе, продолжая на ходу отмечать хинные деревья, ищут, но безуспешно, известное дерево, называемое lacre, сок которого употребляют индейцы как действенное средство при заболевании empigen, то есть лесной болезнью.

Ввиду отсутствия этого благотворного средства они надеются отыскать хотя бы роса, индейскую засеку, где можно найти иньям и пататы, шелуха которых может довольно успешно заменить собой картофельную шелуху, которую белые врачи рекомендуют прикладывать в качестве пластырей при экземе.

Но пока их поиски были тщетны, и Маркиз, за неимением ничего лучшего, погружается по самые уши в ручьи и речки, попадающиеся время от времени на пути.

День тянется медленно и страшно утомительно. Индейцы-носильщики, тяжело ступавшие в продолжение всего утра, теперь шагают быстро вперед, легким удлиненным шагом, избирая почему-то преимущественно самые непроходимые чащи.

Но приходится идти за ними, не то они совершенно скроются из глаз.

Шарль, которого это обстоятельство сначала удивляло, затем стало тревожить, не мог удержаться, чтобы не сделать замечания.

- Право, можно подумать, что эти негодяи умышленно хотят измучить нас, чтобы мы не могли шевельнуться сегодня ночью! Однако нечего и думать заставить их несколько замедлить эту собачью рысь; иначе они остановятся и перестанут идти.

Быть может, они рассчитывали на недомогание Маркиза, полагая, что молодой человек будет не в состоянии следовать за ними таким форсированным маршем, и что его друзья не захотят оставить его и будут также принуждены замедлить свой ход.

Но оказалось, что они ошиблись. Бывший солдат морской пехоты обладал недюжинным мужеством и силой воли. Он принадлежал к той категории людей, из которых рождаются самые неустрашимые и неутомимые искатели приключений.

Таким образом, злой умысел индейцев, если таковой у них был, не привел ни к каким результатам. Когда пришла ночь, сами они, по-видимому, совершенно выбились из сил.

Путешественники и на этот раз приняли все те же меры предосторожности, как и накануне. Шарль занялся приготовлением ужина вместо Маркиза, которого поспешили уложить на густой подстилке из листьев.

Потому ли, что Шарль не обладал кулинарными способностями своего больного друга, или же потому, что припасы от нестерпимой жары и сырости начали портиться, только обед был отвратительный, настолько, что Шарль, совершенно отбросив свое самолюбие, рассыпался в извинениях.

Винкельман, всегда всем довольный, счел должным протестовать, хотя и должен был признаться, что все это имело какой-то своеобразный привкус.

- Привкус! - воскликнул Шарль. - Нет, право, вы очень добры, милейший! Ведь рыба была совершенно горькая, перец почему-то с сахаром, сало отдавало муравьями, а мука плесенью... Настоящая отрава, добрейший!

- Я с вами согласен, что касается вкуса самих пищевых продуктов! - сказал Хозе. - Но посмотрите, Бога ради сеньор, что проделывают эти гады-индейцы... Как они брезгливо морщатся! Смотрите, с каким показным омерзением они опрокидывают свои латки и выливают свою пищу, отплевываясь с отвращением!

- В самом деле! Это что-то необычайное! Несмотря на их прожорливость, они не дотронулись до пищи и, по-видимому, собираются лечь спать без ужина.

- Разве только они успели уже чем-нибудь наесться там, в лесу?!

- Конечно, и это возможно. Однако что нам так заниматься ими - сторожить их надо! Лучше будем спать или, вернее, хоть только отдыхать.

- Отдыхайте вы, - сказал Шарль, - а я останусь на страже!

Зная, насколько легко заснуть, с одной стороны, и насколько трудно, с другой, удержаться от сна после столь утомительного дневного перехода, Шарль старался не садиться, а принялся медленно прохаживаться вокруг костра, время от времени приостанавливался и, прислонившись к стволу толстого дерева, задумчиво смотрел на огонь.

Он размышлял о тех событиях, которые за последнее время нарушили мирное и однообразное течение его жизни, столь спокойной и вместе с тем столь деятельной. Он вызывал в воображении образы своих близких и дорогих, жены и детей, которые теперь дожидаются его возвращения, заранее предвкушая радость свидания. Вдруг почувствовал, что им овладевает внезапная дремота.

Напрасно он пробует бороться с ней, напрасно пытается преодолеть внезапное ощущение, будто на него вдруг напал столбняк. Он чувствует, что руки и ноги его отяжелели, что он не в состоянии двинуться с места; затем ноги отказываются держать его, подкашиваются под ним. Он медленно опускается на землю, не в состоянии воспротивиться этому. С широко раскрытыми глазами он остается лежать у подножия дерева, подле которого он стоял. На лбу у него проступает пот, дыхание становится затруднительным, и он все сильнее чувствует, как весь немеет.

Однако, он еще не потерял сознания, глаза его еще видят, хотя несколько туманно, точно сквозь дымку; мозг еще воспринимает впечатления, но тоже как-то смутно. Он хочет крикнуть, сделать какое-нибудь движение, но язык не повинуется ему.

Сколько времени продолжалось это состояние? Быть может, час, быть может, и больше. Во всяком случае, оно было так ужасно, что Шарль не в силах был ничего предпринять даже тогда, когда при свете догорающего костра увидел, как индейцы тихонько и осторожно вылезают из своих гамаков, подходят к его товарищам, дотрагиваются до них руками и громко хохочут, видя, что те не шевелятся, точно мертвые. Затем они шепотом сговариваются о чем-то и снова принимаются смеяться. Немного погодя, совершенно успокоенные неподвижностью белых, они не спеша берут одного за другим Маркиза, Хозе и Винкельмана, подымают их и бережно кладут на землю. Потом проворно сбрасывают листву, служившую постелью спящим, складывают тюки и свои панаку. Но вдруг один из них спохватывается и указывает остальным на Шарля, все еще полулежащего у подножия дерева против костра.

Прервав на минуту свое занятие, они подходят к молодому человеку и смотрят на него. Тот, что первым обратил внимание на него, говорит своим гортанным голосом:

- Он спит!

- Но у него глаза открыты!

- Это ничего не значит, он все-таки спит. Он принял ассаку, который я подложил и к рыбе, и к перцу, и к муке. Вот посмотри!

С этими словами говоривший схватил Шарля за бороду и потянул за нее, и тот не сделал ни малейшего движения.

Индейцы рассмеялись.

- Теперь ты видишь, что он спит?

- Да!

- А много они приняли ассаку?

- Не знаю!

- Но если они съели слишком много?

- Тогда они не проснутся больше.

- Значит, они будут мертвы?

- Да!

- А ты много положил в рыбу, в перец и в муку?

- Не знаю!

- Но если они умрут, то придут другие белые и убьют нас!

- Не знаю!

- Так заберем все и бежим скорее отсюда!

- Да, да... бежим скорее отсюда!

Шарль явственно слышал эти неутешительные слова, но был не в состоянии ни шевельнуться, ни издать ни малейшего звука, даже не мог моргнуть веками широко раскрытых глаз.

Он видел, как негодяи поспешно складывали в свои панаку их имущество, припасы, заряды, даже гамаки и, не теряя ни минуты, улепетывали среди ночи со всей этой добычей.

Зная теперь, что и он, и его товарищи отравлены страшным индейским ядом, несчастный переживал тысячи мучений при мысли, каковы будут последствия этого отравления.

- Как велика была доза яда, примешанная к нашей пище? Такова ли, чтобы стать только сонным снадобьем или же смертельной отравой? Вечный ли это сон одолевает меня, - думал он, - или только временный? Проснусь ли я завтра, чтобы стать свидетелем этого разгрома, почти столь же ужасного здесь, в этих местах, как и сама смерть?

ГЛАВА XIII

Продолжительный сон. - Тревоги и опасения Винкельмана. - Обезумевшие. - Бред. - Тайна объясняется. - Отравление. - Лекарство против ассаку. - Соль. - Что делать? - Пальма парипу. - Ресурсы Винкельмана. - Соль парипу. - Что содержится в золе. - Спасенье. - Сон, восстанавливающий силы. - Неприятное пробуждение. - Туземная музыка. - Индейцы. - Туксау и пажет. - Обманутая алчность. - Тщетные надежды. - Берцовые кости охотников за каучуком могут стать музыкальными инструментами.

Солнце совершило уже более половины своего дневного пути, когда Винкельман, разбитый, с тяжелой головой, с затуманенным взглядом, наконец проснулся.

Страшно удивленный тем, что он мог проспать так долго, он огляделся, и глазам его предстала такая картина: Шарль полулежал, полусидел на корточках у дерева, Маркиз лежал на земле подле Хозе, листья и ветви валялись на земле. Невольное проклятье вырвалось у него из уст - исчезли индейцы.

- Сотни тысяч чертей!.. Что это значит? Что со мною?.. Я едва сам себя слышу... слова не срываются с языка, я как будто совсем осип!

Он встает с большим трудом, пытается сделать несколько шагов и грузно падает на землю.

- Хм, у меня и ноги-то каменные, да и мысли как-то путаются; я чувствую, что слаб, как малый ребенок... Что бы это значило? А остальные все спят как убитые! Да что бы это значило? Индейцы бежали, и все наше имущество исчезло! Нечего сказать, хороши мы теперь!

Не в состоянии удержаться на ногах, он на четвереньках подобрался к Шарлю, неподвижно лежащему и бледному, как мертвец.

Страшное беспокойство и тревога овладели им при виде этой ужасной бледности. Он касается руки молодого человека и с ужасом замечает, что рука чуть теплая, почти холодная. Он громко вскрикивает в порыве отчаяния:

- Боже мой!.. Он умирает! Но нет, это невозможно! Господин Шарль! Господин Шарль, проснитесь! Скажите мне хоть слово!.. Хоть одно только слово!..

Ответа нет.

Невероятное волнение протрезвляет эльзасца, сознание его становится ясным. Его сильная натура преодолевает оцепенение, в котором он до сих пор находился, его железная воля совершает чудо. Он подымается на ноги и бегом кидается к Маркизу и Хозе.

- Господин Маркиз!.. Хозе!..

И эти оба так же бледны и так же неподвижны; мулат - тот совершенно пепельного цвета.

Страшная догадка приходит ему на ум.

- Неужели они отравлены?.. Неужели я один останусь жив после такого ужасного несчастья! - восклицает Винкельман голосом, звучащим как гром небесный.

- Господин Маркиз!.. Хозе!..

И он изо всей силы трясет мулата, который как будто приходит в себя, раскрывает глаза, садится, окидывает безумным взглядом эльзасца и вдруг разражается диким хохотом, нервным, неестественным смехом сумасшедшего.

- Ну, наконец-то!.. Этот жив! А остальные?

Винкельман снова возвращается к Шарлю, хватает его в свои объятия, подымает, как ребенка, и несет на подстилку из листьев. Затем, не зная, что ему делать, обнажает его грудь и принимается растирать руки.

Вскоре он замечает с невыразимой радостью, что тело Шарля мало-помалу розовеет благодаря возобновившемуся кровообращению. Конечности начинают согреваться, дыхание восстанавливается, и вдруг все его тело конвульсивно вздрагивает с ног до головы.

Подобно Хозе, он наполовину приподымается, затем садится как-то бессознательно и вдруг заходится громким, резким хохотом.

- Да они обезумели! - прошептал бедняга в полном отчаянии. - Они даже не узнают меня, они смеются, как люди, потерявшие голову!? Шарль, добрый господин мой, придите в себя! Скажите хоть слово! - молил Винкельман.

Но в ответ слышит еще более безумный смех.

Эльзасец оглядывается и видит мулата, который, присев на корточках над Маркизом, проделывает с ним что-то странное.

Маркиз также раскрыл глаза и бессмысленно смотрит на крупных черных муравьев, ползущих у него по ногам, а Хозе с самым серьезным видом ловит этих муравьев двумя пальцами и с наслаждением ест их.

- Они лишились рассудка, - горестно воскликнул эльзасец. - Но что с ними произошло? Чего они поели? А-а, теперь я понимаю... Это вчерашний ужин. Эти негодяи индейцы отравили нашу пищу! Да, да... вот почему все наши продукты имели такой отвратительный вкус! Но почему же я один в своем уме? Вероятно, потому, что у меня лошадиная натура... Яд почти не подействовал на меня. Теперь мы остались одни, без оружия, без аптечки, без съестных припасов, затерянные в этом бесконечном лесу. Что же нам делать?! Господи, что нам делать?!

И он снова бессознательно принимается растирать Шарля, причем так усердствует, что молодой человек, наконец, вскрикивает от боли и начинает браниться полусердито, полушутя.

- Да это какой-то бык, очень сильный, но смирный бык, который растирает меня! Да, бык... хм! Да этот бык-то, человек!.. а человек этот... да помогите же мне!.. дайте мне вспомнить... Ах, да!.. Да, это Винкельман!..

Взгляд его при этом на мгновение становится осмысленным, и он шепчет слабым, чуть слышным голосом:

- Винкельман!.. Я вас узнаю... нас отравили... ассаку... средство против этого яда... может быть Хозе знает! - затем он снова начинает бредить.

Тогда эльзасец возвращается к мулату, трясет его, зовет по имени.

- Хозе! Слышите меня?

- Да!.. Хинные деревья... есть...

- Теперь дело не в хинных деревьях... скажите, знаете вы яд ассаку?.. отраву?..

- Да, да... ассаку... Как же, это индейский яд... да, да!

- А какое против него средство?

- Ах, да... средство... зачем это средство?

- Скажите мне это средство! Сейчас же, слышите, сейчас!

- Не убивайте меня, если вы канаемэ!

- Лекарство против ассаку, спрашиваю я вас, - какое лекарство?

- Соль! Соль... Ешьте соль!

- Но где же взять соль? Разве только в Боа-Виста! Ведь наш маленький запас соли давно истощился! Боже мой! Что же мне делать?!

Нет никакой надежды раздобыть соль в лесу. Винкельман опустил голову на руки и принялся усиленно размышлять.

- Придумаем что-нибудь другое! - пробормотал он.

И взгляд его, невольно блуждавший кругом, вдруг остановился на красивой, стройной пальме с кроной из листьев темно-зеленого цвета. Он радостно воскликнул:

- Эй, ведь это парипу. Она может дать нам кое-что, заменяющее соль... Конечно, не морскую соль, но такое вещество, которое может при случае заменить соль. Мы, лесные бродяги, знаем это! Жаль только, операция эта длинная! Ну, да что же делать?! Если надо иметь терпение, так не нам этому учиться! - И, не теряя ни минуты времени, он взял свой тесак, оставшийся у него в ножнах, не замеченный индейцами и изо всей силы стал рубить им по стволу стройной пальмы.

Пальма с шумом падает; тогда Винкельман рассекает верхушку ее на части длиною в метр, торопливо сваливает их в кучу, наскоро нарезает тем же тесаком несколько пучков сухой травы, выбивает кремнем огонь и разжигает костер. Пальма быстро загорается; вскоре все обращается в груду пылающих углей, которые медленно сгорают.

Вся эта предварительная операция продолжается около полутора часов. К счастью, больные довольно спокойны. Они задремали в тени, и если их воспаленный мозг дает себя знать время от времени бессвязным бредом, то все же состояние их не ухудшается. Им, в сущности, не хуже и не лучше.

Винкельман, несколько успокоенный этим, спешит собрать горячую золу и охлаждает ее мелкими грудками, затем отправляется за водой.

Индейцы, спеша уйти, забыли две больших куи, по пять литров каждая. Эльзасец берет один из этих сосудов и отправляется с ним на ручей, бегущий поблизости, и тотчас же возвращается назад.

Тем временем зола успела несколько остыть; теперь надо ее промыть, чтобы извлечь из нее соли. Конечно, новоявленный химик не знает ни свойств, ни названий этих солей. Ему все равно, как ученые называют их: углекислый калий или сода, фосфат или серно-кислый натрий или хлористый натрий.

Для него эти названия ровно ничего не значат; самое главное - это добыть соль. Хотя у нее несколько горьковатый вкус, индейцы, черные и даже белые пользуются ею для кухонных целей, за неимением морской соли или хлористого натрия. Соль, содержащаяся в золе парипу в весьма значительном количестве, - это хлористый калий.

Как тогда, когда он был новичком в больших лесах, ему показывали опытные люди, впоследствии он это делал и сам, он натягивает над пустой чашкой кусок своего шерстяного тонкого пояса, осторожно высыпает на это импровизированное сито небольшую грудку золы и затем осторожно льет на золу воду из другой чашки. Вода, проходя сквозь золу, уносит за собой растворимые соли, попутно растворяя их, в нижнюю пустую чашку через сито.

Люди, изготовляющие для своих кулинарных потребностей соль парипу, обычно испаряют на солнце воду, насыщенную солью, чтобы получились кристаллы, которыми и приправляют свои кушанья. Но Винкельман, хотя и не химик, тем не менее человек практичный и умеет ценить время.

Он рассуждает и вполне резонно, что, несмотря на чрезвычайно высокую температуру на испарение воды, насыщенной солью, потребуется по меньшей мере два часа. Кроме того, чтобы заставить больных принять эту соль, придется снова растворять ее в воде, для чего же эта двойная операция?

Сказано - сделано. Он отвязывает с чашки свой пояс, заглядывает в нее и видит, что она наполнена несколько мутной жидкостью. Делает глоток, невольно кривится и говорит:

- Это солоно, горьковато, невкусно, кисловато, и все, что хотите, но это несомненно соль парипу: Кроме того, это совершенно безопасно и безвредно. Я не однажды пользовался этой солью, чтобы приправить кусок жареного тапира, обезьяны или свинки пекари. Раз я тоже был отравлен их проклятым ассаку, то, для пробы, первый проглочу хороший глоток этой жидкости! У меня все еще ноги не тверды, да и в голове не совсем ясно, хотя это и незаметно... Ну-ка!..

Он хлебнул раз, два и подождал с четверть часа действия этого лекарства. Благодаря лекарству или просто самовнушению, но только он почувствовал себя гораздо лучше.

- Ну, а теперь ваша очередь, господин Шарль, - сказал он, заметно повеселев. - Это не особенно вкусно и не особенно аппетитно, но уверяю вас, что принесет вам пользу! Это и есть то лекарство, о котором вспомнил Хозе, или почти оно! Пейте себе спокойно, я уже попробовал его, оно превосходно подействовало на меня!

Шарль покорно выпил раз и два и затем снова заснул. Маркиз и Хозе последовали его примеру по очереди и также заснули.

- Ну, и прекрасно! - решил эльзасец. - Хорошенечко вздремнуть вам не мешает, а проснетесь вы веселые, как птички! Ну, все уже храпят! Так и я всхрапну!

Но видно, суждено было, чтобы этот день, и так уже памятный важными и знаменательными происшествиями, не окончился.

Искатели хинных деревьев мирно спали уже часа два. Было около пяти часов вечера, когда из леса вдруг раздались нестройные звуки, которые пробудили их и заставили невольно содрогнуться от предчувствия грозной опасности.

Вскоре эти звуки стали приближаться. Они напоминали глухое мычание, похожие на резкие и неблагозвучные трели волынок альпийских пастухов.

Все четверо путешественников проснулись, совершенно бодрые, с ясными мыслями, но с голодным желудком и ощущением страшной физической усталости. Потому ли, что лекарство, рекомендованное Хозе в полубреду, превосходно подействовало, или же потому, что индейцы примешали к их пище несмертельную дозу яда, только все четверо пришли в себя и чувствовали себя почти здоровыми.

Едва они успели убедиться в дезертирстве своих носильщиков, исчезновении багажа, припасов и даже оружия, как увидели довольно многочисленный отряд краснокожих, торжественно и важно шагавших по лесу.

Во главе колонны выступали двое музыкантов с бамбуковыми флейтами, называемыми тейкием, в которые они дули изо всех сил.

Позади них шел человек, сверкая разноцветными ожерельями из стеклянных бус, которыми были увешаны его плечи, грудь, шея и предплечья; на голове виднелась акангатарэ из золотисто-желтых перьев, из которых точно рога, торчали два длинных ярко-красных пера. Несомненно, это был вождь или как их называют индейцы, туксау.

Позади него ступал по его следам рослый индеец, украшенный точно так же, как и первый, но не столь богато, в голубой акангатарэ, рожки которой были более скромных размеров. По-видимому, это был старший сановник или ближайший родственник вождя.

Далее шел старец в своеобразном уборе, в котором он почти утопал, так как был с ног до головы увешан разными побрякушками, производившими странный шум при каждом его движении. На спине, в виде плаща, у него висела шкура каймана, голова которого, довольно хорошо выделанная, украшала голову старика, а хвост волочился по земле, подобно женскому платью со шлейфом. Остальная часть его наряда состояла из ожерелий, нанизанных из зубов животных, колец с хвоста гремучей змеи, когтей ягуара, хвостов ревунов, из шкурок пальмовых белок и обручей из латунной проволоки.

Кроме того, этот человек, на физиономии которого отражалась затаенная хитрость и жестокость, держал в руке длинную толстую кость с дырками - подобие флейты или, вернее, свирели, из которой он время от времени извлекал резкие, неприятные звуки, режущие ухо.

Сама форма этой кости, украшенной рисунками, с первого же взгляда указывала на ее принадлежность к человеческому скелету. Это была берцовая кость, то есть этот музыкальный инструмент был не что иное, как легендарная свирель канаемэ, а старец - колдун данного племени, или пажет, как его называют индейцы с берегов Амазонки.

На индейцах, шедших позади этих важных сановников, был обычный наряд местных индейцев, то есть простой калимбэ, и ожерелья из зубов и стеклянных бус. Все они были вооружены большими индейскими луками и пучками стрел, и некоторые, кроме того, эргаравантана, или сарбаканами. У всех без различия, и музыкантов, и вождей, и простых граждан, лица были расписаны самыми яркими красками и самыми резкими полосами, белыми, красными и черными, придававшими им одновременно и комичный, и отталкивающий вид. А ноги до колен были вымазаны руку, то есть красной краской, так что казалось, будто они только что бродили по колена в крови.

Всех их было около тридцати человек. Стройно и мерно выступая гуськом, в строжайшем порядке и в полном безмолвии, они обходят путешественников и смыкают вокруг них кольцо, так что те оказываются в центре круга, затем, по знаку своего вождя, застывают неподвижно.

Искатели хинных деревьев, едва успевшие прийти в себя, с весьма понятным недоумением смотрят на этот странный маневр и готовы поверить, что видят продолжение своего болезненного кошмара. Но, увы! Все это слишком действительно и реально.

Некоторое время продолжается неловкое молчание; обе стороны наблюдают друг за другом, и ни та ни другая не хотят говорить первой.

- Что ни говори, - замечает Маркиз вполголоса, - а эти граждане прекрасно маневрируют и выправка у них превосходная! Это делает честь их учителю по строевой подготовке. Только жаль - малость безвкусно размалеваны... Что вы на это скажете, мосье Шарль?

Несмотря на всю серьезность данной минуты, молодой человек не может удержаться от улыбки при этом забавном замечании. Однако эти несколько слов как будто сломили преграду.

Вождь дикарей, по-видимому, с трудом преодолевает впечатление, произведенное на него этими белыми. Он прокашливается, обменивается взглядом с колдуном и затем произносит несколько слов на языке, совершенно не понятном никому из путешественников.

- Черт возьми! - бормочет Шарль. - А ведь это может сильно осложнить наше положение! Поняли вы что-нибудь, Хозе?

- Ни одного слова, сеньор!

- Это неприятно! - сказал Шарль, затем, вдруг спохватившись, он обратился к индейцам и спросил:

- Не говорит ли кто из вас на ленгоа жераль (обыденном наречии)?

- Я говорю! - ответил ему гнусавый голос старика-колдуна. Если белый человек знает язык красных людей Востока, то я сумею ему отвечать!

- Прекрасно, так скажи мне, старик, чего хочет вождь, который только что говорил со мной?

- Он спрашивал тебя, кто вы такие.

- Мы - белые путешественники и друзья краснокожих!

- Но только не этот! - указал он на Хозе.

- Это полубелый, как ты сам видишь... Но что значит цвет его кожи? Он наш брат!

Колдун перевел слова Шарля вождю, ответившему на это глухим рычанием.

- Что вы здесь делаете? - спросил он после довольно продолжительной паузы.

- Мы возвращаемся к себе на восток, туда! - сказал Шарль.

- Откуда вы идете?

- Из Боа-Виста!

Опять наступило молчание, еще более продолжительное. Южноамериканские индейцы вообще не отличаются красноречием. Им совершенно незнакомы длинные периоды, живописные, образные выражения, торжественные, несколько напыщенные фразы, которыми изобилует речь их североамериканских сородичей. Местные индейцы едва отвечают на вопросы, обращенные к ним, настолько их ленивый, неповоротливый ум затрудняется разобраться в сколько-нибудь сложной речи.

"Да", "нет", "может быть", "я не знаю" - таков словарь индейской речи, детски наивной, вызывающей улыбку и не выходящей за пределы самой заурядной банальности.

А потому понятно, что им трудно даже отвечать, а не только допрашивать или расспрашивать.

Но присущая дикарям жадность на время развязала язык туксау.

- У белых есть бусы! - сказал он после минутного размышления. - Я хочу эти бусы!

- У нас нет больше бус... Индейцы, сопровождавшие нас, украли у нас бусы, которые предназначались тебе и твоим людям! - сказал Шарль.

- Какие это индейцы?

- Атторади!

- Белый и полубелый глупее коро-коро, что доверились атторади! - произнес вождь, презрительно сплюнув. - Атторади черви, гады!.. Так у белых нет ни бус, ни ожерелий, ничего?..

- Ничего! Но если ты хочешь получить то, что атторади украли у нас, то пошли своих людей нагнать их!

- Что ты об этом думаешь, жакарэ (кайман)? - обратился вождь к колдуну.

- Нет! - коротко отозвался тот. - Атторади уже далеко... или, быть может, белые говорят неправду! Лучше их отвести в малока!

- Зачем?

- Никогда ширикума не видел белых; никогда еще ни один вождь не имел свирели, сделанной из кости этих белых, великих воинов!

- Это правда!

- Когда мы их отведем в малока, то убьем их, сделаем большой кашири, изготовим себе свирели. Ни жоапири, ни парикоты, ни кара, ни пианокоты не имеют "teiqienes", сделанных из голеней белых. Мы, ширикума, будем одни, у которых они будут, и ты, туксау Лууди, будешь благодаря этому могущественнее, чем все другие туксау этой страны!

- Ты говоришь правду, жакарэ!

Никто из искателей хинных деревьев не понял смысла этих ужасных слов, произнесенных самым развязным тоном на ширикумском наречии, а потому не мог и подозревать грозившей им опасности.

Полагая, что это не более как случайная встреча с индейцами, столь же безобидными, как и все те, кого они видели до сих пор, и думая дешево отделаться от них, наши друзья даже надеялись выпросить у них немного провианта на дальнейший путь.

У них в карманах остались еще кое-какие безделушки, которые можно было обменять на съестные припасы.

Но, - увы! - им пришлось горько разочароваться.

ГЛАВА XIV

Путь к малока. - Радушные хозяева или тюремщики? Гости или пленники? - Опасения. - Неопрятность. - Беспорядок. - Чашки для кашири. - Индейцы у себя дома. - Хроническое пьянство. - Дикие развлечения. - Пляска бесноватых. - Мрачные аллегории. - Грабеж. - Трагические последствия кражи револьвера. - Удар грома под кровом малока. - Смерть туксау Лууди. - Паника. - Перемена династии. - Колеблющаяся власть. - Диверсия. - Презрение индейцев к смерти. - Окончательная схватка. - Побеждены! - Чудо.

- Не находите ли вы, мосье Шарль, что мы скорее походим на пленников, чем на гостей, приглашенных отобедать? - спросил Маркиз.

- Я только что собирался высказать вам эту же самую мысль! Эти индейцы смотрят на нас далеко не дружелюбно и оцепили нас кругом, как будто опасаются, чтобы мы от них не сбежали!

- Какое несчастье, что у нас нет больше при себе наших карабинов и хотя бы по пятидесяти зарядов на брата! Как бы живо мы всех их расстреляли, если бы им пришла вдруг фантазия превратить наши голени во флейты!

- Да, но у нас нет ничего, кроме бесплодных сожалений, и остается только клясть негодяев, которые, быть может, заставят нас потерпеть крушение у самой цели!

- А кстати, при вас еще ваш револьвер?

- Мой отняли!

- А ваш, Винкельман?

- При мне только один тесак. А у вас, Хозе, есть какое-нибудь оружие?

- У меня ни тесака, ни револьвера!

- К счастью, мой револьвер еще при мне! - проговорил Шарль. - Кроме того, с десяток патронов!

- Это не дурно, но мало!

- Ба-а! - воскликнул Винкельман со свойственной ему спокойной уверенностью силача. - Тем временем, как господин будет стрелять в нос дюжине этих краснокожих чертей, я, пожалуй, столько же уложу на месте простой дубиной. А вы, Маркиз, и вы, Хозе, тоже не безрукие и тоже сделаете свое дело как следует, и в свалке лицом в грязь не ударите!

- Это плохое средство поладить с ними, и к нему можно прибегнуть только в случае крайней необходимости, а пока будем осторожны и постараемся выказать им, хотя бы только для вида, полное доверие!

После получасовой утомительной ходьбы добрались, наконец, до малока.

Это громаднейшее здание, построенное по индейской системе: конструкция из множества столбов, крытых огромной кровлей из листьев. Обстановка, конечно, самая простая, состоящая из пеньковых гамаков, местами окрашенных красными пятнами руку. Кухонные принадлежности, старательно вылизанные тощими голодными и свирепыми собаками, валялись на земле в беспорядке: кастрюли, котелки, куа (глиняные горшки). Ребятишки сосали обрубки сахарного тростника. Манговые ядра лежали на земле между грубосработанными сиденьями, изображающими черепах и кайманов.

Внутри вся крыша малока буквально утыкана стрелами, воткнутыми в брусья и жердины, поддерживающие кровлю. Это общий арсенал, где каждый, в случае надобности, может запастись этим метательным оружием.

Под той же кровлей свободно разгуливают дикие животные, которых индейцы, со свойственным им терпением, сумели приручить. Маленькие пекари, тату, агути и козлята скачут и прыгают, хрюкают и ворчат. Черная обезьяна коата старательно перебирает шерсть молодого ягуара и с наслаждением грызет выловленных паразитов. Яркие ара с крепкими, крючковатыми клювами немилосердно кричат; хокко гнусаво гогочут, поклевывая маис; хмурые саваку сосредоточенно дремлют, стоя на одной ноге и спрятав длинный, как у цапли, клюв в перья своего пушистого зоба.

Среди этого зверинца плавно и лениво, взад и вперед, двигаются женщины, а дети, прикрытые только одной своей невинностью, скачут и кувыркаются, как настоящие маленькие бесенята.

Хотя это примитивное жилище, под кровом которого ютится целый клан, состоит только из кровли, тем не менее воздух в нем до того зловонный, что непривычному человеку трудно вынести это даже несколько минут.

Лес, окружавший малока, вырублен, повсюду торчат пни вышиною в метр, а между этими пнями растут маис, тыква, сахарный тростник, пататы и маниок, там и сям высоко раскинулись колоссальные бананы.

Возвращение краснокожих воинов радостно приветствуют все животные. Но вид белых людей вызывает настоящую панику и заставляет их разбегаться и разлетаться во все стороны. Все эти птицы и животные, свыкшиеся с краснокофейным цветом кожи индейцев и даже с их страшной татуировкой, приходят в невыразимый ужас при виде бледных, белых лиц, которых они никогда не видали раньше.

Одно обстоятельство заставляет наших четырех друзей призадуматься: воины не расстаются со своим оружием, даже придя домой, в этой совершенно мирной обстановке. Это - плохой признак, не предвещающий ничего доброго. Они прекрасно это сознают, несмотря на спокойное и серьезное выражение невозмутимых, неподвижных лиц.

Никто из них не поздоровался добрым, ласковым словом с женщинами, женами, матерями и дочерьми, после, быть может, довольно продолжительного отсутствия. Вместо ласки дети, которые при виде белых, подняли истошный крик, были награждены полновесными затрещинами.

Едва ступив под кров, воины принялись за свое обычное домашнее занятие - за пьянство.

Среди множества запахов, которые ударили в нос белым, они сразу отличили сильный запах спиртового брожения - чрезвычайно едкий запах кашири. Краснокожие совершенно не знают меры в потреблении спиртного.

В центре малока, на самом почетном месте, поставлены два огромных обрубка древесных стволов, вышиною в три метра, диаметром в полтора метра, снабженные внизу краном, из которого сочится капля за каплей жидкость, превратившая земляной пол малока в небольшую яму.

Оба эти громаднейших ствола внутри выдолблены и представляют собою котлы, в которых вырабатывается хмельной напиток, столь полюбившийся индейцам и получающийся от брожения сахарного тростника, бананов, ананасов, маниока и маиса.

Весьма разборчивые в спиртных напитках, индейцы разнообразят свой кашири в зависимости от вкуса и каприза или обилия продуктов брожения в данный момент, отчего состав напитка меняется.

Этот напиток, однако, - не праздничное угощение, как это можно было бы подумать, а повседневное питье, потребляемое во всякое время дня и даже ночи.

Индейцы, как мужчины, так и женщины, вечно пьяны, когда они дома. И не удивительно: им стоит только подойти к этим громадным чанам, отвернув кран, подставив под него сосуд и осушив его, повторять эту операцию до тех пор, пока они будут в состоянии также.

Чаны эти являются общей собственностью также как их содержимое, - нужно только наполнять их, чтобы они не опустели. Женщины сообща обрабатывают плантации, дающие в изобилии сырье для кашири.

Утолив жажду излюбленной хмельной влагой, туксау Лууди, все время не спускавший глаз со своих пленников, вздумал пригласить и их принять участие в пиршестве.

Но те дали понять туксау, через его переводчика, что они хотели бы скорее утолить голод, чем жажду.

На это туксау величественным жестом раздобрившегося пьяницы отдал женщинам приказание накормить этих людей, которые так глупо просят есть в то время, как им предлагают пить, сколько влезет.

Женщины исполнили распоряжение своего вождя с присущим им безразличием.

Гости с жадностью набросились на предложенную им пищу, как люди, давно уже не евшие и сильно мучимые голодом. Громадные куски копченой рыбы, всякого мяса и кассавы быстро исчезали в их желудках, после чего они отведали и кашири, которое хозяева весьма радушно предлагали им.

До сего времени все шло, как нельзя лучше. Но вскоре дало себя знать всеобщее опьянение. Малока, в которой до того царила сравнительная тишина и спокойствие, вдруг огласилась шумом, возраставшим с каждой минутой.

Среди этого шума послышалось несколько глухих трубных звуков, перемежавшихся с резким свистом свирелей. Затем медленным, ленивым темпом забил барабан из выдолбленного внутри древесного ствола, обтянутого кожей кариаку.

Самые молодые воины начинают танец с медленных движений. Мало-помалу темп этой варварской музыки учащается, пляска тоже становится оживленнее, разнообразнее, телодвижения быстрее, затем индейский танец, эти невероятные гимнастические упражнения, эта безумная, бешеная пляска, развертывается вовсю.

Каждый из танцоров исступленно выплясывает что-то свое. Им уже недостаточно глухих ударов своеобразного барабана, свиста и воя свирелей. Охмелевшие и точно обезумевшие исполнители этого чертова хоровода начинают сами выть и выкрикивать какие-то нечленораздельные звуки, издавать завывания, подражая звукам животных, - и все это сливается в какое-то непостижимое смешение диких звуков. Между тем неучаствующие в этом бешеном хороводе с неменьшим бешенством поглощают хмельную влагу, причем опьянение их доходит до крайних пределов.

Искатели хинных деревьев начинают серьезно беспокоиться при виде этого безумия и свирепых взглядов, которыми преследуют их осатанелые дикари.

Они плотнее сдвигаются друг с другом в самом дальнем конце малока и ищут глазами оружие, ожидая с минуты на минуту страшного, решающего момента. Но, по-видимому, все это еще только вступление.

Пажет, который пользуется среди этих людей властью, по меньшей мере равной, если не большей власти таксау, извлекает из своей костяной свирели столь резкие и пронзительные звуки, что они покрывают собою царящий кругом гвалт. При этом, словно по мановению волшебной палочки, внезапно прекращается и пляска, и шум.

Тогда старик, уже совершенно пьяный, запинаясь и икая, произносит немногословное обращение, которое остальные приветствуют громкими криками.

Обливающиеся потом, словно вышедшие из воды, воины жадно пьют круговую чашу и собираются вокруг путешественников, продолжающих сидеть неподвижно и безмолвно на одном и том же месте.

- Кой черт! Что они задумали сделать с нами? - пробормотал Маркиз.

- Мне кажется, что пришел час уложить кое-кого из них на месте! - отвечает Винкельман, незаметно придвигаясь к большому топору, воткнутому в одну из балок, поддерживающих кровлю.

- Повременим еще немного, - возражает Шарль, - возьмемся за оружие лишь в крайнем случае, но не раньше!

В этот момент к нему подходит пажет с небольшой миской, в которую налита какая-то тестообразная белая масса, и ставит миску подле Шарля на землю. Затем, не сказав ни слова, он присаживается на корточки перед ним, подымает одну за другой ноги молодого человека и заворачивает до коленей его холщовые панталоны.

При виде белого цвета кожи этих ног индейцы невольно вскрикивают от восхищения и удивления. Старик, все также неподражаемо спокойный, обмакивает палец в белую массу и рисует ею, довольно правильно и равномерно, с быстротой, поразительной для его лет и опьяненного состояния, на обоих голенях Шарля какие-то значки. Затем его ученик, неотступно следующий за ним, подобно тени, и жадно ловящий каждое его слово и движение, почтительно подает ему другую миску с красной краской руку.

Пажет обтирает свой палец, испачканный белой краской, об одну из шкурок пальмовых белок, висящих у него на поясе, погружает этот палец в красную краску и разукрашивает шестью красными точками анатомический рисунок, изображенный им на коже белого человека.

- Что ты делаешь, старик? - спросил его Шарль, удивленный этой процедурой, которой он, однако, считал за лучшее беспрекословно подчиниться.

- Ты это и сам видишь, вождь, - отвечает, икая и отрыгивая, старый пьяница, - я изображаю на твоих голенях кость, из которой изготовляется священная свирель канаемэ, как ты, вероятно, знаешь!

- Хм! Уж не думаешь ли ты использовать мои кости на то, чтобы под звуки сделанных из них свирелей заставлять плясать твоих краснокожих!

- Не знаю!

- Но я-то прекрасно знаю! Разрисовать мои ноги я могу тебе позволить. Это совершенно безобидная забава, но не думай, пожалуйста, что я позволю тебе пойти дальше этой простой шутки!

- Белый сердится... Напрасно! Таков обычай у ширикума, и его всегда соблюдают по отношению к почетным гостям, которых желают почтить особым уважением.

- Я согласен подчиниться вашим знакам уважения до тех пор, пока они не перейдут пределов безобидного развлечения или просто вежливости по-вашему!

Хозе, Маркиз и Винкельман подверглись той же операции, по меньшей мере странной. Мускулатура последнего возбуждает удивление и восхищение пажета и вызывает крики восторга у воинов, которые никогда не видывали подобного атлетического сложения.

- Ладно, ладно!.. - ворчит про себя эльзасец, относящийся к индейцам все более и более недоверчиво. - Восхищайтесь себе нашими ногами, если хотите, но вы сейчас увидите, как я вас разнесу, если вы посмеете зайти слишком далеко в своей шутке. Гром и молния! Выделывать свирели из наших костей!.. Попробуйте только, клянусь, здесь не останется никого, кто бы мог насвистывать на этих свирелях!

Между тем индейцы смотрят, добродушно и глупо осклабившись. Белые начинают уже ощущать от этого восхищения какую-то неловкость.

- Знаете ли что, господин Шарль, - говорит, наконец, Маркиз, не без некоторого основания, - у нас должен быть, вероятно, страшно глупый вид, с засученными, как у рыбаков, панталонами, и ногами, разрисованными этим старым шутом, от которого так и несет спиртом!

Шарль с каждой минутой настораживается все более и более. Не тратя времени на ответ Маркизу на его шутливое, но верное замечание; он осторожно запускает руку под свою шерстяную фуфайку и приоткрывает кобуру с револьвером.

Индейцы надвигаются на них сплошной стеной, не проявляя, однако, никаких признаков враждебности. С непередаваемой жадностью и благоговением они смотрят на предметы, находящиеся у пришельцев. Часовую цепочку и никелевый брелок, выглядывающие из-под фуфайки Шарля, пажет снимает с ловкостью настоящего карманного воришки. За цепочкой, конечно, появляются часы, и вместе с нею переходят немедленно в руки удивленного туксау. Та же участь постигает карманный компас и уже в следующий момент этот полезный предмет висит на шее у старого пажета, в качестве почетного ордена.

Теснимые со всех сторон, чувствуя десятки рук, обирающих их ловко и проворно, без малейшего насилия, так что любой английский карманный вор мог бы позавидовать им, припертые спиной к чанам, наши друзья видят, как индейцы все ближе и ближе подступают к ним. Не в состоянии двинуться, смотрят, как все их маленькие вещицы и безделушки, одна за другой, исчезают в руках индейцев, в том числе даже пуговицы с их курток, пока, наконец, и самый револьвер Шарля не выскальзывает у него из вспотевшей руки и не становится добычей второго вождя, который внимательно разглядывает его со всех сторон.

Когда ничего более не осталось, что бы можно было отнять у них, индейцы немного отступили. Четверо друзей могли, наконец, свободнее вздохнуть и почувствовали истинное облегчение, избавившись от назойливого и отвратительного прикосновения этих цепких темных рук.

Еще совершенно ошеломленные, наши друзья не успевают обменяться взглядами или словом, как вдруг в малока раздается оглушительный выстрел. Страшный, протяжный крик ужаса и затем вой от боли сопровождают его. Одновременно с этим туксау подносит руку к груди, из которой бьет ключом струя алой крови, отступает на два-три шага назад, с широко раскрытым ртом, искаженным лицом, вытаращенными глазами и вдруг грузно падает на землю.

Индейцы, удивленные, недоумевающие, перепуганные, разбегаются во все стороны с пажетом во главе, точно стая рыжих обезьян. Второй вождь, онемев от страха, не помня себя и не понимая, в чем дело, выпускает из рук револьвер и стоит, остолбеневший, среди облака дыма над индейцем, которого еще подергивают последние предсмертные судороги.

Несмотря на волнение, вызванное этим несчастным случаем, жертвой которого так же легко мог стать и кто-нибудь из них, наши искатели хинных деревьев не растерялись.

Шарль кинулся вперед и, подняв с земли оружие, быстро сунул его в карман своей куртки. Маркиз схватил тесак, который ему протянул Винкельман, а последний вооружился топором, воткнутым в балку, который он уже давно облюбовал. Хозе без особых церемоний завладел тяжелым кастетом из дерева итоба, который в руках сильного человека становился страшным оружием.

Тем временем индейцы, несколько оправившись от страха и видя, что гром не гремит больше под кровлей малока, набираются храбрости и подходят ближе, затем окружают труп убитого вождя и окликают второго вождя, растерянность которого теперь уступила место выражению алчности.

Его расспрашивают, он отвечает отрывочными фразами. Он ничего не знает, ничего не понимает и не может себе объяснить, почему вождь, который только что был жив и здоров, вдруг сражен, точно громом.

Он взял вещь белого человека, внимательно осмотрел ее со всех сторон, пощупал, и вдруг эта вещь превратилась в гром, а вождь пал, как подкошенный.

Невольный убийца, несмотря на весь испытываемый им ужас, все-таки чувствует, что хмель власти начинает опьянять его. Это завидное, так неожиданно освободившееся место всегда могут впоследствии оспаривать у него другие, такие же второстепенные вожди племени, живущие в малых малока со своими людьми, в этом же лесу, неподалеку отсюда. Нужно не упускать благоприятного случая!

И вот, без дальнейших рассуждений, он наклоняется над трупом, снимает с него ожерелья, обагренные кровью, навешивает их себе на шею, на плечи, на грудь. Затем берет акангатарэ убитого, эту священную эмблему власти. Свою пренебрежительно сбросив на землю, прочно насаживает новую на черные, с синеватым отливом длинные волосы.

Все это было проделано так быстро и так неожиданно, что никто не подумал даже протестовать или оспаривать незаконность подобного действия. Все, по-видимому, примирились со свершившимся фактом.

Таким образом дело было сделано: туксау Лууди отошел в вечность, да здравствует туксау Яраунамэ! Вот каким образом рождаются династии!

По этому случаю пир возобновляется. У индейцев в обычае приступать ко всякому делу и заканчивать каждое дело выпивкой, будь оно самое важное или самое пустячное, безразлично. Они и теперь не могут обойтись без нее, чтобы не ознаменовать восшествия на царство нового вождя должными возлияниями в честь его.

Тело умершего без особых церемоний оттащили за чаны с кашири, и все до последнего принялись поглощать хмельную влагу со все возрастающей жадностью, хмелея все больше и больше.

К несчастью, путешественники замечают, что для них перемена правителя скорее невыгодна. Умерший туксау Лууди, вероятно, давно уже освоившийся со всеми прерогативами власти, казался человеком скорее добродушным и не старался при каждом удобном случае проявлять свою власть, никем не оспариваемую.

Преемник же его, почуяв за собой власть, едва приобретенную им и еще колеблющуюся, вероятно, желал ее утвердить каким-нибудь решительным поступком и произвести действие, опровергающее в умах своих подчиненных даже самую возможность мысли о незаконности захвата власти.

Он задумал использовать белых, так кстати подвернувшихся ему теперь.

Между выпивками, поминутно отрыгивая и икая, он обращается с речью к своим воинам и заставляет их взяться за оружие. Возбужденных спиртом людей разжигает еще больше, заканчивает свою речь резким выкриком и, наконец, кидается вперед на группу европейцев и мулата.

Но последние вовремя догадались о его намерениях и, видя, что нельзя далее терять времени, решили во что бы то ни стало выбраться из этой западни или же дорого продать свою жизнь.

Они немного расступились, чтобы удобнее было действовать, и уверенно замахиваются своим оружием в тот момент, когда вся эта густая, пьяная, шумная толпа краснокожих, точно лавина, устремляется на них неудержимым потоком.

Индейцы вообще питают полнейшее пренебрежение к смерти. Если только они вступили в бой, то дерутся отчаянно, не зная страха, не признавая боли и умея умирать с изумительным спокойствием и присутствием духа.

Поэтому ни смелая осанка искателей хинных деревьев, ни их мужественный и решительный отпор, ни страшные удары, наносимые ими, не могли остановить краснокожих.

Подавленные громадной численностью врагов, несчастные путешественники, оглушив, искалечив, распоров животы первых нападающих, отступили к чанам с кашири, и здесь в них вцепляются темные крючковатые пальцы. Белые изо всех сил борются, но напрасно.

Шарля схватили за руки и за ноги, и он видит, как к нему приближается колдун, вооруженный саблей. Старик срывает с него куртку, прикрывающую грудь молодого человека, и готов уже проткнуть ему горло концом своей сабли. И, - о, чудо! - его рука повисает, как от электрического удара. Сабля выпадает из его рук, и он издает такой крик, который покрывает собою вой толпы и мгновенно заставляет замолчать даже самых свирепых.

ГЛАВА XV

Талисман. - Мать канаемэ. - Туксау Лууди за все расплачивается. - Пажет жалеет о голенях белых людей. - Отступление. - Удавшаяся экспедиция, но стоившая дорого. - Тромбетта. - Отчаяние. - Состояние Маркиза ухудшается. - Винкельман повеселел. - Голод. - Самоотвержение. - Человек, живущий голодом и чувствующий себя прекрасно. - Курукури-Оуа. - Плот. - Скудный обед. - Плавание. - Черепаха. - Предчувствия. - Катастрофа.

- Ожерелье маскунан! - отчаянно кричит колдун и подобострастно склоняется перед белыми, которых только что хотел убить.

Воины следуют его примеру.

- Ожерелье маскунан!.. Маскунан! - повторяет старик с недоумением.

И это слово, произносимое с чем-то вроде суеверного ужаса, шепотом переходят из уст в уста, действуя на всех, как неотразимый талисман.

Кольцо индейцев, сплошной стеной обступивших искателей хинных деревьев, постепенно раздвигается, и все отступают от них с какой-то суеверной почтительностью. Тогда белые встают на ноги, не веря своим глазам и не понимая, какому чудесному вмешательству они обязаны свей жизнью.

Между тем колдун, успевший уже прийти в себя, подходит к Шарлю, дотрагивается до ожерелья, как бы желая убедиться в том, что оно действительно настоящее, а не подделка, и обращается к молодому человеку:

- Белый знает маскунан - матерь всех канаемэ, жаопири, уятуэ, уатча, кара, парикотэ и ширикума?!

- Ты же сам это видишь!

- А почему маскунан дала белому это ожерелье?

- Дитя той, которую ты назвал матерью всех канаемэ, умирало, и я предложил лекарство, от лихорадки, а маскунан в благодарность сама надела мне на шею это ожерелье.

- Да... Это так! Почему же ты не сказал, что носишь ожерелье, делающее тебя другом всех индейцев?

- А почему ширикума, прикинувшись друзьями, хотели предательски убить белых? - строго и сурово спросил Шарль. - Разве ширикума забыли индейское радушие и гостеприимство? Разве у них в обычае убивать человека, который с полным доверием идет в их малока и пьет с ними их кашири?

- Прости, вождь, ширикума не знали до сих пор белых! Это все туксау Лууди виноват! - смело лжет лукавый старик. - Но туксау Лууди мертв, он умер, убитый мщением маскунан. Маскунан всемогуща и может говорить в громе. Теперь ты свободен, ты и твои люди. Вы можете идти, куда хотите, и ваши красные братья не сделают вам вреда!

Затем, обращаясь к ширикума, до того растерявшимся, что они даже забыли на время о своем кашири, колдун произнес на их родном языке довольно длинную, наставительную речь, в которой несколько раз повторялось слово маскунан, причем указывал на искателей хинных деревьев, удивленных тем, что им посчастливилось так легко отделаться.

Покуда колдун говорил свою речь, Шарль перевел товарищам свой разговор с ним. Маркиз, обрадованный тем, что остался жив, сразу пришел в прекрасное расположение духа, несмотря на то что его сильно мучила экзема.

- Словом, - сказал он, в виде заключения, - хорошо все то, что хорошо кончается, и если вы хотите послушать моего совета, то расстанемся поскорее с этими милыми господами, которым я доверяю только наполовину. Прежде всего начнем с того, что опустим наши штаны и скроем от их глаз отвратительные рисунки, какие на них изобразил этот старый мазила. Как бы все-таки это не внушило им мысли... невзирая на ожерелье старухи, приступить к ампутации...

- Вы правы, Маркиз! Надо уходить поскорее... С этими пьяницами трудно предсказать, что может случиться. Эй, да посмотрите только...

Пока они вполголоса обменивались этими словами, индейцы, которые не могли решиться так мигом прервать начатый пир, нашли средство удовлетворить странные инстинкты и в то же время пощадить белых, находящихся под покровительством их старой жрицы.

Колдун увидел тело убитого туксау, все еще лежавшее в грязной лужице у чанов с кашири. Не долго думая, он схватил свою саблю и, быстро нащупав суставы одной из ног мертвого, одним ударом, с ловкостью опытного хирурга, отделил эту ногу и с самым серьезным видом протянул ее новому вождю. Затем с той же ловкостью он отрезал и вторую ногу умершего, которую поднес своему ученику, принявшему этот дар со всеми признаками величайшего уважения. После этого, как ни в чем не бывало, колдун возвращается к нашим путешественникам.

- Мы уходим! - коротко заявил ему Шарль, которого мутило от омерзения к старику.

- Как желаешь, вождь!

- Ты распорядись дать нам муки и копченой рыбы!

- Да!

- И пусть туксау назначит людей, чтобы проводить нас до Курукури-Оуа!

- Нет!

- Почему нет?

- Потому, что сегодня праздник в малока... и, как ты сам видишь, - большой кашири. Теперь никто из воинов не пойдет отсюда. Если хочешь, можешь остаться с нами и пить кашири сколько хочешь. А потом мы изготовим тэикуиемэ из голеней покойного туксау и будем плясать до рассвета!

- Что вам рассказывает этот старый черт? - спросил Маркиз у Хозе.

Тот перевел ему по-португальски.

- Ну, нет! - воскликнул парижанин. - Я хочу сейчас же уйти отсюда! Пусть эти животные справляют свой дьявольский шабаш без нас. У меня нет ни малейшей охоты плясать с ними: мне все будет казаться, что у меня отнимаются ноги.

- Какое несчастье, - проговорил шепотом колдун, как будто поняв слова Маркиза, - какое несчастье, что вы повстречались с маскунан! Ну что же делать, видно, сегодня ширикума еще не получат своих тэикуиемэ от белых людей! Придется подождать до другого раза!

Между тем наши четверо друзей поспешно снаряжаются в дорогу, забирают, сколько можно, припасов, набивают себе карманы плодами, захватывают каждый по сабле и спокойно уходят, не сказав ни слова, не сделав ни одного лишнего жеста. Таков обычай у индейцев.

Со своей стороны, ширикума, занятые своими делами, также, по-видимому, не обращают на них никакого внимания и позволяют им уйти, прикидываясь совершенно безучастными.

Оставив за собой возделанные поля, искатели хинных деревьев снова очутились в девственном лесу.

Что же они будут делать, не имея при себе ничего необходимого, с запасами, которых хватит всего на два дня, и не имея даже компаса, чтобы проверить направление?

К довершению беды, болезненное состояние Маркиза значительно ухудшилось. После двух часов ходьбы по лесу он стал с трудом передвигать ноги; но, опираясь на палку, срезанную на опушке леса, он все-таки старается преодолеть свой недуг.

- Странное дело, - шутит он, - не смешно ли, друзья, что я на трех ногах двигаюсь хуже, чем вы на двух?!. При вашем свидании с госпожой маскунан, вы, мосье Шарль, забыли взять у нее один очень полезный рецепт.

- А какой именно?

- Рецепт, как ехать верхом на помеле! Как колдунье, этот род передвижения должен быть ей знаком. Теперь бы он был мне очень кстати.

Эта веселая шутка на мгновение развеселила всех и вызвала у Винкельмана такое возражение:

- Да полно вам церемониться! За отсутствием колдуньи и помела, я не хуже их сослужу вам ту же службу! Я берусь донести вас хоть до самого Атлантического океана!

- Ах, друг мой, я почти ничего не смею возразить, хотя все-таки подождите, дайте мне еще похудеть! На это потребуется немного времени: у меня желудок что-то совсем не принимает пищи, и я, право, не истреблю много провизии. Ну-ка, побежим рысью! Все равно я скоро буду не в состоянии идти, так хоть пробежать, сколько хватит сил!

Продолжать подъем в гору они не могли, Шарль счел за лучшее как можно скорее спуститься в долину. Понятно, что о поиске хинных деревьев теперь не было и речи. Впрочем, цель экспедиции была уже достигнута: путешественники полностью убедились, что обработка хинных деревьев в этой области может быть весьма прибыльна.

К сожалению, прежде чем подумать об извлечении прибылей из этих щедрой рукой рассыпанных здесь природных богатств девственного леса, необходимо было вернуться домой.

А это значило пройти свыше трехсот километров по совершенно дикой стране, где еще не ступала нога белого человека, пробираться через лес, переправляться через реки, ручьи и потоки, переходить болота и топи: рисковать встречами с дикими зверями или индейцами браво, идти без карт и проводников, без припасов, да еще с больным товарищем. Такова была почти неосуществимая задача, перед которой отступила бы даже хорошо оснащенная экспедиция, но на которую смело отважились наши неустрашимые искатели хинных деревьев.

Местность эта пользовалась самой дурной славой и всегда оказывалась роковой для ее исследователей.

В пятидесяти километрах от того места, где в данный момент находились наши путешественники, они должны были встретить западный рукав Рио-Тромбетта, Курукури-Оуа. Неподалеку от истока этой таинственной реки расположены заброшенные поля с обгорелыми пнями и остатки покинутой деревни, носившей некогда название Манури.

Человек двадцать пять или тридцать предприимчивых французов, отправившихся на поиски, почили вечным сном под этими развалинами. И не осталось, никаких следов их пребывания здесь кроме этих обгорелых пней и нескольких плодовых деревьев, насаженных ими и успевших уже одичать.

За пятнадцать лет пять или шесть экспедиций отправлялись исследовать Рио-Тромбетта. Но спустя несколько недель по их отправлении из Обидоса о них перестали получать какие-либо известия. Вероятно, все умерли или от лихорадки, или зарезанные канаемэ...

Итак, наши четверо путешественников спешили покинуть область хинных деревьев и спуститься в долину Сиерры да-Луна. Благодаря спуску путь их был немного легче в первой половине первого дня. И Маркизу этот способ путешествия был как нельзя более по душе, так как приходилось все время спускаться, а это не требовало от него больших усилий. К сожалению, при спуске в низины вновь стала появляться густая растительность: лианы и другие растения-паразиты образовали здесь непроходимые чащи, через которые пролегали лишь едва заметные индейские тропы.

После не столь долгого, сколь трудного пути путешественники расположились лагерем у неглубокого ручья, образовавшегося вследствие стоков с гор. Теперь у них не было гамаков, предохраняющих от холода и влажной почвы, не было и огнива и кремня, чтобы разжечь костер и сварить себе пищу. И вместо ужина пришлось довольствоваться кусочком копченой, почти сырой рыбы и кассавой.

К счастью, находчивый Винкельман соорудил вместо гамака подобие помоста из жердей на подставках и сверху набросал листьев, на которые и уложили Маркиза, разбитого и измученного, трясущегося от лихорадки.

На следующий день состояние больного настолько ухудшилось, что товарищи серьезно встревожились. Пупыри, превратившиеся в настоящие нарывы, полопались, из них вытекала желтоватая слизь неприятного вида. То, что в других условиях было бы простой болячкой, или небольшим нездоровьем, легко поддающимся разумному необходимому лечению, при данных обстоятельствах становилось весьма серьезным.

Его ноги, искусанные насекомыми, исколотые шипами и терниями, перерезанные в десяти местах режущими травами, превратились теперь в одну сплошную рану. Вспухшие суставы почти не сгибались, причиняя бедному страдальцу невыносимую боль. Тем не менее он пытался было идти, но скоро упал от истощения. Тогда эльзасец попросту взвалил его себе на спину.

Еще опаснее был предстоявший голод: съестные припасы истощались, а лес ничего не давал. Путникам пришлось уже перейти на улиток.

На третьи сутки стало еще хуже. В течение целых шести часов путешественники нигде не находили ни воды, ни чего-либо съедобного. Хозе стал ощущать приступ лихорадки, и Шарль уже предвидел момент, когда ему придется последовать примеру Винкельмана и взвалить мулата себе на плечи.

Между тем Курукури-Оуа должен быть недалеко: благодаря своему превосходному знанию девственных лесов молодой француз, так сказать, чувствовал близость реки. Почва в лесу стала более влажной, флора была болотного характера, там и сям появились кайенские пальмы и группы гвианских тростников.

Молодые ростки кайенской пальмы дали возможность изголодавшимся путникам несколько утолить мучивший их голод.

И все же местность становится все более и более дикой. Нигде нет и следов жилья, ни малейших признаков человеческого присутствия. Даже индейские тропы, эти смутные, едва уловимые привычным глазом отпечатки человеческого следа, давно пропали. Кругом, куда ни кинешь взгляд, нетронутая, девственная природа во всей своей неприкосновенности.

Лес, всюду лес, из-за которого не видно солнца, не видно горизонта, под темным сводом его царит тяжелая, удушливая атмосфера, влажная, жаркая, раздражающая нервы и пропитанная разлагающимися органическими остатками.

Хозе тоже не в состоянии двигаться дальше, Маркиз в бреду, а двое остальных, обливаясь потом, измученные этим безостановочным переходом, чувствуют мучительный голод и совершенно изнемогают от усталости.

Каждые десять минут приходится останавливаться для передышки.

Но вот Хозе падает и не может подняться Шарль подымает его и взваливает себе на плечи, но эльзасец протестует, уверяя, что отлично снесет обоих больных.

- Ба, да я еще пройду двенадцать часов не евши! - невозмутимо заявил он.

- Да вы просто с ума сошли, мой бедный друг, - возразил Шарль. - Еще минута, и с вами будет удар!

- Я считаю двенадцать с одним больным, а с двумя - ну, скажем, всего шесть часов! А через шесть часов будет какая-нибудь перемена! Если вы согласны, сделаем так река, как вы говорите, недалеко. Так вот, если бы вы один отправились вперед на разведку, я бы тем временем отдохнул. Что вы на это скажете?

- Я скажу, что вы совершенно правы! Побудьте здесь, а я сейчас отправлюсь на разведку!

- Да погодите минуту!

- А что?

- Вот возьмите и скушайте это... это, конечно, не много, но все же даст вам силы на время! - с этими словами самоотверженный эльзасец достал из кармана небольшой кусочек кассавы, который он хранил у себя, не дотронувшись до него в течение почти двух суток.

Шарль, растроганный до слез этим самоотвержением, энергично отказывается, но эльзасец настаивает, наконец, сердится.

- Да полно же вам упрямиться!.. Кушайте, я этого хочу... это мой каприз! Ведь нашим больным сейчас ничего не надо, а мне здесь и на зуб положить нечего! Вы, видно, не знаете, что там я голодал целые годы, работая как несколько лошадей. Это хорошая школа, могу вас уверить!

Однако молодому человеку удается только добиться одного - принудить его разделить с ним последний остаток пищи.

Затем Шарль исчезает, хрустя кассавой и стараясь как можно дольше продлить это удовольствие и обмануть свой голод.

В каких-нибудь пятистах метрах от того места, где его бедные товарищи растянулись на земле, Шарль находит проток, шириною в полтора метра, текущий на север.

- Наконец-то! - восклицает он глухим голосом. - Эта тропа пирог куда лучше всякой индейской тропы; без сомнения, это приток Курукури. И сама река, вероятно, недалеко, так как она протекает между параллельными отрогами Сиерры, которые я вижу примерно в двух милях отсюда.

Обнадеженный этим открытием, он быстро спускается вниз по течению протока на протяжении двух километров и вдруг издает радостный крик при виде величественной и красивой реки, шириною около тридцати пяти метров, текущей, как он и предполагал, на запад.

- Не подлежит сомнению, это - один из истоков Верхнего Тромбетта! - мысленно решает он. - Вот наш обратный путь, который приведет нас на Марони! Какая жалость, что нет у нас хорошей пироги и пары надежных весел! За два дня мы спустились бы до слияния этой реки с другим истоком Тромбетта, Уанаму, и поднялись бы по ней до Тапанахони, который впоследствии сделается нашим Марони!

Э, да впрочем, когда нет пироги, то можно и без нее обойтись, изготовив плот. К счастью, в материале нет недостатка. Этот плот я могу сколотить один, пока бедняга Винкельман отдохнет. Это дело всего каких-нибудь двух-трех часов... Довольно разглагольствовать! Пора за работу!..

Выбрав небольшую рощицу камбрузов, этих превосходных гвианских тростников, соперничающих с лучшими азиатскими бамбуками, Шарль, не теряя времени, проворно срезает лучшие стволы, длиною в семь-восемь метров, и кладет их друг подле друга на землю. Как известно, бамбук чрезвычайно легок и держится на воде, как пробка, благодаря своим плотным и совершенно полым внутри стволам, разделенным на определенном расстоянии плотными перегородками.

Поработав тесаком без малого два часа, Шарль соединил тростинки на концах и по краям молодыми побегами, тонкими, гибкими и крепкими, как джутовые веревки. Затем, довольный тем, что ему удалось так успешно и так живо оборудовать, это дело, поспешил вернуться к стоянке, где застал неутомимого Винкельмана за свежеванием громадного игуана, которого он застиг спящим.

- Победа, господин Шарль! - кричит он. - У нас есть теперь чем закусить... Смотрите, какая ящерица, ведь в ней не меньше шести фунтов чистого мяса! А так как у нас нет огня, чтобы ее изжарить, то мы съедим ее сырой: это в значительной степени ускоряет приготовления к столу!

- Да, это дает нам возможность пообедать сейчас же!

- Какой у вас счастливый и довольный вид! Я готов поспорить, что вы нашли реку!

- Не только реку, но еще обеспечил нам и дальнейшее путешествие! Завтра поутру мы уже будем плыть по Курукури, наши бедные больные будут спокойно лежать, тогда как нас будет нести по течению. Мало того, я предложил бы даже вам тотчас после обеда отправиться к реке, там мы гораздо лучше проведем ночь, чем здесь.

- Как вам угодно! - согласился эльзасец. - Вот только заморим червячка, проглотим несколько кусков этой жирной живности, и я весь к вашим услугам!

Благодаря предусмотрительной заботе Шарля, все четверо путешественников имели возможность переночевать на плоту, который спустили на воду только с рассветом. Затем на нем соорудили небольшой навес из листьев, чтобы оградить больных от палящих лучей солнца, и когда все это было устроено, легкое судно, управляемое Шарлем и эльзасцем, вооруженными длинными и крепкими шестами, благополучно отошло от берега.

Первый день этого плавания был особенно счастливым.

Шарлю удалось поймать огромную сонную черепаху, и эта черепаха надолго обеспечила пропитание маленького общества. Маркиз, которого смазали с ног до головы жиром игуаны, почувствовал себя несколько лучше.

Что же касается Хозе, то спокойно проведенная ночь и половина дня вернули ему отчасти его силы. Вкусный и большой кусок черепахи, съеденный сырым, довершил его выздоровление.

Теперь он уже был в состоянии помогать товарищам в управлении плотом, управлении весьма не трудном, заключающемся главным образом в том, чтобы удерживать плот посредине течения.

Местами они перескакивали через небольшие быстрины или пороги, но так как вода была высока, а плот очень легок, то он беспрепятственно проносился над этими преградами, и только быстрота хода его на время увеличивалась от этого.

Благодаря прочности, гибкости и необычайной легкости своего строительного материала, плот превосходно держался на воде. Единственным его неудобством являлось то, что временами его захлестывало водой, и плотовщики стояли по щиколотку в воде, но при температуре в 40 градусов это не так страшно.

Так прошло двое суток. На ночь приставали к берегу; по-прежнему питались сырым мясом черепахи, но общее настроение заметно улучшилось. Маркиз уже не бредил, только экзема по-прежнему мучила его.

На третий день, поутру, Шарль заметил, что Курукури быстро расширяется. От берега до берега расстояние увеличивается до ста метров и даже больше. Это заставляет его предполагать, что они приближаются к слиянию этой реки с Оуанаму, совместно с которым она образует Рио-Тромбетта.

Товарищи разделяют с ним это мнение, совершенно справедливое, и радуются, что вскоре будут всего в каких-нибудь тридцати лье от Тумук-Хумак.

Однако Шарль встревожен и озабочен: ему слишком хорошо известен характер рек Гвианы, чтобы не знать, что они все изобилуют стремнинами и водопадами страшной, вышины, а потому отсутствие такого серьезного водопада на всем этом протяжении крайне удивляет его. Он опасается, что в последний момент они вдруг встретят такую преграду, и ему невольно вспоминается Арагуари в верхнем течении, воды которого вдруг низвергаются со стены высотою в двадцать метров. Шарль предчувствует, что и на Курукури их ждет нечто подобное.

И вдруг, когда он предается этим тревожным ожиданиям, его слуха достигает глухой рокот и шум воды.

- Я так и знал! - восклицает он. - Эта проклятая река похожа на другие здешние реки.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил эльзасец.

- Нам надо скорее пристать к берегу, друзья, если только не поздно уже; не то нас сбросит в пропасть этот водопад! Эй, дружнее, ребята! Налегайте на шесты! Скорее к берегу!

Все хватаются за шесты, погружают их в воду, упираются, и вдруг Винкельман воскликнул:

- Гром и молния! Я не нахожу дна!

- И я тоже! - почти одновременно вскрикивают Маркиз и Хозе.

- Ах, если бы у нас был канат, один из нас доплыл бы до берега и причалил плот!

- Что делать? Боже мой, что делать?!

- Поздно! Нас уже несет течением.

Шум и рокот воды все ближе и ближе; зеленые воды летят вперед с быстротой птиц; река внезапно суживается, образуя воронку между отвесными скалами.

Менее чем в двухстах метрах впереди река вдруг обрывается и падает глубоко вниз. Втянутый водоворотом плот вертится и неудержимо мчится вперед, затем на мгновение задерживается на хребте водопада, соскальзывает и сразу скрывается в бездне, вместе со всеми четырьмя пассажирами, уцепившимися за его переплеты и поперечины.

ГЛАВА XVI

Послание отсутствующим. - После крушения плота. - Спасение. - Новые подвиги эльзасца. - Маркиз побит, но доволен. - Крокодиловы яйца на обед. - Реквизиция. - На войне приходится иногда жить за счет врага. - Фокус. - Человек-ворот. - В виду Тумук-Хумака. - Новые несчастья. - Открытие. - Голод. - Четверо суток терзаний. - Отчаяние. - Спасены. - Негры бош. - Все хорошо, что хорошо кончается. - Эпилог.

Усадьба "Бонн-Мэр" на Марони (Голландская Гвиана) 15-е августа 188...

"Мой милый Фриц!

Завтра утром с Марони отправляется голет, который привезет вам всем вести о нас. Господин Шарль написал своему отцу подробный отчет о путешествии, совершенном нами по Независимой Гвиане, или спорной территории. Но так как его реляция останавливается на колоссальном прыжке в воду, проделанном нами на одной из тысячи и одной рек, встреченных нами на пути, то наш добрый господин поручил мне рассказать вам эту анекдотическую часть нашей экспедиции.

Прежде всего я должен сказать тебе, мой милый Фриц, что ты вполне можешь гордиться своим превосходным и благородным братом: это в полном смысле слова герой, человек, исполненный мужества, самоотверженности и доброты сердечной.

Что бы с нами было, если бы не он! Особенно я, о котором он заботился и за которым ухаживал, как самая нежная мать; при одном воспоминании об этом у меня туманятся глаза и выступают слезы.

Никогда бы я не мог предположить столько физической силы, столько нравственной энергии и столько сердечной доброты, слитых вместе в одном человеке. Здесь, в этом письме, я по крайней мере имею возможность свободно высказать свои мысли и чувства, а то при первых же словах благодарности, с которыми я обращаюсь к этому удивительному человеку, он спешит зажать мне рот, как будто мое чувство признательности к нему стесняет его. Однако, перейдем к фактам.

Мы очутились в самом ужасном и самом жалком положении, когда после исследований, произведенных нами в хинных лесах, после благополучного бегства от индейцев, покушавшихся на наши голени, готовых изготовить из наших костей свирели или тромбоны для своего увеселения, плыли на легком бамбуковом плоту по Курукур-Оуа все четверо.

В особенно жалком положении был я, прихвативший в этой проклятой местности болезнь, которую здесь называют empigen, и которая, в сущности, есть особый вид чудовищной экземы, представляющей собою миллионы нарывчиков, придающих человеку чрезвычайно неопрятный вид.

Твой добрый брат тащил меня на своих плечах Бог знает сколько времени, до того момента, когда я, наконец, очнулся, как от тяжелого кошмара, на плоту.

В течение трех суток у нас не было никакой другой пищи, кроме сырого черепашьего мяса. Мы были счастливы, что наше путешествие совершалось с такой относительной легкостью. Как вдруг нас подхватило бешеное течение.

Плот наш не поддавался больше управлению; шесты не доставали дна; мы кружимся, вертимся, как пробка на реке. Едва успеваем пожать друг другу руку на прощание, полагая, что наша песенка спета, как вдруг нас со всех сторон обдало громадное облако алмазной, искрящейся водяной пыли, брызжущей от воды, падающей с отвесной скалы, с высоты тридцати футов. Только я подумал в этот момент, что жизнь - прекрасная штука, даже когда живешь впроголодь, когда все суставы опухли и затекли, точно к ним привязали гири, и когда вся кожа покрыта нарывами, как вдруг я чувствую, что лечу стремглав вниз...

Гуль... гуль... гуль... бурчит вода у меня в ушах; я ничего не вижу, бьюсь в воде, как рыба на суше, машу руками и ногами, глотаю воду, как будто хочу осушить всю реку, и машинально вцепляюсь сам не зная во что.

Но предмет, за который я уцепился, не поддается, и я как сквозь сон слышу чей-то голос, поминутно прерываемый чиханиями и фырканьем, который произносит следующие слова:

- Скотина! Ведь он и себя, и меня утопит! Подожди!..

И вот я получаю по носу такой удар, что у меня сразу в глазах потемнело и память отшибло.

А затем растирания, которые я только из вежливости назову энергичными, не находя другого выражения, чтобы передать их силу, приводят меня в чувство после продолжительной потери сознания, длительность которой я не могу определить с точностью.

И что же? Это опять же твой брат работает надо мной в поте лица. Мосье Шарль, вижу, делает то же самое над Хозе, у которого даже череп наполовину проломлен, так как его угораздило удариться головой о скалы.

Мало-помалу мы объясняемся, и из этого объяснения я узнаю, что тот предмет, в который я вцепился со всем отчаянием утопающего, был человек, а человек этот был опять же твой брат, мой неподражаемый спаситель!

А удар, нанесенный мне по носу, от которого мой бедный нос посинел и следы которого и по сей час еще видны на нем, являлся, так сказать, необходимым в данном случае приемом, чтобы заставить меня присмиреть на время, без чего мы оба неминуемо пошли бы ко дну.

Это, по-видимому, даже одно из правил, преподаваемых инструкторами "Общества спасения на водах" молодым рекрутам армии спасения утопающих. Впрочем, я не жалуюсь; напротив, от всей души благодарил моего спасителя и с чувством искренней признательности кинулся ему на шею.

Таким образом я еще раз был спасен им. Я не в состоянии даже сосчитать все те одолжения, которые мне оказал этот человек: ведь, как ты знаешь, я не силен по счетной части. Я предпочитаю занести все это в один общий счет, в большую книгу моего сердца...

Каким образом и почему Винкельман и господин Шарль не были оглушены и не потеряли сознания при этом потрясающем прыжке с высоты тридцати метров, этого они и сами не знают и не могут себе объяснить.

Видя меня в надежных руках, господин Шарль оглянулся кругом и заметил какой-то комок, плавающий в пене и кружащийся в воде неподалеку от нас. Он плывет к нему, хватает его и видит, что этот комок - наш Хозе, после чего, конечно, спешит доставить его на берег.

Что же касается нашего плота, то от него и помину не осталось. К довершению всех бед, мы потеряли наши тесаки, и теперь у нас на всех четверых только один тридцатикопеечный ножик.

Невозможно соорудить новый плот, невозможно хотя бы срезать толстую палку. К тому же Хозе с разбитой головой, ослабевший от потери крови, не в состоянии держаться на ногах, да и я не многим лучше с моей экземой.

Хотя господин Шарль и твой брат еще держатся, положение наше незавидное: у нас теперь нет ни пристанища, ни припасов, ни оружия и при всем этом мы за сто верст от человеческого жилья!

Мы вынуждены остановиться, чтобы выработать план действий.

В первый день у нас была очень необычная пища - мы обедали и ужинали крокодиловыми яйцами, которые Винкельман отыскал в песке.

На другой день, ради разнообразия, нам пришлось бы, быть может, питаться пиявками или же есть траву и древесные почки, за неимением ничего другого.

Но нет! Наш вездесущий Винкельман опять вывез нас из беды. Он отправился на разведку, совершенно один, и отсутствовал с полдня, в то время как мы умирали с тоски на своей стоянке. Мосье Шарль не захотел оставить нас из-за внушающего опасения состояния Хозе, который был в бреду и за которым нужен был уход.

Вернулся наш Винкельман торжествующий и еще издали закричал: "Друзья, радуйтесь! Теперь мы нашли способ передвижения и легкий, и скорый!.. У меня есть пирога, весла и припасы".

- Быть не может! - воскликнул мосье Шарль. - Каким это образом вы все раздобыли?

- Я ее реквизировал!

- Полноте!

- Пойдемте за мной, и по пути вы все узнаете!

И добряк снова хотел взвалить меня себе на плечи, но я отказался, указав ему на Хозе, который был в гораздо худшем состоянии, чем я. Ни слова не говоря, он взваливает его себе на спину, словно какой-нибудь тюк, я повисаю на руке мосье Шарля, и мы спешим по следам нашего милого Винкельмана, насколько можем быстро. Это продолжается часа два; мы спешим так стремительно вперед, что Винкельман не успевает ничего рассказать нам о своем приключении.

Наконец, мы приходим к какому-то полупесчаному, полуилистому пляжу, и что же видим прежде всего? Двух индейцев, связанных спина к спине веревками от гамака, лежащих на песке и в весьма неудобном, надо думать, положении.

- Это и есть те граждане, имущество которых я реквизировал, - сказал нам твой брат, представляя нам этих двух пряничных молодчиков, которые показались мне весьма смешными. Затем он указал нам на прекрасную пирогу, лежащую на отмели всего в каких-нибудь тридцати метрах от того места, где мы стояли.

- А вот и та пирога, про которую я вам говорил. Я выволок ее на берег, чтобы эти господа в случае, если бы им удалось порвать веревки, не вздумали спустить ее снова на воду и не уплыли на ней.

- Да ведь она весит по меньшей мере пятьсот кило!

- Даже с избытком, могу вам сказать... так что мне пришлось поработать!.. И я ручаюсь, что шесть человек таких краснокожих теперь не спустят ее на воду.

- Ну, а как все это случилось? - спрашиваю я.

- Да проще простого! - отвечает он. - Иду я здесь по берегу, вижу: эти краснокожие рыбу ловят. Говорю им по-португальски: "Нас там четверо путешественников; согласны вы отвезти нас в пироге к истокам Оуанаму?" На это один из них, который понимает по-португальски, говорит: "Нет!" - "Мы вам хорошо заплатим", говорю. "Нет! и еще раз нет! и опять нет". - "А-а, так? Ну, в таком случае я не стану с вами долго церемониться! Ваши братья краснокожие ограбили нас, и из-за них мы теперь в таком безвыходном положении! Ну, так в последний раз спрашиваю вас, согласны вы или нет". - "Нет!"

Тогда я, не говоря бранного слова, хватаю каждого из них за одну ногу; тащу того и другого, как двух телят, к пироге, хватаю там конец веревки от гамака и затем надлежащим образом связываю их друг с другом, чтобы им не скучно было врозь. После того вытаскиваю пирогу на берег и бегу что есть духу к вам. Так ли я поступил, господин Шарль?

- Так, мой славный Винкельман, так! Лучше нельзя было бы и придумать! - отвечает наш старший. - Бессовестный грабеж их единомышленников вполне оправдывает этот несколько бесцеремонный образ действий.

Затем, так как у нас не было ни гроша за душой, то мосье Шарль предложил индейцам доехать с нами до Марони и обещал им такое вознаграждение, которое им и не снилось.

Но эти скоты продолжают твердить: "нет и нет!"

Ну, тогда мы отдали этим бестолковым дикарям их тесаки, провиант, гамаки, один из луков, у которого, однако, сняли тетиву и наконечники стрел, оставив себе часть провианта, один лук и с полдюжины стрел. С волками жить - по-волчьи выть! Приходится иногда поневоле жить за счет неприятеля!

Покончив с этим, мы, не теряя времени, пустились в путь. Пока индейцы успеют сплести новую тетиву для своего лука и приделать древки к наконечникам своих стрел, мы уже будем далеко, и нам нечего опасаться их мщения.

Не правда ли, нам не в чем себя упрекать? Ведь мы же отнеслись к ним несравненно лучше, чем атгорради к нам!

Мосье Шарль и Винкельман сели на весла, и мы понеслись по реке! Какая это была радость для нас!

К несчастью, на реке встречалось много порогов, и нам приходилось обходить эти препятствия. И если бы с нами не было этого ворота-человека Винкельмана, то мы, вероятно, десятки раз застревали бы в пути.

Но этот силач абсолютно все может! К великому нашему огорчению, у мосье Шарля случается солнечный удар, от которого он на целых двое суток делается совершенно сумасшедшим. Это уже верх всяких бед!

Хозе все еще лежит в бреду. Мосье Шарль совсем рассудка лишился, и я немногим лучше их обоих.

Только один Винкельман поспевает повсюду и управляется со всем. Он и гребет, и прерывает на минуту свою греблю, чтобы накладывать компрессы на голову мосье Шарля и делать перевязки Хозе, и смазывать мои раны жиром, и снова берется за весла. Но вот по дороге встречается водопад. Тогда он переносит или переправляет каждого из нас поодиночке на берег, вытаскивает на берег пирогу и затем снова спускает ее на берег пониже водопада, усаживает нас в нее и опять принимается грести.

Целый полк умер бы от изнурения и непосильного труда на его месте, а он все выносит и даже ни на что не жалуется.

Но Оуанаму все суживается и вскоре превращается в простой игарапэ, в тропу для пирог, а дальше в тропу для кайманов, достигая не более одного метра ширины и пятидесяти сантиметров глубины.

Наконец, наше плавание оканчивается - впереди нет воды. Но перед нами вздымаются плоскогорья Тумук-Хумак. Боже мой! Если бы все мы были в добром здоровье, то через два часа увидели бы Топанахони, этот северный исток Марони, но мы, увы, неподвижны, как черепахи, перевернутые на спину.

Попытаться взобраться один за другим на эти возвышенности было бы верхом безумия, и, невзирая на свое громадное мужество и решимость, Винкельман не пытается даже предпринять ничего подобного.

Он устраивает нас в пироге, превратившейся теперь в маленький карбет, подкладывает нам поближе припасы и со слезами на глазах говорит мне:

- Я ухожу на поиски и, быть может, долго не вернусь! Быть может, день, быть может, два, быть может три... Как знать! Здесь есть для вас пища. Вы - здоровее остальных, у вас голова почти в полном порядке; позаботьтесь же о других, пока меня не будет. Я постараюсь спасти вас всех, и если не вернусь, то значит, я умер, исполняя свой долг.

И, поцеловав меня крепко, он ушел.

Я не могу без слез вспоминать об этом чудном, самоотверженном человеке.

Проходят два дня, затем три; о нашем друге никаких вестей нет.

Мы за это время почти не страдали: у нас на пироге было хорошо; съестных припасов тоже было достаточно. Но что было с ним?! Что могло произойти с ним?

Мосье Шарль, состояние которого за это время заметно улучшилось и который теперь был на пути к выздоровлению, стал рассуждать вполне разумно к этому времени. Хозе тоже стало лучше, а я в крайнем случае мог тоже пройти шагов пять, не свалившись с ног.

Можешь представить себе наше отчаяние!

И вот мосье Шарль, который с трудом держится на ногах, хочет во что бы то ни стало идти разыскивать нашего бедного друга; все мы единогласно решаем идти с ним.

За полчаса мы успели отойти на каких-нибудь сто шагов, не дальше; силы изменили нам, и мы все один за другим, как дрова, повалились на землю в полном изнеможении.

Отлежавшись, мы с неимоверным трудом добираемся до своей пироги и растягиваемся в ней ни живы ни мертвы.

После бессонной, мучительной ночи занимается четвертый день. Страх и тревога не дают нам сомкнуть глаз. Все припасы вышли. Если к нам не придет спасение, все мы обречены на голодную смерть. Это - только вопрос времени. А там муравьи - маниоко - позаботятся о наших бренных телах. Бррр! У меня и сейчас еще мороз по коже пробегает, когда я вспоминаю об этом.

Наступает ночь; отчаяние овладевает нами.

- Мой Винкельман! Мой бедный Винкельман умер! - восклицает душераздирающим голосом мосье Шарль.

Я реву, как белуга, а Хозе кричит и ноет, как больной ребенок.

- Винкельман умер? Да полно вам! - вдруг раздается радостный голос из ночной темноты.

Затем появляются огни; с полдюжины громадных негров, ростом по шесть футов каждый, рысью бегут с зажженными факелами, нагруженные съестными припасами, как вьючные мулы. Впереди них несется человек, весь запыхавшийся, и кричит:

- Друзья мои, это я!.. Теперь вы спасены!

Развязка, как в пятом акте пьесы! В двух словах все тебе объясняю. Эти негры бош, из Голландской Гвианы, которых разыскал Винкельман более чем в двадцати милях отсюда, прекрасно знают Робена и его сыновей, и по первому слову Винкельмана поспешили на помощь одному из них.

Поужинав, как артисты после удачного представления, мы пели, смеялись и плакали от счастья и радости, рассказывали друг другу разные истории и в конце концов заснули счастливым сном праведников.

Все остальное вышло так хорошо, что нечего и рассказывать. Негры бош, сложенные так же, как Винкельман, укладывают нас каждого в гамак, продевают в гамаки по жердине, подымают жердь себе на плечи и несут нас веселой, бодрой походкой.

Два дня спустя мы уже снова в пироге, с таким экипажем и такими гребцами, каких никогда не видывал на своем катере ни один адмирал. Нас оберегают и балуют, как детей, откармливают, как настоятелей монастырей, мы спокойно плывем вниз по течению приблизительно триста километров и, наконец, прибываем к усадьбе "Бонн-Мэр".

Ты не можешь себе вообразить, какое волнение вызывает наш приезд! Никто нас не ждал. Все думали, что мы на Арагуари и вернемся на голете, так как Робен-отец не счел нужным сообщить дамам о наших скитаниях, не желая причинять им лишнего беспокойства.

Что тебе еще сказать?

Все хорошо, что хорошо кончается, не правда ли? А потому я на этом и закончу эту последнюю главу из истории наших приключений.

Но прежде чем сложить это письмо, я все-таки должен сказать, что здесь по тебе порядком скучают. Твоя супруга, и жена Раймонда с нетерпением ждут, когда они вновь увидятся со своими мужьями.

Это время, по-видимому, уже не за горами, так как здесь заходит речь об организации большой и серьезной экспедиции для освоения Долины хинных деревьев.

И тогда вы все вернетесь, а серингаль на Арагуари останется на весь этот сезон на попечении негров бони. Мосье Шарль уже разрабатывает план этой новой экспедиции.

Нам предоставлены будут паи в этом крупном и прибыльном деле, или, вернее, каждый из нас будет одним из компаньонов этого дела, и мы станем богатыми людьми, настолько богатыми, что не будем знать, куда девать деньги.

Вот мой милый товарищ, каково в данный момент наше положение.

Я не скажу ничего более, чтобы приберечь тебе хоть какой-нибудь приятный сюрприз ко времени твоего приезда сюда.

Передай наше глубокое почтение многоуважаемому Робену, поцелуй за меня Раймонда и верь моей братской привязанности к тебе.

Твой Маркиз.

P.S. Наконец-то мне удалось убедить твоего брата приписать к этому письму несколько слов от себя. Этот превосходный малый мало говорит и еще меньше того пишет, но зато много делает... В противоположность большинству людей".

"Дорогой брат Фриц!

Все здесь меня очень берегут и балуют не по заслугам, так что я этим совершенно сконфужен. Право, я не сделал ничего, кроме того, что было вполне естественно. Я только что прочел письмо нашего друга Маркиза, который всегда ужасно сердится, если я называю его "господин Маркиз", и скажу, что он, право, слишком добр ко мне. То, что я сделал, в сущности не заслуживает, чтобы об этом так много говорили! Но если это может быть тебе приятно, то я очень рад.

Любящий тебя брат Жан Винкельман".

ЭПИЛОГ

Прошло шесть месяцев со времени возвращения смелых исследователей девственных лесов.

Как это и предвидел в своем письме Маркиз, господин Робен, его сын Анри, Фиц и Раймонд вскоре прибыли на Марони, а вновь отстроенный серингаль на Арагуари был поручен попечению негров Бони. Мартиниканец Амелиус и араб, которым тогда удалось бежать во время избиения, присоединились к неграм и индейцам плантации, оставшимся в живых, и теперь вернулись вместе с ними. Оба они являются прекраснейшими смотрителями, и услуги их хорошо оплачиваются.

Таким образом в этом отношении все обстоит благополучно.

С другой стороны, Робен, сумевший понять громадную важность исследований, произведенных Шарлем и его славными сподвижниками, организовал большую экспедицию, которая благополучно и беспрепятственно достигла Долины хинных деревьев, с противоположной стороны.

Счастливо добравшись до места назначения, экспедиция тотчас же приступила к работам, и в настоящее время хинные деревья Сиерры да-Луна прекрасно обрабатываются. Прибыли, получаемые от этого дела, так велики, что даже теперь превосходят все ожидания артистов. Они, вечно ютившиеся где придется, а чаще в убогих лачугах, теперь могут стать архимиллионерами.

Но они к этому и не стремятся, так как решили прожить остаток своих дней в этом тихом уголке залитой солнцем тропической Америки, где жизнь легка и дешева, где для того, чтобы жить, как набобы, нужны совсем незначительные расходы. Но Маркиз уверяет, что избыток земных благ никогда не вредит, и предполагает значительную часть своих сбережений выделить на учреждение кассы для пособия нуждающимся артистам. Раймонд и Фриц обеими руками подписались под этим добрым делом, которое должно было быть немедленно приведено в исполнение.

Мулат Хозе, ставший сотским или мажордомом, как их там называют, над каскарильеросами, получил также свою долю паев и сделался компаньоном. Затем он превратился, по примеру трех французов, в гвианца, выписав к себе свою жену и детей, которых он поселил на Марони. Усадьба старика Робена по-прежнему осталась главным центром всех работ, производимых Робинзонами Гвианы.

Теперь еще одно последнее слово о Винкельмане.

Рассказы о его геройском поведении, переданные Робеном губернатору Французской Гвианы, побудили последнего обратиться с настойчивой просьбой к президенту республики о помиловании Винкельмана.

Просьба губернатора Гвианской колонии была удовлетворена президентом, и с первой почтой пришло полное помилование эльзасцу Жану Винкельману, сделавшее его абсолютно счастливым человеком.

И этот человек - далеко не последний из числа доблестных колонизаторов Долины хинных деревьев.

Луи Анри Буссенар - Охотники за каучуком (Les Chasseurs de caoutchouc). 9 часть., читать текст

См. также Луи Анри Буссенар (Louis Boussenard) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Под Южным Крестом. 1 часть.
Роман Перевел с французского Е.Н.Киселев СОДЕРЖАНИЕ Часть 1. Кораллово...

Под Южным Крестом. 2 часть.
- Вот вам и иллюминация, о которой я говорил, - усмехнулся Пьер. - Хор...