СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Прерия (The Prairie). 6 часть.»

"Прерия (The Prairie). 6 часть."

- Тише, тише, - прошептал он, - глаза их закрыты в настоящую минуту, зато открыты уши. Тише, тише; по крайней мере, несколько сот футов мы должны ехать так медленно, как если бы шли пешком.

Следующие пять минут ожидания показались вечностью для всех, кроме Траппера. По мере того, как люди вглядывались в темноту, начинало казаться, что мгновенный мрак, наступивший после того, как потух костер, обязательно должен смениться светом, да таким ярким, какой бывает только в полдень. Старик постепенно заставлял лошадей прибавлять шагу, пока они не добрались до центра одной из низин прерии. Тут он засмеялся своим тихим смехом, отпустил поводья н сказал:

- Ну, теперь гоните их вовсю, но держитесь травы, чтобы не был слышен топот.

Нечего, и говорить, с какой радостью повиновались ему всадники. В несколько минут они поднялись и спустились с возвышенности, потом продолжали ехать галопом, глядя на указанную им звезду, как качающаяся на волнах лодка направляется к свету, указывающему путь к гавани и спасению.

Вскоре беглецы заметили, что в только что покинутом ими месте все еще продолжала царить такай же тишина, какой отличалось и расстилавшееся перед ними пустынное пространство. Даже Траппер напрасно напрягал всю свою опытность, чтобы уловить какие-нибудь признаки, которые могли бы установить важный факт начала враждебных действий между отрядами Матори и Измаила: лошади унесли их на такое расстояние от места стычки, что до них уже не могли достигнуть звуки, и они ничего не слышали. Старик выражал по временам свое недовольство, но выказывал овладевшее им беспокойство только тем, что побуждал лошадей бежать скорее. Мимоходом он указал своим спутникам пустынное место, где семья скваттера остановилась на ночлег в тот вечер, когда мы познакомились с ней, и потом продолжал хранить зловещее молчание, действительно зловещее, так как его спутники достаточно ознакомились с ним, чтобы понимать, что положение должно быть в самом деле критическое, если оно может смутить постоянное спокойствие духа старика.

- Не остановиться ли нам? - спросил через несколько часов Миддльтон, жалея Инесу и Эллен, которые не привыкли к такой усталости. - Мы ехали быстро и проехали немалое пространство. Время поискать место для отдыха.

- Ищите его тогда на небесах, если не можете ехать дальше, - проворчал старый Траппер. - Если бы тетоны и скваттер вступили в схватку, как это можно было предполагать по ходу дела, у нас было бы достаточно времени, чтобы оглядеться и не только рассчитать шансы на успех, но и подумать об удобствах путешествия; но так как дело обстоит иначе, я считаю, что закрыть глаза для сна, пока наши головы не укрыты в каком-нибудь убежище, значило бы обречь себя на верную смерть или бесконечный плен.

- Не знаю, - возразил молодой человек, который думал более о страданиях хрупкого создания, поддерживаемого им, чем об опытности своего спутника, - не знаю; мы проехали много миль, и я не вижу никаких чрезвычайных признаков опасности. Если вы боитесь за себя, мой добрый друг, то, поверьте мне, вы ошибаетесь, потому что...

- Будь жив ваш дедушка и находись он здесь, он избавил бы меня от таких слов, - перебил его старик, вытягивая руку и выразительно дотрагиваясь пальцем до руки Миддльтона. - Он имел основание думать, что я никогда не дорожил жизнью, даже в расцвете дней, когда зрение у меня было острее соколиного, а ноги проворны, как ноги красного зверя. Неужели же теперь я буду чувствовать какую-то детскую привязанность к вещи, суетность которой я познал и которая ничего не сулит, кроме горя. Пусть тетоны делают самое худшее; они увидят, что жалкий, истощенный Траппер не будет жаловаться или молиться громче других.

- Простите меня, мой достойный, мой неоценимый друг, - вскрикнул, раскаиваясь, молодой человек и горячо схватил руку, которую старик снял с его плеча, - я не знаю, что говорил... или, вернее, я думал только о тех, слабость которых нам нужно принимать во внимание.

- Довольно. Это естественно и справедливо. Ваш дедушка так же поступил бы в подобном случае. Ах, боже мой! Сколько времен года - жарких и холодных - прошло над моей бедной головой с тех пор, как мы пробивались вместе среди краснокожих гуронов, живших у озер, позади суровых гор Старого Йорка! Много благородных оленей пало с того дня от моей руки! Да немало и воров-мингов. Скажите мне, молодой человек, рассказывал вам генерал, - я знаю, что он стал генералом, - когда-нибудь об олене, которого мы взяли в ту ночь, как передовые проклятого племени загнали нас в пещеры на острове; как мы пировали и пили, чувствуя себя в безопасности?

- Я часто слышал от него малейшие подробности этой ночи, но...

- А певец, а его открытая глотка, а его крики во время битв! - продолжал старик, радостно смеясь при воспоминаниях.

- Все... все... он не забыл ничего, даже самого пустячного случая. Вы не...

- Как! Он рассказывал вам и о чертенке за бревном, и о бедном малом, повисшем над водопадом, и о негодяе, спрятавшемся на дереве? (Читавшие предыдущие книги, где Траппер является охотником и разведчиком, легко поймут эти намеки.)

- Рассказывал о каждом из них и обо всем, чго касалось их. Я полагал бы...

- Да, - продолжал старик голосом, выражавшим, какое сильное впечатление произвело на него это зрелище, - я прожил в лесах и пустыне семьдесят лет, и, уж если кто может претендовать на то, что знает свет и видал всякие виды, так это я! Но никогда ни раньше, ни позже мне не доводилось видеть человека в таком отчаянном положении, как этот дикарь, а между тем он считал недостойным произнести слово, издать крик или чем-нибудь обнаружить свое отчаянное положение! Это уж их собственный дар. А как благородно он поддержал его!

- Послушайте-ка, старый Траппер, - перебил его Поль. До сих пор он ехал в непривычном для него молчании, довольный тем, что одна рука Эллен обвивалась вокруг его стана. - Днем мое зрение так же верно и тонко, как зрение колибри, зато при свете звезд я не могу им похвастаться. Кто это ползет там внизу: большой буйвол или какая-нибудь заблудившаяся скотина из стада дикарей?

Всадники подъехали, чтобы посмотреть на предмет, про который говорил Поль. Почти все время, чтобы быть в тени, они ехали лощинками, но в эту минуту они поднимались на волнистую возвышенность и должны были переехать как раз через то место, где виднелось неизвестное животное.

- Ну, если бы это было возможно, - вскрикнул Траппер, - я сказал бы, что это тот человек, который путешествует, разыскивая гадов и насекомых: наш доктор.

- А почему это невозможно? Разве вы не велели ему ехать этим же путем?

- Да, но я не советовал ему гнать осла так, чтобы он перегнал лошадь... Впрочем, вы правы, вы правы...- сказал Траппер, перебивая сам себя, когда на более близком расстоянии убедился, что видит перед собой Обеда и Азинуса, - это так же верно, как то, что это настоящее чудо. Вот так штука! Ну, друг мой, как это вы умудрились проехать столько в такое короткое время? Удивляюсь быстроте бега вашего осла!

- Азинус выбился из сил, - печально ответил естествоиспытатель. - Конечно, он не ленился с тех пор, как мы расстались, но теперь отказывается слушать мои увещания и приглашения идти дальше. Надеюсь, что в настоящую минуту нечего опасаться дикарей?

- Не могу сказать этого, не могу: дела между скваттером и тетонами неладные. Да, я не могу отвечать за целость наших скальпов. Осел совсем разбит! Вы гнали его так, что он выбился из сил и стал похож на измученную собаку. Во всем должна быть известная жалость и осторожность, даже когда человек едет, спасая себе жизнь.

- Вы указали мне звезду, - возразил доктор, - и я полагал необходимым спешить в данном направлении.

- Что же вы воображали, что до нее доберетесь, что ли? В каком затруднении очутились вы бы теперь, если бы пришлось скакать с нами далеко и быстро!

- Ошибка заключается в строении этого четвероногого, - сказал Обед. Такие постыдные обвинения заставили возмутиться даже человека столь мирного характера. - Будь у него вращательные рычаги на двух конечностях, это уменьшило бы его усталость наполовину. Одно затруднение...

- Убирайтесь вы с вашими половинами, вращениями и затруднениями! Загнанный осел остается загнанным ослом, а тот, кто отвергает это, - брат названному животному. Ну, капитан, нам приходится выбирать одно из зол. Или покинуть этого человека, который пережил с нами слишком много и хорошего, и дурного, чтобы легко можно было бросить его, или поискать местечка, где его осел мог бы отдохнуть.

- Достопочтенный охотник! - испуганно крикнул Обед. - Умоляю вас во имя всех тайных симпатий нашей общей природы, всех скрытых...

- Ага! От страха он заговорил даже с некоторым смыслом! Правда, противно природе бросать брата, находящегося в беде, и я никогда еще не совершал такого постыдного поступка. Вы правы, друг мой, вы правы. Всем надо скрыться, и как можно скорее. По что делать с ослом? Друг доктор, вы действительно дорожите жизнью этой твари?

- Он - старинный, верный слуга, - проговорил опечаленный Обед, - и мне было бы тяжело, если бы с ним случилось что-нибудь дурное. Свяжите ему ноги и дайте ему лечь на это ложе из травы. Я готов держать пари, что завтра утром мы найдем его там, где оставили.

- А сиу? Что станется с бедной тварью, если кто-нибудь из красных дьяволов увидит его уши, торчащие из травы, как два стебля коровяка? - крикнул охотник за пчелами. - Они утыкают его стрелами, как женщины утыкают булавками подушечки, и вообразят, что убили прадеда всех кроликов! Ну, даю слово, что они убедятся в своей ошибке при первом же куске!

Смиренного Азинуса, слишком кроткого и усталого. чтобы оказать хоть какое-нибудь сопрошвление, быстро связали и уложили на ложе из высохшей травы, да там и оставили. Надо сказать, что хозяин его расстался с ним в полной уверенности, что встретится через несколько часов. Устроив Азииуса и хорошо спрятав его, беглецы отыскали и себе укромное место, где они могли бы отдохнуть сами в ожидании, пока отдохнет осел.

По расчету Траппера всадники проехали со времени бегства двадцать миль. Слабая Инеса стала изнемогать от усталости, и даже более сильная, но все же женственная Эллен, не могла не чувствовать последствий такой напряженной езды. Сам Миддльтон не имел ничего против отдыха, а сильный, смелый Поль откровенно заявил, что не прочь отдохнуть немного. Только один старик казался равнодушным к требованиям природы. Хотя мало привычный к такой быстрой и продолжительной скачке, он казался недоступным припадкам человеческой слабости. Его близкое к разрушению тело казалось похожим на увядший дуб, сухой, обнаженный, пострадавший от бурь, но все же прямой и словно окаменелый. Он руководил немедленно начавшимися поисками места для отдыха со всей энергией молодости, умеряемой осторожностью и опытностью зрелых лет.

Покрытая травой ложбина, в которой охотники встретились с доктором и где только что оставили осла, тянулась на некотором расстоянии, а затем волнистая поверхность прерии переходила в обширную равнину, покрытую на много миль увядающей травой.

- А, это может пригодиться, может пригодиться, - сказал старик, когда они подошли к краю этого моря увядающей травы. - Я знаю это место и часто бывал здесь, укрывался в ямах, когда дикари охотились за буйволами на открытых местах. Нужно идти очень осторожно, не оставляя слишком заметных следов, а то индейское любопытство - опасный сосед.

Он поехал впереди всех и выбрал место, где высокая, грубая трава стояла совершенно прямо, напоминая тростник по высоте и густоте. Он въехал туда один и велел остальным идти по одиночке, насколько можно по его следам. Проехав сто или двести футов по густой траве, он остановился и, отдав распоряжение Полю и Миддльтону, чтобы они продолжали ехать по прямой линии вглубь, сошел с лошади и вернулся по своим следам к краю луга. Тут он провел много времени, подымая притоптанную траву и уничтожая, насколько возможно, все следы их проезда.

Между тем, остальные продолжали пробираться не без труда, а следовательно, очень медленно, пока не проехали милю. Тут они нашли подходящее место, сошли с лошадей и занялись приготовлениями к ночлегу. К этому времени Траппер вернулся и снова принял на себя руководство устройством стоянки.

Достаточно большая площадь была вскоре очищена от плевел и травы; для Инесы и Эллен была устроена немного в стороне постель, по мягкости и удобству мало уступавшей пуховой перине. Усталые женщины подкрепились немного из запасов предусмотрительных Поля и Траппера и легли, предоставив своим более крепким товарищам устраиваться, как им удобно. Миддльтон и Поль не замедлили воспользоваться примером своих возлюбленных. Траппер и естествоиспытатель остались еще сидеть за вкусным мясом бизона.

Обед не спал под влиянием недавних событий, сильно подействовавших на него. Что касается старика, то его потребности, вследствие привычки и необходимости, по-видимому, подчинялись его воле. Поэтому он, как и его товарищ, тоже не спал и зорко наблюдал за всем вокруг.

- Если бы дети мира, живущие в покое и безопасности, знали, какие лишения и опасности приходится переносить ради них исследователям природы, - проговорил Обед через несколько минут молчания, после того как Миддльтон ушел спать, - они воздвигали бы серебряные колонны и медные статуи для прославления их.

- Не знаю, не знаю, - возразил его товарищ, - серебра вовсе не так много, по крайней мере, в пустыне, а медные идолы запрещены заповедями божьими.

- Египтяне и халдеи, греки и римляне имели обыкновение выражать свою благодарность в этой форме человеческого искусства. Многие из знаменитых художников древности, с помощью науки и искусства превзошли даже произведения природы и показали такую красоту, такое совершенство форм, какие трудно найти в лучших живых образцах вида genus horrio.

- Могут ли ваши идолы ходить или говорить, обладают ли они драгоценным даром разума? - спросил Траппер, и негодование слышалось в его голосе. - Хотя я и не люблю шума и болтовни поселений, но бывал в свое время в городах, чтобы обменять пушной товар на пули и порох, и часто видел там ваших восковых кукол в мишурных платьях, со стеклянными глазами...

- Восковые куклы! - прервал его Обед. - С точки зрения искусства - профанация сравнивать жалкую работу торговцев воском с чистыми моделями древности!

- Профанация в глазах господа - сравнивать эти произведения с творениями его собственной руки.

- Достопочтенный охотник, - продолжал естествоиспытатель, откашливаясь, как человек, собирающийся говорить об очень серьезном вопросе, - поговорим основательно и по-дружески. Вы говорите об отбросах невежества, тогда как мысль моя созерцает те драгоценности, которые я имел некогда счастье видеть среди сокровищ, хранящихся в Старом Свете.

- Старый Свет! - возразил Траппер. - Вот если бы вы сказали: отживший, испорченный, безбожный свет - то были бы ближе к истине!

Доктор Баттиус, видя, что совершенно бесполезно поддерживать свои любимые положения с таким основательным противником, кашлянул и, воспользовавшись новым поводом, данным ему Траппером, переменил разговор.

- Под выражением Новый и Старый Свет, мой почтенный друг, - сказал он, - не подразумевается, что горы и реки нашей половины земного шара, говоря физически, не такого же древнего происхождения, как местность, где встречаются остатки Вавилона; выражение это означает только, что его нравственное существование не соответствует его физическому или геологическому устройству.

- Что такое? - сказал старик, вопросительно посмотрев на философа.

- Просто, что здешний свет, в моральном отношении, известен не так давно, как другие христианские страны.

- Тем лучше, тем лучше. Я не большой поклонник вашей старой морали, как вы называете ее, потому что всегда находил - а я долго жил, можно сказать, в сердце природы - что эта ваша старая мораль не из лучших. Люди выворачивают по-своему природные правила, сообразно своим желаниям.

- Нет, достопочтенный охотник, вы все же не понимаете меня. Слово "нравственность" я понимаю не в его ограниченном и буквальном значении, я подразумеваю тут обычай людей в их повседневных сношениях, их учреждения и законы.

- А я называю все это пустой тратой времени, - возразил его упрямый противник.

- Ну, хорошо, - сказал доктор, с отчаянием прекращая спор. - Может быть, я допустил лишнее, - сейчас же прибавил он, увидя проблески аргумента в другом направлении, может быть, я допустил слишком много, сказав, что это полушарие буквально так же старо по своему образованию, как то, которое заключает в себе почтенные части Европы, Азии и Африки.

- Легко сказать, что сосна не так высока, как ольха, но трудно доказать. Можете вы объяснить причину такого предположения?

- Причин много, и основательных, - возразил доктор в восторге от успеха начатого разговора. - Взгляните на равнины Египта и Аравии; их песчалые пустыни кишат памятниками их древнего происхождения, затем у нас есть официальные документы, свидетельствующие об их славе, подтверждающие доказательства их былого величия теперь, когда равнины эти совершенно бесплодны. Между тем мы напрасно старались бы увидеть доказательства, что на этом континенте человек когда-либо достигал высшей степени цивилизации; напрасно искали бы мы и пути, по которому он следовал обратно к теперешнему своему состоянию второго детства.

- И что же вы видите во всем этом? - спросил Траппер. Хотя выражения собеседника несколько смущали его, он улавливал нить его мыслей.

- Доказательство правильности моего взгляда, что природа создала такую огромную область не для того, чтобы она оставалась необитаемой в продолжение стольких веков. Таков мой взгляд на этот предмет только с моральной стороны; что же касается геологической...

- С меня достаточно и вашей морали, - возразил старик, - потому что в ней я вижу всю гордость безумия. Я мало сведущ в баснях того света, который вы называете старым, так как провел большую часть моей жизни наедине с природой и размышлял больше о том, что видел, чем о том, что слышал по преданию. Но я никогда не закрывал ушей для слов хорошей книги. Много длинных зимних вечеров провел я в вигвамах делаваров, слушая, как добрые моравские братья рассказывали историю и доктрины прежних времен ленепам. И часто мы обсуждали этот вопрос с Великим Змеем делаваров в более мирные часы засады, когда выслеживали военный отряд мингов или подстерегали Йоркского оленя. Я слышал, как говорили, что эта земля была некогда плодородна, как низины у Миссисипи, и стонала под тяжестью запасов зерна и плодов; но что она теперь более всего замечательна своим бесплодием.

- Это правда, но Египет и многие другие части Африки представляют собой еще более поразительные примеры истощения природы.

- Скажите мне, - перебил его старик, - действительно ли правда, что в этой земле фараонов до сих пор еще стоят здания, которые по величине могут сравниться с горами?

- Это так же верно, как то, что природа неизменно дает резцы животным mammalia; genus homo...

- Это удивительно! Много людей нужно было, чтобы докончить такое здание, и людей, одаренных силой и искусством! Что и теперь на этой земле много таких людей?

- Далеко от этого. Большая часть земли - пустыня, и не будь могучей реки, вся она была бы пустынна.

- Да, реки - драгоценный дар для тех, кто обрабатывает землю. Это может видеть всякий, кто путешествует между Скалистыми горами и Миссисипи. Ну, а как вы, люди науки, объясните эти перемены на самой земле и упадок народов?

- Это следует приписать причинам нравственным...

- Вы правы... это все нравственные причины: все это наделала их безнравственность и гордость, а главное их безумная расточительность! Выслушайте старика, который много видал на своем веку. Жизнь моя продолжительна, что можно видеть и по седым волосам, и по сморщенным рукам; но уменье говорить не соответствует мудрости лет. Я видел много людского безумия, потому что человеческая натура всюду одинакова, где ни родись человек - в пустыне или в городах. По моему слабому разумению дарования многих людей не соразмерны с их желаниями. Всякий, кто наблюдает за его постоянной борьбой, за его стремлениями, согласится, что он стремился бы достичь и до неба со всеми своими недостатками, если бы только знал путь туда.

- Слишком известно, что некоторые факты оправдывают теорию, построенную на развращенности человеческого рода, но если бы наука могла сразу подействовать, например, на какой-нибудь один вид, то воспитание могло бы вырвать корень зла.

- Ну уж оно, ваше воспитание! Ничего оно не стоит! Было время, когда я думал приручить какое-нибудь животное и сделать его своим товарищем. Вот этими старыми руками я воспитал много медвежат и молодых оленей, воображая, что они совершенно изменятся и станут разумными существами, - но что же вышло? Медвежата, выросши, продолжали кусаться, а олени убегали, несмотря на мою безумную самонадеянность. Я думал, будто я в состоянии изменить характер животных. Есть основание предполагать, что человек делает то же зло здесь, как и в странах, которые вы называете такими старыми. Оглянитесь вокруг: где толпы людей, некогда населявшие эти прерии? Где короли и дворцы, богатство и могущество этой пустыни?

- Где памятники, которые могли бы подтвердить истину такой смутной теории?

- Я не знаю, что вы называете памятниками.

- Творения людей! Знаменитые произведения Фив и Бальбека - колонны, катакомбы и пирамиды, стоящие среди песков Востока, словно обломки потерпевшего крушение корабля на каменистом берегу, указывающие на бури прошедших веков.

- Их нет больше. Они стояли в продолжение слишком долгого времени. Вот это самое место, на котором вы сидите, все поросшее тростником и травами, было, может быть, некогда садом какого-нибудь могущественного короля. Судьба всего, что существует на свете, - созревать, а затем увядать. Дерево цветет и приносит плод; он падает, гниет, сморщивается; пропадает даже его семя. Подите, сосчитайте кольца на дубе и на дикой смоковнице: они лежат кругами один на другом, и в глазах темнеет, если вздумаешь считать их. А ведь происходит смена всех времен года, прежде чем вокруг ствола обовьется одна такая линия - столько же времени, сколько нужно буйволу для того, чтобы сменить шерсть, или оленю - рога. Ну, и что же выходит из этого? Благородное дерево - выше, величественнее, роскошнее, труднее для подражания, чем любая ваша жалкая колонна - занимает свое место в лесу в продолжение тысячи лет, пока не исполнится его время. Потом появляются ветры, которых вы не можете видеть. Они срывают его кору; воды с небес размягчают его поры; гниение, которое все чувствуют и никто не понимает, наступает, чтобы унизить его гордость и заставить пасть на землю. С этого момента красота его начинает пропадать. Еще сто лет лежит оно заплесневелым чурбаном, потом грудой мха и земли - печальное подобие могилы человека. Вот он - один из ваших памятников, хотя и созданных совершенно другой силой, не той, что делает ваши высеченные каменные колонны. И любой разведчик, будь он самый искусный из племени дакотов, мог бы употребить всю свою жизнь на розыски места, где он упал, и не нашел бы следов к тому времени, как глаза его потускнеют, как не находил, когда только что открыл их. Как будто недостаточно этого, чтобы убедить человека в его ничтожестве! А словно для того, чтобы посмеяться над его самомнением, поверх корней дуба вырастает сосна, совершенно так же, как бесплодие наступает после плодородия, или как здесь, где теперь простираются эти пустынные равнины, прежде, может быть, был сад. Не рассказывайте мне о ваших старых светах! Богохульство устанавливать таким образом границы и времена, словно женщина, считающая годы своего ребенка.

- Друг-охотник, или Траппер, - возразил естествоиспытатель, предварительно прочистив горло, как бы от смущения, вызванного в его уме ожесточенными нападками своего товарища, - если бы ваши выводы были приняты учеными мира, они значительно ограничили бы умственные стремления н сильно сузили бы границы знания.

- Тем лучше, тем лучше: потому что человек, желающий знать многое, никогда не бывает доволен. Все доказывает это. Зачем бы не быть у нас крыльев голубя, глаз орла и ног оленя, если бы было предназначено, что все желания человека должны быть исполнены?

- Я признаю, что есть некоторые физические недостатки, которые доступны большим и удачным изменениям. Например, в моем собственном порядке phalangacru...

- Жестокий порядок вышел бы из жалких рук подобных твоим! Прикосновение такого пальца смягчило бы смешное безобразие обезьяны!

- Это касается другого важного вопроса, составляющего предмет многих споров! - воскликнул доктор, пользовавшийся каждой отдельной мыслью, которую давал ему пылкий и несколько догматичный старик, в тщетной надежде возбудить логический спор, у котором он мог бы призвать на помощь всю свою батарею силлогизмов для уничтожения лишенных научного основания доводов защиты противника.

Бесполезно для нашего рассказа приводить последовавший затем беспорядочный разговор. Старик избегал уничтожающих ударов своего противника, как легко вооруженный солдат ускользает от усилий противника, сражающегося по всем правилам. Прошел целый час, а спорящие не пришли к удовлетворительному заключению ни по одному из затронутых ими многочисленных вопросов. Зато аргументы подействовали на нервную систему доктора как успокоительные, усыпительные средства, и к тому времени, как его престарелый спутник собрался положить голову на свой мешок, Обед, освеженный только что закончившимся умственным, турниром, оказался в состоянии предаться отдыху, не опасаясь кошмара в образе тетонских воинов и окровавленных томагавков.

Глава XIX

Беглецы спали несколько часов. Траппер первый сбросил с себя сон, хотя лег последним. Лишь только серый рассвет начал освещать ту часть звездного небосклона, которая расстилалась над восточным краем равнины, он встал, поднял своих спутников из их теплых убежищ и объяснил им, что необходимо снова быть настороже. Миддльтон занялся приготовлениями для удобного переезда Инесы и Эллен в предстоящем им долгом и трудном пути, а старик и Поль стали приготовлять кушанье, так как первый советовал прежде, чем сесть на лошадей, хорошенько поесть. Все эти приготовления были вскоре закончены, и небольшое общество село за завтрак, хотя и не отличавшийся изысканностью, но не лишенный более существенных достоинств - вкуса и питательности.

- Когда мы спустимся в охотничьи поля поуни, - сказал Траппер, кладя для Инесы кусок нежной дичи на маленькое блюдо, изящно сделанное им для себя из рога, - мы найдем и оленей, и жирных буйволов с более вкусным мясом, да еще в таком изобилии, что удовлетворим все наши нужды. Может быть, нам даже удастся подстрелить бобра и отведать самый лакомый кусок - его хвост.

- Каким путем думаете вы идти после того, как прогоните этих ищеек? - спросил Миддльтон.

- Если бы я мог, - сказал Пиль, - я посоветовал бы отправиться по воде и как можно скорее добраться до устья реки. Дайте мне кусты хлопчатника, и я сделаю лодку, которая доставит всех нас - за исключением осла - приблизительно за сутки. Эллен - живая девушка, но наездница неважная. И вообще гораздо удобнее проехать на лодке шестьсот или восемьсот миль, чем, подобно лосю, скакать по прериям. К тому же вода не оставляет следов...

- Ну, я не поклялся бы в этом, - заметил Траппер. - Я часто думаю, что краснокожие могут отыскать следы даже в воздухе.

- Взгляните, Миддльтон, - вскрикнула Инеса в порыве внезапного восторга, заставившего ее забыть на минуту свое положение, - как красиво небо. Наверное, оно таит в себе надежду на более счастливые времена!

- Чудно! - заметил ее муж. - Как небесно красива эта ярко-красная полоса. А за ней подымается другая, еще более яркая. Я никогда не видел более красивого восхода солнца.

- Восход солнца! - медленно повторил старик, приподымаясь со своего места с решительным и беспокойным видом и не сводя глаз с постоянно изменявшихся и, действительно, красивых красок неба. - Восход солнца! Не люблю я таких восходов солнца. Увы! Черти окружили нас. Прерия горит.

- Нельзя терять времени, старик, - вскрикнул Миддльтон. - Каждое мгновение равняется дню. Бежим.

- Куда? - спросил Траппер, останавливая его спокойным, полным достоинства жестом. - В этой пустыне трав и тростников вы похожи на корабль без компаса, плавающий по огромным озерам. Одного шага по неверному пути достаточно, чтобы погубить нас всех. Опасность редко бывает настолько близкой, чтобы разум уже неспособен был действовать, молодой человек, поэтому подождем, что он нам подскажет.

- Что касается меня, - сказал Поль Говер, оглядываясь с нескрываемой тревогой, - я знаю, что если загорится эта сухая трава, то пчеле придется лететь выше обыкновенного, чтобы не обжечь себе крыльев. Поэтому, старый Траппер, я присоединяюсь к мнению капитана и говорю: сядем на лошадей и бежим.

- Вы неправы, вы неправы. Человек - не животное, чтобы следовать инстинкту и вбирать в себя познания по запаху, принесенному воздухом, или по доносящемуся до него звуку. Он должен посмотреть, рассудить и потом уже сделать вывод. Идите-ка за мной, несколько влево, туда, к возвышенности. Оттуда мы сможем произвести наблюдения.

Старик властно махнул рукой и без дальнейших разговоров пошел к указанному им месту в сопровождении всех своих встревоженных спутников. Менее опытный взгляд не заметил бы небольшой возвышенности, о которой упоминал Траппер: она была так мала, что казалось: просто в этом месте трава несколько повыше, чем в остальных. Несколько минут ушло на то, чтобы срезать самые высокие стебли - те, что возвышались даже над головами Поля и Миддльтона, несмотря на их высокий рост. Теперь удалось устроиться так, чтобы видеть окружающее их море огня.

Страшный вид, открывшийся перед глазами тех, кто был так сильно заинтересован в этом, не принес им никакой надежды. Хотя только начинало светать, яркий свет на небе становился все сильнее. Казалось, свирепая стихия хочет вступить в борьбу с солнечным светом. Яркие вспышки пламени появлялись то в одном, то в другом конце степи, напоминая собой северное сияние, только гораздо более грозное на вид. Выражение тревоги на суровом лице Траппера усилилось, когда он увидел эти признаки пожара, распространившегося широким поясом вокруг места их убежища и охватившего весь горизонт.

Старик покачал головой и, повернувшись лицом к месту, наиболее близкому к опасности, сказал спутникам:

- Мы обманывали себя надеждой, что сбили тетонов с нашего следа, а вот доказательство, что они не только знали, где мы укрываемся, но даже решили выкурить нас, словно прячущихся зверей. Взгляните: они зажгли огонь в одно и то же время вокруг всей низменности, и мы окружены этими дьяволами совершенно так же, как остров водой.

- Сядем на лошадей и поедем, - крикнул Миддльтон. - Неужели жизнь не стоит борьбы?

- Куда вы поедете? Разве тетонские лошади - саламандры, которые могут безопасно расхаживать среди страшного племени? Или вы думаете, что бог пронесет вас безвредно через ту огненную печь, что пылает, как видите сами, под тем красным небом? Это сиу; они ожидают нас со всех сторон со стрелами и ножами, или я ничего не понимаю в их дьявольских штуках.

- Мы проедем в центр, где собралось все племя, - свирепо проговорил молодой человек, - и испытаем их мужество.

- Да, это хорошо на словах, а что выйдет на деле? Вот здесь есть охотник за пчелами; он может поучить вас мудрости в этом отношении.

- Ну, что касается этого вопроса, старый Траппер, - сказал Поль, отряхиваясь всем своим атлетическим телом, словно большая дворовая собака, сознающая свою силу, - то я на стороне капитана и стою за то, чтобы бежать от огня, хотя бы это привело меня в вигвам тетона. Вот Эллен...

- К чему? К чему ваша храбрость, когда надо победить не только людей, но и стихию? Оглянитесь вокруг, друзья: венец дыма, поднимающийся снизу, ясно говорит, что из этого места нет другого выхода, как через пояс огня. Смотрите сами, мои милые, смотрите: если вы найдете какой-нибудь выход, я обещаю последовать за вами.

Самые тщательные наблюдения его спутников скорее убедили их в безысходности положения, чем успокоили опасения: Громадные столбы дыма подымались с равнины и грудились плотными, огромными массами на горизонте. Красный свет, сверкавший в промежутках, то освещал их ровным заревом пожара, то вспыхивал в каком-нибудь месте, когда пламя, скользившее по низу, прорывалось вверх, оставляя за собой ужасный мрак и указывая яснее всяких слов на характер неизбежной, надвигающейся опасности.

- Это ужасно - вскрикнул Миддльтон, прижимая к сердцу дрожащую Инесу. - В такое время и такой ужас! Но мы, мужчины, должны бороться за нашу жизнь! Ну что же, мой храбрый, отважный друг, сесть нам на лошадей и пробиваться сквозь пламя или стоять здесь, не делая никаких усилий, и видеть, как те, кого мы любим больше всего на свете, погибнут таким ужасным образом?

- Я стою за то, чтобы отроиться и улететь, пока в улье не станет слишком жарко для нас - сказал охотник за пчелами, к которому, как сразу мог заметить читатель, обратился Миддльтон. - Ну, старый Траппер, признавайтесь, что вы выбрали слишком медленный путь, чтобы избавиться от опасности, если мы замешкаемся здесь еще, то будем впоследствии походить на пчел, лежащих на соломе вокруг улья, который окурили, чтобы добыть меду. Вы слышите - пламя уже начинает бушевать, а я знаю по опыту, что раз пламя попадает в траву прерии, не тихоходу уйти оттуда!

- Неужели вы думаете, - возразил старик, с презрением указывая на лабиринт сухой, спутанной травы, окружавший их, - что чьи-либо ноги могут перегнать огонь на такой дороге? Если бы только знать, с какой стороны залегли негодяи!

- Что скажете вы, друг доктор? - воскликнул пораженный Поль, обращаясь к естествоиспытателю с тем видом бессилия, с которым сильные люди часто ищут помощи у слабых. - Что скажете вы? Неужели у вас не найдется совета, когда дело идет о жизни и смерти?

Естествоиспытатель с записной книжкой в руках смотрел на ужасное зрелище так спокойно, словно огонь был зажжен для того, чтобы разрешить затруднения какой-нибудь научной задачи. Приведенный в себя вопросом товарища, он повернулся к другому, такому же спокойному, но занятому иным делом спутнику - Трапперу - и спросил самым равнодушным тоном:

- Почтенный охотник, вы, без сомнения, часто наблюдали подобные явления...

Слова его были грубо прерваны Полем, который вышиб у него из рук записную книжку с бешенством, показавшим полное умственное расстройство, нарушившее равновесие его духа. Прежде, чем ученый успел возразить что-либо, старик, во все время этой сцены, имевший вид человека, не знающего, что предпринять, внезапно принял решительный вид, как будто он не сомневался более в том, как ему следовало поступить.

- Настало время действовать, - проговорил он прерывая, таким образом, ссору, готовую возгореться между естествоиспытателем и охотником за пчелами, - пора бросить причитания и приняться за дело.

- Вы слишком поздно пришли в себя, старик! - крикнул Миддльтон. - Огонь на расстоянии четверти мили от нас, и ветер несет его к нам с ужасающей быстротой!

- Вот как! Огонь! Не очень-то я боюсь огня. Если бы я знал, как избегнуть хитрости тетонов так же хорошо, как знаю способ лишить огонь его добычи, то нам оставалось бы только благодарить судьбу за наше спасение. Это-то вы называете пламенем? Если бы вы видели зрелище, свидетелем которого я был на Восточных горах, когда могучие годы походили на горн кузнеца, вы знали бы, что значит бояться пламени, и испытывали бы чувство благодарности, что оно пощадило вас! Ну, молодцы, полно!.. Теперь время приниматься за работу и перестало болтать, потому что вон то извивающееся пламя приближается, словно бегущий олень. Приложите-ка руки к этой короткой, высохшей траве и обнажите землю.

- Неужели вы рассчитываете лишить огонь его жертв таким детским способом? - вскрикнул Миддльтон.

Легкая, но полная торжественности улыбка мелькнула на лице старика, когда он ответил:

- Ваш дедушка сказал бы, что лучшее, что может сделать солдат, находящийся вблизи неприятеля, это - повиноваться.

Капитан понял упрек и немедленно последовал Примеру Поля, который с ожесточением вырывал сухую траву, исполняя приказание Траппера. Даже Эллен приложила руки к работе, а вскоре и Инеса занялась тем же делом, хотя никто из работавших не знал, зачем он это делает.. Когда люди думают, что наградой за их труд будет сама их жизнь, они становятся усердными в деле. В очень короткое время было очищено место футов в двадцать в диаметре. Траппер вывел женщин в центр этого небольшого пространства, сказав Полю и Миддльтону, чтобы они прикрыли одеялами их легко воспламеняющиеся платья. Приняв эти предосторожности, старик подошел к противоположному краю, где трава еще окружала путников высоким, опасным кольцом, и, взяв клочок самой сухой травы, положил ее на полку ружья и поджег. Она вспыхнула сразу. Тогда разведчик бросил пылавшую траву на высокую заросль и, отойдя к центру круга, стал терпеливо ожидать результата своего дела.

Разрушительная стихия с жадностью набросилась на новую пищу, и в одно мгновение пламя стало лизать траву, напоминая собой языки животных, которые роются в пище, отыскивая себе самые вкусные куски...

- Ну, - сказал старик, подымая палец и смеясь свойственным ему беззвучным смехом, - теперь вы увидите, как огонь сразит огонь. Увы! Много раз я прокладывал себе так путь по причине постыдной лености. Не хотелось, видите ли, мне идти по покрытой, спутанной травой низине.

- Но неужели это не опасно? - вскрикнул удивленный Миддльтон. - Не приближаете ли вы к нам врага, вместо того, чтобы отдалить его?

- Разве ваша кожа так нежна? У вашего деда кожа была погрубее. Но поживем - увидим, уж мы все доживем до того, что увидим.

Опытный Траппер оказался правым. Огонь, все увеличиваясь, начал распространяться в три стороны, замирая на четвертой, благодаря недостатку пищи. По мере того, как огонь увеличивался и бушевал все сильнее и сильнее, он очищал перед собой все пространство, оставляя черную, дымящуюся почву гораздо более обнаженной, чем если бы трава на этом месте была скошена косой. Положение беглецов стало бы еще более рискованным, если бы очищенное ими место не увеличивалось по мере того, как пламя окружало его с остальных сторон. Перейдя на то место, где Траппер зажег траву, беглецы избегли сильного жара. Через несколько минут пламя стало отступать во всех направлениях, оставляя их окутанными облаком дыма, но в полной безопасности от потока огня, продолжавшего бешено нестись вперед.

Зрители смотрели на простое средство, употребленное Траппером, с тем же изумлением, с каким, как говорят, царедворцы Фердинанда смотрели на способ Колумба поставить яйцо, с той однако разницей, что спутники старика были преисполнены чувства благодарности, а не зависти.

- Старый Траппер! - крикнул Поль, запуская пальцы в свои всклокоченные кудри. - Много раз мне приходилось преследовать нагруженных добычей пчел до их улья; я несколько знаком с природой лесов, но ведь это значит вырвать жало у осы, не дотронувшись до нее самой.

- Ладно, ладно! - остановил его старик. После первой минуты успеха, он, по-видимому, перестал и думать о том, что сделал. - Теперь готовьте лошадей. Подождем с полчаса - пусть огонь пока делает свое дело. А потом мы сядем на коней. Нам нужно, чтобы луг немного остыл, а то у этих неподкованных тетонских лошадей копыта так же нежны, как ноги у босой девушки.

Миддльтон и Поль, считавшие это неожиданное избавление от опасности чем-то вроде воскресения, терпеливо ожидали наступления времени, назначенного Траппером, в непогрешимость суждений которого снова уверовали. Доктор получил обратно свою записную книжку, немного пострадавшую от огня и утешал себя тем, что неустанно записывал различные колебания света и тени, которые принимал за естественные явления природы.

Между тем ветеран, в опытность которого так слепо верили, занимался тем, что старался разглядеть различные отдаленные предметы в те минуты, когда ветер развевал громадные столбы дыма, закрывавшие всю равнину.

- Поглядите-ка хорошенько в ту сторону, друзья мои, - сказал Траппер после продолжительного, на. пряженного наблюдения, - у вас глаза молодые и могут оказаться лучше моего никуда негодного зрения,- хотя было время, когда мудрый и храбрый народ имел основание хвалить мое зрение. Но эти времена прошли, а вместе с ними ушло и много верных, испытанных друзей. Увы! Если бы я мог сделать какие-либо изменения в предначертаниях проведения! Я не могу сделать этого, но если бы я мог изменить что-либо, я сделал бы так, что те, которые долго жили в дружбе и любви между собой и доказали, что они достойны быть вместе, так как страдали друг за друга и подвергались опасностям друг ради друга, чтобы они вместе покинули жизнь, если смерть одного отнимает у другого желание жить.

- Вы видите индейцев? - нетерпеливо спросил Миддльтон.

- Краснокожие и белокожие - одно и то же. Дружба и привычка могут связать людей в лесах так же сильно, как в городах, - и даже сильнее. Вот, например, молодые воины в прериях. Часто они выбирают себе друга, посвящают свою жизнь дружбе с ним и точно и верно исполняют свои обещания. Смертельный удар, нанесенный одному из них, оказывается обыкновенно смертельным и для другого! Большую часть моей жизни я прожил одиноким, - если можно назвать одиноким человека, который прожил семьдесят лет на лоне природы, - однако, я всегда находил приятным общение с существами моего рода, и мне тяжело бывало расстаться с товарищем, если он был храбр и честен. Храбр, потому что в лесу трусливый товарищ, - взгляд старика нечаянно упал на рассеянного естествоиспытателя, - может и короткую дорогу сделать длинной; а честен, потому что коварство - скорее инстинкт, свойственный животным, чем свойство, присущее человеческому разуму...

- Но то, что вы видели - это был сиу?

- Кто знает, что станется с Америкой, - не расслышав, продолжал Траппер, - где окончатся махинации и выдумки ее народа? В свое время я знал вождя, который некогда видел первого белого, ступившего своей ногой в области Йорка! Как изуродована красота степи за эти два поколения! Мои собственные глаза увидели свет на берегах Восточного моря, и я хорошо помню, как я в первый раз в жизни пробовал свое ружье, пройдя от дома моего отца до леса такое пространство, какое может пройти мальчик между восходом и закатом солнца, не затронув при этом ни прав, ни претензий никого, кто выставлял бы себя властелином над животными, которые водятся в степи. Тогда природа была в полном блеске, и только узкая полоса между лесами и океаном была захвачена алчными переселенцами. А теперь? Будь у меня крылья орла, они устали бы, прежде чем я пролетел бы одну десятую того пространства, которое отделяет меня от моря. На всем этом пространстве рассеяны города и леса, фермы и проезжие дороги, церкви и школы - все выдумки и дьявольские ухищрения человека. Я знал время, когда появление на границе нескольких краснокожих вызывало смятение в целых провинциях: мужчины вооружались, посылали в отдаленные места за войсками, женщины пугались, большинство жителей лишалось сна, потому что ирокезы выходили на путь войны или проклятые минги брались за томагавки. А теперь? Страна посылает свои суда в чужие земли, чтобы сражаться там; пушек теперь больше, чем прежде бывало ружей, а в случае нужды всегда можно вызвать десятки тысяч дисциплинированных солдат. И я, жалкий и старый, дожил до того, что вижу все это!

- Ни один разумный человек не может усомниться в том, что вы видели, как переселенцы снимали сливки с поверхности земли и брали мед у природы, старый Траппер, - сказал Поль. - Но вот Эллен беспокоится насчет сиу, а теперь, когда вы отвели душу, высказавшись откровенно, то не укажете ли вы нам направления полета? Пусть рой снова снимется с места.

- Что вы говорите?

- Я говорю, что Эллен начинает тревожиться. А так как дым уже подымается с равнины, то не было ли бы благоразумно попробовать бежать.

- Мальчик говорит разумно. Я забыл, что мы посреди бушующего огня и что сиу окружают нас, словно голодные волки, подстерегающие стадо буйволов. Но когда в моем старом мозгу встают воспоминания о давно прошедших временах, я забываю то, что происходит в данную минуту. Вы правы, дети мои: пора двигаться в путь. А вот тут-то и начинаются затруднения. Легко избежать огня, потому что это только бушующая стихия; не особенно трудно сбить со следа свирепого медведя, потому что он действует по инстинкту, который как научает, так и ослепляет его; но гораздо труднее заставить бодрствующего тетона закрыть глаза, потому что все его дьявольские проделки поддерживаются разумом.

Несмотря на то, что старик ясно сознавал все трудности задуманного предприятия, он решительно и быстро принялся за выполнение его.

Закончив наблюдения, прерванные печальными блужданиями его ума, он дал товарищам знак садиться на лошадей. Лошади, все время стоявшие пассивно, дрожа среди бушующего пламени, приняли свою ношу с явным удовольствием. Траппер предложил доктору свою лошадь, а сам решил идти пешком.

- Я не привык путешествовать на чужих ногах, - объяснил он, - и ноги у меня устали от безделья, К тому же, в случае, если бы мы наткнулись на засаду - что весьма возможно - лошади легче будет бежать с одним человеком на спине, чем с двумя. Что же касается меня, то не все ли равно, кончится моя жизнь одним днем раньше или позже. Пусть тетоны возьмут мой скальп, если им угодно: они увидят, что он покрыт седыми волосами; а никакое человеческое коварство не может лишить меня знаний и опыта, от которых они поседели.

Так как никто из нетерпеливых слушателей не собирался, по-видимому, оспаривать это распоряжение, оно было принято молча. Доктор пробормотал несколько печальных восклицаний по адресу потерянного Азинуса, но был слишком доволен возможностью поддержать свое бегство четырьмя ногами вместо двух, чтобы долго отказываться. И через несколько минут охотник за пчелами, никогда не запаздывавший в подобных случаях, заявил, что все готовы к отправлению.

- Теперь взгляните туда, на восток, - сказал старик, идя впереди всех по почерневшей и еще дымившейся равнине, - и глядите во все глаза, не увидите ли вы полосы блестящей воды. Там река. Мы будем в безопасности только тогда, когда она протечет между нашими следами и зоркими тетонами.

Последних слов было достаточно, чтобы глаза всех спутников Траппера с полнейшим вниманием устремились в сторону, откуда можно было увидеть желанную реку. Имея это в виду, отряд ехал в глубоком молчании, потому что старик предупредил их о необходимости быть осторожными, так как они въехали в облака дыма, клубившегося массами, словно туман, вдоль равнины, в особенности в тех местах, где огонь встретил лужи стоячей воды.

Они проехали около трех миль, не видя реки - предмета их желаний. Огонь все еще бушевал вдали. Когда ветер унес первые испарения, подымавшиеся с мест пожара, нахлынули новые волны дыма, мешавшие разглядеть что-либо. Наконец, старик, еще раньше начавший выказывать признаки легкого беспокойства, заставившего его спутников предположить, что даже его исключительная способность находить выход из опасности ослабела под влиянием окружавшего их дыма, внезапно остановился и, бросив на землю ружье, задумчиво наклонился над каким-то предметом, лежавшим у его ног. Миддльтон и все остальные подъехали к нему и стали расспрашивать о причине остановки.

- Взгляните сюда, - сказал Траппер, указывая на изуродованный, обгорелый остов лошади, лежавший в небольшом углублении, - и вы сможете увидеть силу огня в прерии. Земля здесь сырая, а трава была выше обыкновенной. Несчастное животное было застигнуто во сне. Видите кости, растрескавшуюся, обгорелую кожу, оскаленные зубы. Тысяча зим не могла бы сделать то, что сделала в одну минуту стихия.

- Такой могла бы быть и наша судьба, - сказал Миддльтон, - если бы пламя застигло нас во время сна!

- Нет, я не скажу этого, не скажу. Конечно, человек может сгореть, как трут. Но так как он разумнее лошади, он умеет избегнуть опасности.

- Может быть, это был просто остов лошади? Иначе ведь она могла бы убежать.

- Видите эти следы на сырой земле? Вот ее копыта... А вот и следы мокассин... Владелец лошади употребил все усилия, чтобы вывести ее отсюда, но эти животные очень боятся огня и упрямятся, когда его видят.

- Это известный факт. Но если у лошади был всадник, где же он теперь?

- Да, вот в этом и загадка, - ответил Траппер, наклонясь, чтобы поближе разглядеть следы на земле. - Да, да, тут ясно видно, что происходила борьба между человеком и лошадью. Хозяин делал все возможное, чтобы спасти животное, но огонь, должно быть, был очень силен, иначе человек имел бы больше успеха.

- Слушайте, старый Траппер, - прервал его Поль, показывая на место невдалеке, где почва была суше и трава, вследствие этого, росла не в таком изобилии, - говорите о двух лошадях. Вот там лежит другая.

- Малый прав! Неужели тетоны попались в расставленные ими же сети? Такие вещи случаются, и вот пример для всех, кто желает причинить зло другим. Поглядите-ка на железо в сбруе животного; тут не обошлось без изобретений белых... Должно быть так, должно быть так!.. Отряд каких-то негодяев скакал за нами по траве, пока их друзья поджигали прерию - и вот последствия: они потеряли своих животных и счастливы еще, если их души не блуждают теперь вдоль пути, который ведет к индейским небесам.

- Они могли прибегнуть к тому же средству, что и вы, - возразил Миддльтон.

Отряд, между тем, медленно подвигался вперед,

Приближаясь к месту, где на дороге лежал труп второй лошади.

- Не знаю. Не у всякого дикаря есть огнестрельное оружие, да еще такое доброе ружье, как этот мой старый друг. Трудно добыть огонь двумя палками, а времени для обдумывания или изобретения чего-то здесь мало. Это вы можете видеть вон по тому столбу пламени, что несется по ветру, словно по пороховой нитке. Огонь пронесся здесь только несколько минут тому назад, и нам, может быть, следовало бы осмотреть наши ружья; я вовсе не желаю сразиться с тетонами... Но если уж быть битве, если ее нельзя избежать, то всегда надо стараться так вести дело, чтобы первый выстрел остался за нами, а не за врагами.

- Странное это было животное, - сказал Поль, натягивая повод и останавливаясь над остовом второй лошади, тогда как остальные уже проехали вперед, спеша уехать как можно дальше, - странная лошадь, говорю я: у нее не было ни головы, ни копыт.

- Огонь не терял времени, - заметил Траппер, пристально глядя на горизонт всякий раз, как это позволял ему сделать крутившийся дым. - Он быстро испек бы целого буйвола или превратил бы в пепел его копыта и рога. Стыдно, стыдно, старый Гектор. От собаки капитана этого можно ожидать и по возрасту, и, надеюсь, я никого не обижу, если скажу это, по недостатку воспитания; го такой собаке, как ты, Гектор, очень стыдно оскаливать зубы и ворчать на остов изжаренной лошади совершенно так же, как если бы ты напал на след медведя.

- Говорю тебе, старый Траппер, это не лошадь - ни по копытам, ни по голове, ни по шкуре.

- Как? Не лошадь? Ваши глаза хороши для пчел и пней, мой милый, но... Господи, боже мой! Малый-то прав. Чтобы я принял шкуру буйвола - хотя и опаленную и съежившуюся за остов лошади! Увы! Было время, друзья мои, когда я мог узнать животное на расстоянии, какое мог охватить глаз, и при этом заметить большую часть его свойств - цвет, возраст, пол.

- Вы пользовались несравненными преимуществами, почтенный охотник! - заметил естествоиспытатель. - Человек, способный подмечать эти различия в пустыне, избавлен от неприятностей утомительной ходьбы, а часто и от исследований, оказывающихся в результате бесплодными. Скажите, пожалуйста, ваше необычайное превосходство зрения простиралось ли до того, что вы могли определить order или genus животного?

- Я не понимаю, что вы хотите сказать вашими приказаниями гения (Игра слов: order - порядок и вместе с тем приказание; genus - род. Вместо слова genus Траппер и Поль употребляют слово genius - гений.).

- Не понимаете? - прервал его охотник за пчелами несколько презрительным тоном, необычным для него, в особенности по отношению к почтенному другу. - Ну, старый Траппер, этого я уж никак не ожидал от человека такого опыта и ума. Товарищ под словом "порядок", подразумевает то, как они идут - дружными ли стадами, как рой пчел, летящий за своей царицей, или вереницей, как буйволы, которые, как мы часто видим, тащатся один за другим по прерии. Ну, а что касается слова "гений", то оно известно всем и вполне понятно. Так называют за бойкость и нашего депутата в конгрессе, и того болтливого малого, что издает у нас газету. Я думаю, что именно это и подразумевает доктор, так как его слова почти всегда имеют какой-нибудь смысл.

Окончив такое мудрое объяснение, Поль оглянулся назад с выражением, которое - если бы его выразить, словами - говорило: "Видите, хоть я и не часто вмешиваюсь в такие дела, а все же я не дурак".

Эллен находила много достоинств в Поле, но в ученость его верила плохо. Его открытый, бесстрашный и мужественный характер, чрезвычайно привлекательная внешность - все это возбуждало симпатии молодой девушки, которая и не думала об его умственных качествах. Бедная Эллен вспыхнула, как роза; ее хорошенькие пальчики теребили пояс Поля, за который она держалась на лошади. Как бы желая отвлечь внимание других слушателей от слабости любимого человека, невыносимой для нее самой, она поспешно проговорила:

- Так это, действительно, не лошадь?

- Ни больше, ни меньше, как шкура буйвола. Она лежит мехом вниз. Огонь прошел по ней, как вы видите, но не мог зажечь, ее, так как она свежа. Буйвол. Убит недавно, может быть, на нем окажется еще мясо.

- Приподымите-ка шкуру за уголок, старый Траппер, - сказал Поль тоном человека, приобретшего право подавать свой голос на каком угодно совещании, - если там окажется кусочек горба, то он, наверное, хорошо прожарен, и очень приятно будет его попробовать.

Старик искренно рассмеялся причуде своего молодого товарища и сунул ногу под шкуру. Шкура задвигалась, а потом вдруг отлетела в сторону... и из-под нее с быстротой, какую он считал необходимой в подобном случае, выскочил индейский воин.

Глава XX

Когда пораженные путники несколько пришли в себя и взглянули на так неожиданно появившегося перед ними человека, они увидели, что перед ними стоит уже знакомый им молодой поуни. Все они онемели от изумления, и прошло довольно много времени, пока дикарь и беглецы с удивлением и недоверием разглядывали друг друга. Изумление молодого дикаря выражалось сдержаннее и с большим чувством достоинства, чем изумление его знакомых - белых. Под влиянием дрожавших от страха спутниц, Поль и Миддльтон тоже испытывали сильное волнение, и кровь быстрее текла в их жилах. Блестящие глаза индейца переходили с одного спутника на другого с выражением, ясно говорившим, что он не отступит даже перед самым грубым нападением. Взор его блуждал по всем изумленным лицам и, наконец, остановился на лице Траппера, неподвижном, как и его лицо. Доктор Баттиус первый нарушил молчание восклицанием:

- Порядок - primates; genus - homo; species - прерия.

- Ага! Вот и разгадка тайны, - сказал старый Траппер, покачивая головой с видом человека, поздравляющего себя с разрешением трудного, запутанного дела. - Малый спрятался в траве; огонь застиг его во сне, лошадь его погибла, а он был принужден укрыться под свежей шкурой буйвола. Выдумка недурна, особенно, если у него не было ни пороху, ни кремня, чтобы поджечь траву. Право, это умный юноша, с ним хорошо было бы путешествовать. Я поговорю с ним ласково, потому что гнев не принесет нам никакой пользы. Добро пожаловать, брат мой, - сказал он на языке, понятном для дикаря, - я вижу, тетоны выкуривают тебя, словно дикого зверька из норы.

Молодой поуни обвел взглядом всю местность, как бы исследуя страшную опасность, которой он только что избегнул, но не выказал ни малейшего волнения. Нахмурив лоб, он ответил на замечание Траппера:

- Тетоны - собаки. Когда в их ушах раздается боевой клич поуни, они принимаются выть.

- Это правда. Дьяволы идут по нашим следам, и я рад, что встретил воина с томагавком в руке, который не любит их. Не отведет ли мой брат моих детей в его поселение? Если сиу пойдут следом за нами, мои молодые люди помогут ему биться с ними.

Молодой поуни обвел проницательным взглядом всех чужеземцев прежде, чем счел нужным ответить на такой важный вопрос. Обзор мужчин был непродолжителен и, видимо, удовлетворил его. Но, как и в первый раз, его взор остановился надолго и с восхищением на удивительной, необыкновенной красоте такого прелестного, никогда не виденного им существа, как Инеса. Хотя глаза его и отрывались иногда от нее, чтобы заглянуть на более понятные, хотя также необыкновенные для него прелести Эллен, они опять возвращались, чтобы заняться изучением существа, которое для его непривычного взгляда и необузданного воображения казалось одаренным совершенствами, какими юные поэты наделяют образы, возникающие в их мыслях. Заметив, однако, что его пристальные взгляды смущают предмет его восхищения, он отвел глаза, выразительно положил руку на грудь и скромно ответил:

- Мой отец будет желанным гостем. Юноши моего народа будут охотиться с его сыновьями. Вожди будут курить с ним трубки. Девушки поуни будут петь его дочерям.

- А если мы встретим тетонов? - спросил Траппер, желавший основательно ознакомиться с более важными условиями этого нового союза.

- Враг Больших Ножей почувствует удары поуни.

- Это хорошо. Теперь посоветуемся с моим братом, как идти не по кривой дороге, чтобы путь к его поселению походил на полет голубей.

Молодой поуни сделал выразительный жест согласия и отошел за стариком несколько в сторону, чтобы избежать всякой опасности перерыва совещания со стороны беспокойного Поля или рассеянного естествоиспытателя. Совещание было коротким, но так как оно велось по традиционному способу туземцев, то обе стороны получили нужные им сведения. Когда оба вернулись и остальным, старик счел нужным объяснить часть того, что произошло между ним и молодым индейцем.

- Да, я не ошибся, - сказал ои, - этот красивый молодой воин, - а он и вправду красив и благороден по виду, хотя, может быть, несколько страшен от разрисовки - итак, этот красивый юноша говорит, что ои отправился выслеживать именно этих тетонов. Его отряд был недостаточно силен, чтобы напасть на дьяволов, вышедших в большом количестве из своих селений охотиться на буйволов; пришлось послать в поселение поуни за помощью. По-видимому, этот малый - бесстрашный воин, потому что он все время следил за ними один, пока не принужден был, как и мы, спрятаться в траву. Но он сказал мне кое-что иное, мои милые, и очень грустное. Он сказал, что коварный Матори, не успев уйти со своей добычей, вместо того, чтобы сражаться со скваттером, подружился с ним, и обе шайки - и белых, и краснокожих - преследуют нас по пятам. Они залегли вокруг этой горящей равнины, чтобы погубить нас.

- Как он знает все это? - спросил Миддльтои.

- А почему бы нет?

- Каким образом он узнал о таком положении вещей?

- Каким образом? Вы думаете, что разведчику нужны газеты и городские глашатаи, как это бывает в Штатах, для того, чтобы знать все, что происходит в прериях? Ни одна болтливая женщина, бегающая из дома в дом, не может разнести языком новости так быстро, как распространяют их здешние племена условными знаками и предупреждениями, известными им одним. Это их наука, и, что лучше всего, учатся они ей на открытом воздухе, а не в стенах школы. Говорю вам, капитан, все, что он сказал, сущая правда.

- Что касается меня, - заметил Поль, - то я готов присягнуть в этом. Это разумно и потому верно.

- И ты мог бы смело присягнуть, мой мальчик, да, мог бы присягнуть. Затем он сказал, что мои старые глаза на этот раз изменили мне, и река, действительно, на той стороне, приблизительно в полумиле отсюда. Вы видите, что огонь действовал всего больше в этом направлении, и наш путь окутан облаками дыма. Он также соглашается, что нам следует омыть наш след водой. Да, нам нужно поставить эту реку между нами и глазами сиу, и тогда мы сможем добраться до поселения волков.

- Все слова не подвинут нас ни на шаг, - сказал Миддльтон, - нужно отправляться дальше.

Старик согласился с ним, и отряд снова приготовился в путь. Поуни перекинул через плечо шкуру буйвола и пошел вперед, часто бросая украдкой взгляды на необыкновенную и непостижимую для него красоту Инесы.

Часа езды было достаточно, чтобы привести беглецов к берегу одной из тех сотен рек, которые изливают, посредством могучих артерий Миссури и Миссисипи в океан воды огромной и еще необитаемой области. Река была неглубока, но текла она неровно и быстро. Пламя выжгло землю до самого края воды, и так как потоки теплой жидкости смешались в более прохладном воздухе с дымом бушующего пламени, большая часть поверхности реки была окутана покровом струившихся испарений. Траппер указал с удовольствием на это обстоятельство, помогая Инесе сойти с лошади у края реки.

- Негодяи перехитрили! Я не вполне уверен, что не поджег бы сам прерии с целью воспользоваться этим дымом для того, чтобы скрыть наши достижения, если бы бессердечные дьяволы не избавили меня От этого труда. Ну, леди, поставьте вашу нежную ножку на землю... Страшное это было время для нежной девушки вашего воспитания и ваших свойств. Увы! Мне приходилось в былое время видеть молодых, нежных, добродетельных, скромных девушек среди всех ужасов коварных ухищрений индейской войны! Ну, теперь до того берега не более четверти мили и, по крайней мере, наш след будет утерян.

К этому времени Поль помог Эллен сойти с лошади и стоял теперь, смотря грустным взглядом на голые берега реки. Вдоль них не росло ни деревьев, ни кустарника, за исключением разбросанных в разных местах групп низеньких кустов, из которых с трудом можно было бы выбрать дюжину стволов, пригодных для того, чтобы сделать тросточку.

- Слушайте, старый Траппер, - с угрюмым видом вскрикнул охотник за пчелами, - все эти разговоры о другом береге этой реки или ручья - называйте ее как угодно - очень хороши, но, по моему мнению, нужно отличное ружье для того, чтобы выстрел из него попал в индейца или оленя, стоящего на том берегу.

- Да, да, нужно хорошее ружье; хотя вот это, что я ношу с собой, исполняло, бывало, свое дело на таком же расстоянии.

- И что же вы думаете, перекинуть Эллен и Инесу через реку, или полагаете, что они поплывут, как форели, пряча головы под водой?

- Разве эта река слишком глубока для того, чтобы перейти ее вброд? - спросил Миддльтон. Он, как и Поль, понимал невозможность доставить на другой берег ту, о безопасности которой он заботился более, чем о своей собственной.

- Когда горы питают ее сверху потомками, она становится, как вы видите, быстрой, могучей рекой. В свое время я переходил по ее песчаному ложу, не замочив колен. У нас есть лошади тетонов; я уверен, что брыкающиеся чертенята плавают, как олени.

- Старый Траппер, - сказал Поль, запуская пальцы в свою лохматую голову, что он делал всякий раз, когда какое-нибудь затруднение нарушало его философское спокойствие, - мне случалось плавать как рыбе.

- Я могу сделать это и теперь, если будет нужно. Но я спрашиваю вас, усидит ли Нелли на лошади, если вода будет бурлить перед ее глазами словно у мельничной плотины, как она это делает теперь.

- Ах, он прав. Надо выдумать что-нибудь, а не то нельзя переправиться через реку, - Траппер прервал разговор, обернулся к индейцу и объяснил ему затруднительное положение, в котором очутились женщины. Молодой воин внимательно выслушал его, сбросил с плеч буйволову кожу и немедленно принялся с помощью понимавшего его старика за необходимые приготовления.

С помощью ремней, оказавшихся в достаточном количестве у старика и у дикаря, шкура буйвола скоро приняла вид зонтика или опрокинутого парашюта. Несколько тонких палок было вставлено поперек, чтобы сохранять ее в определенном положении. Когда это простое средство перевозки было окончено и спущено на воду, индеец сделал знак, что судно готово принять свой груз. Инеса и Эллен не решались сесть в лодку такой легкой постройки, да и Миддльтон и Поль не соглашались отпустить их, пока не уверились оба, на личном опыте, что судно может вынести груз гораздо тяжелее предназначенного ему. Они неохотно отказались от своего предубеждения и позволили, чтобы шкура приняла драгоценную ношу.

- Предоставьте поуни быть кормчим, - сказал Траппер, - моя рука не так тверда, как прежде, а у него члены словно выточены из крепкого орехового дерева. Предоставьте все разуму поуни.

Из трех лошадей тетонов поуни выбрал лошадь Матори. Он сделал это с быстротой, доказывавшей, что качества этого благородного животного были далеко не безызвестны ему. Он вскочил ей на спину и въехал в реку. Подталкивая шкуру концом копья, поуни направил легкое судно против течения, отпустил повод лошади и смело спустился в воду. Миддльтон и Поль следовали за ним настолько близко, насколько позволяло благоразумие. Таким образом, молодой воин доставил свой драгоценный груз на противоположный, берег в полной безопасности, без малейшего неудобства для пассажиров и с уверенностью и быстротой, показывавшими, что и лошадь, и всадник не новички в этом деле. Добравшись до берега, молодой индеец разобрал судно, перекинул шкуру через плечо, взял палки под мышку и вернулся, не проронив ни слова, на другой берег, чтобы таким же образом перевезти остальных.

- Ну, друг доктор, - сказал старик, увидев, что индеец во второй раз въехал в воду, - теперь я знаю, что этому краснокожему можно довериться. Он красивый юноша и честный на вид, но ветры небесные не более обманчивы, чем эти дикари. Будь этот поуни тетоном или одним из тех бессердечных мингов, что бродили в лесах Йорка лет шестьдесят тому назад, мы бы увидали его спину, а не лицо. У меня в сердце шевельнулось было подозрение, когда я увидел, что молодец выбрал лучшую из лошадей: на ней покинуть нас было бы так же легко, как проворному голубю улететь от стаи шумных тяжелых воронов. Но, вы видите, малый честен, а раз вы подружитесь с краснокожим, он навсегда ваш, если только вы будете поступать с ним честно.

- Каково может быть расстояние отсюда до источников этого потока? - спросил доктор, глаза которого все время угрюмо, с выражением сомнения были устремлены на водовороты. - На каком расстоянии могут находиться его тайные родники?

- Это зависит от погоды. У вас устали бы ноги, прежде чем вы дошли бы до Скалистых гор вдоль его русла; но бывает время, когда его можно перейти, не замочив ног.

- А в какое именно время года это бывает?

- Тот, кто пройдет здесь через несколько месяцев, найдет вместо пенящегося потока пустыню, занесенную песком.

Естествоиспытатель впал в глубокое раздумье. Как большинство людей, не одаренных избытком физических сил, достойный ученый преувеличивал встречавшиеся на его пути опасности, и страх переплыть через реку таким простым способом все увеличивался в его душе, пока не достиг таких размеров, что в момент, когда предстояло садиться в челнок, Обед раздумывал: не сделать ли отчаянную попытку - пройти вдоль реки, вместо того, чтобы подвергаться опасности при переправе. Незачем говорить о невероятной изворотливости, с которой он изобретал всевозможные аргументы, вызванные страхом. Достойный Обед обдумывал все дело с похвальным усердием и только что пришел к утешительному заключению, что открытие скрытых источников такой значительной реки может принести почти столько же славы, сколько прибавление лишнего растения или насекомого к научному каталогу, как поуни во второй раз добрался до берега. Как только судно из шкуры опять стало подобием лодки, старик с самым решительным видом сел на свое место, осторожно усадил Гектора между ног и сделал знак своему спутнику занять третье место.

Естествоиспытатель поставил ногу в шаткий челнок с таким видом, с каким слон пробует ступить на мост, с каким пугливая лошадь приноравливается, прежде чем доверит себя страшной для нее плоскости, и выпрыгнул назад как раз в ту минуту, когда старик уже думал, что он сядет.

- Достопочтенный охотник, - уныло проговорил доктор, - это самая ненаучная барка. Внутренний голос говорит мне, чтобы я не доверял ее безопасности.

- Что такое? - сказал старик, трепля уши собаки, как сделал бы это отец, играющий со своим любимым ребенком.

- Я не расположен к этому опыту на воде. У этого судна нет ни должной формы, ни пропорций.

- Оно, действительно, не так красиво, как лодка из березовой коры, которую мне довелось видеть, но в вигваме может быть так же удобно, как и во дворце.

- Невозможно, чтобы судно, построенное на принципах, до такой степени противных науке, могло быть безопасным. Эта лохань, достопочтенный охотник, никогда не доберется до противоположного берега.

- Вы свидетель, что ока уже добралась.

- Да, но это счастливая аномалия. Если бы исключения принимались как правила, в мировом порядке, то человеческая раса скоро погрузилась бы в бездну невежества. Эта барка, Траппер, которой вы вверяете свою безопасность, представляет собой в летописях изобретений то же, что можно назвать lusus naturae, a естественно-исторической классификации - чудовище!

Трудно сказать, сколько времени продолжал бы доктор Баттиус этот разговор, так как в добавление к могущественным личным побуждениям, заставлявшим его отказаться от опыта, действительно представлявшего известную опасность, чувство гордости своим умом заставляло его поддерживать начатый разговор. Но, к счастью, едва естествоиспытатель произнес последнее слово своей речи, как в воздухе раздался какой-то звук, нечто вроде сверхъестественного эха только что сказанного слова. Молодой поуни, дожидавшийся окончания непонятного разговора с серьезным, характерным для него терпением, поднял голову и стал прислушиваться к незнакомому крику, словно олень, услышавший вдали шаги охотничьих собак. Но Траппер и доктор не были так невежественны относительно происхождения этих необычайных звуков. Обед узнал хорошо знакомый голос своего осла и только что хотел подняться на небольшую возвышенность над рекой, со всем пылом сильной привязанности, как невдалеке показался сам Азинус, бежавший неестественным галопом, побуждаемый к этому необычайному для него ходу нетерпеливым и грубым Уючей, ехавшим на нем.

Глаза тетона и беглецов встретились. Уюча испустил продолжительный, громкий, пронзительный крик, в котором выражение восторга страшным образом смешивалось со звуками условного сигнала. Этот сигнал решил спор о достоинствах челнока: доктор так поспешно занял место рядом со стариком, словно умственныи туман, заволакивавший его глаза, внезапно рассеялся. В следующее мгновение лошадь молодого поуни уже боролась с течением.

Ей потребовались все силы, чтобы спасти беглецов от стрел, в следующую же минуту замелькавших в воздухе. На крик Уючи появилось около пятидесяти товарищей, но, к счастью, среди них не было ни одного, который имел бы привилегию носить ружье. Однако беглецы не успели еще достичь половины реки, как на берегу показалась фигура самого Матори. Выпущенные им напрасные выстрелы выказывали всю ярость и разочарование вождя. Траппер несколько раз подымал ружье, как будто желая попробовать его действие на врагов, но всякий раз опускал его, так и не выстрелив. Глаза поуни горели, словно глаза кугуара, при виде стольких людей враждебного племени; он отвечал на бесплодные усилия их вождя презрительным жестом - подымал руку в воздух - и боевым кличем своего народа. Вызов слишком отдавал насмешкой, чтобы сиу его не приняли. Они все сразу, бросились в реку, сплошь укрыв ее темными фигурами лошадей и всадников.

Беглецам приходилось напрягать все усилия, чтобы достигнуть гостеприимного берега. Дакоты плыли на лошадях, не утомленных, как лошадь поуни, и не обремененных никакой поклажей; поэтому они стали быстро настигать беглецов. Траппер, ясно сознававший всю опасность положения, спокойно перевел свой взгляд с тетонов на своего молодого индейского товарища, чтобы узнать, не поколебалась ли его решимость при виде того, как убывало расстояние между ними и врагами. Но вместо чувства страха или озабоченности, которое легко могло возбудить рискованное положение, на лице молодого воина появилось выражение сильной, смертельной ненависти.

- Вы очень дорожите жизнью, друг доктор? - спросил старик с философским спокойствием, вдвойне устрашившим его спутника.

- Не ради себя, - ответил естествоиспытатель, хлебнув воды, зачерпнутой рукой из реки, чтобы прочистить охрипшее горло. - Не ради себя, но ради того, что существование мое так важно для естественной истории. Поэтому...

- Да, - заметил старик. Он задумался слишком глубоко, чтобы разбирать идеи доктора со свойственной ему проницательностью, - это действительно естественнее, низкое, подлое чувство? Жизнь так же драгоценна для этого молодого поуни, как и для любого губернатора в Штатах; он мог бы спастись или, но крайней мере, иметь какие-нибудь шансы на спасение, если бы пустил нас по течению. А вот, видите, он мужественно держит свое обещание, как и свойственно воину-индейцу. Что касается меня, я стар и готов подчиниться судьбе, которую угодно ниспослать мне. Вы также, я полагаю, не особенно нужны человечеству, и потому чистый позор, что такой славный юноша потеряет свой скальп из за двух таких никуда негодных существ, как мы с вами. Поэтому, если вы согласны, я скажу малому, чтобы он спасался, как может, и предоставил бы нас милосердию тетонов.

- Я отвергаю это предложение, как противное, природе и как измену науке! - вскрикнул перепуганный естествоиспытатель. - Мы подвигаемся с поразительной быстротой; а так как это удивительное изобретение двигается с замечательной легкостью, то через несколько минут мы будем на берегу.

Старик внимательно посмотрел на него, потом покачал головой и сказал:

- Боже мой, что значит страх! В одно мгновенье он изменяет в наших глазах и людей, и людские изобретения, превращает некрасивое в красивое, прекрасное в невзрачное! Боже мой, боже мой, что значит страх!

Разговор прекратился, благодаря все возраставшему интересу к преследованию. К этому времени лошади тетонов добрались уже до половины реки, и их всадники оглашали воздух криками торжества. В это время Миддльтон и Поль, отведя своих спутниц в маленькую чащу, снова показались на берегу реки, угрожая врагам ружьями.

- Садитесь на лошадей! Садитесь! - крикнул Траппер, завидя их. - Садитесь и скачите, если дорожите теми, кто ищет в вас защиты!

- Опустите голову, старый Траппер, - ответил Поль. - Ложитесь на дно вашего гнезда. Дьявол-тетон на одной линии с вами, опустите голову и дайте дорогу кентуккийской пуле.

Старик обернулся и увидел, что пылкий Матори, обогнав всех своих товарищей, очутился почти на одной линии с челноком и охотником за пчелами, готовым принести в исполнение свою угрозу. Он наклонился. Поль выстрелил, и пуля со свистом, без вреда пролетела мимо Траппера к своей цели. Но зрение вождя тетонов было не менее зорко и верно, чем зрение его врага. За мгновение перед тем, как раздался выстрел, он соскочил с лошади и погрузился в воду. Лошадь зафыркала от ужаса и боли, сделала отчаянный прыжок и высунулась наполовину из воды. Потом ее унесло по течению реки, мутные воды которой окрасились ее кровью.

Вождь тетонов вскоре показался на поверхности. Понимая всю важность своей потери, он несколькими ударами рук подплыл к ближайшему из своих молодых, спутников, который, как и следовало ожидать, уступил свою лошадь такому знаменитому воину. Случай этот вызвал смятение среди дакотов, которые остановились, ожидая, по-видимому, распоряжений вождя, прежде чем куститься в дальнейший путь. Между тем, челнок из буйволовой шкуры пристал к берегу, и беглецы снова соединились.

Дикари плавали в нерешительности из стороны в сторону, словно стая голубей, летающих в смятении после выстрела, попавшего в их передовую колонну. По-видимому, они колебались, не рискуя напасть на так сильно защищенный берег. Осторожность, играющая такую роль в воинах индейцев, одержала верх, и Maторт, наученный только что испытанной им неудачей, отпел своих воинов назад на берег, чтобы дать отдохнуть лошадям, которые уже стали выказывать признаки усталости.

- Ну, теперь садитесь на лошадей и поезжайте к тому холму, - сказал Траппер. - За ним вы увидите другую реку: вы должны въехать в нее и, повернувшись к солнцу, следовать по ее руслу на расстоянии одной мили, пока не доедете до высокой песчаной равнины. Там я вас встречу. Идите, садитесь на лошадей. Юноши-поуни, меня и моего храброго друга доктора - отчаянного воина - достаточно для удержания берега в наших руках, тем более, что здесь, главным образом, нужна показная сторона, а не действительное употребление оружия.

Миддльтон и Поль не сочли нужным терять времени на возражения. Довольные тем, что у их арьергарда есть хоть какое-нибудь прикрытие, они поспешно пустили лошадей в указанном направлении и вскоре исчезли из виду. Прошло минут двадцать, а может, и полчаса, прежде чем находившиеся на противоположном берегу тетоны обнаружили желание предпринять что-нибудь. Среди воинов ясно можно было разглядеть Матери. Он отдавал приказания и по временам обнаруживал желание мести, потрясая рукой в сторону беглецов, но, по-видимому, не предпринимал никаких шагов к дальнейшим враждебным действиям. Наконец, среди дикарей послышался взрыв криков, возвещавший о каком-то новом событии. Вдали показался Измаил со своими неповоротливыми сыновьями, и вскоре все объединенные силы собрались у самого берега реки. Скваттер со своим обычным хладнокровием несколько мгновений наблюдал расположение врагов; потом, как бы для того, чтобы испробовать качество своего ружья, послал пулю, которая могла бы попасть в цель даже с того места, где он стоял.

- Бежим отсюда! - вскрикнул Обед, стараясь искоса взглянуть на пулю, которая, как ему показалось, просвистела над самым его ухом. - Мы храбро защищали берег в продолжение достаточно долгого времени. При отступлении можно показать столько же военного искусства, как и при наступлении.

Старик бросил взгляд назад и, видя, что всадники доехали до холма, не стал противоречить. Оставшаяся лошадь была отдана доктору с наставлениями ехать по той же дороге, по которой только что проехали Ммддльтон и Поль. Когда естествоиспытатель сел на лошадь и отъехал достаточно далеко, Траппер и молодой поуни скрылись так, что враги некоторое время не могли сообразить, в какую сторону они направились. Вместо того, чтобы пройти по равнине к холму, по дороге, где они были бы на виду, они прошли по более короткой тропинке, прикрытые неровностями почвы, и перешли через небольшой ручей как раз в том месте, где должен был переправиться и Миддльтон, и как раз вовремя, чтобы соединиться с остальными. Доктор приложил столько усердия, что уже догнал своих друзей, и беглецы оказались в полном сборе.

Траппер оглядывал всю местность, выбирая, где отряд мог бы остановиться часов на пять-шесть.

- Остановиться? - вскрикнул доктор, когда страшное предложение достигло его слуха. - Доетопочтенный охотник, мне кажется, наоборот - нужно употребить несколько дней на непрерывное бегство.

Миддльтон и Поль разделяли мнение доктора и высказались, сообразно характеру каждого из них.

Старик терпеливо выслушал их и покачал головой, как человек, которого нисколько не убедили аргументы противников. Потом он дал на них общий ответ.

- Зачем нам бежать? - спросил он. - Разве ноги простых смертных могут перегнать бег лошадей? Как вы думаете: тетоны лягут спать? Или перейдут реку и будут отыскивать наш след? Мы хорошо омыли его в этой реке и, если уйдем отсюда умно и осторожно, то еще можем сбить их со следа. Но прерия не лес. Там человек может ходить долго, заботясь только о том, чтобы мокассины его не оставляли следов, тогда как здесь, на этих открытых равнинах, любой юнец, стоя, например, на том холме, может видеть далеко вокруг себя, словно порхающий ястреб, смотрящий вниз на добычу. Нет, нет, пусть наступит ночь и станет темно, тогда только мы можем уйти отсюда. Но выслушайте слова поуни; он малый умный и, ручаюсь, ему часто приходилось вести тяжелую борьбу с сиу. Думает ли брат, что наш след идет достаточно далеко? - спросил он на языке индейца.

- Разве тетон - рыба, что может увидеть его в реке?

- Но мои молодые люди думают, что следует продолжать его по прерии.

- У Матори есть глаза: он увидит их.

- Что посоветует мой брат?

Молодой дикарь посмотрел на небо и, видимо, колебался. Несколько времени он раздумывал и затем проговорил, как человек, принявший окончательное решение:

- Дакоты не спят; нам нужно лечь в траву.

- Ага! Малый разделяет мое мнение, - сказал старик, вкратце передав своим белым товарищам мнение дикаря. Инесу и Эллен быстро спрятали под теплую и довольно удобную защиту буйволовых шкур и прикрыли их высокой травой так, чтобы их нельзя было видеть простым глазом. Поль и поуни связали лошадей и повалили на землю, снабдив их пищей. Покончив с приготовлениями, беглецы, не теряя времени, нашли себе укромные уголки для отдыха, и равнина снова приняла свой пустынный вид.

Старику удалось убедить своих спутников в необходимости скрыться в продолжение нескольких часов. Вся надежда на спасение зависела от удачи этого плана. Если бы им удалось превзойти в хитрости преследователей таким простым и неожиданным, именно благодаря своей простоте, способом, они могли бы с наступлением вечера ехать дальше, изменив направление своего пути. Таким образом, их шансы на окончательный успех увеличились бы значительно.

Глубокое безмолвие царило на равнине в продолжение нескольких часов, как вдруг до чуткого слуха Траппера и поуни донеслось тихое восклицание удивления со стороны Инесы. Они сразу вскочили на ноги, как люди, готовые к борьбе не на жизнь, а на смерть, и увидели, что обширная равнина, волнистые холмы, маленький пригорок и разбросанные в разных местах рощицы покрыты однообразной блестящей пеленой снега.

- Боже, сжалься над нами! - вскрикнул Траппер, осматривая все вокруг печальным взглядом. - Теперь я знаю, поуни, почему ты так пристально смотрел на облака. Только поздно уже, слишком поздно! Белка оставила бы след на этом легком покрове земли. А! Вот, наверно, и эти дьяволы! Ложитесь, ложитесь все; шансов на спасение мало, но все же не следует пренебрегать ими.

Все снова спрятались в траву, кидая по временам украдкой поверх травы тревожные взгляды на врагов. На расстоянии полумили от места, где укрывались беглецы, тетоны стали ездить кругами, постепенно уменьшая их и, очевидно, все приближаясь к убежищу белых. Они надеялись зажать беглецов в кольцо. Нетрудно было разгадать в чем дело. Снег выпал вовремя, чтобы показать им, что те, кого они ищут, находятся позади них, и теперь они окружали место, где скрылись беглецы, с неутомимой настойчивостью и терпением, присущими индейским воинам.

Опасность, грозившая беглецам, увеличивалась с каждой минутой. Поль и Миддльтон решительно подняли ружья и, когда озабоченный Матори приблизился к ним на расстояние пятидесяти футов, не отрывая глаз от травы, по которой он проезжал, молодые люди вместе прицелились и спустили курки. Но вместо выстрелов послышалось только щелканье замков.

- Довольно, - сказал старик, с достоинством подымаясь из травы, - я выбросил кремни, так как верная смерть была бы последствием этого необдуманного поступка. Встретим свою участь, как подобает мужчинам. Смирение и жалобы не тронут индейцев.

Его появление было встречено громкими криками, разнесшимися далеко по равнине, и через мгновение около сотни дикарей бешено неслись к месту, где он стоял. Матори принял своих пленников очень сдержанно; только раз выражение свирепой радости мелькнуло на его нахмуренном лице, и сердце у Миддльтона замерло при взгляде вождя, устремленном на почти лишившуюся чувств, но все же прекрасную Инесу.

Радость дикарей при виде их белых пленников была так велика, что на время заставила их совершенно упустить из виду неподвижную фигуру молодого спутника беглецов, индейца. Он стоял в стороне, пренебрежительно отвернувшись от врагов, неподвижный, словно застывший в своей величественной, спокойной позе. Но когда тетоны обратили внимание и на эту, казавшуюся им второстепенной, личность, то по громким крикам торжества и продолжительным неистовым восклицаниям восторга, вырвавшимся сразу из ста глоток, и по страшному имени, раздавшемуся в воздухе, Траппер впервые узнал, что его молодой друг не кто иной, как страшный и до сих пор непобедимый воин - Твердое Сердце...

Глава XXI

Занавес над нашей несовершенной драмой должен упасть, чтобы подняться над совсем иной сценой. После описанных нами событий прошло несколько дней, в течение которых в положении действующих лиц произошли значительные перемены. Время - полдень; место действия - плоская возвышенность, поднимающаяся невдалеке от реки. Река эта брала свое начало вблизи подошвы Скалистых гор, омывала громадное пространство равнины и, смешав свои воды с водами еще большей реки, терялась окончательно в мутном течении Миссури.

Вид местности изменился здесь значительно к лучшему: растительность не имела тут такого жалкого вида, как на более бесплодных просторах волнистых прерий. Группы деревьев встречались в большем количестве, а в северной части горизонта тянулась длинная линия леса. Там и сям можно было заметить следы несовершенной культуры некоторых местных растений из скороспелых, растущих без возделывания на низких, сырых местах. На самом краю плоскогорья лепились сотни хижин одной из орд бродячих сиу. Эти легкие постройки стояли в полном беспорядке. При расположении их, очевидно, главную роль играла близость воды. Однако и это ужасное условие не всегда соблюдалось. Большинство хижин стояло вдоль равнины, но некоторые виднелись на более значительном расстоянии, занимая места, понравившиеся причудливому взгляду их невежественных владельцев. Поселок не имел вида военного лагеря и не был защищен от неожиданного нападения ни своим положением, ни какими-либо искусственными средствами. Он был открыт со всех сторон и доступен с каждого пункта, как любое место в пустыне, за исключением разве естественных препятствий - и то несовершенных, - созданных рекой. Вообще все поселение имело вид места, обитатели которого остались здесь дольше, чем предполагали; повсюду виднелись указания на готовность к быстрому и даже вынужденному уходу.

Это было временное поселение той части народа, которая под предводительством Матори давно охотилась на землях, отделявших места постоянного пребывания тетонов от тех, где жили воинственные племена поуни. Жили они в высоких, конусообразных палатках из звериных шкур - самой простой, самой примитивной постройке. Перед каждым жилищем на небольшом столбе перед отверстием, или дверью палатки висели щит, колчан, копье и лук хозяина. Различная хозяйственная утварь его одной, двух или трех жен (в зависимости от степени известности храброго владельца палатки) небрежно валялась тут же, У столба. Иногда можно было увидеть здоровое круглое личико ребенка, с терпеливым выражением выглядывавшего из неудобной люльки-мешка, сделанной из древесной коры. Люлька эта раскачивалась на ремне из оленьей кожи и была привязана к тому же столбу. Дети постарше катались друг на друге кучами, причем мальчики, даже в самом юном возрасте выказывали ту властность, которая должна была впоследствии составлять главное различие между полами. Под горой юноши пробовали свои молодые силы, укрощали лошадей своих отцов. То там, то сям можно было увидеть какую-нибудь молодую лентяйку, втихомолку бросившую работу, чтобы полюбоваться их дерзкой, нетерпеливой отвагой.

Вся эта картина представляла собой повседневную жизнь обитателей поселения, уверенных в своей безопасности. Но собрание на площадке перед одной из хижин указывало на события большой важности. Несколько высохших, безжалостных старух свирепого вида собралось в кружок, готовые, если понадобится, возвысить свои голоса, чтобы побудить своих потомков приступить к жестоким казням, на которых они присутствовали с таким же удовольствием, с каким испорченные римские дамы смотрели на борьбу и смерть гладиаторов. Мужчины разделились на группы, в зависимости от степени доблести и известности.

Юноши того сомнительного возраста, который допускал их участие в охоте, но в благоразумии которых еще не было настолько уверенности, чтобы позволить им вступить на военный путь, стояли неподалеку от своих свирепых руководителей, перенимая от них ту серьезную осанку и сдержанность манер, которые должны были со временем так глубоко внедриться в их характер. Несколько молодых людей постарше, слыхавших уже гневный боевой клич, продвинулись ближе к вождям, не смея, однако, вмешиваться в их совещание и чувствуя себя достаточно польщенными уже тем, что им дозволено слушать слова, вылетающие из уст столь уважаемых людей. Простые взрослые воины стеснялись меньше. Они, не задумываясь, подходили к менее известным вождям; однако, и они не присваивали себе права оспаривать мнение какого-нибудь знаменитого вождя или сомневаться в благоразумии мер, предлагаемых наиболее даровитыми советниками племени.

Среди самих вождей можно было заметить большую разницу во внешнем виде и положении. Вожди здесь были двух типов: люди, обязанные своим влиянием исключительно физическим качествам и военным подвигам, и люди, отличившиеся скорее своей мудростью, чем делами на поле сражения. Первый класс был гораздо многочисленнее и имел больше влияния. Это были люди высокого роста, гордой осанки; их суровые лица нередко казались еще значительнее от доказательств их храбрости, которые были грубо начертаны на их лицах руками врагов. Класс людей, достигших влияния, благодаря своим нравственным качествам, был чрезвычайно ограничен. Все они отличались быстрым, живым выражением глаз, подозрительностью, обнаружившейся в каждом их движении, и пылкостью выражений, когда они высказывали свое мнение на совещании.

В самом центре круга, состоявшего из этих избранных советников, виднелась фигура озабоченного, но спокойного на вид Матори. В его лице соединились качества, присущие обоим вышеупомянутым классам людей. Его авторитет опирался как на умственные, так и на физические качества. Шрамы от ран были многочисленны и глубоки, как у самых старых людей его племени; мускулы его тела достигли наивысшего развития, мужество - высшей силы. Взгляд самых проницательных глаз в собрании опускался перед угрожающим взором этого человека, одаренного редкой способностью нравственного и физического влияния. Храбростью и хитростью достиг он власти, которая теперь до некоторой степени была освящена временем. Этот тетон так хорошо умел пользоваться одновременно влиянием разума и силы, что при другом состоянии общества он, по всей вероятности, был бы завоевателем и деспотом.

Немного в стороне от дикарей виднелась группа существ, совершенно иного происхождения. Это были люди высокие и гораздо более мускулистые, чем окружавшие их дикари, их лица сохранили следы своего саксонского и норманского происхождения, хоть их и покрыл густой загар - дар американского солнца. То была семья скваттера. Ленивые, бездеятельные, как всегда, когда ничто не пробуждало их дремлющей энергии, они стояли кучкой перед жилищами из звериных шкур, гостеприимно предложенными им их союзниками-тетонами. Условия, на которых покоился этот неожиданный союз, достаточно объяснялись присутствием лошадей и домашнего скота, спокойно пасшегося под горой под бдительным надзором храброй Гетти. Вокруг жилищ в виде барьера были в беспорядке расставлены фургоны скваттера. Эта мера ясно показывала, что его доверие к союзникам было не безусловно; с другой стороны, политика или леность не позволяли им положительно выразить испытываемого ими недоверия. Странная смесь пассивного удовольствия и любопытства выражалась на лицах всех членов семьи. Опираясь на ружья, они следили за всем, что происходило на совещании сиу, но никто, далее самые молодые, не выказывали признака ожидания или интереса.

По-видимому, они стремились подражать самым флегматичным из своих диких союзников в отношении терпения. Они мало говорили, а если и говорили, то короткими, презрительными замечаниями об очевидном физическом превосходстве белых над индейцами. Короче говоря, семья Измаила, по-видимому, была чрезвычайно довольна своей бездеятельностью, хотя по временам у нее и появлялись смутные проблески сознания, что в перспективе ее благополучию угрожает некоторая опасность со стороны тетонов, глубокое коварство которых может нарушить это поистине блаженное состояние. Один только Абирам составлял исключение среди этих людей, предававшихся сомнительному покою.

Жизнь, заполненная всевозможными мелкими и крупными подлостями, привела к тому, что негодяй осмелел настолько, что взялся за выполнение отчаянного предприятия, известного уже читателю из предыдущего рассказа.

Его влияние на более смелого, не менее деятельного Измаила было не особенно сильно, и, если бы скваттера не выгнали внезапно с плодоносящей земли, забранной им, Абираму никогда не удалсь бы уговорить мужа сестры принять участие в предприятии, требовавшем так много решительности и предусмотрительности. Мы уже видели и успех его плана, и последовавшее затем разочарование. Теперь Абирам сидел в стороне от остальных, обдумывая, как бы воспользоваться выгодами своего предприятия, становившимися с каждой минутой все более и более сомнительными, благодаря открытому восхищению, которое выказывал Матори невинному предмету низких замыслов Абирама. Мы оставим его, предающимся колебаниям и сомнениям, и перейдем к описанию других действующих лиц нашей драмы.

На изображенной нами картине остается еще один уголок. На маленькой насыпи на краю поселения лежали Миддльтон и Поль, крепко связанные ремнями из кожи бизона. С утонченной жестокостью они были положены так, что каждый из них мог видеть отражение своего страдания на лице другого. Ярдах в двенадцати от них виднелась легкая, похожая на Апполона, фигура Твердого Сердца, привязанного к глубоко врытому в землю столбу. Между ними стоял Траппер. У него отняли ружье, ягдташ и рог с порохом, но из презрения к его бессилию оставили ему известную долю свободы. Стоявшие вблизи пять-шесть молодых воинов с колчанами за спиной и с длинными луками в руках внимательно наблюдали за всей этой группой. Их присутствие ясно указывало, как бесполезна была бы всякая попытка такого слабого старика к бегству. В противоположность участникам важного совещания, пленники были заняты разговором, представлявшим особый интерес только для них.

- Капитан, - проговорил охотник за пчелами с выражением комической озабоченности, доказывавшим, что никакое несчастье не могло заставить его пасть духом, - как вы думаете, действительно ли это проклятый ремень из недубленой кожи режет ваше плечо? Может быть, у меня просто мурашки по руке бегают?

- Когда душа страдает так сильно, то тело становится нечувствительным к боли, - ответил более утонченный, но едва ли такой же бодрый Миддльтон. - Дай бог, чтобы мои верные артиллеристы напали на это проклятое поселение!

- Вы можете с такой же пользой желать, чтобы жилища тетонов превратились в осиные гнезда, и оттуда вылетели бы осы и стали сражаться с этой шайкой полуголых дикарей. - Поль захихикал, забавляясь своей выдумкой, отвернулся от товарища и стал искать минутного отдыха от страданий, представив себе, что эта дикая идея может осуществиться, и воображая, как нападение ос сломит продолжительное терпение индейцев.

Миддльтон был рад помолчать; но старик, прислушивавшийся к их словам, подошел несколько ближе и продолжал разговор:

- Тут затевается безжалостное, дьявольское дело, - сказал он, покачивая головой в знак того, что даже он, при всей своей опытности, теряется, как выйти из затруднительного положения. - Наш друг поуни уже привязан к столбу для пытки; и по глазам, и по всему виду вождя сиу я вижу, что он возбуждает народ для дальнейших ужасных дел.

- Слушайте-ка, старый Траппер, - сказал Поль, извиваясь в туго затянутых ремнях, чтобы взглянуть в грустное лицо старика, - вы мастер говорить на разных индейских языках и несколько знакомы с дьявольскими проделками индейцев. Пойдите на их совещание и скажите их вождям от моего имени, т. е. от имени Поля Говера из штата Кентукки, что если они обеспечат свободное возвращение в Штаты некой Эллен Уэд, они могут взять мой скальп, когда им будет угодно и любым способом, который может доставить им удовольствие; если же они не согласятся на это условие, можете накинуть часа два для пытки, чтобы угодить их проклятым аппетитам.

- Ах, милый! Вряд ли они станут выслушивать такое предложение, так как отлично знают, что ты, словно медведь в западне, не можешь ни сражаться, ни бежать. Но не падай духом, потому что цвет кожи белого человека бывает для него иногда смертным приговором, а иногда щитом. Хоть дикари и не любят нас, но хитрость часто связывает им руки. Если бы красные племена могли осуществить свои желания, вскоре на обработанных полях Америки снова выросли бы леса, и в этих лесах белели бы кости белых. В этом не усомнится никто из тех, кому известно, что краснокожие жалуют бледнолицых. Но они насчитали нас в таком количестве, что уже память изменяет им, да к тому же и у них есть своя политика. Поэтому вопрос о нашей судьбе далеко не решен; а вот у бедного поуни, боюсь, остается мало надежды.

Старик замолчал и медленно подошел к тому, о ком только что говорил. Он остановился неподалеку от столба, к которому был привязан дикарь, и постоял несколько минут в молчании, с выражением лица, подобающим при созерцании знаменитого воина, находящегося в таком состоянии, в каком был его пленный товарищ. Но глаза Твердого Сердца были устремлены вдаль, и весь вид его говорил, что мысли его витают далеко от происходящей вокруг него сцены.

Фенимор Купер - Прерия (The Prairie). 6 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Прерия (The Prairie). 7 часть.
- Сиу собрались на совещание о моем брате, - сказал, наконец, Траппер,...

Прерия (The Prairie). 8 часть.
- Что говорят мудрые вожди сиу? Что следует делать? - Они говорят, что...