СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Лепеллетье Эдмон
«Прачка-герцогиня. 1 часть.»

"Прачка-герцогиня. 1 часть."

I

Ждали императора.

Победоносный властитель судеб Европы, предложив России свою дружбу и предписав Пруссии свою волю, в ближайшее время должен был совершить торжественный въезд в Париж. Согласно его приказаниям, Жозефина должна была устраивать приемы, приглашать членов дипломатического корпуса и поддерживать императорское достоинство. В честь новой герцогини Данцигской в Тюильри тоже был устроен торжественный вечер.

Весь большой свет, живший и интриговавший вокруг Жозефины, живо интересовался этим приемом. Все спрашивали друг друга с усмешкой, как это удастся новоявленной герцогине поддержать свой ранг. Тут было раздолье для злых языков. С плохо подавляемым смехом вспоминали, что герцогиня была когда-то прачкой.

Большинство из этих брызгавших ядом женщин было низкого происхождения, и не у одной из них в прошлом бывали темные истории и скандальные анекдоты. Но добрая Екатерина пользовалась незапятнанной репутацией, ее любовь к мужу слыла даже чудачеством.

Прачка, маркитантка, генеральша, жена одного из старших офицеров империи, а впоследствии даже и маршала, во время своего благородного существования как дочери народа, превратившейся в знатную даму, знала только одну-единственную любовь - это к Лефевру, своему мужу.

Он же, со своей стороны, хранил ей полную верность, крайне редкую среди вояк империи. Он не обладал даже простительными и допускаемыми его положением слабостями: Наполеон мог мимоходом обманывать императрицу, а Лефевр только покачивал головой и говорил: "Это - единственная область, в которой я не буду следовать примеру императора?" - а потом с откровенным смехом простодушного героя прибавлял, обращаясь к своим адъютантам, менее щепетильным в этом отношении:

- Видите ли, если бы я обманул мою Катрин, то это помешало бы мне как следует потрепать пруссаков! Я стал бы все время думать об этом, терзаться угрызениями совести, ну а когда приходится сражаться подобно нам - одному против двадцати, тут необходимо иметь совершенно чистое сердце!

Честный Лефевр нисколько не стыдился своей супружеской верности. Впрочем, необходимо заметить, что в отношении порядочности, верности и героизма он составлял счастливое исключение среди своих соратников. Этот деревенский Ахиллес, вышедший из народа, отказавшийся когда-то стать коллегой Карно и Барраса в директории, так как не считал себя способным для этого, любил только три вещи на свете: жену, родину и императора. Остальные маршалы смеялись над ним и не следовали его примеру; впоследствии они с такой же легкостью обманули Францию и Наполеона, с какой изменяли своим женам, не остававшимся, впрочем, в долгу перед ними.

Вечер у императрицы был уже в полном разгаре, когда появилась Екатерина Лефевр, Каролина и Элиза, сестры Наполеона соперничали в дерзости и бесстыдной распущенности. Каролина, супруга Мюрата, была королевой неаполитанской, Элиза же обладала только княжествами Лукка и Пьомбино. Отсюда проистекали глухая вражда и эпиграмматическая война между сестрами.

В блестящем кружке, теснившемся вокруг Жозефины, на первом плане виднелся Жюно, губернатор Парижа, бывший сержант, которого Наполеон сделал своим адъютантом, а потом и дивизионным генералом; он все время вертелся около королевы неаполитанской.

Их связь уже давно стала достоянием скандальной хроники двора. Карета Жюно оставалась во дворе дома Каролины до очень поздних часов. Мюрат, занятый войной, не подозревал ни о чем. Жюно, первоклассный стрелок из пистолета, неоднократно хвастался, что сделает Каролину вдовой по первому ее желанию. Их сдерживало единственное опасение: приезд императора. Во время его отсутствия все при дворе распускались до последних пределов, не зная ни границ, ни меры. Но достаточно было одного только известия о его прибытии, как все эти рептилии, из которых воля, слава и гений Наполеона сделали видных особ, становились тише воды, ниже травы. Только две отвратительные мегеры, которых он имел несчастье звать своими сестрами (Полина Боргезе, сестра Наполеона, которая после смерти первого мужа, генерала Леклерка, вышла замуж за римского аристократа Камилла Боргезе, как самая обыкновенная проститутка, не могла идти в счет), решались бравировать гневом грозного завоевателя. Он имел безумие любить, обожать своих родных, несмотря на все их ничтожество, и осыпать их своими милостями. Но история Каролины с Жюно сильно рассердила его после возвращения в Париж. Он упрекал Жюно в явной компрометации неаполитанской королевы и в наказание сослал его в Португалию, дав звание посланника и сан герцога д'Абрантеса. Как видно из этого, гнев Наполеона не был слишком страшен, когда обрушивался на старых солдат, не имевших других заслуг, кроме его расположения, и мечтавших, подобно этому ничтожному Жюно, стать наследником его трона, женившись на его сестре.

В тот день, когда Екатерина Лефевр должна была отправиться к Жозефине, ее муж, бравый маршал, завтракал с императором.

Во время завтрака, который подавал камердинер Констан, Лефевр совершил несколько неловкостей. Каждый раз, когда Наполеон обращался к нему со словами: "господин герцог", Лефевр вздрагивал и оборачивался, разыскивая глазами того человека, которому было адресовано это обращение.

Наполеон любил пошутить. Он знал, что Лефевр честен и беден. Он сделал его герцогом, а теперь захотел сделать его также и богатым человеком.

За завтраком, на котором присутствовал еще и Бертье, он вдруг спросил маршала:

- Вы любите шоколад, герцог?

- Да, ваше величество! Я очень люблю шоколад, если вам угодно; люблю все, что вы любите!

- Ну ладно, так я подарю вам фунт. Это данцигский шоколад. Должны же вы попробовать изделие того города, который вы завоевали.

Лефевр молча поклонился. Он не всегда понимал, что говорил ему император, и зачастую боялся ответить какой-нибудь глупостью, а потому в таких случаях он молчал и ждал, что будет дальше.

Наполеон встал, взял с маленького столика коробочку, достал оттуда продолговатый пакет, имевший форму фунта шоколада, и протянул его Лефевру, говоря:

- Герцог Данцигский, примите этот шоколад. Маленькие подарки укрепляют дружбу!

Лефевр без церемоний взял пакет, засунул его в карман мундира и снова уселся за стол, сказав:

- Благодарю вас, ваше величество, я отдам это в госпиталь. Говорят, что для больных шоколад очень полезен.

- Нет, - улыбаясь, ответил император, - пожалуйста, не отдавайте никому и оставьте у себя. Очень прошу вас об этом!

Лефевр поблагодарил, но внутренне выругался: "Что за странная идея у императора дарить мне шоколад, словно любовнице!"

Завтрак шел своим чередом.

Наконец подали пирог, представлявший собой город Данциг, мастерское произведение императорского повара. Император обратился к Лефевру:

- Невозможно было бы дать пирогу другую форму, которая больше бы понравилась мне! Вам, господин герцог, принадлежит право первому дать сигнал к атаке. Это - ваша добыча, так вы и должны первым оказать ей честь! - И с этими словами Наполеон передал Лефевру нож.

Маршал разрезал пирог, и все трое нанесли крепости жестокое поражение зубами.

Маршал вернулся к себе в восторге от любезности императора.

- Как жалко, что там не было Катрин! - сказал он, вздыхая. - Я не помню, чтобы его величество был в лучшем настроении. Но что за странный подарок - этот данцигский шоколад!

Он машинально развязал пакет, данный ему Наполеоном. Там под шелковой бумагой оказались триста тысяч франков ассигнациями. Это был подарок новому герцогу для поддержания его ранга. С того времени между военными (Лефевр и не подумал скрывать милость императора) всякие неожиданные награды получили название "данцигского шоколада".

Благоволение императора к маршалу должно было бы защитить его жену от всякого злоречия и язвительных уколов, но обе сестры Наполеона и те дамы, которые заискивали перед ними, не желали упустить такой благоприятный момент, как прием у императрицы, чтобы лишний раз поиздеваться над Екатериной и попрекнуть ее низким происхождением.

Обстоятельства благоприятствовали этим ядовитым бестиям.

Екатерина Лефевр в парадном туалете, с искусной прической, вздымавшейся на голове в виде громоздкого сооружения, на вершине которого развевался громадный ток из белых страусовых перьев, в придворном платье с длинным шлейфом и в крайне стеснявшей ее мантии из светло-голубого бархата с золотыми пчелками и с герцогскими коронами, вышитыми по углам, появилась на пороге салона сияющая и в то же время смущенная.

Утром она вместе с Деспрео упражнялась в церемониале представления в качестве герцогини, место которой было подле императрицы наравне с королевами и, желая не ударить в грязь лицом, мысленно повторяла свою роль.

Толстый, величественный, краснолицый дворецкий, который уже много раз прежде впускал ее в Тюильри, поспешил провозгласить как можно громче:

- Ее высокопревосходительство супруга маршала Лефевра!

Екатерина повернулась к нему в пол-оборота и пробормотала:

- Ах прохвост! Он не знает своей роли.

Тем временем императрица, сойдя с трона, пошла навстречу Екатерине. Всегда очень любезная, Жозефина такими словами приветствовала жену победителя северной крепости:

- Как поживаете, герцогиня Данцигская?

- Что мне делается? Я крепка, как Новый мост! - без стеснения ответила Екатерина. - Ну а вы, ваше величество, надеюсь, тоже здоровы? - Затем, повернувшись к невозмутимому дворецкому, она сказала ему с жестом полного удовлетворения: - Что, съел, мошенник?

Герцогиня при подавленных смешках и многозначительных перемигиваниях заняла место в кругу дам.

Хотя императрица и старалась смягчить всеобщую недоброжелательность, обращаясь к новой герцогине с милостивыми словами, но Екатерина заметила, что над нею смеются Она стиснула зубы, чтобы не наброситься на этих нахалок и не заткнуть им глотки.

- Что нужно от меня этим фуриям? - пробормотала она. - Ах, если бы император был здесь, вот-то отвела я бы душеньку, отчихвостив их как следует!

В то время как среди дам поднялся оживленный разговор, темой для которого была Екатерина, взбешенная, что не может ничего ответить им, к ней подошел какой-то выбритый субъект с худощавым, хитрым лицом, на которого большинство придворных смотрело с особым вниманием, казавшимся одновременно полным как презрения, так и страха.

- Вы не узнаете меня, герцогиня? - спросил он, кланяясь Екатерине с притворной вежливостью.

- Нет, никак не могу узнать, - ответила Екатерина, - а между тем я готова поклясться, что когда-то прежде мы с вами встречались.

- О, да! Мы старые знакомые. Но встречались мы с вами в те давно прошедшие времена, когда вы... еще не были облечены тем высоким саном, с которым я имею честь поздравить вас ныне!

- То есть вы хотите сказать - когда я была прачкой? О, не стесняйтесь, пожалуйста, я нисколько не стыжусь прошлого. Да и Лефевр тоже. Я до сих пор храню в шкафу свой скромный костюм работницы, а Лефевр сохраняет мундир сержанта гвардии!

- Ну так вот, герцогиня, - продолжал этот человек с вкрадчивой речью и мягкими манерами, в которых что-то напоминало отчасти священника и весьма - бандита, - в ту отдаленную эпоху я однажды имел удовольствие находиться в вашем обществе на одном из общественных балов. Ведь я был вашим клиентом, почти другом. И вот уличный чародей предсказал вам, что вы станете герцогиней.

- Да, я помню этого предсказателя счастья. Сколько уж раз мы с Лефевром вспоминали его! Ну, а вам-то он что-нибудь предсказал тогда?

- Как же! Мне он тоже составил гороскоп и предсказал будущее. Его предсказания мне так же сбылись, как и у вас!

- Неужели? А что он предсказал вам?

- Что я стану министром полиции, и я стал им! - ответил он с тонкой улыбкой.

- Так вы - господин Фушэ! - вздрогнув, сказала Екатерина, несколько обеспокоенная соседством этого страшного человека, в котором она женским инстинктом угадывала предателя.

- К вашим услугам, герцогиня! - произнес он шепотом, склоняясь перед ней в изысканном придворном реверансе, а затем поспешил сейчас же предложить свои услуги, так как, видя доказательства особой милости императора к Лефевру и его жене, хотел завоевать расположение новоявленной герцогини. - У вас здесь найдется немало завистников, даже врагов, так позвольте мне оградить вас от некоторой опасности. Не давайте этим дамам пользоваться вашей неосторожностью, а отчасти и незнанием придворных обычаев.

- Вы очень милы, господин Фушэ, - добродушно ответила Екатерина. - Я с благодарностью принимаю ваше предложение. Вы давно знакомы со мной и знаете, что я не люблю церемоний. Но я отлично понимаю, что бывают вещи, о которых нельзя говорить в обществе. Но только я зачастую не отдаю себе отчета, развяжу язык - и поехало! Вы-то понимаете в этом толк, так как министру полиции надо все знать и уметь быть хитрым.

- Существуют вещи, которые я знаю, и такие, которых я не знаю, - скромно ответил Фушэ. - Так вот, герцогиня, не разрешите ли вы мне кричать "огонь" - ну, как это делается в игре в жмурки! - говорить это всякий раз, когда вы слишком смело понесетесь прямо в одну из тех западней, которыми обильно усеян наш двор.

- С удовольствием, господин Фушэ, вы бесконечно обяжете меня! Ведь я не имею никакого понятия о придворных обычаях. Да и откуда знать их мне, бросившей утюг для того, чтобы взяться за манерку маркитантки!

- В таком случае следите за мной и каждый раз, когда я ударю вот так, двумя пальцами по табакерке, остановитесь. Это значит "огонь"!

Фушэ при этих словах два раза слегка ударил по эмалированной коробочке, в которой держал нюхательный табак.

- Хорошо, господин Фушэ, я не буду терять из виду ни вас, ни вашу табакерку!

- Главное - мою табакерку!

Покончив с этим, они последовали за императрицей, которая повела приглашенных в соседний салон, где был накрыт ужин.

II

Злословие и сплетни в адрес Екатерины Лефевр не прекратились и с переходом общества в столовую.

Королева неаполитанская Каролина и ее сестра Элиза собрали вокруг себя кое-кого из добрых друзей, которые надрывались в насмешках по поводу новоявленной герцогини, припомнив следующий пикантный анекдот.

Однажды исчез очень красивый бриллиант, который хранился у Екатерины в шкатулке с драгоценностями. Она очень быстро заметила эту пропажу и заподозрила полотера, так как только он один и мог пробраться в комнату, где был этот ларчик. Рыцарь вощения полов энергично отпирался. "Обыскать его!" - приказал полицейский агент, которого позвали слуги из боязни, чтобы не заподозрили и их. Полотера обыскали по всем правилам искусства, его даже раздели донага, но ничего не нашли.

- Эх, дети мои! Ничего-то вы в этом не понимаете! - сказала Екатерина, присутствовавшая при обыске. - Если бы вам пришлось, подобно мне, видеть за работой Сен-Жюста, Леба, Приера и других комиссаров конвента, которым чуть не ежеминутно приходилось обыскивать солдат, сержантов и даже полковников, мародерствовавших среди населения, тогда вы знали бы, что для мошенников существуют другие тайники, кроме карманов, чулок и шляп. Ну-ка, пустите меня!

И затем с обычной бесцеремонностью, которая могла бы показаться очень смешной, если бы в данном случае дело не грозило кончиться для обыскиваемого трагически, Екатерина лично принялась обыскивать раздетого донага полотера и вскоре вытащила украденный бриллиант из такого интимного отверстия, что полицейскому даже в голову не пришло искать.

Это приключение наделало много шума, и добрые души из придворных дам не могли удержаться от смеха, когда в ответ на их лицемерно участливые просьбы Екатерина наивно рассказала им все детали своего обыска.

Элиза хотела доставить себе и обществу удовольствие, заставив герцогиню рассказать эту историю в присутствии императрицы. Она постаралась навести Екатерину на эту тему, и та уже была готова попасть в расставленную ей ловушку, когда легкое покашливание заставило ее обернуться.

Она увидала, что стоявший в нескольких шагах от нее Фушэ нервно барабанил по табакерке.

"Черт возьми! Он мне кричит "огонь"! Значит, я опять чуть-чуть не сделала глупости! Хорошо, что Фушэ предупредил меня. Я считаю его канальей чистейшей воды, но он все же может дать хорошее указание", - подумала Екатерина и, будучи очень умной и смелой, решила сейчас же проучить всех этих псевдовеликосветских дам, которые стали богатыми и сановитыми только благодаря милостям Наполеона.

Она подошла к кружку насмешниц и, глядя в упор на Каролину и Элизу, сказала им со смутившей их иронией:

- Черт возьми, ваше величество и вы, ваша светлость, вы делаете слишком много чести такой бедной женщине, как я, разговаривая о том, как мне удалось поймать воришку... опасного вора, злодея-вора, лакея, полотера, который не был ни маршалом, ни королем, ни родственником императора. Таких бездельников только и ловят, других же берегут, перед ними пляшут, приседают! Нет, ей-Богу, я была не права, что не оставила украденного бриллианта этому несчастному, раз столько коронованных воришек спокойно грабят империю и делятся между собой награбленным у бедной Франции добром!

Слова Екатерины произвели громовое впечатление на блестящую свиту неаполитанской королевы. Фушэ подошел поближе и бешено забарабанил пальцами по табакерке.

Но Екатерина закусила удила, она не хотела останавливаться и, притворяясь глухой к предупреждениям Фушэ, продолжала, в упор глядя на пришедших в ужас дам:

- Да, да, император слишком добр, слишком слаб! Он, который не знает, что такое деньги, он, воздержанный, экономный, способный прожить на капитанское жалованье, дает всем проходимцам, которых его милость подняла из рядов подонков общества, возможность грабить, воровать, открыто разорять нацию и утаивать народные деньги. Да, да, не полотеров, которые пользуются драгоценностями, брошенными в комнате, а маршалов и королей, созданных императором, следовало бы обыскать как следует, раздеть донага!

Голос Екатерины дрожал от злобы. Сильная непоколебимой честностью Лефевра, Екатерина Сан-Жень полными пригоршнями кидала правду прямо в лицо нахалкам, проходимцы-мужья которых грабили империю, дожидаясь, пока можно будет изменить императору.

Каролина неаполитанская была смела, да и гордость от сознания, что она королева, еще больше придавала ей храбрости.

- Герцогиня, вероятно, хотела бы вернуть нас к эпохе республиканских добродетелей! - сказала она с презрительным смехом. - О, вот-то были славные времена, когда все говорили друг другу "ты", а человек, слишком часто мывший руки, уже вызывал подозрение!

- Не смейте оскорблять солдат республики! - промолвила Екатерина дрожащим голосом, - они все были героями, как Лефевр! Они сражались не так, как сражаются ваши мужья, ваши любовники, - ради чинов, привилегий, майоратов, ради возможности нажиться за счет народных денег. Солдаты республики сражались, чтобы освободить угнетенный народ, чтобы разбить оковы рабства, прославить Францию и защитить свободу. Те, кто явился после них, сражаются тоже храбро, но их привлекает не сама слава, а то, что она может принести. Они ищут лишь добычи, которая загромождает фургоны кавалеристов, предводительствуемых - правда, с большой отвагой - вашим королем Мюратом. Император не видит, что в тот день, когда войскам придется думать не о наживе, а о том, как защищать родину, когда им придется бороться за опустошенный Эльзас, быть может, даже за Шампань, - все эти славные победители потребуют отдыха. Никто из них не захочет сражаться за отечество ради одной только чести; все потребуют мира, все заголосят, что Франция истощена, что ей необходим отдых. Да, нашему дорогому императору еще придется пожалеть о солдатах республики! Когда в минуту опасности он будет искать вокруг себя друзей, то найдет только мужей королев, которым очень важно будет прежде всего сохранить случайно добытые ими троны!

Каждое слово было пощечиной для смущенных принцесс. Элиза резко встала и сказала Каролине:

- Пойдем отсюда, сестра; мы не умеем разговаривать на одном языке с прачкой, которую слабость нашего брата сделала герцогиней!

Обе они покинули зал с оскорбленным видом и сухим поклоном императрице, которая не могла понять, из-за чего рассердились ее свояченицы.

Фушэ подошел к Екатерине и сказал с легкой улыбкой:

- Вы говорили немножко слишком резко, герцогиня! Ведь я изо всех сил барабанил тревогу на табакерке! Но вы понеслись, и ничего не могло бы остановить вас!

- Не беспокойтесь, господин Фушэ, - спокойно произнесла Екатерина, - я лично расскажу все императору, и когда он узнает, как все это произошло, он только похвалит меня!

III

22 июня 1807 года Франция торжествовала победу. Лефевр взял Данциг; 14 июня Наполеон нанес поражение русской армии при Фридланде, а Сульт овладел Кенигсбергом.

14 июня была славная годовщина, и суеверный Наполеон назначил генеральное сражение на это число, бывшее днем Маренго.

Вся русская армия под командой генерала Беннигсена шла на Фридланд, чтобы прикрыть Кенигсберг. Около Фридланда извивается река Аль, на которой было наведено много мостов. Маршал Ланн с 10000 гренадеров и стрелков Удино, с гусарами и драгунами Груши поспешил преградить дорогу русской армии.

В три часа утра был открыт огонь. Дело обещало быть жарким и решительным. Это был натиск всех сил, которыми располагал русский император Александр, обещавший Фридриху Вильгельму попытаться решительным боем спасти Пруссию.

Ланн, у которого было гораздо меньше войск, находился в большой опасности, когда Мортье вывел в бой дивизион Дюша. В этот момент ядром убило лошадь под маршалом Мортье, но судьбой ему не суждено было умереть в этот момент. Ему пришлось встретить смерть не под неприятельским огнем в пылу сражения: много лет спустя, на бульваре Тамполь во время парада национальной гвардии он был поражен насмерть взрывом адской машины Фьекки, покушавшегося на Людовика Филиппа.

Сопротивление, оказанное Ланном, дало Наполеону возможность подойти. Он скакал галопом впереди своего эскорта, сияя доверчивой надеждой, в нетерпении поскорее лично вмешаться в дело и повести войска к победе.

Удино, весь окровавленный, в изорванном мундире, крикнул императору на ходу:

- Поторопитесь, ваше величество! Мои генералы больше не могут выдержать. Но дайте мне только подкрепление, и я прогоню русских ко всем чертям за реку.

Наполеон ответил безмолвным жестом и, остановив лошадь, стал в бинокль рассматривать поле сражения.

День уже клонился к вечеру. Ланн, Мортье, Ней, окружившие императора, советовали отложить продолжение сражения до следующего дня, говоря, что к этому времени по крайней мере можно будет собрать всю армию.

- Нет! - ответил император. - Необходимо продолжить то, что вы начали так хорошо. Не каждый раз удается поймать неприятеля на такой ошибке!

И он стал объяснять внимательно слушавшим маршалам, как он собирался смять русских, не принявших во внимание извилистого русла Аля, которое не позволит им развернуть надлежащим образом свои силы. С поразительной дальновидностью он тут же распорядился занять город Фридланд. Но для успешного выполнения намеченного следовало произвести атаку справа и отбросить русских к реке. Однако для того чтобы выполнить это смелое движение, надо было сначала поручить верному и бесстрашному командиру овладеть мостами, и с этим поручением император обратился к храбрейшему из храбрых, маршалу Нею.

Наполеон резко схватил его за руку и сказал, показывая на Фридланд:

- Вот туда следует идти! Ступайте все прямо и прямо, не оглядываясь ни назад, ни по сторонам! Врежьтесь в эту толпу людей и пушек! Разрушьте мосты! Займите Фридланд во что бы то ни стало! Не заботьтесь о том, что будет происходить справа, слева, сзади. Я останусь около армии, чтобы следить за всем и быть начеку. Ступайте, маршал, и дайте Маренго другую бессмертную годовщину!

Ней отправился в бой с таким энтузиазмом, что император, показывая на него, сказал Мортье:

- Теперь Ней уже не человек, а лев!

В то время как герой, которому было суждено погибнуть от пуль убийц реставрации, шел к мостам, энергично защищаемым русскими, Наполеон собрал своих генералов и с поразительным хладнокровием стал диктовать им свои инструкции из боязни, чтобы в пылу проведения намеченных маневров не были забыты его указания и желания.

Он поместил Нея справа, Виктора - между Неем и Ланном, Мортье - немного спереди, а позади - поляков под командой Домбровского и драгунов Латур-Мобура. Расположенная таким образом французская армия представляла собой внушительную массу в восемьдесят тысяч человек.

Приказание не наступать на левый фланг и ждать, пока русские будут смяты справа, было отлично понято и великолепно выполнено.

Огонь почти смолк. Русские думали, что сражение кончено по крайней мере на этот день. В молчании, которое было похоже на затишье, обыкновенно предшествующее взрыву бури, французская армия располагалась группами по намеченному Наполеоном плану сражения. Сигнал к началу боя должна была дать батарея из двадцати пушек, около которой поместился сам император.

Наполеон хотел дать передохнуть тем, кто держал в своих руках его счастье и славу Франции. Не обращая внимания на нетерпеливые вопросы генералов и выклики солдат, которым хотелось броситься на неприятеля, он спокойно дожидался окончания того обходного движения, которое должно было произойти согласно намеченному им плану, и только тогда дал сигнал.

Ней двинул своих людей вперед. Это было каким-то схождением в геенну огненную. Русская артиллерия расстреливала атакующих, и опустошения, вызываемые огнем, оказались столь значительны, что из колонн вырывались целые ряды сплошь, и пехота дивизиона Биссона остановилась в нерешительности.

Тогда Наполеон приказал генералу Сенармону перенести орудия в упор против русских батарей. Генерал отважно расположил свои орудия под огнем неприятеля, и сражение вновь разгорелось.

Русские, смятые беглым артиллерийским огнем, сами попали в мышеловку, поставленную Наполеоном. Тогда спрятанная в лощине императорская гвардия двинулась со штыками наперевес на русские войска. В страшной резне русские вынуждены были отступить, мосты были разрушены, сожжены, и маршал Ней соединился с генералом Дюпоном среди объятого пламенем Фридланда.

Словно механик, нажимающий на каждый рычаг в определенное для этого время и таким образом управляющий хорошо выверенной машиной, Наполеон приказал двинуть всю армию. Натиск отличался стремительностью и силой. Русская армия в беспорядке отступила под покровом мрака.

Было десять часов вечера; победоносный Наполеон, сойдя с лошади, закусил куском хлеба из пайка, который ему протянул солдат; это было его первой едой за весь день.

В тот момент, когда он подходил к бивуачным огням, чтобы обсушить промокшие при переправе через ручей сапоги, из рядов армии Ланна раздался громкий восторженный крик:

- Да здравствует император всего Запада!

Услыхав этот новый титул, которым окрестили его солдаты, Наполеон не сделал ни малейшего жеста удовлетворения или гордости; он только задумался и пробормотал:

- Император всего Запада! Это славный титул. Ах, если бы император Александр захотел вступить со мной в соглашение! Вдвоем мы разделили бы с ним весь мир!

И глубокий вздох вырвался из его груди.

Это было началом того, что называют наполеоновским безумием; союз с Россией был первым симптомом умственного расстройства великого человека, первым шагом к пропасти.

19 июня Наполеон дошел до берега Немана, реки, отделяющей Восточную Пруссию от России. Великая армия, отправившаяся из Булони в сентябре 1805 года, триумфальным шествием прошла через всю Европу.

После того как Австрия была раздавлена при Аустерлице, Пруссия уничтожена при Иене, Россия побеждена и деморализована при Фридланде, что же оставалось еще? Заключить мир? Да, но только с Англией, Австрией, Пруссией, а не с Россией, которая только искала случая, чтобы наброситься на Францию, дочь революции с неизменно демократическими убеждениями. К сожалению, Наполеон не предусмотрел этого.

Тайлеран и Фушэ - два великих предателя, близко стоявших к Бонапарту, - нашептывали ему о возможности женитьбы на великой княжне Александре Павловне, сестре русского императора. В данном случае они воздействовали на тайные мечты Наполеона жениться на принцессе царствующего дома, чтобы иметь наследника, дедушка которого занимал бы трон не по праву победителя, а в силу божественного права престолонаследия.

Великой княжне Александре Павловне в то время было около пятнадцати лет. Она была маленького роста и обещала быть очень красивой. В ней находили сходство с императрицей Екатериной Великой, особенно в орлином изгибе носа. Тщательно воспитанная княгиней Ливен, великая княжна обещала быть достойной супругой могущественного властителя.

Но в данном случае физические и нравственные достоинства значили очень мало. Наполеона, уже решившего порвать с Жозефиной, занимала только возможность союза с императором Александром, а потому он очень приветливо встретил князя Багратиона, явившегося предложить ему от имени русского императора мир.

Багратион предложил Наполеону устроить свидание императоров. Бонапарт был в восторге от возможности лично познакомиться с великим русским монархом, которого он победил и которого в тайниках своей души, недоступных ни для кого на свете, надеялся в скором времени назвать не только другом, но и шурином.

Свидание было назначено в Тильзите в час дня 25 июня 1807 года.

Генерал Ларибуазьер соорудил на Немане плот, на котором был построен павильон, украшенный тканями и коврами, найденными в Тильзите.

Наполеон и Александр одновременно отчалили от берегов и в час дня одновременно вступили на плот.

Наполеона сопровождали Мюрат, Бертье, Бесьер, Дюрок и Коленкур; свиту императора Александра составляли великий князь Константин Павлович, генералы Беннигсен и Уваров, князь Лобанов и граф Ливен.

Взойдя на плот, оба императора расцеловались на виду у обеих армий, расположившихся по берегам: крики "ура" и радостные возгласы приветствовали эту торжественную дружественную демонстрацию.

Декорация, на фоне которой происходило это свидание, отличалась странностью и меланхоличностью. Куда ни доставал глаз, везде виднелась бесконечная, бесплодная пустыня. Узкий Неман катил илистые воды по этим наносным землям, посреди которых виднелся маленький городок Тильзит, важный рынок Литвы; около города был высокий холм, на котором тевтонские рыцари когда-то построили укрепленный замок.

На правом берегу Немана виднелись мохнатые, страшные казаки с длиннейшими пиками в руках, сидевшие на лошадях такого же дикого вида, как и они сами; затем башкиры с примитивными колчанами и луками, мохнатые, бородатые люди с приплюснутыми носами, напоминавшие о нашествиях азиатских народов в былые дни. Рядом с этими восточными инородцами держалась русская гвардия, корректная, внушительная, вызывавшая восхищение высоким ростом солдатки строгостью зеленых мундиров с красной выпушкой. А левый берег был усеян толпой героев, испещренных нашивками, увенчанных плюмажами, разукрашенных прошивками, доломанами и меховыми шапками.

Сбежались и литовцы, и их крики "виват" смешались с возгласами обеих армий. Оба императора поцеловались, примирились - значит, теперь наступил мир, деревни перестанут быть местом боев, обработанные поля уже не будут вытаптываться кавалеристами и провозимыми пушечными лафетами. Значит, и оба народа тоже расцелуются и примирятся, как это только что сделали оба императора в этом павильоне, выросшем на воде посреди реки, оба берега которой как бы связывались таким образом новым союзом.

Повсюду слышались возгласы радости. Самые отчаянные рубаки были не прочь отдохнуть немного и вернуться во Францию, чтобы побыть с женами и покрасоваться рубцами и нашивками. В своей наивности все эти герои принимали за выражение искренности, за точное выражение мыслей государей то, что на самом деле было чисто дипломатическим поцелуем. Дальнейшие события не замедлили доказать им, что у политики нет сердца и что два государя могут наисердечнейшим образом целоваться, чтобы потом биться насмерть.

Не следует представлять человеческую природу хуже, чем она есть на самом деле. Быть может, император Александр Павлович был чистосердечен и искренен в этом сердечном приветствии Наполеона, с которым позднее отказался вступить в переговоры, считая его бандитом, человеком вне закона, так как он не был рожден королевой, потому что его корона была дарована ему шпагой и славой, потому что он олицетворял собой демократию, право гения добывать то, что другими наследуется. Император Александр был совсем молодым. Это был чистейший славянин, человек нервный и подвижный, впечатлительный, склонный к быстрой перемене решений. Ему было всего двадцать восемь лет, и, несмотря на свое поражение, он испытывал известную гордость при мысли, что ему пришлось помериться силой с победителем Европы, который при Эйлау и Фридланде не так-то легко справился с ним.

Поцеловавшись, оба государя заперлись в павильоне и приступили к переговорам.

На правом берегу блуждала еще третья личность меланхолически мещанского вида, внушавшая презрение и, быть может, жалость. Это был прусский король. Фридрих Вильгельм не получил приглашения присутствовать при свидании императоров; он поручил императору Александру защищать свои права и с боязливым нетерпением дожидался конца переговоров.

Оставшись с глазу на глаз, Наполеон, бросив на императора Александра один из тех чарующих взглядов, в которые умел вкладывать массу силы, сказал с глубокой сердечностью:

- К чему мы воюем? Нам следует побить одну только Англию!

- Если вы сердитесь на Англию и только на нее, то мы скоро сойдемся с вами, - ответил император Александр. - Я одинаково с вами ненавижу англичан: они обманули меня, бросили в минуту опасности.

- Если вы полны такими чувствами, то мир заключен! - сказал Наполеон, резко пожимая ему руку.

Разговор перешел на причины того недовольства, которое испытывала Россия против Англии.

Наполеон поклялся завоевать дружбу императора Александра, так как был очень занят мыслью о союзе с Россией. Он уже видел, что Англия будет окончательно раздавлена, а ее политическая роль будет кончена благодаря единодушию двух великих держав. Желая очаровать молодого царя, Наполеон уступал по всем пунктам. Он был победителем, и все-таки ему предписывали условия. В этот решительный и мрачный момент своей карьеры он безумно пожертвовал самыми явными интересами Франции ради двойной химеры - иметь союзниками казаков и башкир и стать супругом русской принцессы.

Император Александр не расставлял Наполеону никакой западни. Это сам Наполеон, поглупевший, сошедший с ума, опьяненный мыслью иметь Россию союзницей, императора Александра - другом, а его сестру - женой, все выпустил из рук, уступил, бросил...

Из всех ошибок, сделанных Наполеоном в последние годы его царствования, только одна была капитальной: в Тильзите, будучи безусловным хозяином положения, ему следовало восстановить польское королевство, а он, не сделав этого, лишил Запад его естественной защиты от угрожающего панславизма. Эта ошибка стоила Франции Ватерлоо, Седана и двух нашествий.

Наполеон хотел пленить императора Александра при этом знаменитом свидании, которое много раз было неправильно понято, ошибочно истолковано, но сам был обольщен им. В угоду своему новому другу, русскому царю, он пожертвовал Турцией, старинной и надежной союзницей Франции. Он обещал Оттоманской Порте никогда не вступать в переговоры с русскими, вечно стремившимися завладеть выходом в Средиземное море и взять Константинополь. Он позабыл это обещание, которое являлось задачей всей французской дипломатии, и дозволил императору Александру завладеть Молдавией и Валахией, и вместе с тем пожертвовал русским Персию. Что касается Польши, то, несмотря на слезы и чары прекрасной графини Валевской, отдавшейся ему напрасно, он предал ее. Эта спасительная преграда, этот оплот из народа и областей, малодоступных для набега, сделались не более как историческим выражением, над которым посмеется забывчивое потомство.

Что же предлагал красавец Александр в обмен за все эти дары, за все эти отданные ему во власть народы и уступленные территории? Он отделывался одними обещаниями, благосклонными улыбками, любезностями. Он заявил, что охладел к Англии, и, льстя династической мании Наполеона, соглашался признать новых королей, его братьев, только что возведенных им на шаткие троны. К чему обязывал его этот шаг? В дни бедствий император Александр мог преспокойно предоставить этим тронам рушиться и исчезать этим королям, которых он признал на минуту чисто из вежливости, и он же, как послушное орудие в руках Англии, нанес впоследствии смертельный удар поверженному гиганту. Рука Александра доконала его и кинула благородные останки героя во власть британского леопарда.

Маскируя лестью свое настоящее впечатление, русский государь, крайне холодный и превосходно владевший собой, видя, как легко в угоду ему Наполеон предавал своих верных союзников, как, например, Турцию, и отказывался воскресить Польшу, - вероятно, усомнился в прочности союза с Францией; с этой минуты он решил сдерживаться и оставаться другом великого человека лишь до первого поражения.

При прочих свиданиях, последовавших в нейтральном Тильзите, на которых император Александр неизменно обедал с Наполеоном, последний вздумал открыть перед честолюбием своего гостя неожиданную ослепительную перспективу.

Дворцовая революция обеспечила низложение султана Селима. Наполеону показалось ловким маневром предложить императору Александру раздел Турецкой империи. Русскому царю очень понравилось такое предложение: ему - Восток, Наполеону - Запад, они делили между собой земной шар, как двое наследников, пришедших наконец к соглашению, делят поле, долго остававшееся спорным.

В этот момент император Александр воскликнул, восторгаясь Наполеоном:

- Какой великий человек! Какой гений! Какая широта горизонта! Какая глубина ума! Ах, зачем я не знал его раньше! От скольких ошибок избавил бы он меня! Сколько великих дел совершили бы мы вдвоем!

Он воспользовался своим возрастающим влиянием на Наполеона, чтобы заступиться за прусского короля. Этого государя без королевства держали в почтительном отдалении. Все три монарха обедали вместе, а после обеда расходились, причем оба императора предоставляли прусскому королю изнывать в тоске ожидания, а сами запирались вдвоем в салоне и подолгу беседовали между собой.

Несчастный король Пруссии, которому угрожал раздел его государства, умолял императора Александра защитить его и добиться от Наполеона, чтобы его владения не были ограничены бывшими курфюршествами Бранденбургским и Саксонским, и думал поправить свои дела, вызвав к себе жену в расчете на то, что ее красота, обаяние и ум непременно подействуют на впечатлительного Наполеона.

Прусская королева Луиза, ожидавшая в городе Мемель результата переговоров, поспешила приехать. Ей было тогда тридцать два года, и она слыла первой красавицей в Европе. Она пыталась обольстить Наполеона, однако он, не доверяя ее искренности, остался глух и слеп ко всем обольщениям. Королева взялась за дело неискусно. В глубине души она ненавидела победителя, и ей не удалось прикинуться влюбленной в него до безумия. Роль женщины, внезапно охваченной страстью, Луиза сыграла как посредственная актриса, в исполнении которой прорывается плохо заученное с чужого голоса жалкое притворство.

Всем заискиваниям этой государыни Наполеон противопоставил равнодушие и ледяную твердость. Во время одного визита он вежливо поднес ей розу, взятую со стола.

- Ах, ваше величество, прибавьте к этому и Магдебург! - воскликнула королева вкрадчивым тоном, а затем, нюхая поднесенный ей цветок, склонилась к императору с влажным взором и с приветливой улыбкой и прошептала ему: - Ох, ваше величество, если бы вы пожелали быть великодушным... быть добрым! Как вас благословляли бы! Как любили бы!

- Ваше величество, - сухо перебил ее Наполеон, - вам следовало бы знать мои намерения; я сообщил их русскому императору, и он взялся передать принятое мною решение королю Вильгельму, так как императору Александру было угодно выступить посредником между нами. Эти намерения неизменны. То, что я сделал, сделано мной - должен сказать вам откровенно - только ради русского монарха. - И он удалился с поклоном. Это было сказано сухо и непреклонно.

Прусская королева, униженная как женщина, оказывалась окончательно лишенной своих владений как монархиня. И она затаила непримиримую ненависть к Наполеону и к Франции.

Что же касается ее малодушного и несколько смешного мужа, то оскорбления, которые наносил ему Наполеон, нарочно обращавшийся с ним как с коронованным ничтожеством, он принимал ближе к сердцу, чем потерю половины своих провинций.

Однажды Фридрих Вильгельм был особенно жестоко уязвлен во время катания верхом.

Наполеон, всегда ехавший впереди, пустил свою лошадь вскачь, насвистывая про себя и оставив прусского короля с Дюроком, и король робким тоном спросил последнего:

- Нужно ли следовать за ним?

Но побежденный король припомнил свое унижение, когда, сделавшись в свою очередь победителем, поступил неумолимо с тем, кто в сущности пощадил его.

Если Наполеон совершил в Тильзите громадную ошибку, поддавшись химере союза с Россией, то он сделал так же второстепенный промах, не раздавив своего врага, не раздробив прусских владений. Он разбил эту державу как раз настолько, чтобы внушить германскому народу желание отыграться и воодушевить его патриотизм. У Наполеона в руках было еще иное средство: он мог пощадить самолюбие прусского короля и сделать из него друга, покровительствуемое лицо. Фридриху Вильгельму только этого и было нужно. Но у него, к несчастью, не нашлось ни сестры, ни родственницы, которую он мог бы дать в супруги Наполеону, и по этой причине им пожертвовали без всякой жалости.

Тильзитский мир был подписан 6 июля 1807 года, а на другой день государи обменялись ратификациями.

Наполеон присутствовал на церемонии в андреевской ленте, император Александр возложил на себя знаки ордена Почетного легиона первой степени. Русская императорская гвардия и старая гвардия французов, выстроенные в боевом порядке, составляли шпалеры. Наполеон вызвал из строя русского гренадера и собственноручно повесил ему на грудь крест Почетного легиона среди восторженных возгласов обеих армий. Потом, когда барабаны забили поход, оба императора обнялись в последний раз и расстались.

Достопамятное свидание кончилось. Франция была в то время славной, торжествующей, Наполеон главенствовал в Европе, почтительно склонившейся перед ним, ослепленной его подвигами. Император Александр унес с собой искреннее восхищение полководцем-выскочкой да вдобавок к тому уступки, весьма выгодные для государя, оружие которого не одержало победы.

Прусский король поплатился своим достоянием за этот союз, но, скрывшись в Мемеле возле плачущей супруги, Фридрих Вильгельм обдумывал план мщения. Его поразили достаточно для того, чтобы ожесточить, но слишком слабо для того, чтобы отнять возможность реванша. А Наполеон, увлеченный своим воображением, обманутый миражем союза с Россией, стоя на вершине, куда вознесла его победа, начал спускаться по роковому склону, у подножия которого его подстерегали бедствия, отречение от престола, ссылка и смерть.

IV

Прошло три года со времени беседы Наполеона с Екатериной Лефевр под Данцигом, когда у него возникла мысль о необходимости вступить в брак с женщиной монархического происхождения, а он и не думал начинать развод с Жозефиной, не старался осуществить свою мечту о союзе с Россией, скрепленном его женитьбой на великой княжне Александре Павловне. Война с Испанией, австрийский поход не давали ему времени заняться этими делами.

Между тем стремление иметь наследника и основать династию путем женитьбы на дочери или сестре какого-либо монарха усиливалось все более и более в сердце Наполеона.

В Эрфурте он прямо сказал своему доброму другу, императору Александру о желании скрепить их союз, сделавшись его зятем. Царь выслушал этот проект не моргнув глазом и привел только одно возражение: сопротивление императрицы-матери. В то же время император Александр настоял на том, чтобы Польша была навсегда стерта с лица земли как нация и чтобы никакая мысль о возрождении этой несчастной страны не могла возникнуть ни при каких бы то ни было обстоятельствах.

Секретные переговоры о брачном союзе Наполеона с великой княжной Александрой Павловной были начаты Талейраном и Шампаньи. Для разбора этого важного дела Наполеон созвал 21 января 1810 года частный совет. В состав его вошли: государственный канцлер Камбасерес, король Мюрат, Бертье, Шампаньи, государственный казначей Лебрен, принц Богарнэ, Талейран, президент сената Гарнье, президент законодательного корпуса Фонтан и Марэ, исполнявший должность секретаря.

Император председательствовал. Он сообщил о своем желании расторгнуть брак с Жозефиной и спросил мнение советников относительно выбора новой упруги.

- Выслушайте, - сказал он им, - доклад де Шампаньи, а затем потрудитесь высказать мне свои соображения.

Шампаньи представил доклад о всех трех брачных союзах, среди которых можно было сделать выбор: о союзе русском, саксонском и австрийском.

При рассмотрении личных качеств трех принцесс оказалось следующее: дочь саксонского короля была уже несколько зрелой невестой, но редких достоинств; эрцгерцогиня австрийская отличалась красотой, прекрасным здоровьем и получила превосходное воспитание; сестра императора Александра, более юная, к сожалению, исповедовала религию, чуждую Франции, и ее восшествие на французский престол угрожало религиозными затруднениями. В таком случае потребовалось бы устроить в Тюильри православную церковь. Шампаньи, бывший посланник в Вене, рекомендовал, с точки зрения политических выгод, брачный союз с австрийской принцессой.

После этого доклада Наполеон собрал мнения, начиная с лиц, наименее способных подать правильный совет. Дебрен высказался за брак с саксонской принцессой, принц Евгений и Талейран объявили себя сторонниками австрийского дома, Гарнье одобрил Лебрена, говоря, что саксонский союз не нарушает ничьих интересов и соответствует главной цели императора - рождению наследника. Фонтан восстал против присутствия в Париже императрицы не католического вероисповедания. Марэ одобрил выбор эрцгерцогини, Бертье присоединился к нему, но Мюрат отверг брак, способный воскресить неприятные воспоминания о Марии Антуанетте, так как в брачном союзе с австриячкой французы могли бы усмотреть нежелательный возврат к старому режиму. Государственный канцлер Камбасерес, которого спросили напоследок, подал голос за русский союз. Вековой антагонизм Австрии и Франции он считал постоянной опасностью для трона, которая не могла быть устранена браком. Россия, удаленная от Франции, не имела причин сделаться ее противницей, а война с ней была бы опаснее и рискованнее, чем с Австрией. Таким образом он остановился на русском союзе.

Император отпустил совет, с чувством поблагодарив его участников, и отложил свое решение.

Предварительные переговоры с Россией продолжались с целью добиться согласия императрицы-матери. Коленкур, посланный к императору Александру для этого сватовства, назначил срок, но русский двор нарочно затягивал дело и не спешил с ответом. Там ссылались на состояние здоровья великой княжны да, кроме того, требовали постройки православной церкви в Тюильри, при которой должен был состоять штат православного духовенства.

Все эти промедления раздражали Наполеона, и его горячий темперамент побуждал к разрыву переговоров. Под этими оттяжками он чувствовал недоверие к себе, нежелание отдать за него дочь русского царя. Вопрос о православной церкви тоже задевал Бонапарта, да, кроме того, он был оскорблен поставленным ему условием: никогда не восстанавливать польское королевство. Поэтому его решение отказаться от брачного союза с русской великой княжной было вскоре принято.

Но сначала требовалось расторгнуть брак с Жозефиной.

Император любил ее, и дело не обошлось без жестокой нравственной борьбы, без настоящего внутреннего сопротивления, когда он готовился порвать эти крепкие узы привязанности и привычки.

Жозефина имела значительное влияние на своего супруга. Несмотря на зрелые годы и морщины, она по-прежнему казалась ему прекрасной и обольстительной.

Сделавшись женой, обаятельная креолка осталась для Наполеона любовницей, желанной и возбуждавшей его страсть.

После возвращения из Шенбрунна, загородной императорской резиденции около Вены, где он жил в тайной близости с графиней Валевской, которую оставил беременной, Наполеон решил ускорить развязку и переговорить с Жозефиной. Два последовательных доказательства, которые предоставили ему Элеонора де ла Плен и прекрасная полька, убедили его, что природа не отказывала ему в наследнике; и он задумал безотлагательно приступить к разрыву с Жозефиной, а после того сделать выбор между дочерью саксонского короля и дочерью австрийского императора. От дочери императора Александра Наполеон отказался уже окончательно.

После частного совета, на котором он собрал различные мнения, император, прежде чем объявить свое решение, пожелал посоветоваться в последний раз с Камбасересом. С этой целью он призвал его в Фонтенбло.

На утренней заре в кабинете, тускло освещенном догорающими свечами, свет которых боролся с розовым сиянием утра, сошлись Наполеон и его поверенный, государственный канцлер, и, обменявшись несколькими словами, касавшимися здоровья, вступили в разговор.

- Что я слышу? - сказал император Камбасересу. - В Париже в эти дни распространилась боязнь... там носились с неприятными новостями, битва под Эслингом показалась сомнительной. Неужели меня лишают доверия?

- Нет, ваше величество, вами по-прежнему восхищаются, вас любят, за вами готовы идти на край света. Если замечается боязнь, то она вызвана тем, что в последние месяцы было много поводов к тревоге: толковали о покушении на вашу жизнь в Шенбрунне.

- Напрасно беспокоились о таких пустяках, - поспешно ответил Наполеон. - Впрочем, тут есть доля правды. Я находился в Шенбрунне, где было большое стечение народа. Публика хотела полюбоваться нашими прекрасными победоносными войсками. Вдруг возле меня очутился молодой человек, которого я и сам приметил, потому что он много раз старался пробраться ко мне. Он размахивал бумагой, бывшей у него в руке; вероятно, то была какая-нибудь просьба. Однако Раппу что-то показалось подозрительным в его манере. Незнакомца схватили, обыскали и нашли при нем длинный нож без ножен.

- Это оружие предназначалось для вас, ваше величество?

- Да, арестованный сознался. Я допросил его сам и велел Корвизару освидетельствовать этого субъекта, предполагая, что он сумасшедший. Его имя Стаапс, он сын протестантского пастора из Эрфурта. Этот жалкий чудак говорил спокойно. На мой вопрос он ответил, что действовал один, без сообщников. Я полагаю, что он принадлежал к обществу филадельфов, последователи которого поклялись умертвить меня или дать убить самих себя. Ну что ж, это профессиональные опасности, сопряженные с должностью правителя! В Париже совершенно напрасно тревожатся из-за таких ребячеств!

- Это оттого, что ваша жизнь так драгоценна, ваше величество!

- Да, - продолжал Наполеон после минутного раздумья, - мне надо жить. Если бы я исчез, сраженный слепой пулей или глупым кинжалом, что сталось бы с делом рук моих, с моей Францией? Все рухнуло бы со мной. Я строил на песке, Камбасерес, и пора, если мы люди мудрые, даровать империи более прочные основы.

Государственный канцлер скорчил гримасу.

- Ваше величество, вы желаете иметь наследника. Я не имею в виду напомнить вам это желание, а только позволю себе заметить следующее: не говоря уже о неблагоприятном впечатлении, какое произведет в народе ваш насильственный разрыв с императрицей, это дело не обойдется без вмешательства духовенства, которое возбудит против вас общественное мнение.

- Я приведу наше духовенство к повиновению, как сумел удержать в границах папу! - надменно возразил Наполеон.

- Во всяком случае, ваше величество, остерегайтесь религиозных осложнений; если вы женитесь на католической принцессе, от вас потребуют расторжения тайного брака, совершенного накануне коронации.

У Наполеона вырвался жест досады.

- Этот брак недействителен, - сказал он, - не были соблюдены формальности.

- Однако вы соединились церковно в момент коронования. Без этой церемонии папа Пий Седьмой не соглашался на коронацию.

- Это правда! Феш обвенчал меня и Жозефину тайно в одной из комнат Тюильри, но без свидетелей. Это была пустая формальность из любезности, чтобы успокоить сомнения папы. Тут не было согласия; я только подчинился необходимости. Это подобие церковного брака не может послужить препятствием. Во всяком случае слишком поздно поднимать это возражение. Духовный суд и государственный совет разберут настоящее дело. Я призвал вас, Камбасерес, чтобы попросить о помощи. Подготовьте императрицу к важному разговору со мной о предмете, на который вы должны намекнуть ей заранее.

Камбасерес поклонился и, уходя от императора, пробормотал про себя:

- Он не хотел ничего слушать; его решение принято. Он поссорится с Россией, и мы заключим австрийский союз, иначе говоря, восстановим против себя всю Европу, и не пройдет трех лет, как нам придется разделываться с нею! Бедный император! Бедная Франция!

И Камбасерес с тяжелым вздохом, скорбно пожимая плечами, отправился на половину Жозефины.

V

Императрица уже давно готовилась к удару, который должен был так жестоко поразить ее. Хотя она и вытребовала у кардинала Феша формальное свидетельство о своем духовном бракосочетании, но для поддержки своего звания супруги более полагалась на привязанность Наполеона, искреннюю и неизменную, чем на документы. Однако после романа с красавицей полькой и тесной близости между ней и императором в Шенбрунне могла ли Жозефина быть уверенной в том, что сердце Наполеона принадлежит ей по-прежнему?

Предупрежденная государственным канцлером, она явилась к супругу вся дрожа, со слезами, готовыми брызнуть из ее прекрасных, томных глаз.

Между супругами разыгралась короткая и мучительная сцена.

Дело происходило после обеда 30 ноября 1809 года, когда подали кофе, Наполеон сам взял чашку, которую поднес ему дежурный паж, и подал знак, что желает остаться один. Царственная чета в последний раз осталась наедине.

Наполеон высказал свое решение в коротких словах, стараясь казаться хладнокровным. Он кратко объяснил, что интересы государства требуют продолжения его рода, и по этой причине ему следует расторгнуть свой брак, чтобы заключить другой. Жозефина пробормотала несколько слов, напоминая о том, как она любила своего Бонапарта, как он платил ей взаимностью, и попыталась возбудить его нежность, напомнив о минутах блаженства, сладостных часах тесной близости, пережитых ими. Тут Наполеон резко перебил ее, опасаясь поддаться овладевавшему им волнению. Он чувствовал, что слабеет, и поспешил защититься жестокой, безжалостной фразой:

- Не пытайся растрогать меня, не рассчитывай повлиять на мое решение. Я не разлюбил тебя, Жозефина, но политика требует, чтобы мы расстались. У политики нет сердца, у нее только голова!

При этих словах Жозефина с громким криком упала без чувств.

Дежурный камер-лакей, стоя за дверью, хотел войти, думая, что императрице дурно, но не решился нарушить интимный разговор между супругами и сделаться очевидцем тяжелой сцены.

Наполеон сам выглянул из комнаты, позвал дежурного камергера де Боссэ и сказал ему:

- Войдите и заприте за собой дверь!

Де Боссэ последовал за императором. Он увидел на ковре плачущую Жозефину.

- Ах, я не переживу этого! Дайте мне умереть! - восклицала она среди рыданий.

Хватит ли у вас силы поднять императрицу и отнести ее в комнаты по внутренней лестнице, которая ведет в ее помещение? Государыне нужна медицинская помощь, - сказал Наполеон. - Погодите, - прибавил он, - я вам помогу.

И встревоженный император вместе с камергером подняли общими силами Жозефину, лежавшую в обмороке. Боссэ положил неподвижную императрицу себе на плечо и осторожно двинулся вперед со своей ношей. Наполеон с канделябром в руке освещал это почти погребальное шествие. Он сам отворил дверь коридора и сказал камергеру:

- Теперь спускайтесь с лестницы.

- Ваше величество, лестница очень узкая. Я упаду.

Тут император решился прибегнуть к помощи камер-лакея. Он передал ему канделябр, а сам стал придерживать ноги Жозефины, указав знаком Боссэ, чтобы тот взял ее под мышки. Таким образом несчастную женщину медленно, с трудом несли вниз по лестнице.

Неподвижная и бездыханная Жозефина походила на мертвую, которую собираются положить в гроб. Вдруг камергер услыхал ее тихий шепот: "Не жмите меня так крепко!" - и успокоился относительно здоровья отринутой супруги.

Наполеон был взволнован и огорчен больше, чем Жозефина: он пожертвовал своим счастьем, своей любовью политике, и ему предстояло впоследствии жестоко поплатиться за это.

Этот зловещий спуск по лестнице женщины, которая была подругой славы Наполеона, его доброй феей, приносившей ему счастье, как говорили в народе, был ужасным и пророческим предзнаменованием собственной судьбы императора. После разрыва с ней счастливая звезда Наполеона стала клониться к закату.

Декрет о разводе был подписан 15 декабря 1809 года. По этому поводу состоялось торжественное собрание в Тюильри.

В парадном кабинете императора заняли в креслах места: государыня-мать, королевы испанская, неаполитанская, голландская и вестфальская, а также принцесса Полина - все сестры Наполеона, торжествующие и плохо скрывавшие свою радость от Гортензии, опечаленной королевы голландской. Короли голландский, вестфальский и неаполитанский с Евгением, вице-королем Италии, сели напротив. Камбасерес со своими ассистентами, Мюратом и Рено де Сен-Жан-д'Анжели, заняли стулья за столом, на котором лежал приготовленный акт развода.

Тогда Наполеон, взяв за руку Жозефину, прочитал, стоя, с непритворными слезами на глазах, речь, приготовленную Камбасересом; в ней он сообщил о своем решении, принятом с согласия его дражайшей супруги, причем единственным поводом к разводу выставил потерянную им надежду иметь детей от Жозефины.

- Достигнув сорокалетнего возраста, - сказал Наполеон, - я надеюсь прожить достаточно долго для того, чтобы воспитать в моем духе и по моим понятиям детей, которых будет угодно Провидению даровать мне. Одному Богу известно, чего стоила подобная решимость моему сердцу, но нет той жертвы, которая была бы свыше моего мужества, раз я убедился, что она необходима для блага Франции. Нужно прибавить, что я не только никогда не имел повода жаловаться на мою супружескую жизнь, но, напротив, могу только хвалиться привязанностью и любовью моей любезнейшей супруги. Она украсила пятнадцать лет моей жизни, и воспоминание об этом никогда не изгладится из моего сердца. Она была коронована моей рукой; я желаю, чтобы за ней были сохранены сан и титул императрицы, а главное, чтобы она никогда не сомневалась в моих чувствах и всегда считала меня своим лучшим и дражайшим другом.

Жозефина должна была в свою очередь прочесть ответ на это заявление, но не могла преодолеть волнение, слезы душили ее. Она передала врученную ей бумагу Рено де Сен-Жан-д'Анжели, и тот прочел этот документ вместо нее.

Императрица заявляла со своей стороны, что соглашается на развод с покорностью судьбе, не будучи в состоянии дать империи наследника престола.

"Но, - гласит текст, - расторжение моего брака не изменит ничего в моих чувствах: император будет всегда иметь во мне своего лучшего друга. Я знаю, насколько этот акт, предписанный политикой и крайне важными интересами, огорчил его сердце, но мы с ним оба гордимся жертвой, которую приносим ради блага отечества".

К этим фразам, сочиненным Камбасересом или Марэ, Жозефина присовокупила только одну строчку, трогательную в самой ее простоте: "Я с радостью даю императору величайшее доказательство расположения и преданности, какое когда-либо давалось на земле!"

Поведение Жозефины в тяжелое время развода заставляет простить ей многие прегрешения, и к ней, жертве политики и династического честолюбия Наполеона, потомство будет всегда снисходительно.

На другой день, 16 декабря, решение сената утвердило развод. Он был изложен в деловых и точных выражениях. Параграф 1-й гласил, что брак между императором Наполеоном и императрицей Жозефиной расторгнут. Параграф 2-й сохранял за императрицей Жозефиной титул и звание коронованной императрицы. Параграф 3-й определял ее вдовью часть: ей было назначено ежегодное содержание из государственного казначейства в два миллиона франков. Преемники императора обязывались соблюдать условия развода. Кроме того, наваррские вдовьи владения, составлявшие отдельное герцогство, также были отданы в пожизненное пользование Жозефине.

Существовали некоторые доказательства, что декларация развода противоречила юридическим нормам, так как они подтверждали действенность гражданского брака, совершенного 9 марта 1796 года в присутствии муниципального чиновника второго парижского округа. Кроме того, ссылались на то, что Жозефина убавила себе четыре года в этом акте, тогда как Бонапарт прибавил себе лишний год. Если бы Жозефина указала настоящую дату своего рождения, то в 1809 году ей официально считалось бы сорок шесть лет, согласно ее настоящему возрасту, развод же допускался только для лиц моложе 45 лет. Говорили также, что можно было сослаться на параграф 7-й закона об императорском доме, который гласит, что "развод воспрещен членам императорской фамилии обоего пола и всякого возраста".

Но что значили эти доводы, эти судебные ограничения, эти законные препятствия перед непреклонной волей всемогущего императора! Наполеон захотел развода, и Жозефина подчинилась ему. Со стороны императрицы было самоотверженностью и самопожертвованием согласиться на этот мучительный разрыв. Со стороны императора также потребовались самоотверженность и самопожертвование, потому что он по-прежнему любил Жозефину, конечно, менее чувственной, менее страстной любовью, чем в молодые годы, но все-таки его привязанность к ней была непритворна, серьезна и глубока. Слезы, пролитые им в момент торжественного разрыва их любви, были так же искренни, так же жгучи, как те, что текли из томных глаз Жозефины.

Для совершения утвержденного развода был установлен особый церемониал.

16 декабря - день сенатского решения, по которому брачный союз Наполеона объявлялся расторгнутым, - приходилось в субботу. В четыре часа вечера в Тюильри была подана карета, чтобы увезти Жозефину в Мальмезон. Погода стояла ужасная; небо как будто облеклось в траур для этой церемонии, напоминавшей похороны. Реймская дорога, избитая, мокрая, подернутая мглой и печалью, усиливала скорбь императрицы. Сколько раз ездила она по ней в блеске могущества, в сиянии царственного величия! Теперь же ей сопутствовал лишь ее сын, принц Евгений, присутствовавший, впрочем, на частном совете.

Император в свою очередь покинул Тюильри и отправился ночевать в Трианон. Два дня спустя он навестил императрицу в Мальмезоне.

- Я нахожу тебя слабее, чем следует, - ласково сказал Наполеон. - Ты выказала мужество, тебе нужно запастись им еще, чтобы поддерживать свои силы. Не поддавайся пагубному унынию! Береги свое здоровье, которое драгоценно. Спи хорошенько! Помни, я хочу видеть тебя спокойной, счастливой!

Он нежно поцеловал Жозефину и уехал обратно в Трианон.

Прошло несколько дней, потом настало последнее свидание, похоронный обед, состоявшийся в Трианоне в день Рождества Христова.

О чем говорили между собой супруги, разлученные отныне публичным актом подавляющей торжественности? Надо полагать, что Жозефина плакала, и Наполеон был нисколько не веселее ее. Роковое стечение обстоятельств встало между ними; они были игрушками политики, рабами неумолимой судьбы и не могли освободиться от этого гнета.

Нельзя без щемящей боли расстаться с женщиной, которая была подругой вашей молодости, возле которой вы покоились сладким сном в зрелые годы. Несмотря на недостатки Жозефины, на ее мимолетные измены Наполеону, императорская чета жила счастливо. Впоследствии император никогда не высказывал сожаления по поводу своего рокового шага, так как гордость заглушала в нем голос сердца. Но в смертельном томлении на острове Св. Елены, когда его точила болезнь и он подвергался ежедневному унижению в когтях британского леопарда, воспоминание о счастливых годах, прожитых с Жозефиной, вероятно, мелькало перед Наполеоном, и последний обед в Трианоне, несомненно, вызывал у него угрызения совести. Но его толкала таинственная, неодолимая сила. Как человек, летящий стремглав вниз головой, он уже не мог остановиться иначе как на дне пропасти, разбившись насмерть.

После того как Жозефина была похоронена заживо в Мальмезоне, стали спешить с приготовлениями ко второму браку императора. Талейран и Фушэ, два неразлучных предателя, да вдобавок к ним коварный дипломат Меттерних, тот самый, о котором Камбасерес говаривал: "Он близок к тому, чтобы сделаться государственным человеком, так как он отлично лжет", - торопились предоставить опустевшему и печальному дворцу Тюильри молодую императрицу.

Меттерних через герцога Бассано дал знать императору Наполеону, что если он обратится к австрийскому двору с предложением о браке, то не получит отказа, а переговоры не затянутся здесь, как в России.

У Австрии действительно не было причин, как у России, затягивать осуществление ожиданий Наполеона. Император австрийский опасался раздробления своей империи. Выдав дочь за Наполеона, он отвращал войну от своего государства по крайней мере на время, а выигранное время было здесь, как всегда, спасением. Кроме того, Франца II могли обуревать честолюбивые мечты. Две монархии, согласно грандиозному плану Наполеона, должны были управлять миром и поддерживать его равновесие. Россия разделяла это всемирное господство с Францией; почему бы Австрии не встать на место России? Франц II решил толкнуть свою дочь в объятия Наполеона.

Он позвал графа Нарбонского и открылся ему. - Эрцгерцогиня австрийская, снова водворенная во Францию, - сказал он с лицемерной нежностью, - изгладила бы печальные воспоминания о Марии Антуанетте и, конечно, побудила бы Наполеона остановиться на мире, чтобы наслаждаться наконец своей славой вместо того, чтобы беспрестанно рисковать ею, и трудиться над счастьем народов заодно с добродетельным монархом, для которого Наполеон сделался бы приемным сыном.

В начале февраля 1810 года Наполеон, посвященный в намерения австрийского императора, порвал переговоры с императором Александром и отправил собственноручное письмо Францу II. То было официальное предложение. Бертье, принцу Невшательскому, было поручено просить для Наполеона руки эрцгерцогини Марии Луизы, и, исполняя это поручение, он в качестве чрезвычайного посланника имел полномочие демонстрировать исключительную роскошь.

Наполеон стал неузнаваем с той поры, как у него появилась уверенность, что он породнится с королем, настоящим королем, что стало его коньком. Он с любопытством всматривался в самого себя, с тревогой выяснял состояние своего здоровья: стучал по грудной клетке, прислушивался к звукам, издаваемым его грудью, и, став перед зеркалом, двигал челюстями, точно старался убедиться в прочности и яркой белизне своих зубов.

Лицо и фигура Наполеона сильно изменились в эту пору его карьеры. Рост его был пять футов два дюйма три линии, что составляет по метрической системе один метр семьдесят два сантиметра. Эти данные опровергают расхожее мнение, будто знаменитый полководец был низенький человечек, почти карапуз. У него был рост французских кавалеристов. Наполеон казался маленьким, потому что его окружали такие великаны, как Бертье, Лефевр, Ней, Мортье, Дюрок и прочие колоссы армии.

Цвет лица, некогда местами оливковый и медно-красный на щеках, стал светлее, принял матовый оттенок старинной слоновой кости. Его крайняя худоба сменилась уже значительной полнотой. Щеки стали пухлыми, подбородок округлился. Напоминавшее античную медаль лицо полководца итальянской армии, корсиканца с прямыми волосами, изнуренного лихорадкой, походило теперь на полное и жирное лицо прелата эпохи Возрождения. Редкие от природы волосы Наполеона поредели еще больше, образуя лысину, которая увеличивала и без того открытый и высокий лоб; виски также начали обнажаться.

Его взгляд сохранил острую проницательность, а глаза с приобретением могущества как будто наполнились лучезарным светом, распространявшим вокруг ослепительное сияние.

Физические особенности Наполеона не представляли ничего ненормального. Его голова имела большой размер - двадцать два дюйма в окружности (60 сантиметров), была сплющена на висках. Кожа на голове отличалась чрезвычайной чувствительностью, так что знаменитые маленькие треуголки приходилось подбивать ватой. Ноги императора были миниатюрны, руки очень красивы и тщательно выхолены. Тем не менее он имел привычку грызть ногти в дни сражений, когда артиллерия мешкала или когда Мюрат или Бертье медлили кидаться в атаку.

Здоровье Наполеона было превосходно, телосложение - необычайной крепости. Усталость приносила ему отдых. Он был одарен исключительной трудоспособностью, изнеможение было ему незнакомо. Спрыгнув с лошади, он тотчас приступал к просмотру счетов, ведомостей, к проверке денежных сумм. Этот человек входил во все мелочи, его ум стремился вникнуть в самые незначительные факты.

Итак, Наполеон был в расцвете сил и на вершине могущества, когда после развода вздумал жениться на Марии Луизе.

Мысль об этом браке, об этой молодой девушке, которой предстояло вскоре сделаться его женой, поглощала императора, а отсюда проистекали тревожное заглядывание в зеркала и изменения в его манерах.

Первым изменением, внесенным в привычки Наполеона близостью свадьбы, явилась невиданная прежде забота о своем костюме.

Между прочим, император обычно повязывал голову на ночь фуляровым платком; это был не особенно величественный головной убор; он не был смешон старухе Жозефине, но мог уронить Наполеона в глазах юной Марии Луизы. Приняв это в соображение, царственный жених отказался от своей ночной короны и стал приучать себя спать с непокрытой головой.

Наполеон не изменял своему обычаю ежедневно принимать ванну. В ней он прочитывал депеши, а после нее заставлял массировать себя, растирать тело щетками и освежать одеколоном. Он брился сам перед зеркалом, которое держал Рустан, его верный мамелюк. Император носил нижнее белье из полотна, белые шелковые чулки и брюки до колен из белого казимира. То был его обычный костюм полковника стрелкового полка. Но, желая понравиться Марии Луизе, он призвал портного, который шил на Мюрата, и заказал ему роскошный фрак, в каких щеголял неаполитанский король, франт и хвастун большой руки. Впрочем, заказанный фрак не понравился Наполеону и он не захотел оставить его у себя. Напрасно портной предлагал перешить эту вещь по-другому; великолепное и слишком богатое платье было не по душе императору; он не мог видеть его и подарил своему зятю, который был в восторге от дорогого шитья, покрывавшего сплошь этот парадный наряд. Зато Наполеон, расставшись со своими сапогами, на которых неизменно звенели шпоры, велел дамскому башмачнику сшить легкие башмаки и стал учиться вальсировать в этой обуви у несравненного Деспрео. Ему хотелось открыть бал с Марией Луизой на своем свадебном пиру, а ведь известно, что немецкая принцесса не обойдется без вальса!

В то же время Наполеон с лихорадочной поспешностью носился по дворцу Тюильри, приказывая снимать обивку, картины со стен, менять меблировку, обновлять украшения, решив, что ничто не должно было напоминать новой императрице о пребывании здесь прежней. Порой среди этой суетливой беготни по дворцовым галереям Наполеон останавливался в задумчивости перед портретами Людовика XVI и королевы Марии Антуанетты, которые он приказал повесить в гостиной будущей императрицы, и можно было расслышать, как этот честолюбец бормотал с улыбкой удовлетворенной гордости на устах:

- Король - мой дядя! Моя тетка - королева! Мария Луиза действительно приходилась родной племянницей Марии Антуанетте.

В один из таких моментов экстаза и затаенной радости император увидал Лефевра.

- Идите сюда, идите, герцог Данцигский, - весело сказал он, - мне надо с вами потолковать.

- Гм... - проворчал сквозь зубы Лефевр, - опять он прожужжит мне все уши похвалами своей австриячке! Это совершенство, восьмое чудо света, никогда еще не бывало такой прекрасной принцессы. Пусть бы выбирал для своих излияний Марэ или Савари, а мне они давно набили оскомину!

Маршал Лефевр жалел отверженную Жозефину. Ему было больно, что император опять возводит на французский трон одну из тех австрийских принцесс, брачный союз с которыми всегда был пагубен для приютившей их страны. Кроме того, развод претил старому служаке. Он смотрел на него как на побег. Если ты вступил вдвоем в битву с жизнью, то не надо бросать друг друга в пылу сражения.

Между тем Лефевр не мог не пойти на зов императора, и ему пришлось присоединиться к Наполеону в парадной гостиной Тюильри, где партия обойщиков покрывала стены материей ярко-желтого цвета, усыпанной пчелами, и прилаживала пышные занавеси с Разводами.

- Ну что, маршал, ведь красиво, свежо? - спросил Наполеон с довольным видом купца, удалившегося от дел, который показывает приятелю свои владения, гордясь роскошью устроенного им жилища.

- Богато, что и говорить, - ответил Лефевр, - должно быть, эти затеи стоили вам недешево!

Император, человек расчетливый, хотя совсем не скупой, не допускал грабежа со стороны поставщиков и не любил бросать денег на ветер. Единственным поводом к его супружеским ссорам с Жозефиной служили ее расточительность и слишком большие счета, представляемые ей портнихами и модистками. Теперь же он возразил маршалу самым убедительным тоном:

- Нет ничего слишком прекрасного, слишком дорогого для той, которая скоро сделается императрицей.

Лефевр поклонился и продолжал восхищаться меблировкой, занавесями из шелка, затканного узорами, позолоченными креслами, диванами с роскошной чеканной отделкой.

В углу гостиной стояла арфа изящной формы из позолоченного дерева с вереницей пляшущих амуров на ее подножии, которые выделялись розовыми тонами обнаженных тел на нежно-зеленом фоне прелестного оттенка.

- Эрцгерцогиня - хорошая музыкантша, - заметил император, слегка дотрагиваясь пальцем до струн инструмента, которые издали жалобный, жидкий звук. - Пойдемте, я покажу вам приданое императрицы, - продолжал он с наивной и нетерпеливой радостью, увлекая маршала в спальню, приготовленную для Марии Луизы.

Хотя герцог Данцигский был более компетентным лицом по части инспекции гренадерского ранца или осмотра лагеря, чем в деле оценки изящных вещей, разложенных на постели, на столиках, на диванах и козетках императорской комнаты, однако ему пришлось внимательно следить за перечислением этих сокровищ, любезно предпринятым Наполеоном.

Лефевр последовательно любовался кружевами, рубашками с отделкой из валансьенских кружев, носовыми платками, кофточками, юбками, ночными чепчиками, всеми принадлежностями белья, изготовленного в мастерских знаменитой мадемуазель Лолив и мадам Беври. Этого добра здесь было почти на сто тысяч франков. Кроме того, было на сто тысяч кружев английской работы и на сто двадцать шесть тысяч франков платьев от Леруа. Затем следовали всевозможные украшения, дамские уборы, ленты, аграфы, которыми Наполеон наполнил объемистые корзины.

Драгоценности были дивные, каких не имела еще ни одна королева. Портрет императора, усыпанный бриллиантами, стоил шестьсот тысяч франков. Ожерелье в девятьсот тысяч франков, затмевавшее своей красотой знаменитое колье королевы Марии Антуанетты, две подвески в четыреста тысяч франков и уборы из крупных изумрудов, из бирюзы, осыпанных алмазами, - таковы были роскошные свадебные подарки Наполеона, к которым присоединялся бриллиантовый убор, поднесенный государственным казначейством и стоивший свыше трех миллионов трехсот тысяч франков. Сверх того императрице было назначено на ее личные расходы тридцать тысяч франков в месяц - по тысяче франков в день.

Наполеон был совершенно счастлив, показывая старому товарищу все эти сокровища, все эти богатства, свидетельствовавшие о той пылкости, с какой он ожидал свою молодую супругу.

- Ну что, ведь императрица будет счастлива, не так ли? - спросил он в заключение Лефевра.

- Да, ваше величество, тем более что, как слышно, эрцгерцогиня живет очень скудно при дворе своего отца. Драгоценности у нее самые простые, а все платья, вместе взятые, едва ли стоят одной из этих рубашек. Черт возьми, ваши победы заставили императора Франца положить зубы на полку. Вот развернется-то эрцгерцогиня, попав в такой рай! Однако на ее месте все эти бриллианты, кружева, уборы показались бы мне пустяками по сравнению со славой быть женой императора Наполеона!

- Льстец! - весело подхватил император и ущипнул маршала за ухо.

- Говорю, как думаю, ваше величество. Вы знаете, я сам по примеру моей жены немного бесцеремонен!

- Ах да, кстати: мне надо поговорить с тобой о ней конфиденциально. Ты пообедаешь со мной. Пойдем садиться за стол!

И Наполеон толкнул в столовую несколько удивленного Лефевра, который не без тревоги спрашивал себя: "Что он хочет сказать мне насчет моей жены? Уж не вышло ли у нее снова какой-нибудь перебранки с сестрами императора?"

VI

Обед императора был готов, а стол накрыт в маленькой столовой, которую победитель под Иеной предпочитал нарядным залам.

С отъезда Жозефины Наполеон обедал всегда только вдвоем, приглашая кого-нибудь в последнюю минуту: Дюрока, Раппа, дежурного камергера или министра, вызванного для указаний по службе.

Наполеон никогда не был любителем еды. Он ел очень быстро и спешил кончить обед как скучную церемонию. Даже на парадных обедах император мог едва высидеть четверть часа за столом. Он поднимался со стула внезапно посреди обеда, подавая знак рукой, чтобы за ним не следовали и кончали трапезу, всегда превосходного качества, потому что, хотя сам император был плохим гастрономом, но следил за своим поваром и хотел, чтобы за его столом подавались самые лучшие блюда. Все его маршалы отличались здоровым аппетитом, а государственный канцлер Камбасерес приводил в восторг Наполеона способностью поглощать между двумя комплиментами громадные куски мяса, которые он запивал двумя графинами шамбертена, своего любимого вина. Наполеон, не пивший ровно ничего, всегда наблюдал за тем, чтобы с обеих сторон прибора государственного канцлера стояло непременно два графина этого короля Бургундии.

Поспешно поднимаясь однажды по своей привычке из-за стола, император сказал принцу Евгению, обедавшему с ним в тот день:

- Ведь ты не успел поесть, Евгений?

- Извините, ваше величество! Получив ваше приглашение, я пообедал заранее.

Многие из придворных, по примеру сына Жозефины, предпринимали эту мудрую предосторожность, когда знали, что будут приглашены к императорскому столу.

Император завтракал один, без салфетки, на маленьком столике. Он глотал в несколько минут поданные ему яйца и котлету.

Рассказчики анекдотов времен Империи утверждали, что великий муж ел не особенно опрятно. Он часто забывал о вилке, поглощенный заботой разбить пруссаков или образумить папу, и часто пускал в ход ложку праотца Адама. Он без церемонии макал свой хлеб в блюдо, поставленное перед ним, и подбирал с него соус. Так бывало даже в тех случаях, когда за столом сидели принцы, герцогини, маршалы и женщины, весьма жеманные в другом месте, и никто из благородных гостей не отказывался брать кушанья с этого блюда, в которое император запускал пальцы.

У императора были свои любимые блюда: цыпленок а-ля Маренго, который напоминал ему одну из прекраснейших его побед, а потом кушанье бедняков - чечевица, турецкие бобы, жареная телячья грудинка и свиное сало. Наполеон не был любителем вина и позволял поставщикам обворовывать себя.

Обед, за которым неожиданно очутился Лефевр, был подан просто, но немного обильнее обыкновенного. Наполеон старался привыкнуть теперь сидеть за столом, и это была новая жертва, которую он приносил своей будущей супруге.

Лефевр, отличный едок, не имел ничего против новых привычек своего повелителя. Между тем его по-прежнему разбирало некоторое беспокойство и портило его прекрасный аппетит. С какой стати император, пригласив его, упомянул о Екатерине?

Когда после обеда подали кофе, Наполеон внезапно спросил своего гостя:

- Что говорите вы, господа маршалы, о моем Разрыве с Жозефиной между собой, вдали от меня?

Должны же вы толковать об этом, не так ли? Я желаю знать, что думают мои приближенные о разводе, о моей новой женитьбе.

- Но, ваше величество, мы не можем иметь иную идею, кроме той, какую вам было угодно нам сообщить. Мы преклоняемся перед вашей волей, у нас нет привычки обсуждать ваши распоряжения. Развод, женитьба - в наших глазах это перемена фронта, новый маневр, который вы сочли нужным произвести. Мы не можем высказать никаких возражений... по крайней мере вслух!

- Вот как? Ну а потихоньку? Мне хотелось бы знать именно то, что говорится между вами потихоньку.

- Гм... В этом нет ни особой важности, ни большого интереса, - нерешительно ответил Лефевр. - Говоря по правде, ваше величество, императрицу жалеют. Она была добра, любезна, всегда готова обласкать каждого, кто приближался к ней. Кроме того, к ней привыкли, да и она привыкла к нам. Мы вместе выбрались вслед за вами, ваше величество, на то прекрасное место, где находимся теперь. Государыня и не подумала бы никогда упрекать нас ни нашим скромным происхождением, ни нашей непривычкой к большому свету. О, я знаю, что говорят про всех нас, особенно про меня и мою добрую, милую жену у королевы неаполитанской или среди приближенных великой герцогини Элизы!

- Не надо придавать излишнее значение насмешкам моих сестер! Впрочем, я скажу им, что мне неприятно, когда поднимают на смех храбрецов, помогавших мне выигрывать сражения и воздвигнуть этот трон, на который они смотрят как на фамильное наследство!

- Императрица Жозефина, ваше величество, никогда не допускала этих презрительных шуток и издевательств, которые оскорбляют самолюбие; она всегда обращалась с нами ласково и внимательно. Мы боимся, чтобы новая повелительница - принцесса, воспитанная при венском дворе, среди гордых аристократов, со всеми предрассудками своей касты, - не стала смотреть на нас свысока. Мы опасаемся показаться людьми слишком скромного происхождения такой важной особе. Ваше величество, нас немножко пугает эта избранная вами дочь императора. Вот что говорят ваши маршалы, генералы, ваши боевые товарищи, которые, как вам известно, не вышли из чресл Юпитера!

- Успокойтесь, мои храбрые сподвижники! Мария Луиза чрезвычайно добра; ваша новая императрица может только любить и почитать таких героев, как вы, Лефевр, как Ней, как Удино, как Сульт, Мортье, Бесьер или Сюше. Ваши рубцы и шрамы заменяют красивейшие гербы, а у вашей знатности вместо фантастических химер и грифонов, украшавших в былые времена гербовые щиты, есть взятые вами города, завоеванные крепости, мосты, пройденные под градом картечи, знамена, даже троны, ставшие вашей добычей. Мария Луиза познакомится с этой новой геральдикой и научится уважать ее.

- Но кроме нас, - пробормотал Лефевр, - есть еще наши жены.

У Наполеона вырвался жест досады.

- Ну да, я понимаю! Ваши жены, чтоб им пусто было, не выигрывали сражений, они...

- Они, ваше величество, - с жаром подхватил Лефевр, - делили наше существование, возбуждали наше мужество, воспламеняли нашу энергию. Они любят нас, восхищаются нами. Они добрые супруги и заслуживают жребия, дарованного им вами, ваше величество, и победой!

- Да, да, знаю, - пробормотал император. - Однако некоторые из этих превосходных женщин, добродетелям которых я воздаю должное почтение, представляют собой необычайных светских дам, невероятных герцогинь. Ах, зачем, черт побери, всех вас дернула нелегкая жениться, когда вы были сержантами!

- Ваше величество, пожалуй, то была ошибка, но я никогда не раскаивался в ней.

- Ты добрая и честная душа, Лефевр, и я одобряю как твои слова, так и поступки. Но сознайся, что в настоящее время, когда ты получил звание маршала империи и титул герцога Данцигского, твоя добрейшая жена оказалась немножко не на месте.

Она смешит своими манерами пригородной слобожанки, а ее язык по-прежнему отзывается прачечной.

- Герцогиня Данцигская, или скорее мадам Лефевр, любит меня, ваше величество, а я люблю ее, и ничто в ее манерах не заставит меня забыть долгие годы счастья, прожитые нами.

- Досадно, что ты женился во время революции, Лефевр!

- Ваше величество, дело сделано; нечего об этом толковать.

- Ты полагаешь? - спросил Наполеон, устремив на маршала свой глубокий взор.

Тот вздрогнул и пролепетал, внезапно оробев, боясь угадать мысль императора:

- Екатерина и я, мы вступили в супружество, значит, уже соединились совсем, на всю жизнь.

- Но, - с живостью подхватил Наполеон, - ведь вот и я был женат на Жозефине, однако же...

- Ваше величество, вы - дело другое.

- Весьма возможно. Но все-таки, любезный Лефевр, ты никогда не помышлял о разводе?

- Никогда, ваше величество! - воскликнул маршал. - Я смотрю на развод, как на...

Он спохватился, внезапно испугавшись, что у него вырвется слово, которое можно было бы счесть критикой поведения императора.

- Послушайте, маршал, - продолжал Наполеон, заметивший его замешательство, - что если бы ты и твоя жена с обоюдного согласия развелись? Помни, что в этом случае я назначу твоей жене значительное содержание; с нею будут обращаться с уважением, ей будут воздавать почести в ее уединении, она сохранит за собой герцогский титул, будет именоваться вдовствующей герцогиней. Ты хорошо понимаешь это?

Лефевр поднялся и, прислонившись спиной к камину, с побледневшим лицом выслушивал, покусывая губы, не особенно соблазнительные предложения императора.

А тот продолжал, прохаживаясь по комнате, заложив руки за спину, точно диктовал боевой приказ:

- Когда развод совершится, я найду тебе супругу, женщину, состоявшую при прежнем дворе, с титулом, с именем, с предками. За богатством не стоит гнаться. Я дам тебе денег, награжу тебя поместьями, у вас будет всего вдоволь. Нужно, чтобы наше молодое дворянство смешивалось с старинною знатью. Вы, современные паладины, должны жениться на дочерях героев крестовых походов. Вот каким образом мы заложим основу путем слияния обеих Франций - старой и новой - общество будущего, новый порядок возрожденного мира. Тогда между обеими аристократиями исчезнет всякий антагонизм. Ваши сыновья пойдут рука об руку со всеми наследниками благороднейших родов Европы, и через два поколения не останется больше следов, пожалуй, даже не останется и воспоминаний об этой розни, об этой враждебности старинных партий. Будут только одна Франция, одно дворянство, один народ... Тебе нужно развестись, Лефевр! Я подыщу для тебя жену.

- Ваше величество, вы можете послать меня на край света - в раскаленные пустыни Африки, в глубь ледяных степей Сибири; вы вольны располагать мной во всем и для всего, приказать мне найти себе смерть, если вам угодно, и я послушаюсь вас. Вы можете также лишить меня чинов, титулов, которые я добыл благодаря своей сабле и вашему благоволению, но вы не можете заставить меня разлюбить мою добрую Екатерину, вы не можете принудить меня к разлуке с той, которая была мне преданной подругой в тяжелые дни и останется моей женой до смерти. Нет, ваше величество, ваша власть не простирается до этого. И если я даже рискую навлечь на себя тем вашу немилость, я все-таки не разведусь, и мадам Лефевр, маршальша и герцогиня по вашему изволению, останется мадам Лефевр по моей воле! - гордо заключил герцог Данцигский, осмеливаясь впервые пойти наперекор императору и противиться его намерениям.

Наполеон исподлобья взглянул на маршала и холодно сказал ему:

- Вы славный малый, образцовый муж, герцог Данцигский. Я не разделяю ваших взглядов, но уважаю вашу добропорядочность, черт побери! Ведь я не какой-нибудь тиран. Хорошо, оставим навсегда разговор о разводе. Сохраните при себе свою пригородную слобожанку, только посоветуйте ей следить за своим языком и не вводить при моем дворе, около императрицы, рыночного говора и манер торговок. Ступайте, герцог, мне надо поработать с министром полиции; можете отправляться к своей благоверной!

Лефевр поклонился и вышел, все еще взволнованный предложением императора и кисло-сладкими словами, сопровождавшими его отказ. Когда он переступал порог комнаты, Наполеон, следивший за ним взором, пожал плечами и обмолвился словом, выражавшим мнение, которое было вызвано отпором Лефевра его матримониальным планам:

- Дуралей!

VII

Лефевр с багровым лицом, недовольный, встревоженный, недоумевавший, каким образом примет император его сопротивление и как выдержит нравственное поражение, нанесенное им, вернулся восвояси, ругаясь про себя.

Он нашел Екатерину за примеркой придворного наряда, предназначенного для церемонии императорской свадьбы. Она побросала все при виде мужа, кинулась ему навстречу и повисла у него на шее, радостная, бесцеремонная, а потом, почти тотчас заметив его расстроенное лицо, спросила с тревогой:

- Что с тобой? Разве в императора стреляли?

- Нет! Его величество здоров и невредим.

- Ах, ты снимаешь у меня тяжесть с души! - промолвила Екатерина.

У всех в голове была мысль о возможности неожиданной смерти Наполеона. Никто не мог представить себе более ужасную катастрофу, и эти опасения мучили не только приближенных Наполеона, их разделяла вся Франция, и эта общая тревога немало способствовала успеху смелых планов Мале и его филадельфийцев.

Успокоившись относительно императора, Екатерина повторила свой вопрос:

- Так что же случилось? Ты ходишь взад и вперед, точно минутки не можешь постоять на месте; дело, значит, серьезное?

- Очень серьезное! - И Лефевр опять принялся шагать по комнате, слегка подражая императору.

- Ты поспорил с его величеством? - спросила Екатерина.

- Да, мы немножко сцепились. Император повел на меня основательную атаку; я держался как мог, а потом сам перешел в наступление и... победил! Но одерживать победы над императором очень опасно: он из тех, которые всегда мстят.

- Похоже на то! Но из-за кого или из-за чего вы спорили?

- Из-за тебя!

- Из-за меня? Быть не может!

- Нет, это правда! Угадай-ка, чего захотел император?

- Право, не знаю... Он хочет, чтобы ты отправил меня в тот замок, который он велел нам купить? На который он в Данциге дал тебе денег?

- Да, он именно хочет, чтобы ты жила в имении, в провинции, и довольно-таки далеко.

- Отчего же ты не согласился? Я отдохну в деревне. У нас будут большая карета для катания, собаки, корова. Это будет очень забавно! И знаешь, Лефевр, мне уже по горло надоели все эти придворные злючки, которые постоянно насмехаются над нами! Мне вовсе не весело на праздниках и приемах у его величества. А во время всех этих свадебных церемоний придется целые часы выстаивать в тяжелых накидках, задыхаться в тесных лифах и мучиться в узких бальных башмаках. Если император желает, чтобы мы уехали в то имение, которое он для нас выбрал, - купим поскорее замок и уедем! Ведь теперь у нас долго не будет войны, может быть, никогда! Послушай, Лефевр, почему ты не согласился? Отчего сейчас же не сказал: "Государь, мы едем!"?

- Да видишь ли, дорогая моя Катрин, когда император говорил, чтобы ты оставила двор и поехала в отдаленный замок, он подразумевал только тебя одну.

- Как так? А ты?

- Я должен остаться при императоре.

- Вот еще! Разлучить нас в мирное время? Понятно, что на войне я не могу следовать за тобой по пятам, как адъютант или вестовой, но теперь, когда во всей Европе мир и тишина... Да что же это сделалось с императором?

- Он хотел не только разлучить нас, дорогая моя Катрин, но... знаешь, что он хотел сделать со мной?

- Дать тебе отдельный корпус? Послать тебя управлять каким-нибудь государством? Неаполем? Или Голландией?

- Не угадала: он хотел женить меня!

Екатерина громко вскрикнула:

- Тебя? Женить тебя?! Ну а я-то?

- Мы должны развестись.

- Развестись? Он смел предложить это? Смел говорить о нашем разводе? Какой он мерзкий, твой император! А что же ты ответил ему, Лефевр?

Маршал, улыбаясь, открыл объятия. Екатерина бросилась к нему на грудь, и муж и жена крепко обнялись. Счастливые тем, что опять вместе, они страстно обнимали друг друга, как бы для того, чтобы отогнать страх, навеянный перспективой разлуки. Нет, ничто не могло разъединить их! Этими молчаливыми, горячими объятиями они протестовали против самой возможности развода, подтверждали друг другу, что мысль о подобной измене никогда не могла прийти им в голову, и ободряли друг друга ввиду смутной опасности, которой грозил им план императора.

- Так что же ты ответил ему? - спросила Екатерина после долгого молчания, потихоньку освобождаясь из объятий мужа.

Лефевр усадил жену рядом с собой на диван и заговорил, нежно глядя ей в глаза и не выпуская ее рук из своих:

- Я сказал императору, что люблю тебя, Катрин, одну тебя и что, прожив вместе очень счастливо и согласно годы нашей молодости, мы мечтаем только о том, чтобы это продолжалось, пока русское ядро или испанская пуля не отправят меня туда, где уже покоятся Ош, Дэзэ, Ланн - все мои товарищи по прежним битвам.

- Ты сказал то, что следовало, Лефевр! Во что только не вмешивается император! Сам развелся, так хочет, чтобы и все на свете делали то же самое! У него была особая цель, свой определенный план. Зачем он говорил тебе о разводе?

- Да ведь я же сказал тебе: он хотел меня женить.

- На ком же? Я хочу знать! Ведь я же ревную! Скажи мне имя той, которую он предлагал тебе! Нечего сказать, хорошими делами занимается твой император! У него есть барышни, которых ему нужно пристроить. Он, конечно, предлагал одну из своих любовниц? Гаццани? Или Элеонору? Или прекрасную польку?

- Он не назвал никого, он говорил вообще. Видишь ли, он хочет, чтобы ему подражали... чтобы его принимали за образец. Сам он женится на эрцгерцогине, и каждого из нас хотел бы женить на аристократке.

- Вот так придумал! Я не про тебя говорю, бедный мой Лефевр, твои чувства я знаю; а другие-то маршалы? Что они будут делать с благородными барышнями, которые так гордятся своими предками? Разве Ожеро не сын рыночной торговки? Ней, Массена? Да все они, все из народа, как и мы с тобой! Просто безумие - навязать им в жены девиц, которые будут сравнивать их с знатными дворянами, каковы они сами. Боюсь, Лефевр, не спятил ли немножко наш император! Уж одно то, что он собирается жениться на дочери императора, гордой австриячке, для которой он будет таким же солдатом-выскочкой, как и ты.

- У императора на все свои причины.

- А у нас свои! Ведь ты отказался? Решительно отказался? Наотрез?

- Неужели ты в этом сомневаешься? - нежно спросил Лефевр, снова целуя жену, которая, краснея от удовольствия, охотно отдавалась его ласкам. - Ты, значит, не испугалась? Ты была вполне уверена, что я никогда не соглашусь развестись и жениться на другой?

- Черт возьми! Да разве ты не принадлежишь мне? Притом ты поклялся, что будешь только моим!

- Да, перед муниципальным чиновником. Это было давно. Но я не забыл, моя милая Катрин, той клятвы, которую дал тебе, когда взял тебя в жены.

- Я также! А если бы ты и забыл, так есть одна вещь, которая напомнит тебе твое обещание.

- Что такое? - рассеянно спросил Лефевр.

- А это что? - И, взяв мужа за руку, Екатерина быстро засучила рукав его мундира и отвернула рубашку: на коже виднелось голубоватое изображение пылающего сердца со словами: "Екатерина - навеки". Эту татуировку маршал, в то время простой сержант, сделал перед свадьбой и шутя назвал своим свадебным подарком. - Ага! Вот эта клятва! - с торжеством воскликнула Екатерина. - Разве ты можешь с такой рукой жениться на какой-нибудь эрцгерцогине? Что сказала бы она, увидав такую штуку? Она спросила бы, какой это Екатерине ты обещал быть верным до гроба, и стала бы делать тебе сцены. Ведь ты не можешь отречься от своего обещания, старина?

- Верно! Да и другая рука не больше понравилась бы ей! - смеясь, сказал Лефевр и, отогнув другой рукав, добродушно посмотрел на другую татуировку, сделанную 10 августа 1792 года, с отчетливо сохранившейся надписью: "Смерть тирану!".

- Что бы там ни было, а мы навеки принадлежим друг другу, - сказала Екатерина, с любовью опуская голову на грудь мужа.

- Навеки! - тихо сказал маршал.

- Ах, пусть бы теперь император пришел и увидел нас! - сказала растроганная Екатерина.

VIII

Мария Луиза задумчиво сидела в своей просто убранной комнате на втором этаже императорского дворца в Вене и лениво играла с маленькой, нарядно разукрашенной лентами собачкой, которую ей поднес английский посланник. Это была одна из тех крошечных кудрявых собачек с лисьей мордочкой, какие тогда были в большой моде и получили название кингчарльс в память Карла II, который любил их и подарил несколько экземпляров своей фаворитке, герцогине Портсмутской.

Раздался торопливый стук в дверь, и в комнату, задыхаясь и охая, прижимая руку к боку как бы для того, чтобы унять учащенное биение сердца, вбежала единственная дуэнья эрцгерцогини, в одно и то же время статс-дама и камеристка.

- Что случилось? - спросила удивленная Мария Луиза. - Уж не пожар ли во дворце?

- Никакого пожара нет, но сюда идет ваш августейший батюшка, его величество император!

- Мой отец? Ко мне в комнату? Боже мой! Да что же случилось?

- Не знаю, ваше высочество; вероятно, вы сейчас услышите это! - И дуэнья, уже несколько оправившись от своего волнения, удалилась, сделав низкий реверанс входившему императору.

Франц II, или Франц Иосиф I, сначала император германский, а после победы Наполеона и учреждения Рейнского союза император австрийский, был очень ничтожным государем. Он упорно боролся с французской революцией, затем с Наполеоном, защищая то, что считал основанием социального строя: сохранение привилегий дворянства и уничтожение всякого рода народного представительства. Подчас жестокий, он не стеснялся отправлять в шпильбергские казематы всякого из своих подданных, согласного с принципами французской революции хотя бы только в теории или с философской точки зрения.

Разбитый во всех сражениях, вынужденный после Маренго подписать Кампоформийский договор, лишившись после аустерлицкого боя Венеции, он более всех европейских государей имел основание ненавидеть Наполеона, но скрывал эту ненависть до тех пор, пока его победитель не был сам окончательно побежден и не очутился под строгим надзором английских солдат.

Постепенно ожидая перемен в чувствах Наполеона, изменчивых, как случайности войны, он при посредстве Меттерниха и князя Шварценберга расточал перед победоносным императором дружеские уверения и пошлую лесть.

С самого начала переговоров о брачном союзе он не скрывал желания иметь Наполеона своим зятем и ликовал как монарх и как отец.

К своей дочери Марии Луизе он питал прочную и спокойную родительскую привязанность, свойственную германской расе, и думал, что она будет вполне счастлива с Наполеоном, трон которого уже блистал славой пятидесяти побед. Император французов был не только самым богатым государем Европы, но слыл и самым щедрым. Франц II с удовольствием отметил количество присланных высоким женихом подарков - драгоценностей, кружев и платьев, и через своего представителя в Париже, князя Шварценберга, дал понять, что австрийский двор беден и что подношения национальных музеев и знаменитых фабрик богатой Франции будут приняты в Вене с большой признательностью.

Наполеон очень гордился будущим родством, жаждал угодить императору широкой щедростью и внушить Марии Луизе выгодное мнение о пышности французского двора. По его желанию Серван, Моллиен и все, заведовавшие музеями, принялись усердно хлопотать: грабили Гобеленов, опустошали Севр, налагали контрибуции на чудные произведения Обюссона и Сен-Гобэна. В Вену потянулись вереницы фургонов, нагруженных мебелью, тканями, произведениями искусства. Будущий тесть принимал все эти доказательства величия Наполеона с безграничным удовольствием, что не помешало ему впоследствии отказать узнику Св. Елены в лишней паре лошадей для кареты и находить его стол чересчур обильным.

Теперь из политических расчетов Франц II притворялся совершенно очарованным предстоящим браком, который должен был упрочить его трон, уничтожить последствия прежних поражений и разрушить союз с Россией.

Поэтому он сделал все, чтобы довести до благополучного конца предварительные переговоры в Париже, и с радостью получил собственноручное письмо Наполеона, извещавшее о приезде в Вену Бертье, принца Нёшательского, уполномоченного официально просить руки Марии Луизы. Его собственное согласие было дано заранее; оставалось исполнить лишь небольшую формальность: предупредить эрцгерцогиню, что ей предстоит отправиться во Францию и сделаться французской императрицей. Вот какую новость явился Франц II лично сообщить Марии Луизе.

Молодой принцессе было восемнадцать лет. Это была здоровая девушка, не отличавшаяся ни грацией, ни привлекательностью, но плотно сложенная, свежая и розовая. Она была довольно красива, но ее красота была красотой продавщицы из пивной; с толстыми руками и талией, с большими ногами, с сильно развитой грудью, полными, чувственными губами и холодными голубыми глазами, лишенными выражения. Она представляла собой красивое животное, равнодушное, ленивое, толстое и грубое, женщину, созданную лишь для алькова.

Собирая отовсюду сведения о своей невесте, Наполеон с удовольствием узнал о ее физических качествах, что для него было важнее всего. Эта тяжеловесная принцесса обещала быть превосходной матерью; он был уверен, что она подарит его империи наследника.

Мария Луиза была воспитана тщательно и очень строго, должна была подчиняться чисто монастырской дисциплине и получила довольно солидное образование. Она знала почти все европейские языки: французский, немецкий, английский, итальянский, испанский, чешский и даже турецкий, так как предназначалась в супруги члену одного из царствующих домов, поэтому ей не мешало знать язык своих будущих подданных. Не была забыта и музыка, о чем было доведено до сведения ее будущего супруга. Религиозное воспитание Марии Луизы ограничивалось внешними обрядами, чтобы в случае выгодной партии с иноверным государем ей ничего не стоило сделаться православной, лютеранкой или кальвинисткой.

Юную принцессу окружала крайняя простота; утрата провинций, военные контрибуции, поражения, формирование новых армий совершенно истощили австрийскую казну, вынуждая двор к строгой экономии. Пышные балы уступили место скромным музыкальным вечерам; ценные вещи и дорогие украшения исчезли из дворца.

Молодость принцессы протекала среди постоянных опасений французского нашествия. Часто раздавались вокруг нее испуганные крики: "Французы!". По залам суетливо бегали дрожащие камергеры; слуги как попало бросали в сундуки платья, посуду, драгоценные вещи. Улицы наполнялись бегущим народом, яростно требующим мира; а Франц II, не успевший добриться, выглядывал из своей комнаты с тревожным вопросом: "Успеем ли мы добраться до Тироля?"

Принцессу торопливо усаживали в карету, и весь двор спешил укрыться в горах, с отчаянием повторяя: "Все погибло!"

Из случайно долетавших до нее во время бегства разговоров прислуги принцесса вынесла убеждение, что на свете существует коронованный разбойник, чудовище, всегда верхом на коне, со шпагой в руке, с угрозой смерти на устах, носящийся по Европе с отрядом свирепых рубак, сопровождаемый толпами пастухов, ремесленников и всяких бродяг, вооруженных чем попало после разграбления замков; одетые в фуфайки, деревянные башмаки и красные шапки, они пьют кровь стаканами, уводят в лесную глушь захваченных женщин, а вместо знамен водружают гильотины с вечно окровавленным ножом. Воображение принцессы рисовало ей Наполеона тем корсиканским людоедом, каким легенды изображали его после падения.

Франц II несколько опасался страшной славы, которою пользовался его будущий зять, и сознавал, каким малопривлекательным представлялся для принцессы подобный разбойник. Поэтому он до последней минуты откладывал объяснение с дочерью; но теперь оно было необходимо: Бертье уже находился в дороге, и бракосочетание по доверенности было назначено на следующей неделе.

С первых слов отца Мария Луиза выразила полную покорность родительской воле, объяснив, что ничего не имеет против предлагаемого брака. Она знала, что Франция - обширная и прекрасная страна и что ей самой титул императрицы даст преимущество перед всеми членами ее семьи, поставив ее наряду с самыми могущественными монархинями Европы. Она заставила отца дважды повторить ей, что никакая королева, никакая императрица не сравнится с ней в блеске и могуществе. Франц II тут же перечислил ей все великолепные подарки, приготовленные ей Наполеоном, и сказал, что все эти сокровища она найдет в Париже, где будущий супруг ожидает ее с нетерпением.

В качестве послушной и покорной дочери Мария Луиза ответила, что, конечно, очень жалеет о необходимости покинуть своего доброго отца, нежную семью и венский двор, где провела первые годы своей жизни, но что без всякого неудовольствия соглашается сделаться супругой императора французов, избранного для нее отцом, и готова отправиться во Францию, как только принц Нёшательский приедет за нею.

Казалось, ее вовсе не удивляло, что ею распоряжались из малопонятных ей политических целей. Мысленно она перечисляла драгоценности, кружева и наряды, ожидавшие ее в Париже, сожалея лишь об одном - что не может надеть их немедленно. Она несколько раз переспрашивала отца о количестве, достоинстве и цене подарков, приготовленных к свадьбе, но ей ни на минуту не пришло в голову расспросить о том, кто приготовил для нее эти подарки. Богатый и могущественный император обеспечивал ей выдающееся положение среди тех самых принцесс, которым она завидовала, - это было для нее достаточно.

На прощание Франц II сказал дочери:

- Ты будешь очень одинока, Луиза, среди чужого двора, вдали от всех нас; ты будешь окружена храбрыми воинами и блестящими дамами, но ничто не будет напоминать тебе отечество. Я хочу, чтобы около тебя был кто-нибудь из нашей среды, почти из нашей семьи. В Париже ты найдешь соотечественника.

- Моего милого Зозо? Моего прелестного кингсчарльса? - воскликнула Мария Луиза, радостно хлопая в ладоши при мысли, что может увезти с собою своего неразлучного друга.

- Нет, - возразил Франц II, улыбаясь заблуждению дочери, - речь не о нем, да и император Наполеон не терпит собак. Зозо останется в Вене. Будь спокойна, о нем будут заботиться!

На ясных голубых глазах опечаленной принцессы выступили слезы. Она тяжело вздохнула и с раздражением начала стучать носком по ковру. Зозо был единственным существом, которое она любила.

В холодной, надменной принцессе не было ни молодых порывов, ни девичьего любопытства, ни смутного стремления к неизвестному. Любовь, желания не существовали для этой невозмутимой души, замкнутой для всего возвышенного. А между тем в ее жилах текла пылкая кровь дочерей Марии Терезии, горячих, ненасытных любовниц: Марии Каролины, королевы неаполитанской, знаменитой своим распутством; Марии Амелии, герцогини пармской, имевшей бесчисленных любовников; казненной королевы Марии Антуанетты, прославившейся громкой историей с ожерельем и двусмысленной дружбой с герцогиней де Полиньяк и принцессой де Ламболь. Но час пробуждения еще не пробил, и чувства еще спали в груди Марии Луизы. Только иногда ощущала она трепет - предвестник чувственных наслаждений, впоследствии наполнивших всю ее жизнь и сделавших из нее развратницу, которой Франция была обязана своим позором, а Наполеон - своим пленом на острове Св. Елены. У нее чувственность заменила сердце, ум, волю, разум, честность, она для утоления неугасимой жажды любви изменила мужу, бросила сына, отказалась от трона, забыла всякий стыд и навсегда опозорила свое имя. Но теперь Мария Луиза рассеянно слушала долетавшие до нее намеки на любовь. Как ни охраняли ее в затворнической жизни - в Лаксенбургском монастыре, в садах Шенбрунна, в императорском дворце в Вене, к ней все-таки нашла доступ почтительная, но смелая любовь.

Однажды, во время прогулки по Шенбруннскому парку, принцесса увидела на поверхности пруда, посреди водяных растений, красивый голубой цветок, который ей захотелось сорвать. Очутившись на сыром, скользком берегу, она неосторожно нагнулась, потеряла равновесие и чуть не упала в тинистую воду, между тем как отчаянные крики ее воспитательницы обращали в бегство уток и разгоняли лебедей, величественно удалявшихся с полураспущенными крыльями, подобно белым парусам. Вдруг чья-то рука поддержала и вывела на твердую землю ошеломленную, но уже оправившуюся от испуга Марию Луизу. Ни она, ни ее воспитательница не знали изящного кавалера, почтительно склонившегося перед ними. Принцесса милостиво улыбнулась так кстати подоспевшему спасителю и сказала, протягивая ему руку:

- Благодарю вас! Без вашей помощи я барахталась бы в грязи, как эти бедные утки, испугавшиеся, кажется, не меньше меня.

Незнакомец молча склонился над протянутой рукой и запечатлел на ней почтительный поцелуй.

- И все это из-за цветка, которого я все-таки не достала, - продолжала Мария Луиза.

Обращение и наружность кавалера произвели на нее благоприятное впечатление. Поскользнувшись, она сильно задела ногой тот кустик водорослей, среди которого рос цветок-искуситель, и все поплыло по воде вслед за лебедями.

Не успела эрцгерцогиня закончить свои слова, как незнакомец в своем элегантном костюме, в напудренном парике, в шелковых чулках и со шпагой, не колеблясь, бросился в прозрачную воду глубокого пруда. Она была страшно холодна, так как стояла уже глубокая осень. Сильно работая руками, он не без грации доплыл до пучка зелени, уносимого течением, сорвал желанный цветок и вернулся на берег.

Изумленная и очарованная, Мария Луиза с живым интересом взглянула на человека, который, удачно удержав ее от падения в воду, не задумался принять ледяную ванну, чтобы добыть понравившийся ей Цветок, и даже не обратила внимания на беспорядок в костюме изящного кавалера. А он действительно имел комичный вид в платье, испачканном тиной, и в съехавшем на сторону парике, в котором запутались водяные растения, а из его шляпы вода лилась, как из лейки. Но молодую эрцгерцогиню поразила та трогательная нежность, с которой этот уже немолодой человек с правильными чертами лица два раза украдкой поцеловал, выйдя на берег, цветок, добытый им с такой самоотверженностью.

Приняв этот трофей из его дрожащих рук, принцесса поднесла его к лицу, желая понюхать, или, может быть, она хотела прикоснуться к нему собственными губами, чтобы уловить секрет незнакомца. Отвесив ей почтительный поклон, он уже хотел удалиться, когда она обратилась к нему с вопросом:

- Извините! Потрудитесь сказать мне ваше имя: император, мой отец, конечно, пожелает узнать, кто был кавалер, не задумавшийся броситься в пруд, чтобы исполнить мой каприз, за который мне теперь, право, стыдно.

Кавалер вспыхнул от удовольствия.

- Мое имя - граф Нейпперг, - тихим голосом ответил он. - Я нахожусь на службе его величества как генеральный консул. На сегодняшнее утро я как раз получил аудиенцию у императора и прошу вас, ваше высочество, милостиво извинить меня: я должен вернуться домой и переодеться для представления его величеству.

- Идите, граф! Я извинюсь за вас перед моим отцом, который, узнав, что это я виновата в вашем опоздании, уже заранее простит вас.

И она еще раз улыбнулась Нейппергу.

А он из этой нечаянной встречи на берегу пруда вынес неизгладимое впечатление, глубокое, как рана.

С этого дня малоподвижному девичьему воображению Марии Луизы иногда рисовался образ Нейпперга, но неясно и не смущая ее сердца мыслью или желанием, которые она не могла бы доверить отцу или своей воспитательнице. Психологический момент еще не наступил, и слово "любовь" имело для принцессы лишь значение любви христианской или родственной. Она не забыла Нейпперга, даже иногда думала, что с удовольствием встретила бы его при дворе своего отца, но ожидание этой встречи не возбуждало в ней никаких страстных мечтаний.

Известие о браке с французским императором не давало ей ни малейшего повода думать, что это событие может иметь какое-либо отношение к графу Нейппергу, поэтому она очень удивилась, когда Франц II сказал ей:

- Нет, милое дитя, дело идет не о таком сотоварище, каким был для тебя твой Зозо. Я хочу дать тебе шталмейстера - благородного дворянина, во всех отношениях достойного такого доверенного поста; придворного кавалера, который будет служить тебе при чужом для тебя дворе, будет всегда около тебя, своим присутствием напоминая тебе твою родину, беседуя с тобой о твоем отце и родных - обо всем, что ты покидаешь здесь навеки. Ты поняла меня? Ты должна с кротостью и добротой относиться к этому представителю моей власти, к поверенному, а в случае нужды - даже защитнику, которого я приставлю к тебе.

- Батюшка, я буду поступать согласно вашим желаниям, - спокойно ответила эрцгерцогиня, в глубине души очень мало интересуясь наставником, которого ей навязывали, и продолжая сожалеть о своей собачке Зозо.

- Твой новый шталмейстер вступит в исполнение своих обязанностей с завтрашнего же дня, так как принц Нёшательский уже в дороге и его прибытие в Вену ожидается с минуты на минуту.

- Как вам угодно, батюшка!

- Но... Ты даже не спрашиваешь, кто этот кавалер? - сказал император, слегка задетый равнодушием дочери.

- В самом деле! Как же его зовут?

- Граф Нейпперг, который давно служит нам. Он был уполномоченным при Марии Антуанетте. Его возраст и характер вполне ручаются за него, и я надеюсь, что ты останешься довольна моим выбором.

- Да, батюшка, - ответила Мария Луиза, в сущности довольная, что снова увидит изящного незнакомца, о котором часто вспоминала, но нисколько не подозревая, какое место займет в ее жизни этот предупредительный кавалер, ментор и наставник, которому ее поручают, и какую роль - увы! - он сыграет в несчастиях Франции, корону которой так торжественно готовился ей поднести принц Нёшательский.

IX

11 марта 1810 года совершилось в Вене заочное бракосочетание Марии Луизы, причем в качестве представителя царственного супруга фигурировал эрцгерцог Карл.

Лепеллетье Эдмон - Прачка-герцогиня. 1 часть., читать текст

См. также Лепеллетье Эдмон (Lepelletier) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Прачка-герцогиня. 2 часть.
Отбытие из Вены Бертье, увозившего новую императрицу, было обставлено ...

Путь к славе. 1 часть.
I - Э, полно, они не остановятся здесь... Как почтальон прищелкнул бич...