СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Борьба за Краков (При короле Локотке). 5 часть.»

"Борьба за Краков (При короле Локотке). 5 часть."

Он добился от каштеляна только позволения усилить стражу в замке, раньше обыкновенного часа закрывать ворота, не впускать никого из городских обывателей без предварительного опроса и ночью обходить со сторожевым отрядом крепостные валы.

Сам Суда, по примеру своего пана, который всегда лично обходил ночную стражу, взял на себя обязанность осматривать сторожевые посты, окликать часовых и за малейшую неисправность подвергал их суровой каре.

Если ему случалось бывать теперь в городе, то только днем, и он всегда заблаговременно возвращался в замок; а стражников своих он и вовсе не отпускал и требовал, чтобы каждый был на своем месте.

В городе, несомненно, что-то подготовлялось. Сула знал об этом от своих приверженцев. В замок приходили постоянно евреи советоваться по своим делам к судье, а они почти все, начиная от Муши и Левка, приносили известия о новых приготовлениях и советовали остерегаться. Они особенно боялись за себя, если бы, не дай Боже, в городе произошли какие-нибудь перемены.

Была уже поздняя осень; выдался тихий, прекрасный теплый вечер. В городе все было спокойно, но так тихо, как будто все в нем вымерли. Мартик, ходивший по крепостному валу и внимательно ко всему приглядывавшийся, не мог понять, почему это город так рано затих. На улицах не было никакого движения.

В костеле зазвонили к вечерней молитве, когда Сула, имевший очень тонкий слух, уловил где-то в отдалении топот множества коней. Что-то приближалось к городу, - войско или стадо, но медленно и размеренно оно приближалось.

И чем ближе слышался этот топот, тем яснее становилось для Сулы, что это либо князь едет с войском, либо движутся какие-то другие отряды. Еще не разобрав хорошенько, в чем дело, Сула поспешно спустился к воротам замка, которые были еще открыты, и велел их немедленно закрыть. Испуганная стража бросилась исполнять его приказание, а он велел протрубить сбор, чтобы созвать людей, а сам побежал на подворье замка.

В это время из города, еще недавно казавшегося совершенно успокоенным, стал долетать смутный шум и заглушённые возгласы. Что-то там происходило.

Сула поднялся на сторожевую башню, откуда открывался широкий вид на город и его предместья.

Вошел на самый верх и перетрусил не на шутку. По улицам тихо двигались какие-то войска и занимали город. Можно было различить черного силезского орла на развернутых знаменах.

Теперь уж не оставалось сомнения: задуманная измена была приведена в исполнение - город передался на сторону силезцев!

Везде, куда только достигал взор, перед Мартиком двигались массы войска, которые спокойно, без борьбы, занимали город. На рынке громко провозглашали князем Силезца.

В замке все уж знали, что неприятель овладел городом и что его намеренно впустили в него. Тревога охватила всех.

Как раз в это время каштелян Пакослав из Москожова, недавно только вступивший на службу к князю после смерти Яна из Буска, вышел из замка, чтобы узнать о причинах смятения, - ему доложили о занятии города силезцами.

Он побледнел и остановился на минуту, не зная, на что решиться, но так как это был сильный и мужественный человек, то он сейчас же взял себя в руки, стал отдавать приказания и послал слугу за доспехами. Ворота были уже на затворе.

Со стороны города шум становился все явственнее. Несколько воинов, принадлежавших к замковой страже, были застигнуты в городе и теперь, добежав до ворот, умоляли, чтобы их впустили, боясь попасться в плен. Но отворять было опасно. Спустили длинный канат с узлом и так втянули их наверх. Они рассказали обо всем, что видели в городе.

Силезцы, подойдя и городу, нашли все ворота открытыми. Войт вышел навстречу князю Болеславу Опольскому, окруженный мещанами и блестящей свитой, поклонился князю в ноги и отдал ему Краков, как государю и повелителю. Из мещан только очень немногие не участвовали в этой церемонии: они сидели у себя по домам, плотно прикрыв двери. Но большая часть горожан приветствовала князя возгласами на немецком языке и радостно провозглашала его своим повелителем.

В ратуше было заранее приготовлено вино и угощение для всех желающих. Это видели собственными глазами Юрга и некоторые из воинов.

Итак, город был потерян; из всех рассказов можно было заключить, что силы князя Болеслава огромны; и было бы прямо безумием восставать против них. Но что было делать с замком?

Каштелян поспешил с этой печальной вестью к княгине. Ядвига недаром была женою Локотка; от него она научилась быть мужественной и стойкой. Много перестрадав, она умела покоряться судьбе. Знал об этом в Пзкослав, но он был сам женат, и не мог не жалеть эту женщину и ее детей.

И по мере приближения к ней он все умерял шаги, словно надеялся, что кто-нибудь опередит его. И так случилось в действительности: слуги с плачем вбежали в горницу к княгине и сообщили ей, что силезцы заняли Краков.

Подхватив сына на руки, княгиня выбежала в сени. И здесь она встретила каштеляна, к которому успело вернуться все его мужество.

- Защищайте замок, спасите моих детей! - живо вскричала она. - Владислав, наверное, поспешит с помощью и отнимет город, но пока он не вернулся, мы должны защищать замок.

- Милостивая государыня, - отвечал каштелян, - мы так и порешили сделать, иначе и не может быть.

Княгиня прижимала к своей груди испуганного ребенка, и слезы текли из ее глаз, но, взглянув в спокойное, мужественное лицо Пакослава, она вздохнула свободнее.

- Замка не отдадим, - повторила она.

- Никогда! - коротко отвечал каштелян.

Слуга принес ему шлем и рыцарское вооружение. На дворе уже раздавались нетерпеливые возгласы. Княгиня прошла в каплицу и, став на колени, начала горячо молиться Богу.

Силезцы и Альберт сговорились напасть на замок неожиданно, не дав никому опомниться и подготовиться к сопротивлению. Это было для них всего выгоднее; а главные отряды войск уже двигались во главе с полководцем Фульдом и самим Альбертом к воротам замка. Войт в богатом наряде, в рыцарских доспехах, ехал с видом торжествующего победителя рядом с Силезцем. Их свита состояла из прекрасно вооруженных людей в блестящих панцирях, из немецких стрелков и отборных смельчаков-воинов, которых разохотила легкая победа над городом, и они шли шумною толпою, выкрикивая угрозы и ругательства по адресу осажденных.

Альберт первый подъехал к воротам и приказал отворить их. Пакослав с высоты сторожевой башни, слегка наклонившись вперед, осыпал войта бранью, от которой тот весь покраснел и гневно поднял голову.

- Кончилось ваше царство! Кончилось! - крикнул Альберт. - Сейчас же отворите ворота! Сдавайтесь! Мы уже выбрали нового князя, Болеслава Опольского, и он уже занял город! Если хотите спасти свою жизнь, сдавайтесь немедля. Отворяйте ворота!

Со стороны осаждавших послышались гневные крики: грозили пожаром, резней и смертью.

Пакослав, не отвечая, выслушал эти угрозы, потом, сжав кулак, показал его войту.

- Подлый изменник, - вскричал он, - знай, что тебя ждет виселица!

Бросив с высоты башни гордый взгляд на силезцев, каштелян сошел вниз.

Люди, стоявшие на страже у ворот, начали грозить, что будут стрелять.

Силезцы, не ожидавшие этого, несколько отступили. Альберт, бледный, взволнованный, сдерживал коня на месте, желая показать свое мужество. Герольд затрубил снова, вызывая для дальнейших переговоров, но Пакослов не вышел больше, а Мартик, взобравшись на башню, выругал немцев последними словами, плюнул на войта и тоже ушел.

Силезцы продолжали еще некоторое время шуметь и браниться. Между тем стемнело. Тогда решили броситься приступом к воротам. Но сверху на них посыпался град заранее приготовленных камней и полетели стрелы. Осаждавшие отступили.

Образовался наскоро совет, и войт с деланным смехом заявил:

- Завтра они будут посмирнее!

Расставили в некотором отдалении от замка стражу, и Фульд поскакал обратно в город рядом с нахмуренным войтом. Он обманулся в своих надеждах напасть на замок врасплох и заставить его сдаться. Взять же его приступом не представлялось легким делом.

Болеслав Опольский, новоизбранный князь Кракова, в прекрасном настроении сидел за столом в кругу немецких мещан, вполне полагаясь на заверения войта, что для занятия города не понадобится выпустить ни одной стрелы.

Болеслав, как и все силезские Пясты, отличался дородностью сложения, высоким ростом и некоторою тучностью, происходившей, вероятно, от неумеренного употребления пива. Он был уже немолод, его широкое лицо имело довольно приятное выражение; но его богатырский рост и сложение не оказывали влияния на развитие в нем рыцарских наклонностей.

Он шел на Краков в полном убеждении, что на своем пути не встретит ни малейшего препятствия и что ему остается только протянуть руку и взять и город, и все государство с такой же легкостью, как срывают созревший плод. Так и случилось в действительности, и после того как перед ним широко открылись ворота, и мещане встретили его радостными криками, после того, как его торжественно провели в ратушу, он ждал только известия, что можно ехать и в Вавель. Он был уверен, что ночь проведет уже в этом старом замке, и потому все время поджидал, когда же ему доложат, что конь подан и можно ехать.

Но вместо Альберта, отставшего по дороге, вошел Фульд, полководец.

Князь, увидев его, сделал движение, чтобы достать шлем, лежавший на столе поодаль.

- Пора ехать в замок? - спросил он.

- В замке, - отвечал немец, тоже обманувшийся в своих надеждах и недовольный, - и слышать не хотят о том, чтобы сдаться. С ними придется нам повозиться. Крепостные валы - широкие и крепкие, а гора - довольно высокая и крутая.

Болеслав нахмурился. Взгляд его искал войта, который успел уже привести свое лицо в порядок и как раз в эту минуту появился на пороге. Болеслав с упреком посмотрел на него.

- Что же это? Замок не сдается? Хотят защищаться? Альберт презрительно дернул плечами.

- Все это пустое! - выговорил он. - Завтра все выяснится. Они не могут защищаться, потому что у них нет войска. Конечно, сразу они не хотят уступить, но там большое смятение. Ваша милость соблаговолит занять мой дом, а завтра...

Князь перевел взгляд на Фульда, как бы не доверяя войту. Лицо Фульда выражало сомнение. Альберт подошел ближе к князю.

- Княгиня с детьми находится в замке, надо предоставить ей право свободного выхода из замка вместе с ее приближенными. Она, наверное, захочет взять с собой часть своего имущества.

Болеславу не понравились эти торги.

- В Ополе вы иначе со мной разговаривали и иное обещали, - обратился он с выговором к войту. - Вы клялись, что все мещане, духовенство и рыцарство ждет меня, и никто не будет мне сопротивляться.

- Я и теперь это повторяю, - отвечал Альберт, - но княгиня должна же выторговать себе свою свободу и имущество.

Разговор был прерван возгласом, знаменовавшим прибытие епископа.

Муската, который давно уже избегал встреч с Локотком, обещал приехать в тот день, когда город будет занят Силезцем. Опоздав к торжественному въезду князя Опольского, он прямо подъехал к ратуше и, не снимая плаща, накинутого поверх положенной его званию одежды, прямо пришел приветствовать того, кого он так желал видеть своим государем. Князь встал, все присутствующие расступились, давая место входившему, и невзрачный, маленький, сутуловатый епископ приблизился к Болеславу, приветствуя его с большой горячностью и почтением. Он смеялся и плакал в одно и то же время, дрожал и бормотал что-то несвязное, но видно было, что он несказанно рад князю.

- Кончилось царство Антихриста! - воскликнул он голосом, прерывавшимся от кашля. - Да благословит Господь Бог своего сына в этой столице!

И с этими словами он осенил склонившегося перед ним князя крестным знамением.

Но князь был весь полон одной мыслью, и вместо того чтобы поблагодарить епископа, он выговорил с беспокойством в голосе:

- Замок не сдается!

Епископ усмехнулся с оттенком презрительного сожаления.

- Сдастся не сегодня, так завтра! - возразил он весело. - Я пройду туда в костел, а уж если я там буду, то постараюсь, чтобы ворота были открыты.

Настала ночь, и пришлось все планы отложить на завтра. Болеслав, переговорив наедине с епископом, приказал проводить себя в дом Альберта, где все было приготовлено к его приезду.

Войско, заняв город, сдавшийся добровольно, начинало хозяйничать в нем, как в завоеванной стране. Мещане только теперь сообразили, что они на себя навлекли. Силезцы врывались силою в дома, отбивали замки у дверей лавок и забирали всякую снедь, а двое городских слуг, пытавшихся остановить их, поплатились за это собственными боками, их жестоко избили. Своевольные и распущенные наемники рассыпались по улицам, совершая бесчинства и творя насилия. Гостеприимство, оказанное им жителями города, бочки пива для нижних чинов и вино для начальников - отуманили их головы. Люди бежали к дому войта с жалобами и упреками, но войтовы слуги разгоняли недовольных. Городские советники, прибежавшие спасать свои лавки, были схвачены воинами и связаны.

Тем временем Альберт, ни о чем не заботясь, принимал князя, уверяя его, что не только замок непременно сдастся завтра, но и вся окрестная шляхта соберется в городе, чтобы провозгласить его своим государем, потому что Локоток всех восстановил против себя своим вымогательством и своеволием.

Князь улыбался, слушая все это с видимым удовольствием, и в конце концов поверил Альберту и требовал только одного, чтобы ему сдали замок. Альберт клялся, что завтра же все это будет окончено, надо только послать герольда к княгине, обещая ей свободный пропуск.

Ночь прошла неспокойно. Квартальные не осмелились обходить свои участки, потому что силезцы угрозами разгоняли их. Когда рассвело, на улицах оказалось несколько трупов, с которых сняли все, что было ценного; несколько домов были объяты пламенем, и только с большим трудом удалось остановить пожар, чтобы он не перекинулся еще дальше.

Днем Хинча Кечер отправился и войту, который в эту ночь не смыкал глаз, он тоже не был вполне спокоен и даже не пробовал заснуть. Хотя они и были единомышленниками, и Хинча Кечер считал себя приятелем Альберта, однако оба не доверяли и не симпатизировали друг другу.

- Знаете ли вы о том, что делается в городе? - спросил Кечер.

- Воины ночью пили и безобразничали, разве могло быть иначе? - возразил войт. - Что тут удивительного?

- А слышали ли вы, сколько они ограбили лавок? Сколько трупов принесено в ратушу? Зебюс потерпел убытку на тысячу марок. Панко Вангос убит...

- А вы бы хотели, - в гневе воскликнул войт, - даром освободиться из тисков Локотка? Даром ничего не дается!

- Но нам может это обойтись очень дорого, - возразил Кечер. Альберт, возмущенный этими упреками, вскочил с места. Но в

это время в дверь начали стучаться другие жалобщики, плача и крича. Фейт, начальник квартальных, появился с пораненной головой, обвязанной платком.

Войт, выведенный из терпения, кричал, бранился, не хотел никого слушать и без сожаления прогонял всех жалобщиков. В это время епископ, исполняя свое вчерашнее обещание, направился в замок к княгине.

Епископа сопровождала довольно многочисленная свита из духовенства, впереди шел сакристиан с крестом, а сзади - отряд силезцев.

Раздались возгласы: "Отворяйте епископу!"

На башне показался каштелян.

- Ни для епископа, ни для кого другого ворота не будут открыты! - сказал он спокойно. - Мы знаем, на чьей стороне епископ и чего он желает. Поезжайте себе с Богом.

Каноник епископа подскакал к самым воротам замка и начал угрожать ослушникам анафемой, так как никто не имел права заграждать епископу дороги в костел.

Но крики эти не привели ни к чему. Каштелян отвечал сухо и коротко:

- Поезжайте с Богом... Мы поговорим об этом в другом месте. Так они стояли некоторое время, осыпая ослушников угрозами

и не зная, что предпринять дальше, когда вдруг подъехал герольд от войта со знаменем и силезским орлом на груди, громко трубя и добиваясь встречи в качестве посла с княгиней Ядвигой.

Ему отвечали, что княгиня не желает вступать в переговоры с насильниками, самовольно захватившими город.

Поднялась брань на польском и немецком языке, а час спустя, потеряв напрасно время, епископ вернулся ни с чем в город. Вслед отъезжавшему герольду посыпался град камней.

Прибежал и сам войт, но у ворот никого из имеющих власть не оказалось, и никто не захотел выйти к нему.

Князь Болеслав пировал в доме войта за обильно уставленным всякими яствами столом и весело шутил со своими собеседниками в полной уверенности, что его вот-вот повезут в замок.

Неожиданный случай расстроил ему веселую беседу. Утром, когда город был уже взят Болеславом, прибыл к Локотку, ничего не зная о происшедшем, Винцент из Шамотул. И только при въезде в город узнал, что там уже сидел Болеслав Силезский. Он ехал по-магнатски, окруженный многочисленной свитой из вооруженных людей, и силезцы, увидев его, сейчас же сообразили, чью сторону он держит и, окружив отряд, хотели взять его в плен. Но с Шамотульским было не так-то легко справиться.

И он, и люди его тотчас же взялись за мечи и дубинки. У ворот завязалась борьба, так что сам войт прибежал узнать, что случилось.

Пан из Великой Польши в бешенстве разгонял толпу, нанося удары направо и налево. Войт, зная его и опасаясь последствий, крикнул силезцам, чтобы они оставили его в покое, а сам, забрав с собой Винцента, повел его к Болеславу.

Шамотульский, нимало не испугавшийся, шел за ним. Князь Болеслав сидел еще за столом, когда войт доложил ему о новоприбывшем и советовал постараться привлечь его на свою сторону. За ним вошел и Винцент с такой самоуверенной и горделивой осанкой, как будто ему и дела не было до нового пана.

Силезец принял его очень приветливо.

- Вижу, что вы еще не знаете, что я прибыл сюда, избранный волею всего народа? Краков и Сандомир сдались мне добровольно. Я не просил об этом и никому себя не навязывал - они сами пришли с просьбой освободить их от тяжелой власти Владислава.

- Я действительно не знал этого, - отвечал Шамотульский. - Но я боюсь, что ваша милость была введена в заблуждение. Возможно, что немецкие мещане, которые сидят здесь на чужой земле, - призывали нового князя, но что касается шляхты и рыцарства, которое осталось верным своему князю, - я этому не верю.

- Но мне ручались за шляхту!

- Да ведь они сами ничего не знают, - отвечал Шамотульский. - Взять город, когда изменники откроют ворота, - не так трудно, но город - это еще не вся земля.

Войт, бледный от гнева, стоял за ним; князь обернулся к нему.

- Говорите же! - крикнул он.

Альберт запнулся сначала, но потом отвечал коротко:

- Краковская и сандомирская шляхта на нашей стороне и идет с нами.

- Но кто же именно? - спросил Шамотульский.

Растерявшийся войт вместо ответа начал бормотать:

- Это все выяснится. Всем нам надоел князь Владислав, надоели войны, и налоги, и грабежи по большим дорогам.

Шамотульский искоса взглянул на него и обратился к князю.

- Ваша милость, - сказал он, - поверили каким-то обещаниям; но войти сюда было легче, чем удержаться здесь. Князь Владислав скоро подойдет с большим войском, а к нему присоединится и шляхта.

- Не присоединится! - гневно возразил войт.

- Вы не можете ручаться за шляхту, - отвечал Шамотульский, - ваши городские интересы и наши шляхетские не одни и те же. Вы здесь гости, а мы тут свои.

Слушал князь и хмурился.

Винцент из Шамотул держался таким магнатом, говорил с такой уверенностью в себе, что Силезец и не подумал задержать его. Альберт шептал ему, что его не надо выпускать, потому что, вернувшись в Познань, он всех там поднимет, но Силезец не хотел возбуждать против себя шляхту, и отпустил его с миром.

После этой короткой беседы Винцент сел на коня и, присоединившись к своему отряду, не задерживаясь и часу в городе, тотчас же выехал за ворота.

Все, что он говорил, глубоко запало в душу Болеслава; он только теперь увидел ясно, что позволил обмануть себя приятными речами. Но еще сильнее, чем сам князь, были раздражены начальники воинских отрядов, которые шли в поход, как на веселую прогулку, совершенно не ожидая войны, и вдруг наткнулись на сопротивление, грозящее закончиться войной. Все были недовольны Альбертом и гнев свой вымещали на городе и на мещанах, отплачивая им за перенесенное ими разочарование.

Между тем в замке готовились к упорной обороне. Это замечали и силезцы, стоявшие на страже у крепостных валов, а князь Болеслав не решался внять увещеваниям и начать осаду замка.

VIII

Прошло несколько месяцев с того времени, как силезцы изменнически завладели Краковом, а дела их были все в том же положении. Город кормил их, замок по-прежнему не сдавался, шляхты нигде не было видно, а страна, по-видимому, вовсе не считала себя завоеванной.

Князь Болеслав находился со своим двором в доме войта, ел и пил и ни в чем не терпел недостатка, но на душе у него было неспокойно. Город должен был оплачивать все расходы на его войско, со всех тянули деньги, и не видно было конца этому.

Радость немцев при его вступлении в Краков сменялась все растущим беспокойством, и только небольшая горсточка приспешников войта по-прежнему льстила ему и была на его стороне. Альберт, однако, замечал вокруг себя угрюмые лица молчаливых и озабоченных людей.

Князь Опольский соскучился ждать без надежды добиться своей цели. Обещанное войтом посольство от рыцарства не показывалось. Войт, когда его об этом спрашивали, обещал со дня на день, а потом собрал из окрестностей нескольких перепуганных бедняков, подговорил их и послал к князю: они кланялись и что-то бормотали, торопясь поскорее покончить с навязанной им ролью и уехать.

Все усилия были направлены к тому, чтобы взять замок, но князь Болеслав так и не мог решиться употребить силу.

Он все время твердил, что приехал сюда избранный народною волею, и потому сам не будет ничего добиваться.

Войт надеялся, что голод принудит Вавель сдаться.

У Шелюты, где собирался разный народ, ходили слухи, передаваемые шепотом и с большой осторожностью, что многие горожане, преданные Локотку, видя, что Силезец колеблется и теряет власть, по ночам доставляли в замок съестные припасы.

Евреи также помогали осажденным.

Когда прошла первая тревога, и все ограничилось перебранкой у ворот, в замке вздохнули свободнее.

Княгиня была уверена, что муж не оставит ее и не отдаст столицы Силезцу.

Даже войт за последнее время потерял свою самонадеянность и жаловался на то, что шляхта обманула его. В действительности он ни от кого не получал никаких обещаний, но сам он был уверен, что как только Силезец займет Кравов, все придут поклониться ему.

Приближенные войта ездили по усадьбам, заезжали к его брату и родным, были и в Сандомире, стараясь привлечь к себе шляхту, но никто не хотел помогать им.

Страх перед местью Локотка начинал проникать в сердца. В Сандомире мещане, поддавшись уговорам Альберта, вели себя так же, как краковские мещане, но и там замок не сдавался. В Сонче, напротив того, все вооружились, город остался верным своему князю и готовился к обороне против немцев.

Князь Болеслав уже соскучился по своему Ополю и хотел уезжать, так что перепуганный Альберт на коленях умолил его остаться.

Вавель был окружен войском со всех сторон, и был строгий приказ никого не впускать ни в него, ни обратно. Однако войту доносили, что несмотря на все меры в замок доставляли припасы. Силезцев подпаивали там, где надо было, и они ничего не слышали. По мере того как длилась осада, люди, измученные своими обязанностями караульных, становились более небрежными, и бдительность их ослабевала.

Смелый Мартик каким-то образом прокрадывался к Муше, на Околе заходил к знакомым, дурачил силезцев, и в этом искусно помогал ему вылечившийся Гамрот.

Однажды ночью он даже отважился пробраться на Мясницкую улицу к Павлу и с болью душевной узнал от него, что Грета, не вынеся зрелища унижения города, опять уехала во Вроцлав к родным.

Ему так хотелось видеть ее, что он несмотря на опасность прокрался к ее дому, но он не винил ее за бегство.

- Только бы там не посватался к ней какой-нибудь шваб! - вздыхал он.

- Ну этого нечего бояться, она их не любит, - сказал Павел, - а, впрочем, пусть бы только вернулась, хотя просватанная или даже замужняя; так без нее скучно, и так к ней привыкаешь, как в воздуху.

Заговорили о городе и о замке, и Сула выразил такую уверенность в том, что Краков будет отбит у немцев и виновные понесут заслуженную кару, что Павел совсем перепугался.

- Пусть делают, что хотят с Альбертом и другими виновными, они это заслужили, - вздыхал он, - но только бы пощадили нас! Когда страшный княжеский гнев падет на город, мы все погибнем.

Мартик хлопнул его по плечу.

- Не бойтесь, мы сумеем отличить паршивых овец от чистых, но изменникам пощады не будет, я слишком хорошо его знаю, чтобы сомневаться в этом!

С каждым днем беспокойство в городе увеличивалось: возницы, прибывавшие с товарами из Силезии, из Сандомира и из Торна приносили вести о том, что князь Владислав собирает войско для того, чтобы отнять Краков.

Князь Болеслав все более тяготился своим принудительным гощением в Кракове, становился с каждым днем раздражительнее, а войта и встречал и провожал упреками:

- Ну что же вы мне обещали? Долго мне еще ждать? Вы меня обманули...

Епископ старался повлиять на духовенство, но большая часть держалась в стороне. Между епископом и князем шли совещания по целым дням, а тревога в городе все росла.

Мускате доносили, что Локоток занял епископские земли.

Если бы кто-нибудь приехал этою весною в Краков в период господства в нем силезцев, с трудом узнал бы город. Если бы не присутствие войска, город казался бы обезлюдевшим. Почти никто из шляхты и рыцарства не заглядывал сюда. Купцы не отваживались ездить по проезжей дороге, потому что там нападали на них люди Локотка, да и многие шляхтичи, пользуясь неспокойным временем, поджидали проезжих на дорогах. Этот обычай нападения на проезжих был почти уже забыт в период господства чехов, потому что они сурово карали жадных до наживы рыцарей, но теперь некому было следить за этим, и рыцари-грабители принялись за прежнюю забаву.

В торговых рядах на рынке почти не видно было возов со свежими товарами; половина лавок была закрыта, купцы жаловались и роптали. Зато перед Пилатом около ратуши всегда была шумная и взволнованная толпа. Альберт старался угрозами покорить мещан и удержать в своей власти. Не проходило дня, чтобы квартальные не тащили кого-нибудь в тюрьму, и редкий день обходился без наказания розгами и привязывания перед толпой у позорного столба.

Те, кто посмелее, отваживались говорить Альберту в глаза, что он погубил город, но всякого, кто говорил это, держали в заключении. В городском совете половина собравшихся не выражала своего мнения; но некоторые заявляли о необходимости положить конец такому положению. Альберт злился и бросался на всех, как загнанный зверь, но не находил никакого выхода.

А тут еще и войско силезское, хотя город и заботился о его пропитании, соскучилось и начало роптать. Фульд, с первого же дня верно оценивший положение, тайком приносил князю все худшие вести. А князь с каждым днем становился пасмурнее и нетерпеливее.

Время тянулось для него невыносимо долго, но еще труднее было выносить все это княгине. Несмотря на тайную доставку провизии, все-таки ее было недостаточно для всех. Среди защитников начались болезни. О князе Владиславе доходили смутные вести и то через евреев.

Услужливый и ловкий Гамрот, всегда первый вызывавшийся на самые опасные вылазки, был отправлен в качестве посла и не возвратился еще. Наконец, только в мае, обходя ночью валы, Мартик услышал условный знак, означавший прибытие гонца. Он подбежал к тому месту, откуда слышались звуки, и увидел Гамрота, живого и невредимого.

Он принес утешительные вести от князя, который обещал прибыть в скором времени и ручался, что силезцы принуждены будут уйти, только бы замок продержался еще немного.

Разбудили княгиню, и Мартик провел к ней посла. Он повторил и ей, что князь близко и скоро даст знать о себе. Вся именитая шляхта, краковская, сандомирская и великопольская была с ним. Все остались ему верны.

А в Силезии Гамроту передавали, что там ожидалось возвращение князя Болеслава, которому уж надоело ждать.

Еще разговор этот не окончился в горнице княгини, куда сбежались многие из ее приближенных, прослышавшие о приезде гонца и желавшие узнать новости, как вдруг со стороны крепостных валов послышался странный шум.

Мартик и все, кто здесь был, выбежали на двор, хватаясь за оружие.

Ночь была не особенно темная: присмотревшись хорошенько, разглядел за тыном со стороны Вислы какую-то движущуюся массу. В одну минуту он очутился около тына, где уж собралось много воинов.

Сторожевое войско, усиливавшее свою бдительность ночью, было все наготове и бежало к крепостной ограде.

Горсть силезцев, которой немцы указали самые слабые и потому наиболее трудные для обороны места, изменнически подкралась к тыну и пробовала ворваться вовнутрь замковой площадки.

Большие отряды стояли тут же у подножия Вавеля, готовые ударить со всех сторон, если бы нападение удалось.

Но оно не удалось, потому что со всех сторон сбежались защитники.

Мартик колотил дубиной тех, кто успел вскарабкаться по горе до самого тына, других хватали воины, втаскивали наверх, рубили саблями и брали в плен. Камни и бревна посыпались на головы осаждавших, карабкавшихся по холму.

Борьба, начатая среди ночного мрака, продолжалась недолго; те, что стояли в отдалении, видя неудачу первых отрядов, отступили и обратились в бегство.

Весь расчет нападавших заключался в том, что осажденные, видя себя в безопасности и не предвидя неожиданного нападения, будут застигнуты врасплох. Немцы могли иметь в замке подкупленных ими сообщников, которые во время тревоги должны были открыть ворота. Но план этот не удался.

Когда принесли огня, чтобы рассмотреть убитых и взятых в плен, оказалось, что среди них больше всего людей из города, которые были известны как слуги войта. Мартик, выведенный из себя этой изменой, велел без сожаления добивать всех раненых. На валах, обращенных к городу, на возвышенном месте были поставлены виселицы, и когда рассвело, те, что послали их, могли сами увидеть, что с ними сталось. Так прошла в замке эта ночь тревоги и надежды, а когда князь Болеслав, ничего не подозревавший, проснулся утром, к нему явился Фульд с донесением о том, как ночью пытались овладеть Вавелем и как позорно кончилась вся эта история.

Позвали войта Альберта, но тот от всего отрекся и свалил всю вину на других, отрицая и свое участие в нападении и даже то, что он знал о нем заранее.

А на следующий день прискакал гонец от брата Генриха с предупреждением, что вся, шляхта не исключая и краковской, присоединилась к князю Владиславу.

Альберт не торопился принести это известие Силезцу. Он тотчас же велел созвать городской совет, причем квартальным пришлось чуть не насильно вытаскивать советников из их домов и доставлять в ратушу.

За последние недели, проведенные в тревоге и беспокойстве, войт сильно постарел и осунулся, в волосах прибавилось много седины, лицо пожелтело, а глаза горели недобрым огнем. Собиравшиеся по одному советники застали его сидящим за столом, с опущенной на руки головой и в глубоком раздумье; долго нельзя было добиться от него ни слова.

Перед ним стояли оба избранные мещанами войта - Ортлиб и Пецольд и советники: Левко, Тыльма, Брант, Винбольд и Павел с Берега.

Их внешний вид и выражение лиц показывали ясно, что все они пришли сюда сильно озабоченные и не согласные между собою во мнениях. Павел с Берега и Хинча Кечер, держась несколько в стороне от остальных, поглядывали друг на друга, и взгляды их, встречаясь, обращались потом на войта, как бы указывая того, кто был здесь всему виною.

Оба войта, держась впереди других, как подобало их званию, стояли, заложив руки в карманы, мрачные, как ночь. Герман держался ближе к войту, как бы готовый прийти ему на помощь и ободрить. Остальные, рассеянно оглядывая горницу, прислушивались к шуму, доносившемуся с рынка.

Войт Альберт не сразу решился заговорить.

- Надо что-нибудь придумать, - начал он глухо, - князь Болеслав требует, сам не знает чего. Желает иметь при себе шляхту.

Он дернул плечами.

Никто не спешил с ответом, ждали, что он еще скажет.

Альберт обвел всех взглядом, тяжело ему было признаться в том, до чего он довел город; легче было ответить на упреки, чем самому оправдываться.

Но он напрасно ждал упреков. Войты подняли головы. Герман из Ратибора, человек нетерпеливого нрава, видя, что Альберт медлит, начал за него:

- Мы должны столковаться между собой, как бы не нажить беды. Все против нас. Кричали сначала, что не хотят Локотка, что он должен быть изгнан; говорили, что только бы Краков сдался, а тогда они все отдадут всю власть и царство Силезцу. Теперь они поют иначе, а мы должны за них отдуваться.

Альберт молча развел руками и снова крепко сжал их.

- Беда нам! - пробормотал он.

Тогда Хинча Кечер подошел к нему ближе и громко сказал:

- Мы в этой беде невиновны. Кто ее накликал, тот пусть и отведет! Мы не хотели никакой перемены. Это не мещанское дело провозглашать князей и сажать их в замке. Вы пиво заварили, вы и должны его пить. Несчастье в том, что хоть не все кашу варили, а все должны ее расхлебывать.

Войт сделал гневное движение.

- Вы все этого хотели! - вскричал он. - Я бы не начал один, если бы не спрашивал вашего совета. Я ни в чем не виноват.

- А кто же? Не я ли? - выступил вперед Павел с Берега. - Разве мы вас не уговаривали?

Войт грозно взглянул на него.

- Если мы и виновны, то все в равной мере. Никто из нас не желал городу зла.

- Да вы о городе вовсе и не заботились, - уже смелее начал Кечер, - вы думали только о себе. Вам хотелось больше почета и власти. Локоток был для вас слишком властолюбив... вам хотелось взять над ним верх... Это вы вогнали нас в это болото, в эту кровь; теперь думайте, как нам оттуда вырваться!

Войт заскрежетал зубами.

- Не все еще кончено, - вымолвил он тоном угрозы. - Князь Опольский еще здесь и у меня еще есть власть. Держить язык за зубами, чтобы не было вам беды!

Кечер плюнул и повернулся к нему спиною.

- Не забывайте, - прибавил Павел с Берега, - что мы здесь не у себя дома, не в Силезии и не в немецких землях, мы среда поляков, и нас здесь только горсточка. Они и раньше считали нас своими врагами, а что будет теперь?

- Польская шляхта сама жаловалась на Локотка, - сказал Альберт.

- Где? Кто? Какая шляхта? - подхватил Кечер. - Дайте мне хоть одного. Назовите по имени. Кто же из них приехал ко двору Болеслава поклониться Силезцу? Все идут с князем Владиславов Вам казалось, что если вы отдадите город Опольскому, то все испугаются и сдадутся, но с маленьким князем нелегко справиться... это железный человек, его трудно напугать!

Альберт, не отвечая ему, обратился к другим.

- У нас есть еще возможность спасения, - сказал он. - Если замок достанется Опольскому, все изменится. Он ободрится. Силезцы ленятся и не хотят брать его приступом, мы должны сами вооружиться и силою или изменою овладеть замком. Когда ми отнимем у него замок, жену и сына, то он должен будет пойти на переговоры и отправиться в свой удел, в Куявы. Тогда и шляхта увидит, на чьей стороне сила, и пойдет с нами.

- Так же, как пошла теперь, - иронически рассмеялся Кечер. - Хорош совет! Пробуйте, пробуйте! Замка мы все равно не возьмем, потому что у нас нет людей, да и наши люди не привыкли обращаться с оружием. А если маленький князь узнает, что мы хотели еще и замок у него отнять, то он нас вырежет всех до одного. Теперь, если он завладеет городом, может быть, кто-нибудь и спасется, потом никто! Хорош ваш совет!

- Совет - не мой! - крикнул войт, оборачиваясь к нему. - Не мой. Его дал мне епископ Муската... Тот нам истинно предан.

- И так же умен, как и мы! - шепнул Павел с Берега. - И судьба его будет та же, что и наша.

Иероним из Ракоцина выступил вперед.

- Все эти разговоры ни к чему, - громко сказал он, - надо спасаться и слушать, что приказывает наш глава, - войт. Если мы разделимся, погибнем все!

- Так или иначе мы уже погибли! - прервал его Павел с Берега. - Пусть каждый спасается сам, как умеет, города мы все равно не спасем!

Войт сделал презрительную гримасу.

- Вас спасет прекрасная племянница, за которой ухаживают поляки!

Павел покраснел до корней волос.

- А хоть бы и она! У нее больше разума, чем у вас и у нас всех.

Все стояли в смущении; наконец молчаливый до тех пор Ортлиб, войт по выбору, заговорил замогильным голосом.

- Вы привели к нам Опольского, - обратился он к войту, - так не выпускайте же его от нас, смотрите, чтобы он нас не покинул. Пока он здесь, мы можем быть спокойны; но если он, не дай Боже, уйдет отсюда, то делать нечего, придется нам собирать свои пожитки и ехать вместе с ним в Ополье или в Свидницы. Здесь нам нечего делать.

- Это наилучший совет, - подтвердил Тыльман, - другого выхода нет! Поедем с ним, но будем жить милостыней; ведь не можем же мы забрать с собой свои дома и все добро!

- Если вы и потеряете что-нибудь, - сердито отозвался войт, - то уж я, наверное, больше вас всех!

- Город важнее, чем войт и все его богатства! - крикнул Кечер. - Войта всегда можно найти, был бы только город. Жили бы здесь внуки и правнуки наши, а теперь! Вспомните-ка, за что мы получили все свои права и привилегии? За то, что защищали Лешка Черного и замок. А теперь мы их потеряем за измену!

- Никому мы не изменяем! - гневно обрушился на него войт. - Пришел Опольский князь, мы не могли с ним воевать и открыли ему ворота.

- А кто призвал Опольского? Кто за ним ездил? Кто показал ему дорогу? - начал Кечер, стоявший поодаль.

- Сочтите-ка, что нам стоит этот новый князь, сколько он из нас денег высасывает! - говорил Павел.

Шум увеличивался, потому что по примеру более смелого Кечера и другие начали говорить откровенно.

Войт советовался с Германом из Ратибора, который был смелее его и лучше владел собой.

Поговорив с ним в сторонке, Альберт обратился к советникам.

- Я здесь еще войт! - воскликнул он. - Я спрашивал у вас совета, а вы отвечали мне глупыми упреками. С меня довольно! Слушайте же, что приказывают вам епископ и я, а у епископа побольше ума, чем у вас. Собирайте и вооружайте немедленно слуг! Стрелков дадут немцы. Мы должны двинуть все силы на замок!

Он обвел взглядом слушателей, но те стояли неподвижно. Герман из Ратибора прибавил от себя:

- Пусть соберутся старшины, распорядитесь по городу. Соберите всех, кого только можно. Народу наберется немало.

- И закрывайте все лавки, торговые ряды, магазины и мастерские, - насмешливо прибавил Павел с Берега. - Хлеба не печь, мяса не резать, пусть голодные силезцы грабят по домам...

- Вы слышали приказ! - возвысив голос, повторил войт. - Все будет так, как я сказал!

И он прибавил торопливо:

- Силезцы дадут нам еще людей, и епископ пошлет своих. Завтра идем на замок! У Мускаты - свои сторожа в костелах и в замке, они нам помогут.

Никто из советников не выражал готовности исполнить это приказание, только Кечер смело выступил вперед.

- Кто желает, - сказал он, - пусть дает своих слуг, а я никого не пущу и не дам ни одного мальчика. Это уж верная гибель.

- И я не дам, - заявил Павел с Берега.

Другие переглядывались между собой, но боялись протестовать

- Нас только двое - это немного, - прибавил Кечер, - но когда мещане пораздумают хорошенько, нас будет больше, мы не дадим людей!

- Так давайте головы! - заорал войт, в бешенстве ударил кулаком по столу. - Пока ваш Локоток придет, я велю казните бунтовщиков!

- Попробуйте! - отвечал Кечер и, повернувшись, спокойна пошел к дверям. Павел, не говоря ни слова, последовал за ним.

Никто их не останавливал, они вышли. В горнице, где собрались советники, настала тишина.

Войт, до крови закусив губу, обратился к Герману:

- Прикажите собирать людей и готовить доспехи!

Проговорив это, он схватил шапку и, обведя присутствовавших советников и войтов грозным взглядом, тяжелыми и неверными шагами двинулся из горницы. За ним поспешил Герман из Ратибора. Оставшиеся стояли в нерешительности, не зная, как поступать.

- Напрасные усилия, - сказал Ортлиб. - Епископ не может оказать нам большой помощи - что у него есть? Горсточка костельных служек, которые более привыкли носить костельную утварь, чем мечи. А наши слуги хорошо дерутся в шинках, но идти на валы и осаждать замок?!.

Он горько рассмеялся. Тыльман проговорил угрюмо:

- Войт совсем потерял голову! Напрасно мы будем отдавать приказания, нас только на смех поднимут!

Сомнение охватило всех, и, вздыхая, все стали расходиться.

Альберт вернулся в свой дом, где он был теперь не хозяином, а только гостем. Он оставил себе маленькую темную горницу в нижнем этаже и туда приказал поставить то, что было ему особенно ценно из убранства прежней своей комнаты. Спать ему почти не приходилось, и он только дремал, сидя в кресле.

Едва только он вошел к себе, как нарядный паж вбежал к нему от Опольского и крикнул ему, как слуге:

- Князь зовет!

Предчувствуя, что его ожидает, войт ответил угрюмым взглядом, но должен был повиноваться. Он тотчас же встал с места и начал подниматься по лестнице.

Князь Болеслав, которому успело страшно надоесть пребывание в Кракове, где он не чувствовал себя повелителем, сидел в своей горнице в обществе нескольких силезцев и скучал. Некоторые стояли подле него, другие сидели в стороне, на лавках. У всех был кислый вид. Князь держал в руке пергаментный свиток. Узнав шаги войта, он поднял голову.

- Должен же быть этому когда-нибудь конец, - выговорил он глухим голосом. - Вы нас сюда вытянули... говорите же, что будет дальше? Вы обещали мне золотые горы? А шляхта не хочет меня знать, я напрасно жду их. Сандомирцы перешли к тому, и Сандеч в его руках! Где же ваши обещания, что все от него отступятся?

По мере того как он говорил это, голос его креп и гнев усиливался. Сначала он сидел, наклонившись вперед, но потом выпрямился, выставил грудь, встал и, опираясь обеими руками о стол, вперив взгляд в войта, продолжал:

- Вы полагаете, что все это сойдет вам с рук безнаказанно? Земли я не получил, а город - очень мне нужен ваш скверный город и кучка торгашей!

- Все, что у меня было, я отдал вашей милости, - сдерживая гнев, возразил войт. - Мне обещали, и я вам обещал. Но я обманут. Сандомир был бы у вас в руках, и замок, если бы вы приказали взять его, был бы ваш, а за замком пошла бы и вся земля.

- Я пришел не воевать, - отвечал князь, - но взять то, что само должно было мне отдаться. Если бы я захотел воевать, то сумел бы это сделать и без вас. Я пришел получить то, что мне принадлежало и что мне силою навязывали!

Альберт долго стоял молча, как осужденный преступник.

- На завтра, - сказал он, - я приказал собрать людей, и сам поведу их на замок. Больше я ничего не могу сделать.

Князь тяжело опустился на лавку и, подперев голову руками, долго смотрел на войта. Силезец Лясота, родом поляк, но на службе у немцев, где он занимал важный пост, совершенно онемечившийся, терпеть не мог войта; желая сделать ему неприятное, он сказал пренебрежительным тоном:

- Много нам наобещал, а здесь только людям нашим мука. Часто им не хватает и сухого хлеба, а пива совсем не видят, пьют воду.

- Так пусть не просят, - разгневался князь, - а разбивают лавки и берут сами. Что же мы ради них с голоду будем умирать?

- Давно надо было так сделать! - пробормотал Лясота. Сидевшие в отдалении на лавках тоже ворчали что-то про себя.

Что происходило в душе гордого человека, принужденного выслушивать эти насмешки и издевательства, не имевшего возможности оправдаться и опасавшегося возражениями еще ухудшить свое положение, - нетрудно понять. Пот выступил у него на лбу.

- Вы уж, наверное, знаете, - сердито заговорил князь, - что вся шляхта, воеводы, каштеляны, высшие чины и выборные тех земель будут завтра у нас, но не для того чтобы нам покориться!

- Я ничего об этом не знаю, - едва выговорил войт. - Дай Бог, чтобы они прибыли. Ваша милость может привлечь их добрыми словами.

- Я! - крикнул князь. - Но я ведь знаю, от кого они едут и с чем!..

Князь снова встал, взглянул еще раз на войта, потом повернулся к Лясоте и, как бы отпуская войта, заговорил со своими:

- Некуда даже на охоту поехать! Не брать же с собою целый отряд! Отряды Владислава заняли все окрестные земли. Нельзя головы высунуть за ворота.

Войт тихо вышел. Последняя новость поразила его, как удар грома. Шляхта и рыцарство, которых он так ждал, ехали послами от Локотка.

Князь уже давно обнаруживал нежелание удержаться в Кракове при помощи военной силы. Он мог отдать город Локотку на расправу. Пораженный этой новостью войт, не заходя домой, выбежал в город, потом вернулся опять, взял коня и поскакал к епископу.

Муската был осведомлен обо всем лучше него; на епископском дворе была такая тревога, как будто враг уже вошел в город.

Бледный и дрожащий епископ вышел ему навстречу.

- Я должен уходить, - промолвил он слабым голосом, - если меня здесь схватят, я не могу быть уверен, что останусь жив.

- Куда же? - спросил Альберт, которому хотелось задержать его, как посредника. - Локотковы отряды грабят окрестности. Здесь вам спокойнее, вы можете защитить и нас, и себя!

И сейчас же спохватившись, что он сказал лишнее, войт поправился:

- Но нам еще ничто не угрожает.

- Все угрожает! - в отчаянии прервал его епископ. - Я только что от князя, он не хочет, не думает даже воевать. Возвращается в Силезию.

Войт стоял неподвижный, как статуя.

- Отец, - горестно вымолвил он, - отец мой, хоть вы-то не оставляйте нас!

Муската отступил от него.

- Я - бессилен, - холодно отвечал он, - я ничего не могу сделать. Дайте мне спокойно уйти отсюда. Здесь страшные совершатся дела! Все против меня. Я бессилен!

Встревоженный епископ повернулся назад к дому, из которого только что вышел, и повторил опять:

- Уходить... уходить поскорее!..

Дрожащими руками он снимал с себя одежду, взглядом искал слуг, ожидая помощи от них, он не мог больше говорить, глаза его были полны слез.

- Антихрист возвращается, - говорил он тихо. - Надо уходить...

Альберт, оставшись один, почувствовал себя беспомощным и одиноким и, бессильно опустившись на лавку, погрузился в какое-то оцепенение, в котором потонула даже мысль о возможности собственного спасения.

IX

У городских ворот стояла стража из силезцев и городских караульных. Приходилось напрягать все внимание, потому что всем был известен излюбленный прием Локотка - нападение врасплох. Силезцы же не имели никакого желания ни обороняться в городе, ни сдаться в нем Локотку.

Назавтра день выдался тихий и теплый.

Страже наскучило стоять на одном месте, они послали в город за напитками и съестным и разбрелись по сторожевым будкам. Шулера и бродяги шли уже к городу, чтобы составить стражникам обычную компанию для забавы, когда вдруг показались на проезжей дороге вооруженные всадники, приближавшиеся к городу.

Всадники эти в богатых доспехах составляли два больших отряда, которые направились одновременно к двум городским заставам. Испуганные силезцы затрубили в трубы, предупреждая о нападении. Воины, рассыпавшиеся по всему городу, отвыкшие от боевой жизни и обленившиеся, торопливо спешили на эти звуки, призывавшие к сбору. Поднялось такое смятение, как будто враг уже вошел в город. От городских ворот тревога с быстротой молнии распространилась по всему рынку. С криками спешили торговцы закрывать лавки, люди бегали без толку туда и сюда, и никто не знал достоверно, что случилось.

Но от этого страх только увеличивался.

От дома князя на неоседланных лошадях, с непобритыми головами и без доспехов неслись, сломя голову, его приближенные.

На рынке кричали, что Локоток уже стоит в воротах. Не доставало только, чтобы ударили в набат, возвещая о несчастье. Князь Болеслав приказал подать себе доспехи, хотя он был убежден, что приехала шляхта.

На улицах трубили и созывали войско; воины, не помня себя, выбегали из шинков и бежали за оружием, которого при них не было.

Между тем два отряда, приблизившиеся одновременно к двум заставам, остановились на некотором расстоянии от ворот, и герольд, выехав вперед, возвестил, что прибывшие желают вступить в переговоры.

Но пока не подъехали Фульд и Лясота, некому было с ними разговаривать. Когда же они приблизились, герольд спокойно объяснил, что он говорит от имени краковской шляхты из Сандомира, Куяв и Серадзи, и что прибывшие желают быть принятыми и милостиво выслушанными князем.

Болеслав приготовился к этому. Он не мог отказать рыцарству в приеме. Приказано было только, чтобы воины оставались за воротами, а шляхту велено было проводить к князю.

И вот медленным, размеренным шагом, на прекрасных конях потянулись от ворот по городу богато одетые рыцари - все люди пожилые, важные, - вероятно, намеренно избранные среди остальных для переговоров с князем.

Ни один королевский двор не постыдился бы иметь такую блестящую свиту. Почти за каждым из них ехал оруженосец со щитом, а на нем был нарисован красками или сделан из металла девиз рыцаря.

Впереди всех ехал Жегота Топорчик - храбрый и прославленный рыцарь, а за ним - его сородичи, люди воинственного вида с горделивой осанкой магнатов. Дальше следовали Тренко; бывшие у князя Владислава в большом почете - Якса, Грыфы с Ратульдом, человеком очень старым, но крепким и сильным, как дуб, Ястшембец Мщуй, краковский подкоморий во главе своих сородичей из этих земель и еще нескольких из Мазовца. За ними ехали Петрослав Лис из Мстычева, а с ним молодой еще Прандота Козеглов, Шренявы краковские и серадзские и среди них Кмиты. Потом налэнченские паны, но их было немного, так как многие из них поплатились за смерть Пшемыслава; Абданки и Побуг, Пшедбор Конецпольский с Яковом Серадзским, несколько Бору ев, Лигензы с Бобрка, Броги, Гоздовы и еще много других. Немало было среди них и духовных лиц, которых пропускали вперед и перед которыми расступались с уважением.

Когда это блестящее шествие показалось на улице Кракова, силезцы, силезское войско и вся их мощь как-то так умалились, что приезжие, не вынимавшие даже оружия из ножен, казались прибывшими сюда, чтобы властвовать на законных правах, а все остальное стало перед ними чужим и наносным.

Мещане, смотревшие на это зрелище из полуотворенных окон и дверей своих жилищ, невольно почувствовали, что это ехали хозяева и господа этой земли, а с ними шла справедливость.

Лица ехавших были так спокойны, так прямо и ясно смотрели их глаза, как будто они составляли не маленькую, почти беззащитную горсточку в неприятельском лагере, а целое большое войско.

Город встречал их молчанием. Немцы попрятались, испуганные женщины плакали; и чудилось неверным подданным, что это не шляхта едет, а сам Локоток - маленький и грозный, - а с ним идет Судный день.

Рыцари ехали, как бы умышленно медленно, сдерживая коней, разговаривая между собой и смеясь, уверенные в правоте своего дела.

Доехав до рынка, - так как не было другого места, где бы они могли собраться все вместе, они начали выстраиваться по родам, по землям, по щитам, выделив вперед старших, наиболее знатных и влиятельных. Мещане, сбежавшиеся к ратуше, при виде этой торжественной процессии, помертвели от страха. Войт, стоявший у окна, побледнел, зашатался и отошел прочь.

Лясота побежал к князю с донесением, что шляхта ожидает его.

Но Фульд, успевший опередить его, уведомил князя о их численности и о том, из кого состояло это посольство.

Князь колебался, не зная, на что решиться. Видно было, что он потерял всякую уверенность в себе. Однако он приказал подать себе свои лучшие доспехи с орлом на груди, вызолоченный шлем, княжеский плащ, а придворным велел надеть платье и вооружение, употреблявшиеся в торжественных случаях.

Он уже собирался сесть на коня, но вдруг передумал и остался во дворе войтова дома.

- Пусть они выберут из своей среды наилучших и пришлют их ко мне, - сказал он Лясоте. - Не могу же я говорить с сотнею людей сразу. Ведь, наверное же, у них у всех одно в голове, если едут вместе, достаточно нескольких выборных для переговоров.

Когда Лясота явился на рынке с этим предложением, рыцари поговорили между собой и выбрали Жеготу Топора, Тренку, Мщуя Ястшембца, Петрослава из Мстычева и Лигензу. Младшего Тренко выбрали главным оратором, которому должны были помогать другие.

Войт Альберт, с утра до поздней ночи не знавший покоя и ночью думавший только о том, что и его могут привлечь к ответственности, теперь оделся, как будто готовясь к торжественному приему, надел цепь, прикрепил меч к поясу и, пройдя задним ходом из ратуши в свой дом, - стал ждать внизу. На улицах он старался пройти незамеченным, потому что все считали его изменником, и он боялся нападения.

Князь Болеслав в полном вооружении со шлемом в руке, гордый и величественный стоял посреди горницы, придав себе больше мужества, чем у него было в действительности, когда вошли выборные.

Они приветствовали его низким поклоном, выражавшим уважение к Пясту, хоть в нем было гораздо меньше старой польской крови, чем вытеснившей ее немецкой, и ни одна капля той крови уже не отзывалась в замкнутой груди потомка Пястов.

Князь принял их любезно, хотя видно было, что он сильно обеспокоен.

Тренко выступил вперед с такими словами:

- Мы, исконные обитатели и дети этих земель, явились сюда к вашей милости от своего имени и от имени нашего законного государя, князя Владислава - с поклоном и просьбой. Ваша милость занял часть этой земли, принадлежащую князю Владиславу, с целью приобщить ее к своим владениям, а это не отвечает вашей чести и достоинству. Вашу милость призвали сюда бесчестные люди, недавно здесь поселившиеся, краковские немецкие мещане, которых Болеслав и Лешек осыпали благодеяниями, но благодарности за это не получили. Люди эти никаких прав не имеют, так как они не коренные жители этой земли. И вот из-за них должна пролиться кровь христианская, потому что наш законный государь, которому мы все остались верны до сих пор и будем верны и впредь, - всю жизнь домогался своих прав и теперь тоже не отступит без борьбы и не испугается угроз.

- Милостивый государь, - прибавил старый Жегота. - Подумайте сами, что бы вы сделали, если бы у вас захотели отнять землю, доставшуюся вам по наследству от предков. Вы защищали бы отцовское наследие до последней капли крови. Так и наш государь будет бороться за свое.

- А ваша милость хорошо знает, что он умеет защищаться, - сказал Мщуй Ястшембец, - потому что вам приходилось уже бороться с ним.

Воспоминание о своем пленении Локотком в дни юности заставило покраснеть князя Болеслава, а неосторожного горячку Ястшембца (таков был весь их род), у которого вырвались эти горькие слова, тотчас же оттянули прочь, не давая ему больше говорить.

Лицо Болеслава то краснело, то бледнело.

- Я пришел не по своей воле, - возразил он. - Меня просили и уговаривали, уверяя, что вся страна этого хочет. Если есть тут виновные, то это войт и краковские мещане, потому что они ручались мне, что меня призывает народная воля. Я не жаден до чужого добра, но и не отказываюсь от того, что само дается в руки. Я ведь знаю, что краковская шляхта уже не раз выбирала и сменяла своих государей!

- Но никогда не было случая, чтобы нам их навязывали немцы-мещане, - возразил Жегота. - Они здесь приезжие, а мы коренные жители.

- Они мне кланялись, просили и уговаривали, - сказал князь Опольский. - Я собрал войско, израсходовал немало денег, а вы хотите, чтобы я теперь со срамом отступился от того, что мне было отдано добровольно!

- Милостивый князь! - сказал Тренко. - Уступка не позор, а, напротив, благородный и честный поступок. Вашу милость завлекли в эту ловушку негодные люди... Вся вина и стыд падает на изменников. А вашей милости только честь и слава за то, что умели быть справедливым!

Слова эти польстили князю; он наклонил голову, благодаря за них.

- Я не ищу ни земли, ни власти, - прибавил он, - но должен беречь свою славу, и никому не позволю умалить ее.

- Ваша слава не померкнет, но засияет новым блеском, - сказал старый Топорчик.

Ратульд прибавил:

- Война - дело неверное. Кому Бог даст в ней счастье. Вся шляхта, сколько нас есть, - краковские, сандомирские и серадзкие, пойдет за своим государем. Он уж немолод - но еще бодр, не знает устали и никогда еще в жизни не отступал перед борьбой. Если ваша милость захочет с ним воевать... от мещан большой помощи не будет, а рыцарей своих потеряете много. Князь Владислав идет на Краков, чтобы вернуть свой город, замок, жену и детей, но он не желает проливать кровь и посылает нас со словами мира.

Долго в раздумьи стоял князь Болеслав, глядя в землю и борясь с самим собою; все молча смотрели на него.

Наконец заговорил меховский аббат, земли которого были в аренде у войтова брата Генриха; беспокоясь о своем имуществе, он думал оказать услугу Локотку и стал уговаривать князя покончить дело миром.

Князь и сам пришел к такому решению и колебался только в выборе формы, считая свое дело здесь совершенно проигранным.

- Вы сами видите, - сказал он, - что меня сначала заманили, а потом мне изменили так же, как вашему князю, и обманули. Я войны не боюсь, но и не желаю ее; брать силою не хотел, потому и замка не взял, хотя и мог бы... Пришел, потому что меня призвали... За что же я буду расплачиваться?

- Пусть расплачиваются виновные и изменники, а не ваша милость, - сказал Ястшембец, - и прежде всего войт, который здесь всему виною. Он и должен поплатиться жизнью.

Князь на это ничего не ответил. Он подумал немного и сказал:

- Расскажите князю Владиславу, как я вас принял, и передайте ему от меня, что я не хотел завоевывать его землю. Мне ее предлагали, - а я поверил недобрым людям. Вот и вся моя вина.

- Милостивый государь, - горячо возразил аббат, - вины в том нету никакой! Виновен не тот, кто верит, а тот, кто обманывает.

Князь Болеслав заметно повеселел, придя к определенному решению, и между ним и посланными завязались беседы в более дружелюбном тоне. Старый Жегота, а за ним и другие подошли к нему ближе, превознося его за его миролюбие и выказывая ему свое уважение и почтение. Все были довольны, что дело кончилось гораздо лучше, чем можно было ожидать. У всех прояснились лица.

Жегота и Ратульд, имевшие специальное поручение от князя, отошли с князем Болеславом в сторону и тихо обсуждали вместе с ним условия договора, о котором вслух не говорили.

Никто не знал, какие они обещания давали от имени Локотка, но вся шляхта единогласно ручалась, что условия эти будут выполнены.

В то время как в верхней горнице войтова дома спокойно решались судьбы не только столицы, но и всех польских земель, войт Альберт ждал внизу, оставленный всеми, мучимый сомнениями, зная наверное, что его не простит ни князь Болеслав, которого он поставил в такое тяжелое положение, ни Локоток, которому он изменил. Он думал только о том, как бы уйти живым и сохранить свои богатства.

Нервно расхаживая взад и вперед по своей полутемной горнице, он рвал на себе одежду и стонал от боли. Иногда он останавливался и прислушивался к голосам, доносившимся до него из полуоткрытых дверей наверху, стараясь отгадать, что решит Силезец, на чем придут к соглашению и с чем уедут княжеские послы.

- Он постыдится уступить и уйти отсюда, - говорил он сам себе, - все-таки он князь и не позволит выгнать себя... Он должен будет вести войну, а во время войны и мы, и Краков будем ему нужны!

Так рассуждал он в утешение себе, но и сам не верил в такой исход дела, и тревога, и сомнения все сильнее овладевали его душой.

Часы, проведенные им в этой муке и неизвестности, показались ему бесконечными, но чем дольше длилось совещание, тем больше старался он уверить себя, что война неизбежна.

Так, переходя от отчаяния к надежде, Альберт пришел наконец к решению выйти отсюда и самому узнать о своей судьбе, намереваясь в случае ухода Болеслава бежать в Чехию к Босковичам и обдумывая только, каким способом забрать с собой накопленные богатства, когда наверху вдруг послышался какой-то шум, шарканье ног по полу и громкие возгласы: было похоже на то, что гости прощались с князем.

Вскоре после этого гости начали спускаться с лестницы, стуча сапогами, теснясь и громко разговаривая.

Уже первые фразы, долетевшие до него, не оставляли сомнения: в них слышалась радость и торжество победы!

Альберт закрыл лицо руками.

Но прежде чем он успел прийти в себя, дверь с шумом растворилась.

Вбежал Фульд с тремя вооруженными слугами.

Начальник войск, еще вчера дружески расположенный к войту, сегодня был совсем другим человеком. Он вошел с нахмуренными бровями и сухо сказал:

- Князь приказал взять вас и отвести в тюрьму.

После всего, что пришлось Альберту пережить за это время, приговор этот уже не произвел на него впечатления. Фульд, не прибавив ни слова больше, сделал знак слугам и повернулся к дверям.

Послы возвращались к шляхте, оставшейся на рынке. Когда они выходили из дома войта, огромная толпа поджидала их у ворот, желая узнать, с чем они возвращаются.

Более смелые задавали им вопросы, но никто из них ни с кем не вступил в беседу; за них говорили довольные лица и веселый блеск глаз.

Толпа понемногу разбрелась по городу.

Между тем к рыцарям, оставшимся на рынке, особенно к краковским, подходили их знакомые мещане и вступали с ними в разговор. Некоторые пробовали осторожно побранить прежних руководителей, но шляхта не поддерживала этих речей.

Возвращавшиеся от князя тоже вслух ничего не говорили, они шептались между собой или объяснялись знаками.

Но вот раздался клич:

- Садиться на коней!

Жегота, не успев даже сойти со своего, повернулся и поехал впереди всех, за ним двинулись и остальные...

Город остался, как бы сраженный страшным ударом. Немцы чуяли, что настал час расплаты. С жестами отчаянья они бежали к своим домам, женщины охали и громко плакали. Никто еще ничего не знал, но страшное предчувствие тревожило всех.

В ратуше, в главной горнице находились только войты. Герман Ратиборский, завидев возвращающихся послов, побежал разузнать, чем кончилось дело. На лестнице он встретил писаря Готфрида, бледного, трясущегося со страха, и от него узнал, что войт Альберт взят под стражу.

Слова эти поразили его, как удар грома.

Войт взят под стражу! Это был приговор всему городу.

Он был отдан на месть и разгром Локотку.

Почти в эту же минуту на улицах послышались звуки труб.

Это силезцы созывали друг друга. Конные посланные от князя объезжали все улицы и закоулки, крича и сзывая людей, как будто неприятель был уж близко.

Странное зрелище представлял город. Уже несколько дней перед тем в нем чувствовалась какая-то тревога, раздвоенность и неуверенность в завтрашнем дне... Теперь, словно кто-то кликнул клич, - все бегали, торопились куда-то с одной мыслью о спасении, но и сами не знали, в чем было спасение. Силезцы собрались толпами и, предчувствуя скорый отъезд, хватали все, что попадалось под руку; мещане оберегали свое добро, стараясь не производить большого шума, чтобы не подвергнуться грабежу и насилию. Все запирались по своим углам, более трусливые хватали драгоценности и деньги, ища безопасного места, где бы можно было их спрятать. Соседи сходились вместе, советовались, что делать дальше и как лучше защищаться общими силами...

Весь город знал уже об аресте Альберта, и никто из его приятелей не мог быть уверенным в своей безопасности. Все хотели бежать, но окрестности были полны отрядами Локотка. Силезцы тоже грабили по дорогам, да и разбойников было повсюду немало. Никто не знал, что делать и где укрыться.

Среди глухого уличного шума раздавался иногда стук захлопываемых ворот и лязг задвигаемых железных засовов. Испуганные люди бежали в монастыри и в костелы в поисках пристанища и защиты. Те, что составляли раньше партию Альберта и Германа, собрались в одном из каменных домов на рынке и, проклиная Опольского, ругая Альберта, не предвидевшего такого страшного конца, совещались о собственной судьбе.

Другие - Павел с Берега, Хинча Кечер и все, считавшиеся противниками Альберта, громко заявляли, что город должен защищать себя, жизнь и имущество своих обывателей.

Хинча кричал:

- Советники и не советники, все, кто хочет спастись, идем скорее в ратушу... Надо подумать о себе. Когда разгневанный князь войдет в город, поздно уж будет оправдываться. Скорее идем в ратушу!

Служащие в ратуше совершенно не знали, кого им слушать, но Хинча Кечер и Павел отдавали приказания таким решительным, не допускающим возражения тоном, что никто не смел им противиться. Разослали гонцов к тем, кто не был в партии войта. Призванные явились тотчас же, все понимали, что настал Судный день. От силезцев уже узнали, что назавтра назначен был сбор и отъезд из города, который оставлялся на отмщение Локотку.

Павлу, к которому ввиду угрожавшей его жизни опасности вернулась вся его живость, пришло в голову заручиться помощью Мартика. Вся трудность была в том, как вызвать его из замка, пока силезцы были еще в городе.

В ратуше собрались перепуганные Хинча Кечер, Никлаш из Завихоста, Пецольд из Рожнова и другие. Когда Герман Ратиборский из окна своего дома увидел, как они шли в ратушу, он также в предчувствии недоброго бросился к ним.

Но едва он показался у дверей, как Павел закричал:

- А вы здесь зачем? Идите к тому, чью сторону вы держали. Для вас здесь нет места!

Герман весь затрясся от гнева и хотел отвечать бранью, но все отступились от него, как от зачумленного, и он должен был удалиться прочь, ругаясь и проклиная.

- Если нам суждено погибнуть, - крикнул он, грозя рукой, - то пусть же погибнем все и город с нами! Подожжем его с четырех концов!

В это время проходил мимо Гануш из Мухова, тихий и спокойный человек. Услышав эти слова, он остановил Германа и выразительно произнес:

- Слушай, ты! Если хоть одна искра вспыхнет, я сам тебя притащу и велю повесить под ратушей... Клянусь Богом!

В ратуше раздавались жалобы и упреки.

- Охать и проклинать - бабье дело! - во весь голос крикнул Хинча Кечер. - Будем лучше держать совет!

- Да, если бы можно было что-нибудь придумать, - прервал его Петр Мориц.

- Есть один выход, - сказал Павел. - Если все не спасутся, то хоть у некоторых останутся головы на плечах. Завтра силезцы выйдут из города, а мы поедем к князю Владиславу, чтобы показать ему, что не все были против него, и будем умолять его и просить, чтобы был к нам милостив.

- Да, хорошо, - возразил Хинча из Дорнебурга, - а он первых, кто ему покажется на глаза, велит повесить! Я его знаю... У него весь город будет отвечать! Он никому не простит! И месть будет ужасна! Тот, кто нас сгубил, будет увезен в Силезию и сохранит голову на плечах, а из нас никто не может быть уверен в своей.

- Этого не может быть! - прервал его Кечер. - Конечно, будет много жертв, но не может же он сравнять с землею весь город, он ему нужен!

- Но всех немцев он прогонит отсюда!

- Нас слишком много! Город без нас обезлюдеет! Начались споры. Павел настаивал на том, чтобы слать послов,

и потихоньку прибавлял, что сам он надеется найти посредника, который поможет ему умилостивить разгневанного Локотка.

Соглашение еще не было достигнуто, когда Фульд, начальник силезского войска, ворвался в ратушу не так, как он приходил сюда раньше для дружеской беседы, но как нападающий. За ним вломилась толпа силезцев.

- Кто у вас здесь старший? - спросил он.

- Здесь нет старшего, потому что войт у вас под стражей, - сказал Павел.

- Но ведь есть еще два войта.

- Их нет здесь!

Гануш из Мухова, человек серьезный и спокойный, выступил вперед.

- Чего вы хотите? - спросил он.

- Вы должны нам дать денег! - вскричал Фульд. - Ведь мы не получали жалованья. И князь не даст нам ничего... Мы должны получить от города. Так он приказал.

Присутствовавшие переглянулись. Никто не отвечал.

Тогда один из наиболее дерзких силезцев схватил за горло стоящего ближе к нему мещанина, а другие по его примеру принялись за остальных. Перепуганные советники бросились к дверям, но там стояла сильная стража, вооруженная бердышами.

Раздались крики и призывы на помощь, а в конце концов один под угрозой быть задушенным сказал, где находится городская казна. В соседней горнице находился большой железный кованый сундук, прикрепленный к стене вделанными в нее скобами. Но ключей от него не было ни у кого, а их было целых три различных размеров.

Фульд тотчас же велел отбить замки. Здесь же валялись несколько топоров, как будто намеренно оставленных; силезцы схватили их. Мещане смотрели с какой-то равнодушной покорностью на этот грабеж; никто не пробовал защищать казну.

Но сундук, который был весь покрыт железом, словно панцирем, не поддавался так легко, как сначала казалось. Топоры не могли разбить железа, а дерева сверху совсем не было видно.

Стремясь овладеть сокровищем, воины с такой силой набросились на сундук, что в конце концов замки разлетелись, крышка разломалась, полетели щепки, и можно уж было достать содержимое. Сундук был разделен па две части. В одной лежали пергаменты с привешенными к ним печатями, а в другой на самом дне валялось несколько больших пражских монет.

Силезцы принялись со злобой выбрасывать и рвать пергаменты, резать их мечами на полу и топтать ногами. Некоторые бросились к сундуку и стали доставать оттуда и вырывать друг у друга серебро, так что Фульду пришлось пустить в ход свою дубинку и пощелкать ею по лбам, чтобы принудить зарвавшихся отойти.

Денег было немного, но тут же были спрятаны принадлежавшие городу серебряные кубки, бокалы, блюда, и все это досталось грабителям. Было еще несколько золотых и позолоченных цепей, отданных мещанами на сохранение, и те забрали, не спрашивая, кому они принадлежат.

Забрав свою добычу и обшарив все уголки, силезцы, как стадо голодных зверей, направились нагруженные награбленным добром к выходу. Мещане стояли, онемев от горя.

- Судный день! Судный день! - повторял Гануш из Мухова. - За грех покарал нас Господь. И это еще начало.

Долго стояли они, опустив головы; наконец, Хинча Кечер, увидев порванные пергаменты, разорванные книги и поломанные печати, наклонился и первый стал поднимать их с полу и в грустном молчании класть обратно в сундук.

- Пусть хоть останется нам свидетельство, что мы имели все эти права и привилегии, - печально молвил он. - Погибнут они все теперь, да и мы вместе с ними.

Все вздохнули тяжело.

Наступал вечер. Никто не заботился о поддержании порядка в городе. Фейт исчез, квартальные тоже поразбрелись и попрятались. Не было войтов, не было ни городского управления, ни правительства. Силезцы грабили жителей. Все, у кого были слуги, вооружили их и поставили у ворот, чтобы отбивать нападение.

Шелюта и другие раньше времени закрыли пивные, но воины вломились в ворота. Вытащили бочки и пили, не платя за угощение. В замке, куда Муша уже послал гонца с известием о случившемся, все ликовали и радовались. Мартик ждал только ухода силезцев. Ночью Муската, закутанный в серый плащ и переменивший духовную одежду на светскую, хотел выбраться из города, но его предупредили, что отряды Локотка стоят под самым городом. Он должен был вернуться, а утром, пробравшись к доминиканцам, исчез в их монастыре.

Перед самым рассветом силезцы со свернутым знаменем начали тихо выходить из города, за ними ехали возы и кони, нагруженные всяким добром. Восходящее солнце уже не застало здесь князя Болеслава. Самый большой отряд вышел через Флорианские ворота, увозя с собой под сильной стражей арестованного войта Альберта.

Соловьи распевали на вербах и кустах над рекой, в рощах и городских садах, ничего не ведая и не заботясь о том, что пению их вторили стоны и жалобы во всем городе. Утро всходило веселое, весеннее.

Мартик, подперев руками бока, стоял на валах, радостно билось в нем сердце. Он ждал только момента, когда можно будет без всякого опасения открыть ворота и выпустить изголодавшихся и измученных людей проветриться на окопе. Ему должны были дать знать, когда последний силезец скроется за воротами.

В это время Павел с Берега спешил один, не дожидаясь товарищей, к замку.

Мартик, увидев его издали, сразу узнал его, прежде чем тот его заметил, и обрадовался.

- Ого! Идет коза к возу! - обратился он к Павлу. - Здорово, Павел! Как поживаете?

- Ох, плохо у нас: мертвецами пахнет! - со вздохом протягивая к нему руку, промолвил мещанин. - Мартик, старый друг, спасай!

- Я? - рассмеялся Сула. - Разве я могу спасать тех, которые изменили своему государю. Я маленький человек, что я могу сделать?

- Прикажи впустить меня через калитку, ради страданий Иисуса, - заговорил Павел. - Нам надо поговорить.

У ворот уже стояли люди, готовые отворить их по первому приказу. Его тотчас же впустили. Слезы лились из глаз мясника, и он вытирал их вместе с потом.

- Мартик, дружище! Ты был нашим приятелем, будь же нашим защитником! - начал он умолять.

- Просите об этом Господа Бога, а не меня! - печально отвечал Сула. - Он один только может вас спасти. А я не знаю, если бы даже сам святой Станислав вышел из гроба и сказал нашему князю: прости им, - я не знаю, послушался ли бы он его? Он дал клятву не щадить изменников.

Павел со стоном закрыл глаза рукою. Помолчали оба. Мартик смотрел вдаль.

- Послушай, Сула, - заговорил мясник. - Удастся ли нам или не удастся, про то знает Бог, но все же надо попробовать. Мы - те, что не были заодно с войтом, а вы можете подтвердить это, хотим ехать к нему навстречу и умолять о помиловании. Поезжай и ты с нами!

Мартик даже вздрогнул.

- Оставьте меня, я и не могу и не хочу! Он теперь так разгневался, что и меня велит повесить вместе с вами...

И, прервав самого себя, живо спросил:

- А что сталось с войтом?

- Болеслав взял его под стражу и увез с собой. Бросят его в яму, но оставят в живых, а может быть, и отпустят за выкуп, если не он, то брат его устроит это. А нам некуда и бежать. Дома - женщины, дети, - застонал он. - Сула, у тебя всегда было доброе сердце, поезжай с нами... Город тебе...

Он не докончил, потому что Мартик оборвал его.

- Что? Город мне заплатит? Вы меня хотите купить? Отирая слезы передником и вздыхая, как кузнечные меха, Павел не знал, как оправдаться.

- Мартик, - наконец сказал он. - Я считал тебя другом! Много мы съели вместе хлеба и соли, а теперь, когда идет гроза, ты...

- Да, это правда, - сказал Мартик. - Я ел у вас хлеб и соль, но он был заправлен желчью. Одной только вещи я просил у вас - отдать мне эту негодную Грету, а она только смеялась надо мной да командовала и за нос водила. Из-за нее я всю жизнь себе испортил.

Задумался мясник, опустил глаза в землю и, медленно подняв их на Мартика, тихо заговорил:

- Знаете что? Да, знаете что? Я ее знаю. Как только она узнает, что войта нет в Кракове, она, наверное, вернется сюда. Я, по правде говоря, ее опекун, хоть не знаю, кто из нас кого опекает, но клянусь Богом, я поговорю с ней серьезно и заставлю, упрошу ее... будет она твоя, бери ее себе.

Мартик бросился на радостях обнимать его.

- Поклянись! - вскричал он.

- Поклянусь, но ты поедешь с нами к князю?

- Хоть к самому палачу! Поеду! - крикнул Мартик. - Но Грета моя?

Павел кивнул головой - жертва для него была немалая, потому что он, может быть, сам надеялся взять ее себе.

- Постой же здесь, - торопливо заговорил Мартик. - Я сейчас побегу к каштеляну Пакославу и все ему расскажу. Помогу вам, как сумею. Но Грету - вы мне поможете взять, хотя бы пришлось брать силою?

- Бери, бери, - заворчал Павел, - станет она тебе костью поперек горла.

- О своем горле я сам позабочусь, - весело крикнул Мартик, - только бы она была со мной.

Около полудня небольшой отряд людей верхом на конях с Сулой во главе выехал из города. Прошли слухи, что князь уже был на пути к Кракову. Трепка ехал к нему навстречу с вестью о том, что ворота города открыты.

Надо было только пропустить силезцев, не встречаясь с ними, потому что, если бы два войска встретились, Локоток не ручался за своих, могло произойти столкновение.

К князю ехали вместе с Мартиком: Павел, Гануш из Мухова, Хинча Кечер, Никлаш из Завихоста и Амылей из Мухова. С ними ехали всего несколько слуг, - ведь то были послы от города, попавшего в беду. До пышности ли тут?

По дороге почти не разговаривали между собой, с тревогой смотрели вперед и у каждого придорожного креста снимали шапки, крестились и вздыхали, прося у Господа Бога вывести их живыми из беды.

Мартик не давал никаких обещаний и ни за что не ручался - говорил только, что будет стараться умилостивить своего пана, и будет горячо просить его за всех добрых людей.

А Павел всю дорогу то и дело нашептывал ему на ухо:

- Я тебе ручаюсь за то, что Грета будет твоя.

Смешной и странной могла казаться любовь этого человека к ветреной женщине. Уж много лет любил он ее, и чем меньше было у него надежд, тем упорнее он добивался своего. Она была для него, словно осажденная крепость: чем сильнее она обороняется, тем яростнее ведется осада. Теперь, получив уверенность в том, что она хотя бы насильно будет принадлежать ему, он был так счастлив, как будто бы становился обладателем целого королевства.

По дороге мещане усердно собирали вести о Локотке, чтобы не встретиться с ним неожиданно.

На третий день около полудня, когда они, переждав в лесу грозу, двинулись снова в путь, сами хорошенько не зная, куда надо ехать, Юрга, побежавший вперед разузнавать у встречных о местонахождении князя, вернулся запыхавшись и крикнул, что князь расположился в полумиле от них.

Мещане, узнав о том, что он так близко, забыли, что именно к нему они и ехали, и перепугались до смерти.

По дороге, на ночлегах, Мартик рассказывал им, каким грозным и неумолимым бывал иногда Локоток, когда надо было кого-нибудь проучить, и теперь все эти рассказы припомнились им. А Мартик, хотя и обрадовался предстоящему свиданию с князем, но совесть упрекала его за то, что ради одной бабы, которой он настойчиво добивался, он взялся защищать мещан.

- Останьтесь вы здесь, - поразмышляв, обратился он к Павлу, - я поеду вперед и буду стараться склонить его сердце к вам. Сделаю все, что смогу, и спасу всех, кого сумею защитить.

Таким образом, мещане остались, а Мартик с Юргой поехали вперед. Но прежде чем они успели проехать полмили, отделявшие их от лагеря, лагерь уже снялся с места, а с ним уехал и князь.

Пустившись за ним вдогонку, Сула увидел наконец в лесу своего князя, ехавшего между Трепкой, Топором и Жеготой. За ними следовала огромная свита, везли знамена и дальше двигалось многочисленное войско. Сула, соскочив с коня, побежал к своему государю, который издали, заметив его, сделал ему приветственный знак рукой.

- Сула? Жив? - весело крикнул он.

Мартик взглянул ему в глаза и перетрусил. Ему приходилось видеть князя в битве, во время бегства, в изгнании - гневным или угнетенным, но таким, как теперь, он не видал его никогда. Бледный, постаревший, угрюмый, страшный, он был весь полон внутреннего гнева и с трудом сдерживал себя до того момента, когда можно будет обрушить этот гнев на тех, кто его вызвал.

Прежде всего он спросил о княгине и детях; Мартик отвечал, что они здоровы и нетерпеливо ждут его приезда.

- Я и то спешу к ним, - хмуро отвечал Локоток, - но для многих возвращение мое будет страшным и кровавым. С изменниками я расправлюсь так, чтобы несколько поколений помнило об этом. Ни один немец не останется в городе. Я вырежу все это изменническое племя. Пусть лучше погибнет город, чем останется это паршивое гнездо!

Сула не посмел возражать ему. Но, выждав немного, он решился вымолвить тихим голосом:

- Милостивый государь! Не все в городе виновны, и жаль такого красивого города.

- Все виновны, - закричал князь, ударяя рукой о седло с такой силой, что конь под ним бросился в сторону. - Все, кто не хотел изменять мне, должны были следить за войтом и убить его, прежде чем совершилось нечестивое дело! Я уж думал, что буду управлять спокойно, а эти негодяи снова все напортили... Если бы я не отомстил им, Бог покарал бы меня за это. Завтра начнется то же самое!

Он говорил с таким жаром негодования, а окружавшие его так решительно поддакивали ему, что Мартик принужден был замолчать. Но немного погодя, поцеловав князя в ногу, он снова заговорил:

- Милостивый государь, я сам был свидетелем, что не все виновны. В городе есть много преданных вам поляков, и некоторые мещане были также вместе с нами. Евреи тоже нам помогали. Я знаю сам и мог бы назвать по имени таких, которые противились обманщику Альберту, хотя он грозил им и глумился над ними. Со мной приехали те, кто остались вам верны, они просят вас помиловать город.

Локоток крикнул, оглядываясь назад:

- Где они? Сейчас же вздернуть их на сук! А если хотят уйти живыми, пусть мне на глаза не показываются.

Мартик с мольбою смотрел ему в глаза. Князь говорил еще что-то бессвязное, вглядываясь в глубь леса, словно ища в нем своих жертв. Но Сула, раз начав, уже не мог остановиться на полдороге и через минуту начал снова.

- Милостивый князь, вы знаете, что я ваш верный слуга, и, может быть, вы поверите, если я поручусь за тех, кто едут за мной, что они боролись с Альбертом и никогда не были с ним заодно.

Капеллан, который находился неподалеку и слышал этот разговор, присоединился к Суле, уговаривая князя такими словами:

- Господь Бог хотел пощадить город ради нескольких праведников.

- Господь Бог! - возразил князь. - Ему это можно делать. Но справедливый человек должен не иметь жалости. И я не прощу никому!

И тут, как будто капеллан напомнил ему другое духовное лицо - епископа, князь вдруг спросил:

- Альберт ушел... а Муската?

- О нем я ничего не знаю, думается мне, что он в городе, - сказал Мартик.

Локоток обратился к шляхтичам, ехавшим с ним.

- Пока я доберусь до Кракова, - сказал он, - пусть бы кто-нибудь из вас поехал вперед, чтобы взять Мускату. Он опять изменит мне для чеха или силезца - лучше уж я буду держать его под стражей.

Услышав это, Топоры, желавшие угодить князю и лучше всех знавшие Краков, начали сговариваться между собою.

Локоток, не расспрашивая больше, продолжал говорить, угрожая изменникам, а Мартик, не отходя от его коня, неотступно смотрел ему в глаза, стараясь уловить более удобный момент для заступничества.

Шляхта, находившаяся позади, делала Мартику знаки, чтобы он не раздражал его еще больше несвоевременными просьбами, и в конце концов Сула должен быль уступить: сел на коня и, отъехав в сторону, возвратился к ожидавшим его мещанам.

Они уже по выражению его лица догадались, что он несет им недобрые вести.

- Пока ничего еще не удалось сделать, - сказал он им, - но, лиха беда - начало, и я от своего обещания не отказываюсь. Мы будем следовать издали за войском.

Когда поздно вечером воины расположились на ночлег в лесу, прибежал от князя к Мартику слуга и пригласил его следовать за собою.

Лагерь освещался пламенем нескольких костров и благодаря присутствию многочисленного рыцарства в богатых одеждах и блестящем вооружении, желавшего этим почтить своего государя, - имел очень внушительный вид.

Локоток, не привыкший к пышности, был окружен истинно королевским двором, а богатое рыцарство выглядело несравненно более торжественным, чем он сам. Среди разодетой шляхты он один не изменил своему серому, почерневшему верному панцирю и своему старому плащу с запекшейся на нем вражеской кровью.

Мартик, послушный приказу, стоял перед ним. Князь, заставив его немного подождать, начал расспрашивать его о замке, о защите его, о княгине, как она чувствовала себя в эти тревожные дни. Сула рассказал ему, что силезцы почти не делали попыток взять замок, и что большого голода они не испытывали, потому что из города тайно доставляли провизию. Князя это поразило, он поглядел на Сулу и не сказал ничего.

Тогда Мартик, пользуясь возможностью говорить, начал рассказывать подробно об Альберте и всех его проделках, о его самоуправстве и деспотизме по отношению к мещанам. Он усиленно доказывал, что, кроме небольшой кучки его приспешников, в городе никто его не любил, и все боялись, так что многие из тех, которые открыто сопротивлялись ему, опасались за свою жизнь. Тут он не упустил случая, чтобы еще раз упомянуть о тех, кто приехал с ним, и еще о некоторых, достойных милости князя.

Сула велел послам приготовиться к тому, чтобы явиться к князю и упасть ему в ноги, как только ему удастся смягчить его гнев, но князь не внимал его речам и был все время гневен и грозен.

- Надо непременно растоптать это осиное гнездо, - говорил он, - если хоть один виновный уйдет безнаказанным, то я никогда не буду чувствовать себя спокойно в замке. Они опять потребуют войта, чтобы был, как этот, их князем и правил ими. Нет! Нет! Я сам буду из замка управлять ими железною рукою, посажу советников по своему выбору, которые заставят их слушаться. Никаких прав и льгот они не получат - они потеряли их... своей изменой!

Шляхта, окружавшая князя, поддакивала ему и осуждала город. Сула, выслушав это, поклонился, отошел в сторону и, вернувшись к мещанам, сказал со вздохом:

- Еще не пришло время!

На другой день утром капеллан служил раннюю обедню под дубом перед алтарем, наскоро сложенным из дерна. Сам князь и весь его двор, стоя с обнаженными головами, присутствовал при богослужении. Некому было петь, и служба шла тихо, да и молящиеся не были расположены к пению. Ксендз уж осенил всех крестным знамением, и Локоток собирался отойти в сторону, как вдруг он заметил около своих ног нескольких лежавших на земле людей с головами, склоненными до самой земли.

Князь побледнел и, вздрогнув, отступил.

Он еще не видел их лиц, но предчувствовал, кто они были, и, грозно обводя всех взглядом, он искал виновника этого появления, осмелившегося провести их сюда.

Хинча Кечер первый осмелился поднять голову.

- Милостивый государь! Ради Христа, не губи невинных за грехи преступных. Смилуйся над детьми нашими!

Не отвечая ни слова, князь только головой тряхнул, давая им понять, чтобы они шли прочь. Он постоял в молчании, взглянул на крест с изображением Господа Иисуса и отвернулся, чтобы не видеть виновных.

Так они и ехали за войском, скрываясь среди него, до самого Кракова. Для них это был подвиг мученичества, потому что они вынуждены были слушать, как все эти наемники сговаривались не выпустить живыми из города тех, кто не сумеет на чистом польском языке выговорить некоторых труднопроизносимых слов.

Воины и оруженосцы заранее радовались тому, что им будет позволено безобразничать в городе.

Наконец показались башни костелов и стены городских ворот. Локоток, который все время ехал молча, остановился.

- Нога моя не ступит в город... Прямо в замок!

Он обратился к начальникам отрядов и выбрал из них тех, кто был наименее склонен к жалости. Указав им на город, как бы отдавая его им на разграбление, он окружной дорогой через Окол проехал на Вавель.

На другое утро до замка долетели стоны, плач и крики несчастных. Князь сидел у себя в замке, окруженный семьей, ни о чем не расспрашивая и ничего не желая знать.

Приказ был отдан, он не желал быть милосердным. На улицах раздавался глухой топот; кони тащили привязанных к ним полуживых приспешников и помощников войта Альберта к виселицам, воздвигнутым за ворогами.

В городе повсюду по улицам лежали трупы, палач и его подручные на рынке совершали казни.

На третий день в городе было тихо, как в могиле.

Дом войта плотники и каменщики переделали в крепость посреди города, которая должна была охранять то, что в нем осталось.

В ратуше собрались советники, выбранные самим князем. Воля князя была законом. Каштеляну предоставлялась власть над городом, и его слуги занимали уже в пользу города дома и имущество виновных.

Мартик долго стучал в ворота Павлова дома, никто ему не открывал их. Павел с Берега был назначен бургомистром в ратуше. Боковой калиткой Сула прошел к дому Греты, но и тут была тишина и безлюдье, хотя присутствие на дворе только что отпряженной повозки свидетельствовало о приезде хозяйки. Мартик медленно вошел в горницу. Вдова сидела у окна, бледная, как статуя. Она взглянула на гостя, остановившегося у порога. И он только молча смотрел на нее.

- Ты пришел получить награду, - сказала ему Грета, - за то, что спас жизнь Павлу и еще нескольким?

- А хотя бы и за это, - спокойно отвечал Сула. - И я мог поплатиться за них своей жизнью, а вам я так верно служил, что уж, наверное, мне что-нибудь следует за это. А я не хотел другой награды... кроме вас... потому что я уже давно сказал себе - вы должны быть моей!

Вдова устремила на него внимательный взгляд и долго смотрела ему в лица.

- Торопитесь взвалить себе беду на плечи?

- Всякому свое, - сказал он спокойно, - так мне предназначено, и это уж мое дело!

Он уселся на лавке с видом хозяина, снял шлем и положил его на столе.

- А Курцвурст? - спросил он.

Грета указала вдаль, по направлению к костелу Девы Марии.

- Там, на кладбище, - отвечала она, - заболел со страха и умер от жалости ко мне.

- И хорошо сделал, - насмешливо отозвался Мартик, - как раз вовремя очистил мне место.

Вдова усмехнулась. Так, перебрасываясь словами, они дождались Павла. Тот вошел побледневший и похудевший и по знаку, данному Мартиком, обратился к племяннице.

- Ну, Гретхен, хочешь не хочешь, а ты должна отдать ему руку. Я дал ему слово за тебя и за себя, и мы должны сдержать его. Они теперь здесь полные хозяева.

И так стало ему жаль ее, что он должен был отвернуться, закрыв лицо руками. Грета не отвечала ничего. Так сидели они с Мартиком, посматривая друг на друга, и наконец воин, пододвинувшись к ней поближе, хотел взять ее за руку, но она вырвала у него руку, тогда он взял ее насильно и держал так крепко, чтобы она не могла ее вырвать снова.

- Ты должна быть моей, - сказал он громко и, сняв с ее пальца перстень, надел другой, принесенный им и подаренный ему князем из собственной сокровищницы.

И вот - странное дело - Грета, словно забыв о сопротивлении, не только не сбросила кольца, а стала с любопытством к нему приглядываться. Поднесла к глазам, посмотрела на свет и засунула обе руки в рукава.

- Когда же свадьба? - спросил упрямый Сула.

- Как вы без моего согласия устроили обручение, так без меня решайте и о свадьбе, - отвечала вдова, глядя в окно.

Павел покачал головой. Мартик обратился к нему.

- Неделю я подожду, больше ни за что! - сказал он коротко.

Никто ему не ответил. Тогда он снова взял ее за руку, но она вырвала ее. Но Мартик не отчаивался и весело перемигивался с Павлом.

Не допросившись у нее руки, он смело схватил ее в объятия, и как она там ни вырывалась и ни кричала, поцеловал в лоб. Она вся сжалась, облилась горячим румянцем, но не бранилась. Так дело наладилось.

Пошли к столу вместе с Павлом. Вдова сначала не вмешивалась в их разговор, но когда произнесли имя Альберта, она вздрогнула и глаза ее загорелись гневом.

- Этого надо было повесить на самую высокую виселицу! - вскричала она. - А вы позволили ему уйти!

- Подождите немного, может быть, его ждет та же участь, что и других, - сказал Мартик, - а может быть, еще худшая. Виселица - одна минута мучения, а он будет висеть много лет, и умереть ему не дадут.

Наступил день свадьбы.

Грета, все такая же молчаливая и недовольная, позволила вести себя к алтарю, и только когда вернулись домой, где собралась на свадебный пир небольшая компания знакомых и друзей, к ней вдруг вернулись вся ее живость и веселость, полились шутки и смех, словно она хотела вознаградить себя за все это время печали и молчания. Все гости смеялись и веселились до упаду, а нанятый от Шелюты Чемостка забавлял гостей так, как будто он уж забыл о только что пролившейся крови.

Только Мартик сидел тихий и пасмурный, искоса поглядывая на красивую жену.

На третий день свадьбы Павел, зайдя утром к новобрачным, был очень удивлен, не застав их дома. Мартик, усадив свою супругу в повозку, увез ее в Верушицы.

Дядя отер пот с лица, постоял у дверей и пробормотал:

- Храни его Сила Небесная, немалую он на себя тяжесть взвалил, а я ее до смерти не забуду!

Крашевский Иосиф Игнатий - Борьба за Краков (При короле Локотке). 5 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Гетманские грехи. 1 часть.
Был июньский вечер, лучшая пора года, когда не начиналась еще летняя ж...

Гетманские грехи. 2 часть.
- Все хвалят гетмана, говорят, что это магнат из магнатов, щедрый, бла...