СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 3 часть.»

"Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 3 часть."

- Лучше быть здесь, Гарднер, - сказал Дагге, - чем среди ледяных обломков.

- Вы отчасти справедливы, но я хотел бы, чтобы каналы были немного пошире теперешних. Если какие-нибудь две из этих ледяных гор соединятся, то наши маленькие корабли расколятся, как орехи в щипчиках.

- Надо остерегаться. Вот проход, кажущийся довольно длинным и ведущий на север столь далеко, сколько мы можем желать. Если мы сможем доплыть по нему до конца, то наше возвращение в Америку кажется мне несомненным.

Гражданин Соединенных Штатов называет свою страну "Америкой по преимуществу", никогда не прибавляя названия Северной, как большая часть европейских народов. Под словом "Америка" Дагге подразумевал восточный берег Лонг-Айленда, остров Гарднера и Виньярд.

- По моему мнению, - отвечал Гарднер, - мы не выйдем из этого льда, не сделав тысячи миль. Не думаю, что мы постоянно будем плыть в такой ледяной пустыне, как теперь, но после подобного лета, которое мы провели, мы, Дагге, можем рассчитывать, что лед будет простираться до сорок пятого градуса, если не на несколько градусов выше.

- Это очень возможно, я сам видал льды под сорок вторым градусом и под сороковым на севере от экватора... Но, Гарднер, что это такое?

На обоих кораблях не было слышно ни одного слова, на них едва дышали. За звуком, хотя глухим, но очень сильным, последовал шум массы, погрузившейся в воду, как будто развалины какой-нибудь другой планеты упали на нее.

Все соседние горы были потрясены, как приведенные в движение землетрясением. Эта часть картины имела в одно время что-то ужасное и величественное. Некоторые из этих льдов поднимались перпендикулярно на двести футов и представляли поверхности, похожие на стены в полмили длины.

В месте, где находились в эту минуту шхуны, ледяные острова были необширны, но очень высоки и весьма легко уступали силе ветра и волн. Между тем огромная волна вдруг вошла в проход, подняла шхуны на огромную вышину и бросила их, как пробки, на пятьдесят футов ниже на расстояние по крайней мере ста ярдов. Другие волны, хотя менее высокие и менее стремительные, следовали за этой, пока воды не приняли своего естественного движения.

- Это землетрясение, - сказал Дагге, - вулканическое извержение. Подземный толчок потряс морские утесы.

- Нет, сударь, - отвечал Стимсон с носа своей шхуны, - это не так, капитан Дагге. Одна из этих ледяных гор перевернулась и потрясла все другие.

Хотя это было настоящее объяснение происшедшего, но оно не могло представиться уму менее опытных моряков. Это была самая обыкновенная опасность среди льдов, в которой можно было дать себе отчет.

Так как повернуть шхуны назад было поздно, то корабли продолжали с той же смелостью плыть вперед. Проход между горами был тогда совершенно прям, достаточно широк и допускал проток ветра. Вычислили, что шхуны сделали три морских мили в час, следующий за тем временем, в которое поворотилась ледяная гора.

В конце назначенного часа "Морской Лев" из Виньярда переменил свой ход и направился к западу. Проход, находившийся перед ними, закрылся и только оставался один открытый выход, к которому тихо и поплыла шхуна. Росвель был на ветре, а Дагге под ветром. Проход, в который Дагге успел направить свою шхуну, был чрезвычайно узок и грозил быстро закрыться, но если шхуна успела бы пройти это первое, столь опасное ущелье, то далее он был гораздо шире. Росвель предостерегал Дагге и говорил ему, что эти горы, наверное, сойдутся.

Лишь только Дагге вошел в канал, как огромная масса льда упала с вершины одной горы, закрывая позади себя проход, что заставило Гарднера как можно скорее удалиться от горы, колебавшейся в своем основании. Следующая сцена действительно имела что-то ужасное! Крики, поднявшиеся на палубе судна, находившегося впереди, показали опасность, которой оно подвергалось, но для Росвеля идти столь далеко со своей шхуной было невозможно. Он только мог спустить шлюпку в море и плыть к опасному месту.

Он сделал это мужественно, но с душой, исполненной беспокойства, и с совершенно смущенным сердцем. Он провел свою шлюпку под сводом, образованным куском упавшего льда, и скоро находился подле корабля Дагге, этот корабль получил большое повреждение, но это не было кораблекрушение. Однако только кусок льда, отколовшийся от горы, воспрепятствовал шхуне быть разбитой в прах. Эта огромной величины глыба разделила обе горы, и так как они не могли сблизиться, то, мало-помалу отдаляясь от того места, где готовы были соединиться, начали тихо поворачивать к потоку. Через час дорога освободилась, и шлюпки пробуксировали шхуну в большой широкий проход.

Глава XX

Голос в прерии, женский крик страдания, смешавшийся с глухим и жестоким дыханием осени.

Миссис Сигурней

Случай, происшедший с "Морским Львом" из Виньярда, был в конце марта, соответствующего в Южном полушарии нашему сентябрю.

Пока наши моряки находились среди льдов Антарктиды, происходила большая перемена в мыслях Пратта и его племянницы. При отправлении капитана Гарднера думали, что его отсутствие не продолжится более одного года. Все, имевшие родных и друзей на палубе шхуны, так и рассчитывали, но каково же было их беспокойство, когда первые летние месяцы не возвратили смельчаков. Недели шли за неделями, а корабль не приходил, и беспокойство заменилось страхом. Пратт вздыхал при мысли об угрожавшей ему потере, находя мало утешения в прибыли, полученной от китового жира, что всегда бывает со скупцами, когда их сердцем хоть однажды овладевает мысль о прибыли. Что касается Марии, то тяжесть, лежавшая на ее сердце, день ото дня увеличивалась; улыбка, отражавшая на ее лице невинную и тихую радость, исчезла, и она более уже не улыбалась. Однако она никогда не жаловалась; она много молилась и находила все свое утешение в занятиях, соответствующих ее чувствам, но редко говорила о своей печали, разве только в минуты слабости, когда ей надо было перенести рыдания ее дяди, жалующегося на свои потери.

Здоровье Пратта от беспокойства расстроилось. Он старел не по годам, и его племянница по этому поводу советовалась с доктором Сэджем. Прекрасная девушка печально замечала, что ее дядя делается все более и более суетным и что его любовь к деньгам увеличилась по мере того, как жизнь от него уходила и он приближался к тому часу, в который время уступает вечности. Между тем Пратт совершенно не переставал заботиться о своих интересах, как будто был совершенно здоров. Он получал деньги и продавал лес и все, что мог продать, никогда не упуская того, что могло увеличить его прибыль. Но его сердце всегда находилось на его шхуне.

Однажды в конце ноября Пратт с племянницей находились в зале, он сидел почти скрытый в большом кресле из-за все увеличивавшейся слабости, она, по привычке, вязала. Они сидели так, что их взгляды могли охватить залив, в котором Росвель перед отъездом бросил якорь.

- Какой был бы прекрасный вид, - сказала Мария, поднимая к небу свои наполненные слезами глаза, - если бы мы увидели "Морского Льва" на якоре, подле острова Гарднера! Я иногда думаю, что это будет так, но этого никогда не случится! Я получила с Бетингом Джоем ответ на письмо, которое писала в Виньярд.

Пратт затрясся и полуобратился к племяннице, устремив на нее глаза с каким-то свирепым любопытством. Любовь к богатству возбудила в нем последние остатки скупости. Он думал о своей собственности, тогда как Мария думала о существах, находившихся в опасности. Однако она поняла взгляд своего дяди, чтобы ответить ему приятным женским голосом:

- Я не смела сказать вам, дядюшка, что не получено никаких известий ни о капитане Дагге, ни о ком-нибудь из его экипажа. О шхуне нет никаких известий с тех пор, как она отплыла из Рио. Друзья капитана Дагге столько же беспокоятся, как мы о несчастном Росвеле. Но они думают, что оба корабля остались вместе и подверглись одинаковой же участи.

- Бог да хранит нас! - вскричал Пратт с такой силой, сколько позволяла ему его слабость. - Если Гарднер позволил Дагге сопровождать себя хотя бы даже один лишний час, то он заслужил кораблекрушение, хотя самая тяжелая потеря всегда падает на судовладельца!

- Но, дядюшка, утешительнее думать, что обе шхуны находятся вместе в этих ужасных морях, нежели предполагать, что они разделились и порознь подвержены опасностям.

- Вы говорите с легковерностью, свойственной женщинам, и если бы вы знали все, то не говорили бы так.

- Вы часто так говорите, дядюшка, и я боюсь, что вы теперь заняты чем-то тайным. Почему вы не доверитесь мне и не откроете ваших мыслей? Я ваша дочь по любви, если не по рождению.

- Ты, Мария, очень добрая девушка, - отвечал Пратт, немного успокоенный жалостным тоном одного из самых приятных голосков, какой только когда-нибудь слышало человеческое ухо, - у тебя прекрасная душа, но ты ничего не знаешь об охоте за тюленями и ничего не знаешь о том, что называется бодрствованием над сохранением своей собственности.

- Я желала бы знать все подробности относительно путешествия Росвеля, - прибавила она довольно громко, потому что знала, что Пратт еще многого не открывал ей. - Сообщив их мне, вы облегчите свою душу.

Пратт несколько минут тихо размышлял.

- Надо, Мария, чтобы ты знала все, - наконец, сказал он ей. - Гарднер отправился отыскивать тюленей на островах, указанных мне Дагге, который умер около полутора лет тому назад, островах, о которых знает только один он, если верить его словам. Товарищи, с которыми он пристал к этим берегам, почти все умерли, когда он открыл мне эту тайну.

- Я уже давно подозревала это и также подозревала, что виньярдцы знали что-нибудь об этих островах, если судить по поступкам капитана Дагге.

- Да, Мария. Гарднер, кроме охоты за тюленями, имеет и еще поручение.

- Я вас не понимаю, сударь, ведь Росвель отправился на охоту за тюленями?

- Конечно, в этом нечего и сомневаться, но в дороге может быть очень много остановок

- Вы хотите сказать, сударь, - проговорила Мария с сильным беспокойством и едва дыша, - что Росвель должен где-нибудь остановиться? Вы говорите о Вест-Индии?

- Послушай, Мария, посмотри - не отворена ли дверь? И теперь, дитя мое, подойди ко мне, потому что бесполезно, чтобы я то, что хочу сказать тебе, прокричал так, чтобы весь Ойстер-Понд слышал. Потом сядь тут и не смотри такими глазами, как будто бы ты хочешь съесть меня, потому что в таком случае память может мне изменить, и тогда ты не все узнаешь. Может быть, я сделал бы лучше, если бы сохранил тайну.

- Совсем нет, если она хоть сколько-нибудь касается Росвеля! Вы мне часто советовали выйти за него замуж, и я должна знать все, касающееся его, если вы только хотите, чтоб я была его женой.

- Да, Гарднер будет превосходным мужем, и я советую тебе за него выйти. Ты, Мария, дочь моего брата, и я обращаюсь с тобой так, как будто ты была моей дочерью.

- Да, сударь, я знаю это. Но что вы хотите сказать о Росвеле и его остановках, которые он может сделать в дороге?

- Ну, надо, Мария, чтобы ты все знала, и то, что это путешествие основано на рассказе того моряка, который умер у нас в прошедшем году. Я был ласков с ним, как ты можешь припомнить, и он был благодарен. Изо всех добродетелей благодарность самая лучшая, дочь моя!

Мария вздохнула, потому что знала, как мало жертвовал он из своих доходов на помощь другому человеку. Она также вздохнула с тихой покорностью при мысли, что с таким трудом могла получить подробности, которые испрашивала у Пратта. Но Пратт решился сказать все.

- Да, Гарднеру, кроме охоты за тюленями, надо еще кое-что приобрести, еще более важное, нежели весь груз шхуны. Жир всегда будет жиром, дитя мое, я это знаю, но золото всегда есть золото. Что ты думаешь об этом?

- Итак, Росвель должен остановиться в Рио, чтобы продать жир и вырученные деньги выслать вам золотом.

- Гораздо лучше этого, гораздо лучше этого, если он в самом деле воротится! Если Гарднер воротится, дитя мое, то я ожидаю увидеть его с большим сундуком, почти бочонком, полным золота.

Пратт, сообщая это Марии, бросил вокруг себя испуганный взгляд, как будто бы он боялся того, что слишком много сказал. Но тут была его племянница, дочь его родного брата, и это размышление его успокоило.

- Каким же образом Росвель достанет себе золота, если не продаст своего груза? - спросила видимо озабоченная Мария.

- Это другой вопрос. Я тебе, дочь моя, скажу все, и ты увидишь необходимость хранить тайну. Дагге, не тот, что снарядил другого "Морского Льва", но его дядя, который умер здесь у вдовы Уайт, этот Дагге говорил мне о скрытом сокровище.

- О скрытом сокровище! Но кем же скрытом, дядюшка?

- Скрытом моряками, которые в открытом море не боятся накладывать руку на имущество других и которые оставляют добычу в безопасном месте, пока могут прийти и взять ее. По рассказу Дагге, оно состоит из самых чистых дублонов, хотя в ней есть и несколько тысяч английских гиней.

- Итак, дядюшка, Дагге был пират? Потому что все, похищающие имущество другого, не что иное, как пираты.

- Нет, совсем не он, но тот, кто сообщил ему эту тайну, был пират и был в той же темнице, в которой сидел сам Дагге.

- Я полагаю, однако, что Росвель уверен в том, что богатство, нажитое воровством, принадлежит тому, у кого оно украдено.

- А кто такие его законные владетели? - я вас спрашиваю. Потому что это золото было отнято у того, у другого и, наверное, у множества людей. Нет, Мария, нельзя представить ни одного требования ни на одну из этих золотых монет; они все потеряны для их владельцев и будут принадлежать тому человеку, который успеет овладеть ими и который, в свою очередь, сделается законным их владетелем.

- Мне очень прискорбно, дядюшка, знать, что Росвель обогатится таким образом.

- Ты говоришь, как молодая, легкомысленная женщина, не знающая своих собственных прав. Мы не похищали золота: те, которым оно принадлежало, потеряли его много лет тому назад, и они теперь, может быть, умерли или позабыли о нем, и они не узнают ни одной из своих монет, бывших в их собственности. Мария, дитя мое, никогда не должно повторять то, что я говорю тебе об этом предмете.

- Не бойтесь, сударь. Но я надеюсь, что Росвель никогда не дотронется до подобного богатства. У него сердце слишком благородно и слишком великодушно, чтобы обогатиться таким образом.

- Ну, ну, не говори более, дитя мое, твои мысли слишком романтичны. Дай мне несколько успокоительных капель, потому что я устал от этого разговора. Я уже не тот, что был, Мария, и не проживу долго. Возьми газету и посмотри известия, относящиеся к китовой ловле.

Мария не заставила повторять, и ее глаза скоро упали на следующий параграф:

"С прибытием "Сестер Близнецов" из Стонингтона мы узнали, что они встретили лед в Южном полушарии очень далеко на севере, где уже несколько лет его не встречали. Охотники за тюленями едва проложили в нем себе дорогу, и даже корабли, по направлению к мысу Доброй Надежды, окружены льдом".

- Вот что, Мария! - вскричал Пратт. - Ужасный лед. Очень возможно, что этот лед принудил Гарднера податься назад, чтобы выждать более благоприятного времени и потом направиться к северу.

- Ах! - сказала Мария. - Зачем мы не довольствуемся благами, дарованными нам Провидением, вместо того, чтоб отправляться в такие далекие путешествия для приобретения излишних богатств?

- Может быть, в это время, - сказал Пратт, - Гарднер роет, чтобы открыть истинное сокровище, и эта причина его удерживает. Если это так, то нечего бояться льдов.

- Я слышала от вас, сударь, что это золото скрыто на берегах Вест-Индии?

- Не кричи так, Мария, ведь не надо же, чтобы весь Ойстер-Понд знал, где скрыто сокровище. Оно может быть и в Вест-Индии, а может и не быть, - в мире есть много стран.

- Не думаете ли вы, дядюшка, что Росвель напишет, если долго пробудет в этих странах?

- Ты не хотела, чтобы были почтовые конторы в Антарктическом океане, а теперь хочешь, чтобы они были на песчаных берегах Вест-Индии? У женщин все навыворот!

- Я об этом не подумала, сударь. Ведь корабли проходят же подле берегов Вест-Индии и нет ничего легче, как отдать им письмо, которое Росвель написал бы нам, если бы был уверен, что оно к нам дойдет.

- Нет, Гарднер не таков, чтобы, не кончив дела, открыть кому-нибудь, что хочет делать в Вест-Индии. Нет, нет, Мария, мы не будем иметь о нем известий, пока он будет в этой части света. Очень возможно, что Гарднеру будет трудно отыскивать это место, потому что в рассказе Дагге были очень темные места.

Мария ничего не отвечала, хотя считала маловероятным, чтобы Росвель проводил целые месяцы в Вест-Индии, так погрузившись в занятие, что не нашел бы средства написать ей, где был и что делал.

Наступила другая долгая зима и принесла с собою бури, холода, навевающие печальные мысли при виде океана.

Не проходило ни одной недели без того, чтобы Пратт не получал письма от чьей-нибудь жены, матери или сестры матроса, которые спрашивали у него о судьбе отправившихся на палубе "Морского Льва" из Ойстер-Понда под начальством капитана Гарднера.

Даже виньярдцы прислали спросить известия у Пратта, и их способ выспрашивания уже выказывал их беспокойство и ужас. Беспокойство Пратта с каждым днем увеличивалось так, что для всех его окружавших было очевидно, что эта причина, соединившись с другими, физическими, расстроила его здоровье и угрожала его жизни. Состояние его здоровья теперь походило на здоровье больного матроса, у которого он с таким трудом узнал тайну. Теперь можно было усомниться в том, что Пратт ею воспользуется лучше последнего. Мария видела это очень ясно и плакала о неведении своего дяди и о судьбе, почти уже известной, того, кого она так любила.

Глава XXI

Я также видел тебя на вздымавшейся волне, когда ночная буря шла тебе навстречу...

Персиваль

Первое движение моряка, если его корабль приходит в столкновение с твердым телом, проверить посредством помп, сколько в корабле воды. Дагге сам занимался этим в то время, когда шлюпки Росвеля Гарднера буксировали почти лишившуюся мачты шхуну Дагге к месту, свободному ото льдов. Все бывшие на палубе, как понял Росвель, с беспокойством ожидали результата этого испытания. Этот последний держал фонарь, при свете которого можно было вычислить высоту воды; света луны было недостаточно для этого опыта. Наконец, вытащили палку, которой измеряли глубину, и посмотрели, до какой отметки она была мокрой.

- Ну, Гарднер, что вы об этом скажете? - нетерпеливо сказал Дагге. - Вода должна быть, потому что нет ни одного корабля, который испытал бы столь сильный толчок и остался бы цел.

- В вашем трюме должно быть три фута воды, - отвечал, качая головой, Гарднер. - Если это, капитан Дагге, продолжится, то вашей шхуне трудно будет остаться на воде!

- Она останется на воде, пока помпы могут работать.

- Я думаю, - сказал через несколько минут Росвель, - что ветер повернул на северо-восток и дует против нас.

- Не против нас, Гарднер, по крайней мере не против меня, - отвечал Дагге. - Я постараюсь воротиться на остров, где попробую пристать к берегу и исправить повреждения моей шхуны. Вот на что могу я надеяться!

- Это очень задержит вас, капитан Дагге, - сказал Росвель.

- Я и не говорю противного, но я вернусь на остров и не прошу вас, Гарднер, провожать меня. После преданности, которую вы нам оказали, дожидаясь нас, я не могу подумать ни о чем подобном. В две недели заделаем все течи и поспешим за вами. Вы скажете в Ойстер-Понде, что мы плывем, а оттуда известие дойдет до Виньярда.

Это значило некоторым образом обратиться к чести Росвеля, и Дагге знал это очень хорошо. Благородный и решительный молодой человек был более чувствителен к обращенному к нему непрямому приглашению. Мысль покинуть товарища в опасности среди моря заглушила в нем чувство обязанности, исполнение которой он в других случаях считал бы неотложным. Пратт, а еще более Мария звали его на север; но опасности виньярдцев связывали его с их участью.

- Посмотрим, что скажет нам теперь помпа! - вскричал Росвель с нетерпением.

Скоро результат стал известен.

- Ну! Гарднер, какие новости? - спросил Дагге, наклонясь, чтобы посмотреть едва заметные отметки, обозначающие смоченную часть палки. - Обгоним ли мы течь, или течь обгонит нас? Дай бог, чтоб было первое.

- Я думаю, Дагге, что это легко может быть, - прибавил Росвель. - Одна помпа вытягивает воды на два фута, и, по моему мнению, две соединенные помпы совершенно избавят нас от нее.

- Ну, к помпам, - вскричал Дагге, - к помпам, друзья мои! В это время оба корабля подняли больше парусов и под влиянием нового ветра, казалось, шли к только что оставленным островам. Шхуна Дагге шла впереди, а Газар следовал за ней на палубе "Морского Льва" из Ойстер-Понда. Росвель оставался еще на поврежденном корабле. Так прошло несколько часов. Скоро узнали, что, работая часов шесть помпами, освободили шхуну от течи. Когда Росвель уверился в этом, то сожалел гораздо менее о решении, которое ему было некоторым образом внушено. Он согласился воротиться вместе с Дагге, убедившись в том, что не было возможности довести до Рио поврежденный корабль.

Счастье, или, как говорит Стимсон, Провидение, много покровительствовало нашим морякам в их новом пути посреди ледяных гор. Подле них было много лавин, и еще другая соседняя к ним гора перевернулась, но ни один корабль не потерпел при этом никаких повреждений. Лишь только шхуны подошли к ледяной равнине, Росвель вернулся на свою палубу. Теперь он шел вперед.

Среди разбитых ледяных масс встретили гораздо более таких препятствий и опасностей, о которых прежде и не думали. Росвель очень беспокоился, чтобы шхуны не были разбиты давлением, которого не мог вынести их корпус.

Скоро сделалось почти невозможным плыть далее, разве только отчалить, как сделали шхуны, в середину ледяных масс, плывущих на юг со скоростью десяти узлов в час. Таким образом провели день и ночь. Утром второго дня все мгновенно переменилось. Лед начал расходиться: почему? - об этом можно было только догадываться, хотя приписывали это различному направлению ветра и потоков. Следствием этого было освобождение шхун из темницы, и они, несмотря на лед, начали двигаться. Около полудня приметили дым вулкана, и перед заходом солнца показался самый высокий утес, весь усыпанный снегом.

Утром четвертого дня наши мореплаватели были в большой бухте вне льдов, около одной мили от маленькой губы. Скоро шхуны были в старом порте. В то время как в него входили, Росвель смотрел вокруг себя с печалью, ужасом и удивлением. В самом деле, он жалел, что потерял столько времени, особенно тогда. Все летние признаки исчезли, наступала холодная и морозная осень. Дом остался таким же; деревья и другие предметы, оставались такими же, какими были оставлены. К общему удивлению, не заметили тюленей. По неизвестным причинам все эти животные исчезли, нарушив расчеты Дагге. На самом деле он надеялся воспользоваться этим случаем для пополнения своего груза. Некоторые утверждали, что животные ушли зимовать на север, другие говорили, что они были испуганы и что они убежали на какой-нибудь остров, но все пришли к соглашению в том, что они ушли.

- Ну, Маси, - сказал Газар, показывая ему пустые утесы, - что вы думаете об этом? Нет ни одного животного там, где прежде их были тысячи.

Экипаж Дагге перенес свои матрасы на берег, затем свои кровати, развел огонь в печи и приготовился устроить кухню в доме, как было до оставления острова. Росвель и весь его экипаж остались на палубе.

В одну неделю законопатили много течей, но, когда хотели спустить корабль на воду, то еще осталась одна довольно значительная, с которой трудно было предпринять столь далекое путешествие. Росвель очень упорно выразил свое мнение о необходимости законопатить и эту течь.

- В таком случае, - сказал Дагге, - нужно шхуну перенести на берег и приняться за работу. Но я вижу, что эта остановка вам не нравится и что вы думаете о Пратте и Ойстер-Понде? Я отнюдь не порицаю вас, Гарднер, и никогда не скажу ни одного слова против вас и вашего экипажа, если вы даже уйдете ныне после полудня.

Был ли искренен Дагге в своих словах? Он хотел казаться справедливым и великодушным, тогда как втайне старался воздействовать на добрые чувства Росвеля, так же как и на его самолюбие. Дагге был еще занят мыслью о прибыли, он не отказывался и от скрытого сокровища, из которого хотел, привязавшись к Росвелю, получить свою часть.

Росвель хотя был очень мало расположен к продолжению своего пребывания на этих островах, но согласился остаться там, пока не уверится, что поврежденный корабль будет в состоянии возвратиться. Это была недельная отсрочка.

В самом деле успели законопатить течь шхуны Дагге, и ее можно было спустить на воду. Лишь только это было сделано и его шхуна стояла на якоре, Дагге подошел к Росвелю и пожал ему руку.

- Я обязан вам многим, - сказал он, - все виньярдцы узнают это, если мы когда-нибудь возвратимся домой.

- Я очень радуюсь, если это будет так, капитан Дагге, - сказал Росвель, - потому что, говоря правду, за две недели, которые мы потеряли и которые мы потеряем прежде, чем подымем паруса, произошли большие перемены в погоде.

Дагге старался ободрить своего товарища, но Росвель был очень счастлив, когда через двадцать четыре часа виньярдская шхуна была готова. Гарднер думал, что надо было поднимать паруса, но Дагге при этом весьма живо возражал. Сначала он указал на то, что не было никакого ветра, и когда Росвель предложил вывести обе шхуны в бухту, то отвечал, что экипажи много работали в это время и нуждаются в отдыхе. Следствие, которое могли получить, заведя шхуны в бухту, было удаление от той ледяной коры, которая каждую ночь образовывалась подле земли и которую ломали и уносили волны, лишь только начинал дуть ветер. Росвель же хотел отвести свою шхуну на одну милю от губы. Он думал, что гораздо легче провести там несколько часов, а если будет ветер, то и менее. Это объяснение удовлетворило моряков, и Росвель Гарднер, отплыв от берега, почувствовал себя освободившимся от большой тяжести. Шлюпка тихо буксировала ойстер-пондскую шхуну и помогала ей выйти из губы. Когда шхуна проходила около шхуны виньярдской, Дагге был на палубе. Он пожелал доброго вечера товарищу, обещая следовать за ним утром.

Тогда явилась мысль в уме нашего молодого капитана. К чему послужит то, что он выведет свой корабль изо льда, если он на другой день затрет корабль Дагге? Он решился опять войти в губу, чтобы еще раз попробовать уговорить Дагге.

Гарднер нашел всех виньярдцев спящими. Даже сам Дагге не встал, чтобы встретить Росвеля. Было бесполезно спорить с человеком, имеющим подобные намерения. Побыв несколько минут с Дагге, Росвель воротился на свою палубу. Возвращаясь, он заметил, что лед делается все толще и шлюпка шла к шхуне через ледяную кору.

Росвель сам начал опасаться того, чтоб его не затерло льдом до выхода из губы. К счастью, легкий ветерок подул с севера, и Гарднер успел вывести свою шхуну к такому месту, где этой опасности уже не было. Тогда он позволил своим людям отдохнуть, что для них было необходимо, и офицеры поочередно дежурили на палубе.

За час до начала дня лейтенант вследствие полученного приказания разбудил Росвеля. Молодой капитан, выйдя на палубу, увидал, что ветра совсем не было и было очень холодно.

Лед пристал к снастям и бортам шхуны, хотя ночная тишина и полное безветрие были очень благоприятны для наших мореплавателей. Росвель уверился, что ледяная кора, окружавшая его в бухте, равнялась футу по толщине. Это сильно его беспокоило, и он дождался с сильным беспокойством дня, чтобы отдать себе отчет в положении Дагге.

Лишь только рассвело, все увидали, что лед покрыл бухту. Дагге и его экипаж работали пилой. Должно быть, они спохватились еще до рассвета, потому что шхуна не поднимала якоря, хотя находилась от губы на расстоянии кабельтова. Гарднер следил за движением Дагге и его экипажа через подзорную трубу, а потом он вызвал свой экипаж на палубу. Повар получил приказание приготовить теплый завтрак Поев, Росвель и Газар сели в две китоловные шлюпки и отплыли столь далеко, насколько позволил им лед, потом они остановились на фут от борта шхуны, осажденной льдом.

Может быть, к счастью Дагге, подул ветер с севера, следствием чего было то, что волны, гонимые этим ветром, скоро разорвали лед, и виньярдская шхуна могла около полудня соединиться с ойстер-пондской.

Росвель весьма обрадовался, возвратившись на свой корабль, и решил как можно скорее выйти из этого рода залива, потому что ночной опыт показал ему, что он слишком долго оставался на якоре. Дагге охотно за ним последовал.

Глава XXII

Вблизи источника Мольдерн, в бледных лучах луны, как в ужасном сне, увидели армию мертвых.

Лонгфелло

- Господин Газар, - сказал Росвель, оставляя палубу, чтобы идти отдохнуть, чего ему не удавалось в течение целых суток, - поднимайте полные паруса и отправляйтесь. Мы запоздали и должны торопиться. Позовите меня, если лед будет мешать движению вперед.

Газар посмотрел с завистью на своего капитана, идущего отдохнуть, так как он сам нуждался в сне. Стимсон также находился на палубе.

- Слушай! - кричал часовой. - Держись моря, спереди идет лед.

- Лед здесь! - вскричал Газар. - Этого мы менее всего ожидали... Где лед, Смит?

- Вот, сударь, ледяная равнина столь большая, что заперла виньярдского "Морского Льва", когда он шел к нам.

Газар с печалью увидел лед, потому что надеялся быть в открытом море, но ледяная равнина так вошла в проход, что закрыла все выходы для обеих шхун. Дагге плыл за Росвелем, и этот опытный мореплаватель не видал никакого средства плыть по ветру. Обе шхуны шли одна за другой и через полчаса заметили северный берег земли, которую так недавно оставили. В это время взошла луна, и предметы сделались более видными.

Газар окликнул виньярдского "Льва" и спросил, что надо ему делать. Было возможно, следуя как можно ближе по ветру, обогнуть мыс и таким образом уйти от ледяных равнин. По крайней мере, при этом маневре оба корабля могли бы поворотить и нашли бы проход, который бы вывел их на несколько миль по ветру.

- Капитан Гарднер на палубе? - спросил Дагге. В это время показался Гарднер.

- У нас, Гарднер, нет времени советоваться, - сказал Дагге. - Наша дорога перед нами. Надо идти по ней или остаться здесь, где мы теперь, пока ледяная равнина не подойдет ближе к нам. Я пойду вперед, а вы следуйте за мною.

Росвелю, для осознания своего положения, было достаточно одного взгляда. Оно ему не совсем понравилось, но он не колебался.

Оба корабля продолжали идти вперед. В одну минуту оба экипажа, сознавая опасность положения, находились на палубе, хотя никого не звали, а только потому, что распространился слух, что суда подвергались большой опасности. Никто не говорил. Глаза всех были устремлены на предмет, видневшийся впереди.

Соседство утесов с одной стороны, тайное предчувствие, что будет другая ледяная равнина, породили всеобщее беспокойство. Особенно оба капитана смотрели во все глаза. Начало холодать. Два молодых моряка, которые получили приказание влезть на мачты, заявили, что приближалась обширная равнина льда, которая раздавит обе шхуны, если они не успеют ее избежать. Это ужасное известие в одно время услышали оба капитана. Вследствие маневра, в котором Росвель показал гораздо более опытности, чем Дагге, через десять минут обе шхуны находились одна от другой почти на одну милю. Мы последуем за шхуной Росвеля Гарднера и взглянем на те усилия, которые она делала, чтобы избежать опасность.

Росвеля всего более беспокоило расстояние, на какое эта равнина распространилась на запад. Он сам залез на мачту и, благодаря довольно ясному свету луны и безоблачному небу, увидел лед, распространившийся в этом направлении на протяжении двух миль. Ночи теперь были столь холодны, что лед образовался везде, где была вода, и наш молодой капитан думал, что обломки, оторванные волнами, соединяются вследствие холода. Росвель сошел с мачты наполовину обледеневший от ветра, который дул с юга. Он позвал своих лейтенантов и стал советоваться с ними.

- Мне кажется, капитан Гарднер, - сказал ему Газар, - что не из чего выбирать. Мы затерты льдом, из которого нам надо выбираться до рассвета, а там может представиться удобный случай к выходу, которым мы воспользуемся, а если нет, так придется здесь зимовать. - Газар говорил тихо и хладнокровно, но очень легко было видеть, что он говорил весьма обдуманно.

- Вы позабыли, господин Газар, что может быть проход по направлению к западу и что по нему мы можем достичь открытого моря. Капитан Дагге довольно далеко на западе, и мы, может быть, успеем последовать за ним. Зимовать здесь невозможно; на это есть тысяча причин и в том числе выгоды нашего судовладельца. Мы идем быстро подле равнины, но мне кажется, что можно идти еще скорее; так ли вы думаете, господин Газар?

- Боже мой, сударь, это зависит ото льда. На нашем носу несколько тонн льда.

Нельзя было сомневаться в том, что скорость бега "Морского Льва" была сдерживаема тяжестью несомого им льда. К счастью, море было не слишком бурным, что могло бы увеличить опасность.

Однако, когда замеченная вдали ледяная равнина подошла близко и все ее рассмотрели и убедились в том, что из нее не было выхода для шхуны, вдруг открылся канал, но когда вошли в него и поплыли на северо-запад, то потеряли всякую надежду, потому что этот канал оканчивался "мешком".

Почти в то же самое время лед быстро соединился за кораблем. Хотели отступить, но было невозможно - огромный кусок льда плавал посреди "мешка", встретив сопротивление в ледяной равнине, которая была сама остановлена утесами. Росвель тотчас же увидал, что ему нечего было делать. Он стянул все свои паруса, сколько это позволяло замерзшее полотно, поднял остроконечные якоря, которыми пользуются во время льдов, и ввел корабль в ту часть губы, где ему было безопаснее оставаться при столкновении ледяных полей.

Дагге показал в это время всю деятельность, к которой он был способен; он старался обогнуть все утесы и проплыть в свободное море, когда обширные ледяные поля, блеск которых даже приметили на палубе другого корабля, вдруг оказались перед ним и воспрепятствовали дальнейшему продвижению. Дагге старался вернуться назад. Это было не так легко, как идти по ветру, и его шхуна была облеплена льдом больше, нежели другая шхуна. Поэтому он должен был освободиться от лишнего груза, но потерял таким образом дорогое время.

Когда Дагге поднял паруса, то был остановлен ледяными полями, которые соприкасались с утесами.

Была полночь, и люди нуждались в отдыхе. Установили дежурство, и большое число людей получили позволение идти спать; но свет луны не был довольно ясен, а при этом нельзя было решиться на что-либо смелое.

Утром Росвель увидал опасность Дагге, а Дагге опасность Росвеля. Корабли находились друг от друга почти на расстоянии мили, но положение виньярдского "Льва" было более критическим. Шхуна Дагге опиралась на ледяную равнину, но эта равнина сама уступала сильному движению, которое не уменьшалось. Лишь только Росвель заметил положение Дагге, то решился помочь ему.

В двадцать минут Росвель провел своих людей по льду; каждый человек нес топор или другой инструмент, которым намеревался работать. Идти вперед было нетрудно, потому что поверхность ледяной равнины простиралась более чем на одну милю и лед, образовавший ее, был очень толст и прочен.

- Вода, находящаяся между льдом и утесами, занимает гораздо менее пространства, нежели я думал, - сказал Росвель своему товарищу Стимсону. - Она здесь не более ста метров ширины.

- Правда, сударь. Уф! Когда идешь в таком холодном климате, как этот, то скоро задохнешься. Но, капитан Гарднер, эта шхуна разобьется раньше, нежели мы можем дойти до нее. Посмотрите, сударь, ледяная равнина уже достигает утесов подле самого корабля, и это движение льда не остановится.

Росвель не отвечал. Положение виньярдского "Льва" показалось ему более критическим, нежели он думал. Вдали от земли он не мог составить себе никакого понятия о той силе, с какой ледяная равнина ударялась об утесы, на которые взлетали куски разбитого льда, как творения, одаренные жизнью.

Иногда лед ломался с треском и ледяная равнина двигалась гораздо быстрее, потом была минута остановки и появлялась слабая надежда, но теперь приходилось от нее отказаться.

- Посмотрите, сударь, - вскричал Стимсон, - виньярдская шхуна от одного толчка перескочила пространство в двадцать сажен! Быть подле утесов очень опасно, сударь!

Все остановились. Чувствовали, что они были бессильны, и тоска, овладевшая ими, сделала их неподвижными. Экипаж Росвеля видел, что виньярдская шхуна, находящаяся на расстоянии менее одного кабельтова, была подле утесов и что первый удар мог ее уничтожить. Но к их удивлению шхуна, вместо того чтоб быть разбитой льдом, поднялась вместе со льдом, поддерживаемая кусками разбитого льда, которые собрались под кораблем, и остановилась почти без повреждений на уступе утеса. Весь экипаж ее спасся. Но она была брошена на берег, в двадцати футах над поверхностью воды, на утесы, неровности которых были выровнены волнами. Если лето будет благоприятно и если повреждение на этом и остановится, то еще можно было спустить шхуну в море и возвратить ее в Америку.

Но ледяная равнина еще не остановилась, льдина шла за льдиной, лезла вдоль берега, - стена, которую Росвель и его товарищи, несмотря на свою деятельность и мужество, едва перелезли. Но когда они добрались до несчастной шхуны, то она была буквально погребена во льдах. Мачты были сломаны, паруса разорваны, снасти рассеяны. "Морской Лев" из Виньярда был не что иное, как разбитый корабль, из которого можно было сделать только небольшое судно, если его не придется сжечь вместо дров.

Все это случилось за десять минут.

- Капитан Гарднер, капитан Гарднер, - закричал Стимсон, - нам лучше воротиться на борт, наш собственный корабль в опасности: он очень быстро дрейфует к мысу и может достичь его прежде, нежели мы возвратимся.

Стимсон не обманулся. Небольшое число экипажа Дагге и сам Дагге остались на палубе разбитого корабля, но все прочие отправились к мысу, к которому теперь направилась ойстер-пондская шхуна. Расстояние было менее одного лье, и на утесах было не очень много света. Идя по уступу верхнего утеса, было легко дойти довольно скоро. Росвель так и сделал.

Менее чем через полчаса Росвель и все сопровождавшие его достигли дома. Ойстер-пондская шхуна была от этого места менее чем на полмили. К счастью, небольшой бассейн увеличился, вместо того чтоб закрыться, но из него уже невозможно было выйти - в этой ледяной равнине не было никакого выхода. Сначала Росвель считал свой корабль погибшим, но, осмотрев местность ближе, он надеялся, что его шхуна может обогнуть утесы.

Положение наших моряков было безнадежно. В полдень в тени мерзла вода. Блистающее солнце распространяло свои лучи по ледяной панораме, но так косо, что едва можно было сносить излишек холода. Столь далеко, как только мог достичь глаз, даже с вершины мыса, виднелся один лед, исключая ту часть большой бухты, куда не проникла еще большая ледяная равнина. К югу виднелось сборище огромных гор, поставленных там, как башни, и которые закрывали все выходы с этой стороны. Вода вокруг замерзла, и новый лед образовался на всем пространстве бухты.

Когда Росвель смотрел на все это, он сильно боялся, что до наступления лета ему нельзя будет освободиться из этого льда. Правда, южный ветер мог произвести некоторые перемены и снять эту ледяную блокаду, но это с каждой минутой делалось более и более невозможным. Зима уже началась, а если лед образовался среди группы этих островов и вне этой группы, то в течение восьми месяцев надо было отказаться от всякой надежды.

Стимсон дал обоим капитанам прекрасный совет для борьбы с холодом, который, естественно, мог увеличиться: он советовал перенести паруса разбитого корабля и сделать из них большие занавеси в деревянном доме, единственном убежище для наших моряков; воспользоваться кожами тюленей, принадлежащих Дагге, чтобы законопатить изнутри стены этого дома, беречь дровяной запас, который привезли с собой; ограничиться, если будет возможно, одним огнем; быть как можно опрятнее, что представляет самое лучшее средство от холода; принимать почти холодные ванны и для этого брать воду у самого входа в дом, а бочку, служащую ванной, поставить под шатер; чаще прибегать к упражнениям, чтобы тем сохранить в теле естественную теплоту, которая так необходима.

Гарднер успел ввести свою шхуну в безопасное место подле берега, а из разбитого корабля Дагге вынули все запасы, которые там находились.

Два месяца прошли быстро. Предприняли все возможные предосторожности, и дом, или скорее клетка, в которой жили оба капитана, доставляла более удобств, нежели можно было думать. Дни уже уменьшились, а ночи увеличились так, что солнце было видимо только несколько часов, в которые оно очень низко проходило над северным горизонтом. Холод все более и более увеличивался, хотя погода под этой широтой была так же переменчива, как и под нашей. Оттепелей не было, и температура была на несколько градусов ниже нуля. Между тем люди обоих экипажей привыкли к климату и признались, что они были в состоянии перенести гораздо больший холод. Ничто не могло захватить родившихся в Нью-Йорке и Новой Англии врасплох, потому что там редко проходила зима, в которую бы не приходилось переносить столь сильного холода, как тот, который испытывали эти моряки на берегах Антарктического материка.

В эту часть года выпало гораздо более снега, нежели после. Этот снег был большим неудобством, потому что скоро образовал вокруг дома вал и засыпал пространство, служившее местом прогулки для экипажей. Они были принуждены прорывать лопатами проходы, и это дало им работу, способствовавшую сохранению их здоровья.

Дагге не совсем отказался от своего корабля, и не проходило ни одного дня, чтобы он его не посетил. Каждый день ему приходил на ум новый способ поднять паруса весной, хотя все слушавшие его были уверены в совершенной невозможности подобного плана.

Между тем Росвель сильно беспокоился об отоплении. Уже истребили большую часть привезенных с собой дров. Как ни был значителен запас, но его уже много израсходовали, и, по сделанным вычислениям, его оставалось только на половину времени, которое должно было провести на острове. Это обстоятельство заслуживало большого размышления. Без тепла смерть была неизбежна, и не было бы средства бороться с зимней стужей по соседству с Южным полюсом.

Стимсон несколько раз давал по этому поводу советы:

- Ну, сударь, вы, без сомнения, знаете, что нам остается делать. Без теплого кушанья люди не могут жить, как и вовсе без пищи. Если у виньярдской шхуны нет дровяного запаса, то нам надо сделать из нее самой запасы для отопления.

Росвель несколько времени смотрел на Стимсона с пристальным вниманием. Он совершенно одобрил эту мысль, которая была ему предложена во второй раз.

- Без сомнения, - сказал он, - но будет весьма нелегко уговорить на это капитана Дагге.

- Если он останется два или три дня без теплого кофе, - отвечал, качая головой, Стимсон, - то почтет за счастье согласиться на это. В подобном климате очень естественно жечь все, что может гореть.

- Я поговорю об этом с капитаном Дагге.

Росвель сделал это, но виньярдский экипаж принял это предложение с обидой. Никогда не было столь сильного спора между обоими капитанами, как в это время, когда Росвель предложил Дагге нарубить дров из остатков его разбитого корабля.

- Человека, который наложит топор или пилу на мой несчастный корабль, я сочту за личного моего неприятеля, - сказал Дагге.

- Я был бы благодарен Богу, капитан Дагге, - сказал Росвель, помолчав немного, - если бы мы были в состоянии провести зиму под такой широтой, не употребив для отопления от обоих кораблей более того, что необходимо для спасения нашей жизни. Наверное, лучше будет начать с того, который может быть менее полезен нам.

- Пока я в силах, я буду противиться сожжению моего корабля.

Росвель удивился этому упрямству, но думал, что сама жестокость зимы восторжествует над ним.

- Холод увеличивается все более и более, - говорил через несколько дней Стимсон Росвелю. - Я встал нынче утром, когда еще все спали, и если бы на мне не было колпака и кожаного одеяла, то не мог бы выдержать холода. Если такая погода продолжится, то одной жаровни будет недостаточно и их надо будет ставить в спальне две.

- Бог знает, откуда мы возьмем дров, если капитан Дагге не отдаст нам своего корабля; мы умрем задолго до начала лета.

- Вам надо, сударь, согреваться чтением Библии, - сказал, улыбаясь, Стимсон. - Вы не должны забывать, капитан Гарднер, что вы обещали одной особе, которая каждый день молится за вас, пробегать главы, ею вам отмеченные, и посвящать им терпеливое и внимательное размышление.

- Итак, ты веришь, что Иисус Христос есть Сын Божий? - вскричал Росвель.

- Столько же, как и тому, что мы здесь, и настолько же, насколько желал бы быть уверенным в том, что мы отсюда выйдем.

- Откуда ты почерпнул это убеждение, Стимсон? Из своего ума или из разговора с матерью или священником?

- Моя мать умерла прежде, нежели я мог понимать ее слова, и я редко встречался с священниками. Моя вера сказала мне, чтобы я верил этому, а вера происходит от Бога.

- И я мог бы верить тому же, если бы моя вера происходила из того же источника. Но мне кажется, что я никогда не допущу того, что мне кажется невозможным.

Спор продолжался довольно долго, но не привел к тому результату, которого Стимсон желал, а Мария лелеяла в своем сердце.

Наступил месяц октябрь, соответствующий нашему апрелю. В умеренном климате эти перемены возвещают весну. Но не совсем то было на земле тюленей. Прошла только половина зимы, и суровость холода осталась та же.

Выпало такое большое количество снега, что покрыло дорогу и прекратило сообщение между разбитым кораблем и домом. Ветер был силен, отчего холод еще увеличился и сделался пронизывающим. Температура часто менялась, подымаясь иногда выше нуля, хотя также падала и ниже. В сентябре и октябре было много метелей, принесших с собой суровую зиму.

Огромные сосульки свисали с кровли дома и образовали ледяную цепь, доходившую до земли.

Росвель принужден был срубить концы мачт своей шхуны, чтобы достать дров, без которых его экипаж умер бы от холода. Место, где находилась ойстер-пондская шхуна, узнавали только по высокой снежной горе, которой она служила преградой в то время, когда, уступая влиянию ветра, шла на дрейф. Но почти все части шхуны, бывшие вне воды, доски, палуба были разобраны по частям и перенесены в дом на топку печки.

Чтобы дать понятие об упрямстве другого экипажа, надобно сказать, что Дагге сделал то же. Большая часть его нежно любимого корабля исчезла в чулане, но этим не ограничились. Это разрушение корабля, к которому он был принужден, только увеличило его упорство. Он прицепился к его несчастным развалинам, как к своей последней надежде. Этот корабль, говорил он, принадлежал ему и его экипажу, тогда как другой корабль принадлежал ойстер-пондским людям. Всякий имеет право только на то, что принадлежит ему. Дрова истощались. Росвель старался заменять их жиром, а оставшиеся перенес в кухню и успел таким образом варить большую часть своих кушаний.

Около месяца до рассказываемого времени Маси, первый морской офицер Дагге, пришел в сопровождении одного матроса в дом с предложением, чтобы оба экипажа заняли поврежденный корабль, а дом разобрали на части на топливо.

Предложение Дагге было вовсе неисполнимо. На его корабле было очень мало места, и притом туда надо было перенести много вещей, необходимых для защиты себя от холода. Это было очень трудно сделать из-за дорог, заваленных снегом и льдом. А потому весьма понятно, что предложение Дагге было отвергнуто.

Маси провел ночь с ойстер-пондцами и оставил дом на другой день утром после завтрака, зная, что Дагге только и дожидался его возвращения с отрицательным ответом, чтобы начать ломку корабля. Через два дня была оттепель, происшедшая от лучей полуденного солнца, отчего лед в следующую ночь сделался, что очень естественно, крепче. Росвель и Стимсон отправились отдать визит, сделанный Маси, с последней надеждой убедить Дагге оставить разбитый корабль и перейти жить в дом. Дойдя до половины дороги, они нашли твердое, замерзшее, безжизненное тело матроса. Через четверть мили Маси найден был в таком же состоянии. Оба упали на дороге и замерзли от холода. Гарднер не без труда дошел до разбитого корабля и доложил, что видел.

Это ужасное известие не изменило мыслей Дагге. Он начал жечь свой корабль, потому что у него не было дров, и объявил Росвелю, что будет жечь корабль так, чтоб из остатков его можно было весной выстроить маленький корабль, но не оставляя и теперь свою шхуну.

В некоторых отношениях поврежденный корабль, как жилище, представлял более выгод. В нем было более места для движения, ледяные пещеры, образованные глыбами льда подле корабля, были просторны и защищали от ветра, который был всего опаснее. Без сомнения, он был причиной смерти Маси и его товарища.

С приближением весны эти ветры делались сильнее.

Прошел целый месяц со времени посещения Росвеля, и в течение этого месяца не было никакого сообщения между домом и поврежденным кораблем. Был месяц сентябрь, соответствующий нашему марту; погода была ужасна.

Смерть Маси и матроса произвела большое впечатление на Росвеля, и опасность, в которой находился он сам и его экипаж, болью отозвалась в его сердце.

Он постоянно разговаривал с Стимсоном о религии, чего прежде не было, и читал и перечитывал места, отмеченные Марией, в которых особенно говорилось о божественности Иисуса Христа.

Этот печальный месяц одинаково подействовал на умы всех. Все, читая Библию, сделались более серьезными. Евангелие отличается простотой, которая всем доступна, и произвела большое влияние на душу Росвеля, хотя он сохранил еще сомнения, основанные на гордости ума.

Вечером в октябре месяце, о котором мы говорим здесь, после одного из самых лучших полдней, какого не видали в течение многих месяцев, Росвель и Стимсон стали работать на террасе, которая была еще свободна от снега и льда. Ночь обещала быть холодной, но не была еще столь сурова, чтобы принудить Росвеля и Стимсона искать убежища.

- Надо бы, - сказал Росвель, - узнать, что сделалось с виньярдцами. Мы целый месяц не имеем о них никаких известий.

- Разлука самая печальная вещь, капитан Росвель, - отвечал Стимсон, - и каждый час делает ее еще печальнее. Подумайте-ка о том, как было бы хорошо, если бы они были с нами и во время наших вечерних и утренних чтений книги из книг.

- Это хорошая книга напоминает мне все твои мысли, Стимсон, и я желал бы иметь твою веру.

Несмотря на увеличившийся холод, Росвель остался на террасе, даже когда Стимсон оставил ее. Величественный вид развернулся перед его глазами, полярная ночь и небо, звезды которого блестели, как солнце. Росвель думал о своем ничтожестве и величии Божием, и он преклонился перед этим величием.

Все, что говорила ему Мария, обновилось в его мыслях, и мудрые слова Стимсона принесли в его сердце плоды христианской веры.

Если бы Мария знала то, что произошло в сердце Росвеля, то ее счастье было бы столь же велико, как и благодарность Богу. Она бы увидала преграду, столь давно возникшую между нею и Росвелем, разрушившейся от единственного влияния Божественного ума, приготовляющего людей к присутствию Бога.

Глава XXIII

Молитесь! - Лучистое солнце исчезло, и надвигается мрак ночи; он падает как завеса, под рукой Бога, укрывающая своей тенью покои отдыхающих детей. Затем склонитесь на колени, в то время как бодрствующие звезды блестят, и отдайте ваши последние мысли владыке ночи.

Уэр

Между тем как душа Росвеля открывалась новой вере, которая перерождала ее, Стимсон беспокоился при мысли, что его капитан в столь суровое время был снаружи и вышел его отыскивать.

- Вы хорошо переносите холод, капитан Гарднер, - сказал Стимсон, - но вы, может быть, сделали бы лучше, если бы вошли.

- Мне не холодно, Стимсон, - отвечал Росвель, - напротив, я в хорошем расположении. Мой ум был занят, пока тело работало. Но, послушай, не слышится ли тебе голос по направлению разбитого корабля.

Известно, какое пространство проходят звуки в слишком холодное и ясное время. Экипаж слышал разговоры обыкновенным голосом почти на расстоянии одной мили, и во многих случаях старались установить сообщения между разбитым кораблем и домом посредством голоса. Отдельные слова были слышны, но невозможно было вести связного разговора.

- Теперь очень поздно, - сказал Стимсон, - чтобы думать, что кто-нибудь из виньярдцев был на ногах, а к тому же так холодно, что все должны лежать.

- Не понимаю и не нахожу, чтобы было так холодно. Ветер, кажется, повернул к северо-востоку, - будет мороз. Послушай, вот опять кричат.

В этот раз нельзя было обмануться. Человеческий голос раздавался среди ночи, ночи почти полярной, прося помощи. Единственное слово, которое слышали и поняли, было: "Помогите!" Этот крик имел что-то жалкое, как стон умирающего. Росвель почувствовал, что вся его кровь прихлынула к сердцу; никогда он лучше не понимал того, что человек находится во власти Божественного Провидения.

- Ты слышал? - сказал он Стимсону после минуты молчаливого внимания.

- Слышал, сударь. Это голос негра Джона, повара капитана Дагге.

- Ты так думаешь, Стимсон? У него хорошие легкие и может быть ему велели звать на помощь?

- У нас должно быть еще довольно припасов, но они, может быть, потушили огонь и не могут опять зажечь его.

Последнее мнение показалось Росвелю самым вероятным. Лишь только он уверился в том, что звали на помощь, то решился тотчас же отправиться к разбитому кораблю, несмотря на поздний час и чрезвычайно сильный холод.

Росвель взял с собой только одного Стимсона. Двое стоили ста, если только дело шло о разведении огня. Взяли все, что нужно было для этого, а также и заряженный пистолет для подачи сигнала, если это понадобится, и Росвель со своим товарищем предприняли это ужасное путешествие.

Подумав о часе, погоде, цели, им предстоящей, Росвель Гарднер согласился с тем, что он решается на самое опасное предприятие в своей жизни. Движение заставило быстро обращаться кровь, и наши смельчаки почти не чувствовали холода.

- Мне кажется, что мы не доживем до того, чтоб дойти до разбитого корабля, потому что делается холоднее и холоднее, - сказал Стимсон.

Они продолжали идти. Росвель слышал еще раз крик, но этот крик было довольно трудно объяснить, он, казалось, доносился не из того места, где находился корабль.

- Этот последний крик, - сказал Стимсон, - идет от точки, которая ближе от гор, нежели мы теперь от них, и совершенно не со стороны моря. Я так уверен в этом, что советую переменить немного дорогу и посмотреть, не находится ли в опасности шедший к нам виньярдец?

Росвель согласился, потому что думал то же самое, хотя и не предполагал, чтобы выбрали негра для исполнения этого поручения при подобных обстоятельствах.

- Я полагаю, - сказал он, - что капитан Дагге скорее пришел бы сам или поручил кому-нибудь из своих офицеров, вместо того чтобы посылать негра.

- Мы еще не уверены, сударь, что это именно негр. Несчастье извлекает одинаковые звуки из горла белого или негра. Подойдемте к горам, сударь, я вижу там что-то чернеющее на снегу.

Росвель приметил тот же предмет, и наши смельчаки ближе подошли к этой стороне.

- Ты прав, Стимсон, - сказал Гарднер, когда был подле этой точки. - Это повар! Бедняжка дошел до половины дороги между кораблем и домом.

- Он еще жив, сударь, все негры таковы. Последний крик был с десять минут назад. Помогите мне повернуть его, и мы нальем ему в горло водки. Немного теплого кофе оживит его.

Росвель исполнил желание Стимсона, потом выстрелил из пистолета, чтобы уведомить офицеров, оставшихся в доме. Негр еще не умер, но находился в такой большой опасности, что достаточно было нескольких минут для его смерти. Трение, произведенное Росвелем и Стимсоном, имело свое действие. Глоток водки, наверное, спас бедного малого. Пока помогали, Гарднер нашел подле него кусок мерзлой свинины, которая, как он уверился, никогда не была варена. Этого было достаточно, чтобы объяснить, что произошло с экипажем разбитого корабля.

Они были так заняты попечениями о бедном поваре, что люди из экипажа пришли гораздо скорее, чем они могли надеяться. Они были приведены Газаром и принесли лампу, горящую под глиняным сосудом, содержащим теплый кофе. Это теплое питье произвело прекрасное действие на больного и на уставших. После одного или двух глотков негр начал оживать.

Теплый кофе был ему очень полезен, и каждый его глоток возвращал ему жизнь. Когда они возвратились домой, то он уже мог думать и говорить. А так как Гарднер и Стимсон вернулись вместе с ним, то все могли слышать рассказ негра.

Он сказал, что в течение прошедшего ужасного месяца Дагге принуждал свой экипаж делать много работы. Он очень беспокоился об отоплении и дал самое строгое приказание беречь дрова как можно дольше. За огнем не смотрели, как следовало бы. Ночью виньярдцы получили приказание покрываться, сколько можно, платьями. Каюта была маленькая, и из-за большого количества людей воздух в ней был тяжелым.

Таково было положение дел, когда, возвращаясь в чулан, чтоб приготовить завтрак, он нашел огонь потухшим. В золе не было и искорки, а трут вышел весь. Это было самое большое несчастье, которое только могло в это время случиться с виньярдцами. Целый день провели в бесполезных усилиях, чтобы достать огня. Трение не помогло, потому что оно никогда не помогает, когда температура при нуле. Можно бы было получить искры, если бы все не было твердо и холодно; на вторую ночь водка, которую еще не пили, обратилась в кусок льда. Многие из экипажа начали жаловаться на уши, носы, ноги и другие конечности, и скоро все были принуждены скрыться в постели. В течение нескольких часов послали трех людей в дом, чтобы запастись огнем или средствами зажечь его, также и за другими предметами, бывшими необходимыми для спасения виньярдцев. Повар был последним посланным. Он прошел мимо своих товарищей, все они лежали на снегу мертвыми, по крайней мере ему казалось так, потому что ни один из них не подавал признаков жизни. При виде этого ужасного зрелища негр стал звать на помощь. Он продолжал звать, пока сам, оледенев от холода и страха, не упал на снег, приходя в состояние летаргии, которая была бы его последним сном, если бы не пришел Росвель.

Наш молодой капитан вышел в этот вечер во второй раз. Его провожали один из его офицеров, матрос и Стимсон.

Холод был так силен, что Росвель был готов возвратиться, когда был на том месте, где нашли негра. Но мысль о положении, в котором находился Дагге, восторжествовала над ним, и он продолжал дорогу.

На месте, обозначенном негром, нашли одного из лучших людей экипажа Дагге. Он был мертв, а труп его был тверд, как кусок дерева.

Не теряли времени в пустых совещаниях над трупом этого человека, которого любили все ойстер-пондцы. Через двадцать минут нашли другое тело; оба трупа находились на дороге между домом и разбитым кораблем.

Росвель останавливался только на минуту, чтоб внимательно взглянуть на труп и спешил далее туда, где еще можно было развести огонь, то есть к разбитому кораблю. Через десять минут они все находились в ледяных пещерах и вошли в каюту, не смотря ни направо, ни налево, не ища никого из тех, кто должен был быть на судне; пришедшие занялись огнем. В чулане было запасено много дров и было очевидно, что многие старались добыть огонь. Холод тихо, но жестоко проникал под одежду, и сам Росвель, моральные силы которого в этот день были в полном своем развитии, ощущал дрожь. Стимсон первый вошел в чулан, другие следовали за ним, неся факелы, полотно, напитанное жиром, и немного приготовленной бумаги. Нашли, что в каюте с затворенной дверью сделалось гораздо теплее, однако, когда Росвель посмотрел на термометр, то увидал, что вся ртуть была в шарике.

Любопытство, с которым глаза следовали за Стимсоном, старавшемся развести огонь, было очень сильно, что нетрудно было заметить, - жизнь или смерть зависела от результата, а из того, как все смотрели на Стимсона, можно было видеть, какой страх замерзнуть овладел всеми. Только один Росвель осмелился осмотреть каюту. Из виньярдского экипажа заметны были только трое, хотя можно было думать, что многие были закрыты кучей одежд. Из троих вставших один был так близко подле факела, что свет освещал его лицо, которое только что виднелось из-за кож.

Этот человек сидел. Его глаза были открыты и устремлены на бывших в чулане; губы его были немного раскрыты, и Росвель сначала ждал, что он будет говорить, но неподвижные черты, застывшие мускулы моряка и странное выражение его взгляда объяснили все. Он был мертв. Трясясь столько же от холода, сколько и от страха, наш молодой капитан также обратился в сторону Стимсона, чтоб посмотреть, успел ли он развести огонь.

Стимсон положил на дрова побольше полотна, напитанного жиром, и поставил лампу среди этих легко воспламеняющихся предметов. Опыт удался. Мало-помалу дерево, находящееся на очаге, начало отходить; пламя, сначала слабое, стало показываться на дубовых кусках.

К счастью, нашли раздувальный мех, и благодаря этому полезному помощнику дуб зажегся и огонь дал некоторую теплоту.

Потом ощутили дрожь, с которой холод оставляет человеческое тело. А по количеству и силе этой дрожи Росвель узнал, как близко он и его товарищи находились к смерти. Каюта была так мала, так узка и так загромождена, что почти тотчас же заметили перемену атмосферы. А так как из теплоты ничего не было потеряно, то действие было не только видимо, но даже приятно. Посмотрев на термометр,

Росвель увидал, что ртуть значительно расширилась и уже поднялась из шарика вверх по трубочке.

- Слава Всевышнему за все его милосердие! - вскричал Стимсон, бросая мех в сторону. - Я чувствую теплоту огня, и эта теплота спасет еще всех живых.

Тогда он поднял крышки и посмотрел в различные горшки, находившиеся подле огня. Лед скоро таял и можно было ощутить жар огня. В эту-то минуту с одной из постелей послышался слабый голос.

- Гарднер, - говорил этот голос умоляющим тоном, - если вы имеете жалость к человеческому существу, находящемуся в страшном положении, так дайте мне глоток кофе, чтоб согреться. Ах! Как приятен его запах и как он должен быть хорош для желудка! Я три дня ничего не ел.

Это был Дагге, моряк, так давно испытанный, человек с железным здоровьем, человек, страстный к золоту, сосредоточивавший в себе всю силу, необходимую для человека, одержимого любовью к прибыли.

Лишь только Росвель узнал об участи Дагге, то поспешил ему помочь. К счастью, был горячий кофе, такой горячий, какой только может вынести человеческий желудок. Дагге дали два или три глотка этой жидкости, и звук его голоса тотчас же обнаружил то действие, которое произвел на него кофе.

- Мне очень плохо, Гарднер, - сказал капитан Дагге, - и я боюсь, что мы все здесь находимся в одинаковом состоянии. Я боролся с холодом так долго, как только может вынести природа человеческая, но мне пришлось уступить.

- Сколько осталось ваших людей, Дагге? Скажите нам, где мы найдем их?

- Я думаю, Росвель, что им более ничего не нужно в этой жизни. Второй офицер и два матроса сидели в каюте, когда я бросился на постель, и боюсь, чтобы они не умерли. Я уговаривал их также лечь, но сон уже овладел ими.

- В каюте есть трое, которые не нуждаются в помощи, потому что замерзли, но должны же быть еще. Я вижу еще двух на постелях. Что ты скажешь об этом малом?

- Душа еще не оставила тела, сударь, но она готова отправиться.

Это был молодой человек, по имени Лев, один из самых красивых и самых сильных людей экипажа. Осматривая его члены, нашли, что ни один из них еще не замерз совершенно, хотя кровообращение было готово остановиться, и довольно было одного часа подобного холода для его совершенного умерщвления. Осматривая члены Дагге, Росвель ужаснулся сделанному им открытию: ноги, голени, руки несчастного виньярдского капитана были столь же тверды, как льдины. Росвель тотчас же послал за снегом, чтобы оттирать обмороженных. Мертвые тела вынесли из каюты и положили на лед.

Экипаж "Морского Льва" состоял из пятнадцати матросов, одним меньше, чем на другой шхуне. Четверо из них умерли на дороге между разбитым кораблем и домом; три тела нашли в каюте и вытащили еще двух умерших на койках. Капитан Дагге, повар и Лев, прибавленные к прочим, составили двенадцать, только еще о трех людях из экипажа ничего не знали. Когда спросили у Льва, что с ними сделалось, то он сказал, что один из трех замерз в пещерах несколько дней тому назад, а двое прочих отправились в сарай в последнюю метель, не будучи в состоянии сносить холод в разбитом корабле. А так как эти двое не приходили еще в дом, когда Росвель вышел из него, то нельзя было сомневаться в их смерти. Итак, из пятнадцати человек, отплывших из Виньярда и презревших опасности из любви к прибыли, осталось только трое; на двоих можно было смотреть, как на находившихся в сомнительном положении. Лев был один человек из всего экипажа, который был в добром здоровье и еще мог служить.

Глава XXIV

Моя нога опирается на ледяную гору, тогда как ветер свищет кругом меня; когда ночь спустилась, мой глаз различил свет маяка. Я морская птица, морская птица, морская птица, одинокая в своем отчаянье; морская птица, морская птица, морская птица, единственное здесь существо.

Бранъярд

Когда вытащили тела из каюты и члены Дагге были обложены льдом, то Росвель посмотрел на термометр. Он поднялся на двадцать градусов выше нуля. Это уже был жар в сравнении с той температурой, которая стояла раньше, и это можно было заметить. Вышедшие люди скоро возвратились и объявили, что погода улучшилась. Через час могли видеть, что термометр, находившийся снаружи, показывал два градуса выше нуля. Эта перемена произошла от ветра, подувшего немного с юга. Моряки сняли шкуры и позволили погаснуть огню, который зажгли с таким старанием.

Когда встали утром, то было еще более перемены в погоде. Сильный ветер пригнал большой дождик. Оттепель была так же сильна, как мороз чрезмерен. В этой стране перемена погоды всегда очень скора, от зимы к весне переход столь же быстр, как и от осени к зиме. Мы употребляем слова весна и осень в обыкновенном смысле, но в сущности эти два времени года почти не существуют в южных морях. Обыкновенно зима переходит прямо к лету, такому лету, какое только может там быть.

Несмотря на благоприятную перемену погоды, Росвель, когда вышел на другой день утром, вполне убедился в том, что лето еще не наступило. Надо было, чтобы прошло еще несколько недель, прежде чем лед с бухты исчезнет и даже до тех пор, когда можно будет спустить шлюпки в море. В одном отношении люди, находившиеся еще в живых, выиграли от ужасных потерь Дагге: запасы обоих кораблей могли теперь служить одному, и Росвель, рассудив о случившихся обстоятельствах, уверился в том, что Провидение, может быть, сберегло переживших от больших лишений, если не от всех зол голода.

Между тем была оттепель и такая, какую можно вообразить себе в таком климате, в котором встречались все крайности. Снег, находившийся на горах, скоро начал сходить потоками в долину и, падая с различных высот, образовывал прекрасные каскады. Весь снег, находившийся на утесах, исчез, и ледяные обломки быстро начали терять свою величину. Сначала Росвель боялся за разбитый корабль, думая, что его снесет водой в море. За этим опасением скоро последовало другое, что он будет разбит огромными ледяными кусками, образовавшими пещеры, среди которых он находился и которые теперь начали менять свое положение, смотря по тому, как вода подмывала их основание. Росвель подумал презреть на несколько времени бурю и перенести Дагге в сарай на ручной тележке, но увидав потоки воды, текшие с утесов, отказался от этой мысли, как неисполнимой. Итак, ему должно было провести еще ночь на разбитом корабле.

Северо-восточный ветер, дождь и оттепель овладели всем островом, когда наши смельчаки вышли посмотреть погоду. Когда вынесли термометр на воздух, то он показывал шестьдесят два градуса, и моряки сняли вторые рубашки и самые тяжелые платья. Снег почти совершенно исчез, и лед много потерял из своих обширных размеров. Что касается дома, то он был цел и кругом его не было снега.

Росвель, поручив разбитый корабль своему второму офицеру, отправился на мыс. Лев, молодой моряк, которого Росвель спас от смерти, сопровождал его, получив у него позволение вступить в ойстер-пондский экипаж. Оба пришли в дом прежде ночи, где нашли Газара и его товарищей очень беспокоившихся о судьбе ушедших. Рассказ о происшедшем на другой шхуне произвел большое впечатление на наших моряков, и Росвель в этот вечер прочел молитвы перед собранием.

На другой день утром ветер, дувший с севера, продолжал быть тихим. Охотники за тюленями не видали подобной погоды с тех пор, как прибыли на остров, и действие, которое она на них произвела, их оживило и ободрило. После завтрака Росвель дошел даже до губы, чтобы видеть состояние своего собственного корабля или, скорее, того, что от него осталось. В нем находилась большая куча снега, и он дал приказание некоторым из своих людей очистить его. Около полудня весь этот снег исчез.

Лишь только освободили корабль от снега, то Росвель велел вынуть из него все в нем находящееся: остатки груза, бочки с водой и замерзшие припасы, чтобы он мог как можно легче всплыть. Так как лед наполнял все дно шхуны, и был несколько футов толщиной, то сочли благоразумным прибегнуть к очистке. Опыт удался, и корабль, облегченный от тяжести, поднялся на четыре дюйма.

В этот вечер Росвель составил совет из своих офицеров и старейших матросов. Надо было узнать, оставить ли остров в шлюпках, или, сделав некоторые поправки в остове корабля и восстановив палубу, воспользоваться этим исправленным кораблем для возвращения на север? Поспорив, пришли к следующему решению, а именно: надобно остаться еще с месяц на месте, прежде чем можно будет пуститься в этот бурный океан, в полное море и в открытых шлюпках. А так как благоразумие советует провести еще целый месяц на острове, то очень легко посвятить его перестройке шхуны. Если же холодная погода возвратится, то, как последнее средство, сжечь эти материалы.

Итак, принялись за работу, и погода очень редко препятствовала ей. В продолжение трех недель ветер был благоприятен для возвращения хорошей погоды и шел с востока на запад, но никогда на юг. Почти каждые два дня посылали двух матросов на горы, чтобы посмотреть состояние льда.

В продолжение трех недель сделали много полезного. Дагге перевезли в дом в ручной тележке и ухаживали за ним как можно лучше.

Росвель не имел намерения перестроить корабль в прежнем виде. Он предполагал только немного поправить его надводную часть и восстановить, сколько возможно, его палубу.

К счастью, задняя часть виньярдского "Льва" была вся еще цела; доски его были очень полезны и помогли исправить заднюю часть шхуны. Но оставалась еще палуба и вся передняя часть. Воспользовались материалами различных частей обоих кораблей и успели починить палубу довольно сносно. Почти бесполезно говорить, что снег, лежавший по прибрежным утесам, скоро растаял. Все пещеры исчезли еще в первую неделю оттепели. Наконец, начали показываться тюлени, что считали хорошим признаком.

Отдаленная часть берега была уже покрыта этими животными. Увы! Этот вид уже не возбуждал более жадности в сердце охотников за тюленями. Они не думали о прибыли, но все их желания ограничивались спасением своей жизни и занятием скромного места в том обществе, в котором они были до этого пагубного путешествия.

Это вторичное появление тюленей произвело на Росвеля Гарднера большое впечатление. Его ум более и более занимался религиозными предметами, и его разговоры с Стимсоном были гораздо чаще, чем прежде, и это не потому, что его наставник в разговорах подобного рода мог открыть ему свет знания, но потому, что Росвель нашел в Стимсоне ту сильную веру, которая разрушает все сомнения.

Во время испытаний Стимсон никогда не терял бодрости.

- Мы не замерзнем, - обыкновенно говорил он, - и не умрем от голода, если на это не будет воли Божьей. Если же Бог захочет этого, так поверьте мне, друзья мои, что это послужит нашему же счастью.

Что касается Дагге, то, казалось, что он более не думал о разбитом корабле. Когда ему говорили, что тюлени опять возвратились, то его глаза сверкали и лицо выражало сильное желание, но теперь это был только отблеск некогда столь сильной страсти, отблеск, исчезавший в той ночи, сумрак которой надвигался на него.

- Как жалко, Гарднер, - говорил Дагге, - что у нас нет готового корабля, чтобы принять другой груз, в это время года можно бы наполнить огромный корабль.

- Груз у нас гораздо значительнее, нежели мы можем вынести. Нам надо оставить половину всех наших кож и весь жир. Трюм шхуны очень узок для помещения всего нашего груза. Балласт корабля я сделаю из воды и провизии, а остальное место наполню самыми лучшими из наших кож; все же другое придется бросить.

- Зачем же бросать? Оставьте здесь одного или двух человек из вашего экипажа беречь его, и по своем возвращении пошлите за ним корабль. Оставьте меня здесь, Гарднер, я готов остаться.

Росвель несколько раз разговаривал с Дагге, не скрывая от него его положения. Дагге сознал сам близость угрожающей ему смерти. Стимсон часто молился за Дагге, а Росвель, по его собственной просьбе, читал ему главы из Библии; это заставляло думать, что виньярдец более заботится о близком конце, нежели о выгодах этой жизни. Он таким и был, пока не сказали ему о возвращении тюленей.

В это время всего более занимались поправкой "Морского Льва". Хотя эта продолжительная оттепель была очень благоприятна для наших моряков, но читатель не должен считать ее за ту теплоту, которой в умеренном климате пользуются в мае месяце. Не было ни одного цветка, ни одного признака растительности, и лишь только переставал дуть северный ветер, как все замерзало. Два или три раза холод был так силен, что думали, что зима возвратилась, и в конце третьей недели прекрасной погоды порыв южного ветра снес снег и лед. Буря началась утром до восхода солнца. Дни тогда были очень долги, и все пространство, находившееся вокруг дома, было завалено кучами снега. Вся работа была брошена в эту бурю, которая могла довести несчастных охотников за тюленями до печальной необходимости сжечь еще часть почти уже конченной шхуны, чтобы не умереть от холода. Тогда-то сказали Дагге, что от обоих кораблей, кроме употребленного на поправку шхуны, не осталось дерева, чтобы поддерживать еще огонь в продолжение сорока восьми часов.

Перепробовали все: зажгли большое число ламп, похожих на огромные факелы, из старого полотна и жира морских слонов. Таким образом достали немного тепла.

В эту-то бурю душа Дагге улетела в другой мир, чтоб дожидаться там часа, в которых предстанет на суд перед Богом. Перед смертью он был откровенен с Росвелем; все его ошибки и непредусмотрительность поразили его самого.

- Я боюсь, что слишком любил деньги, - сказал он Росвелю, менее чем за час до последнего вздоха, - но надеюсь, что не столько для себя, сколько для других. Жена и дети, Гарднер, самая сильная связь, привязывающая человека к земле. Подруги охотников за тюленями привыкли к несчастным приключениям, и виньярдские женщины знают, что очень редкие из них видят подле себя мужа в старости. Бедная Бетси! Для нас обоих лучше было бы довольствоваться малым, которое мы имели, потому что теперь должно лишиться всего.

Дагге несколько минут молчал, хотя шевелил губами и, наверное, молился. Вид этого последнего издыхания был печален, но никакая человеческая помощь не могла возвратить больного к жизни. Во избежание неудобств, которые могли произойти от оставления тела в теплом месте, его вынесли на снег, на небольшое расстояние от дома, спустя час, как оно перестало дышать.

Когда Росвель увидал этого человека, так долго, вследствие любви к золоту прилипавшего к нему как пиявка, сделавшимся теперь бесчувственным трупом среди льдов антарктических морей, то усмотрел в судьбе Дагге высокое указание суетности дел человеческих. Как он мало мог предвидеть случившееся и как он обманулся в своих собственных расчетах и надеждах! Что же такое тот человеческий ум, которым он так гордился, и какое право имел он считать себя судьей всех вопросов настоящего и будущего!

Глава XXV

Около еврейского законодателя нахохлилась восхищенная толпа, я увидел двенадцать апостолов. О! с какими взглядами восторга и радости, с какими слезами, с каким экстазом они созерцали вновь своего возлюбленного учителя!

Уилл Хауз. "День судный"

Пришлось сознаться в том, что надобно было или погасить огонь, или сжечь постели и другую мебель, находившуюся в доме. Росвель для того, чтобы дать себе отчет в продолжительности холода, вышел и прорыл себе проход среди снега, который возвышался перед домом и почти весь покрывал его.

- Я не вижу никакой перемены, Газар, - сказал Росвель, - холод только усиливается.

Посоветовались и решили, что, поужинав, лягут, закрывшись шкурами и одеялами. Думали, что лучше употребить постели на это, чем разломать, чтобы сжечь на очаге. Таким образом провели тридцать шесть часов, сохраняя тепло и противясь холоду.

Росвель проспал последние десять часов, как и большая часть его окружавших. Общее чувство оцепенения овладело всеми людьми, и ноги и колени большей части их, несмотря на наваленные одеяла, сделались очень чувствительными к холоду. Никто не знал, насколько в эту ночь упал термометр. Холод проник в дом, обращая все в лед.

Постели перестали греть, и довольно было открыть плечо, руку или ухо, чтоб отморозить их. У многих болела голова, а другие едва дышали. Даже чувствовали онемение внутри, тогда-то заснул Росвель, но не спокойным сном. Теперь все уступили снотворному влиянию, хотя многие спорили с чувством, предшествующим смерти.

Росвель и сам не знал, сколько он спал в этот раз. Когда он проснулся, то увидал в доме зажженный факел и услыхал, что кто-то ворочался в чулане. Тогда его мысли перенеслись на него самого и на состояние его членов. Желая потереть ногу ладонью, он нашел ее почти нечувствительной.

Росвель сначала испугался и стал сильно тереть, пока не почувствовал возобновившегося кровообращения. Страх Росвеля был так силен, что он не обращал никакого внимания на человека, находившегося в чулане, пока тот не стал подле его постели, держа в руках чугунный горшок Это был Стимсон, оставивший свои кожи и находившийся в добром здоровье.

- Вот теплый кофе, капитан Гарднер, - сказал всегда предусмотрительный Стимсон. - Ветер, по милости Господа Бога, переменился, и пошел дождь. Теперь я думаю, что настанет настоящее лето, по крайней мере, какое оно может быть здесь.

Росвель проглотил несколько глотков кофе, почти кипевшего, и тотчас же почувствовал его благотворное влияние.

Он послал Стимсона к другим постелям. Скоро теплый кофе и трение совершенно подняли всех. Стимсон развел огонь, и в этот раз истребили все дерево, оставшееся в доме, и скоро в комнате начали ощущать действие тепла. Но перемена ветра и происшедшее улучшение в погоде, наверное, предохранили весь ойстер-пондский экипаж от печальной судьбы виньярдского экипажа.

Стимсон раздал чашки кофе, кровь была возбуждена, и скоро все были на ногах.

Было уже не очень холодно, термометр поднялся на двадцать шесть градусов выше нуля, а огонь, разведенный в кухне Стимсоном, и перемена ветра подняли ртуть до сорока шести градусов.

На следующий день дождь перестал, и лето казалось возвратившимся.

Так как снег исчез так же скоро, как и явился, то все пришли в движение; ни один человек не желал еще раз спорить с холодом. Росвель думал, что суровость холода, который вынесли, более не возвратится, и что это было последнее усилие зимы. Стимсон думал так же. Подняли паруса, закрывавшие внешние части дома, и перенесли на палубу шхуны все вещи, которые хотели увезти. Наш молодой капитан хотел знать, какова была температура на острове, и влез на самую высокую гору, на которой остановился, не дойдя и половины дороги до вершины.

Он увидал, что последний ливень смыл весь лед и всех мертвых в море. Тело Дагге исчезло вместе с кучами снега, на которые он был вынесен; волны унесли все остовы тюленей. Одним словом, утесы были столь же голы и столь же свободны, как будто на них никогда не была нога человеческая. Поэтому Росвель заключил, что последняя буря была необыкновенно сильна.

Но состояние льдов было самое важное. Шхуна могла быть готовой через неделю.

На третий день с начала оттепели ветер повернул к юго-западу и дул весьма сильно. Около шести часов Газар донес Росвелю, что вода начала течь с гор и что он боялся, чтобы канал не был осажден льдом, находившимся вне и внутри губы. Вследствие этого не надо было терять времени, если хотели воспользоваться переменой погоды. Распилили лед на пространстве ста метров. Проход был не шире самой шхуны, и очень легко поняли, что ее надо как можно скорее провести по этому узкому проливу. Все принялись за работу, и через пять часов после донесения Газара "Морской Лев" подошел к мысу на шесть или восемь раз своей длины.

В восемь часов все было на палубе и можно было обнять взглядом канал, следовавший по всем извилинам берега. Росвель понимал всю опасность, может быть, самую большую, которой избегал до сих пор. Если бы переменился ветер, или если бы один из необъяснимых потоков бросился напротив, то шхуна, наверное, была бы разбита или обращена в щепы в течение двух или трех часов. Следовательно, пользоваться временем было самое важное.

Шхуна едва могла идти по каналу. Два раза были принуждены пилить лед. В два часа "Морской Лев" находился среди большой бухты в трех или четырех милях от губы, подле того места, где мыс, менее возвышаясь, поворачивал к юго-востоку. Ветер был свеж, и через полчаса юго-восточный мыс явился взорам наших моряков. Через десять минут "Морской Лев" плыл по направлению к юго-востоку и востоку в воды, свободные ото льдов.

Хотя была только одна ледяная равнина, находившаяся на юг от островов и в близком их соседстве, но кроме нее было множество ледяных гор. Правда, плавучие горы не подходили к каналу, но целый флот их осаждал острова столь далеко, как только мог достичь взгляд. Скоро сделалось ясным, что шхуна не могла пренебрегать подобными опасностями. Если ветер будет благоприятен, то можно восторжествовать над трудностями, но могло быть и иначе. Итак, должно было искать другие способы спасения.

Надо было выбирать между двумя крайностями: первая, обогнуть группу островов, проходя на восток вулкана, где еще не был ни один человек; вторая, идти по восточному краю бухты и искать какого-нибудь прохода, по которому бы шхуна могла пройти на север. Посоветовавшись со своими офицерами, Росвель выбрал второй вариант.

В эту ночь еще встречали осколки льда, которыми океан был полон, но миновали их без всякой опасности. К счастью, ночь клонилась к концу, и солнце осветило поверхность зыблющихся волн. Ветер в продолжение трех дней дул к юго-западу. Когда наступила вторая ночь, то море было свободно ото льдов. В восемь часов утра четвертого дня приметили на волнах черную точку, и с каждой минутой эта точка делалась все явственнее.

Через час или два "Морской Лев" находился в трех милях от мыса Горн. Сколько воспоминаний возникло у Росвеля, когда он припомнил все прошедшее с тех пор, как он оставил эти дикие горы! Как бы ни было бурно море и как бы ни казалось это им страшным, моряки, идущие из более бурной и более ужасной страны, смотрели на него как на место убежища. Они знали, что не очень легко было бы провести ту зиму, но они провели ее в стране, где даже не было и топлива, если бы не привезли его с собой.

Спустя двадцать дней "Морской Лев" еще раз поднял паруса в Рио-де-Жанейро, продав весь оставшийся у него слоновий жир и купив припасов, в которых нуждался корабль. Через несколько недель шхуна находилась между низкими песчаными мелями. Искали места, чтобы бросить якорь, и, наконец, нашли, где мог остановиться корабль, и Росвель вышел на землю.

Глава XXVI

Пусть зима идет! И пусть полярное дыхание разносит мрак и порывы бури.

Кемпбелл

Время не останавливалось в своем быстром беге, когда все эти события происходили в антарктических морях. Прошло лето, то лето, которое должно было возвратить охотников за тюленями, и осень так же оледенила надежду, как и тело. Зима не сделала никакой перемены. О Росвеле и его товарищах не узнали ничего, и в самом деле надо было чудо, чтобы получить о них какое-нибудь известие.

Мария Пратт не поминала Росвеля в своих молитвах. Она считала его умершим, и ее пуританское верование запрещало ей молиться о тех, кто уже не существует более. Во время ее молитв имени Росвеля никогда не было на ее губах, хотя не проходило и минуты, чтобы образ Росвеля не представлялся ее воображению. Он жил в ее сердце, откуда она не могла изгнать его.

Что касается Пратта, то старость, болезнь, беспокойство ума его подкосили. Страсти, владевшие им, когда он наслаждался здоровьем, обратились против него и напали на его жизненное начало, как птицы на корм. Доктор Сэдж не скрывал от Марии, что ее дядя и покровитель, наверное, не проживет долго.

Нет ничего отвратительнее корыстолюбия родственников перед смертью богатого человека. Знали, что у Пратта было большое состояние, и думали, что оно достигало тридцати или сорока тысяч долларов, что тридцать лет тому назад считали богатством в графстве Суффолкском, и все в графстве, имевшие хотя малейшее родство с Праттом, окружили его постель. В это время общей о нем заботы, предметом которой был Пратт, Мария, ухаживавшая за ним с такой преданностью, могла показаться равнодушной зрительницей. Другие, бывшие в той же степени родства с Праттом, как и она, и двое родных, брат и сестра, бывшие в более близкой степени, имели свои притязания, от которых не собирались отказываться.

Мария была бы счастлива, если бы могла молиться у изголовья своего дяди, но пастор Уитль взял на себя эту обязанность, утверждая, что Пратт не мог оставить этот свет, не исполнив всех формальностей. Некоторые из родных, имевшие очень мало и не знавшие, что были за дела между Праттом и пастором, жаловались на слишком ясные намеки, которые делал этот последний на денежную бедность конгрегации и почти на прямую просьбу о том, чтобы Пратт завещал им что-либо и тем дал бы возможность пастору расписать храм, купить несколько новых балдахинов и переложить снова стены здания. Эта скромная просьба, шептали они, - потому что тогда шептали обо всем, - будет стоить тысячи долларов богатства, нажитого Праттом с таким старанием.

Начался апрель, обыкновенно прекрасный в приморских местах, хотя там перемены температуры случаются довольно часто. Днем, в который произошла описываемая нами сцена, окна спальни Пратта были отворены, и тихий южный ветер порхал по его бледным и морщинистым щекам.

Смерть стояла у изголовья Пратта, хотя еще жизненный источник спорил с той ужасной властью, которой покорно все человечество.

Доктор приказал, чтобы в комнате умирающего не было более двух или трех особ, и то самых близких. Между этими последними была Мария. Она не думала уже об его скупости, об его страсти к прибыли, об его сильном самолюбии, жертвовавшем всем своему частному интересу, и так мало Божеству. В то время, как Мария была у изголовья своего дяди, ей сказали, что Бетинг Джой желал ее видеть и что он ждет ее в коридоре, ведущем в спальню. Она вышла к старому рыбаку, стоявшему подле окна, выходящего на восток и, следовательно, находившегося против Гарднер-Бея.

- Вот он, сударыня! - сказал Джой, показывая на окно, и все его лицо выражало большую радость. - Вот он! Надо тотчас же сказать Пратту, дабы тем усладить его последние минуты. Вот он! Я его тотчас же узнал.

Мария заметила корабль, плывший к Ойстер-Понду, и что он был из разряда шхун; но он был так далеко, что она не ожидала увидать "Морского Льва", и ей казалось невозможным, чтобы это был корабль, которого она уже и не ждала.

- Что ты мне показываешь, Джой? - спросила удивленная Мария.

- Этот корабль - "Морской Лев", который мы считали давно погибшим, но который возвращается в то время, когда его хозяин оставляет землю.

Джой мог говорить целый час; он болтал две или три минуты, высунув голову и половину тела за окно, - Мария не прерывала его. Она опустилась на стул, чтоб не упасть на пол.

- Джой, - сказала она, - разве ты не видишь, что эта шхуна не похожа на "Морского Льва"?

- Это правда в некотором отношении, тогда как в другом это тот же корабль. Высокие мачты переменены. Но вот парус, который я сам сделал и который должен был служить сигналом для Пратта! Нет более сомнения, это он!

Джой мог говорить еще с полчаса, не будучи прерван. Мария ушла в свою комнату, оставляя его высунувшим голову и тело в окно и делавшим свои заключения, тогда как особа, к которой он обращался, стояла на коленях и благодарила Бога.

Через час не оставалось никакого сомнения. Шхуна прошла между Ойстер-Пондом и Шелтер-Айлендом и направилась к столь хорошо известной Ойстер-Пондской набережной.

- Это необыкновенно, Мария, - вскричал задыхающимся голосом Пратт, - не странно ли, Мария, что Гарднер возвращается? Если он исполнил свою обязанность относительно меня, так это успокоит и осчастливит вечер моей жизни. Я надеюсь, что я всегда был благодарен за благодеяния Божьи, и благодарю Его теперь от чистого сердца. Если собственность дана мне, то я никогда не откажусь от нее. Меня просили сделать завещание, но я сказал им, что имею так мало, что не для чего его делать, а теперь, когда моя шхуна воротилась, то я не сомневаюсь, что они опять будут просить меня. Если со мной что-нибудь случится, Мария, то ты можешь посмотреть бумагу, которую я дал тебе, и это удовлетворит всех их. Ты припомни, что она адресована Гарднеру. Она не слишком важна, и они немного найдут в ней, но, что бы то ни было, это последний мой акт, которого я не переменю. Но когда я подумаю, что Росвель воротился, это оживляет меня, и через неделю я буду на ногах, если только он не позабыл страны и скрытого сокровища.

Мария Пратт вздохнула, когда увидала, что ее дядя, дни которого уже были сочтены, питает такие надежды.

Что касается родных Пратта, то их алчность усилилась. Узнать, что корабль, наполненный мехами, принадлежащий Пратту, возвратился, - было довольно, чтоб смутить наследников. Но предполагать, основываясь на слухах, что этот корабль привез сокровище, - значило воспламенить их жадность.

И в самом деле, он прибыл, этот небольшой корабль, разбитый бурей, осажденный льдом и наполовину сожженный, пробежав пространство, равнявшееся полудюжине обыкновенных плаваний. Шхуна, хорошо известная читателю, плыла к берегу, на котором все человеческие существа, для которых было сколько-нибудь приличным находиться там, собрались толпой.

- Это он! - вскричал Джой. - Капитан Гарднер, здоровый и невредимый! Вон он на палубе.

Маленькая девочка ушла, унося эту новость, и скоро сообщила ее Марии, которая плакала от радости. Через час Росвель сжимал ее в своих объятиях, потому что и для самой скромной женщины в подобную минуту нельзя было выказывать холодность или осторожность. В то время, когда Росвель прижимал Марию к своему сердцу, он прошептал ей на ухо, что почитает теперь Иисуса Христа, как Сына Божия. Кроткая и прекрасная девушка слишком хорошо знала откровенность и чистосердечие характера своего возлюбленного, чтобы сомневаться в том, что он сказал ей. Эта была самая счастливая минута ее жизни.

Между тем новость достигла Пратта, и оба они были приглашены к изголовью умирающего. Прилив жизненных сил Пратта был так силен, что его наследники начали сожалеть, что она так скоро дошла до него. Только одна из многочисленного семейства, Мария Пратт, ощущала родственные и христианские чувства. Все прочие члены семейства видели в умирающем человеке только богатого человека.

- Добро пожаловать, Гарднер, добро пожаловать! - вскричал Пратт с такой силой, что молодой человек сначала не мог дать себе отчета в положении больного. - Я никак не мог отказать себе в желании видеть вас и всегда думал, что получу от вас хорошие известия. Фамилия Гарднеров такова, что на нее можно положиться, и вот почему я поручил вам командование моей шхуной.

Так как Пратт остановился, чтоб вздохнуть, то Мария печально возвратилась к мысли, что страсти этого мира еще господствуют над душой этого человека, которому, может быть, не остается и одного часа жизни. Эти впавшие, но еще воодушевленные глаза, эти щеки, похожие на высохший лист клена, положенный на холодный и белый камень, - все это представляло печальную картину. Одна Мария сознавала неприличие этой сцены и то, как дурно делают те, которые поддерживают эти чувства, так овладевшие ее дядей. Но даже сам пастор Уитль любопытствовал узнать, что за сумма прибавится к наследству Пратта с возвращением столь давно ожидаемого корабля. Итак, когда глаза всех были устремлены на прекрасное лицо молодого человека, стоявшего подле изголовья Пратта, когда брат, сестра, племянники, племянницы, двоюродные братья и другие дожидались, пока станет говорить Росвель, пастор ощущал не менее других беспокойство, и его лицо было очень озабочено. Лишь только Пратт перевел дух и выпил несколько укрепляющих капель, его мысли обратились на предмет, которым он занимался всю свою жизнь.

- Это друзья, Гарднер, - сказал он, - посетившие меня в небольшой болезни, которой я не так давно страдаю, и они будут счастливы узнать о нашем богатстве. Итак, Гарднер, вы привели шхуну! Что скажут саг-харборские судовладельцы, утверждавшие, что мы ее более не увидим? Вы ее привели, Гарднер... привели!..

- Только отчасти, господин Пратт. С тех пор как мы вас не видали, с нами случилось много и хорошего и дурного, но мы привели только самую лучшую ее часть.

- Лучшую часть, - сказал с живостью Пратт, что заставило его остановиться, - самую лучшую часть! Что же сделалось с остальной?

- Остальное мы сожгли, сударь, чтобы не умереть от холода.

Росвель рассказал в кратких, но ясных словах все случившееся и как остатки "Морского Льва" из Виньярда были употреблены для поправки его шхуны. Этот рассказ привел Марию к постели ее дяди, и она устремила свои глаза на лицо рассказчика.

Пратт испытывал теперь самую неблагородную страсть: скупость, - по мере того как говорил Росвель, его ум представлял ему все источники богатства, которые ускользали у него один за другим, пока он, наконец, не осмелился заговорить трепещущим голосом и с лицом, лишенным всякого воодушевления.

- В таком случае, - сказал он, - я могу считать свое предприятие за ничто. Страховщики откажутся заплатить за корабль таким образом перестроенный, виньярдцы провозгласят свои права на вознаграждение, потому что вы два раза воспользовались им и употребили их материалы. Есть ли у нас груз?

- Нет, господин Пратт, все еще не так худо. Мы привезли довольно шкур, чтоб заплатить жалованье всему экипажу, чтобы окупить ваше снаряжение шхуны, не говоря уже о довольно значительной сумме. Наш меховой груз не может стоить менее двадцати тысяч долларов, кроме того, что мы оставили на острове и за которым можем послать другой корабль.

- Это другое дело, - вскричал Пратт. - Хотя шхуну можно считать разбитой и хотя расходы огромны, но я боюсь идти далее, Гарднер, скажите мне?.. Я очень слаб! Где вы остановились?.. Мария, спроси его.

- Я думаю, что дядюшка желает спросить вас, останавливались ли вы подле берега Вест-Индии, как вам приказывали?

Мария выговорила эти слова с отвращением, потому что хорошо видела, что для ее дяди было не время думать о делах этой жизни.

- Я ничего не позабыл из ваших приказаний, сударь, - сказал Росвель, - это моя обязанность, и я думаю, что в точности ее исполнил.

- Подождите, Гарднер, - прервал умирающий, - мне надо спросить вас. Виньярдцы не имеют никакого права на эти кожи?

- Наверное, нет, сударь. Эти кожи принадлежат нам. Есть кожи, принадлежащие виньярдцам, но они свалены в нашем доме, где мы их оставили.

- Но, Гарднер, нам надо поговорить о самом важном. Не хотите ли, чтобы все вышли из комнаты на время нашего разговора?

И Пратт силился засмеяться. В комнате остались больной, Мария, Росвель и сиделка, которую нельзя было выгнать и которая считала себя вправе знать все семейные тайны.

- Дверь затворена? - сказал трепещущим голосом Пратт, потому что его смущение, соединившееся со слабостью, волновало его тело, - Мария, притвори хорошенько дверь, это наша тайна, надо, чтобы сиделка не забыла этого.

Мария уверила его, что они были одни, и отвернулась от него, чтобы скрыть свое горе.

- Теперь, Гарднер, - сказал Пратт, - говорите мне все. Росвель колебался отвечать, потому что тоже видел с прискорбием, что любовь к прибыли господствовала над стариком до последнего вздоха.

- Вы забыли берег? - сказал Пратт с горестью.

- Нет, сударь, нет, я исполнил свою обязанность.

- Вы нашли его? Место хорошо было означено?

- Да, - отвечал Росвель.

- Итак, вы нашли то, о чем говорил Дагге?

- Да, сударь, точно так, как обозначил Дагге.

- Ну, ну! Вы вскопали маленький бугорок?

- Да, сударь, и мы нашли ящик, описанный пиратом.

- Бьюсь об заклад, что большой укладистый ящик Пираты редко делают что-нибудь вполовину. Хи, хи, хи!

- Я ничего не могу сказать о величине ящика, но в нем должен был быть другой, небольшой стеклянный ящик.

- Но что в нем-то было, об этом вы не говорите?

- Вот что, сударь, - сказал Росвель, вынимая из кармана небольшой мешок, который положил на постель подле Пратта. - Все монеты были золотые, их здесь сто сорок три; это очень тяжелые дублоны, и каждый из них стоит десяти долларов.

Пратт раскрыл рот и, в то время как схватил кошелек, хотел вздохнуть. Через минуту он умер, и есть основание думать, что демоны, возбуждавшие в нем эту страсть, возрадовались такому концу. Вид скупости при последних его минутах так опечалил Марию, что она глубоко огорчилась при виде такой его смерти.

Глава XXVII

Скажите ему, чтобы он пал на колени перед Богом, Который над ним, перед Существом бесконечным, всемогущим, перед Создателем; пусть он станет на колени, и мы станем вместе с ним.

Байрон

Погребение назначено было на воскресенье, в которое занимались делами. На другой день утром "друзья" собрались в гостиной и приступили к делу, говоря, что многие из них должны возвращаться довольно далеко.

- Прежде чем мы расстанемся, нам надо рассмотреть дела Пратта, - сказал Иов Пратт. - Между родными и друзьями должна существовать только одна любовь, и я уверен, что не имею другого чувства. Я предполагаю, - господин Иов Пратт всегда говорил только предположениями, - я предполагаю, что надо именно мне управлять делами, если только на это все согласятся. Если же хоть один будет против этого, так я ни за что не возьмусь.

Все согласились, потому что знали, что закон ему присуждает это право.

- Я никогда не думал, чтоб у Пратта было такое богатство, какое ему приписывали, хотя и предполагал, что оно доходит до десяти тысяч долларов.

- Боже мой! - вскричала двоюродная сестра, вдова, рассчитывавшая на завещание. - Я всегда думала, что у Пратта сорок или пятьдесят тысяч долларов! Десять тысяч долларов составляют не очень много для всех нас, если их разделить между многими.

- Раздел не так велик, как вы думаете, госпожа Мартин, - сказал господин Иов, - потому что ограничились самыми близкими родными и их представителями. Так как нет завещания, то все имущество должно быть разделено на пять частей, и каждая часть, по моим вычислениям, будет равняться двум тысячам долларов.

Без сомнения, это не большое богатство, но все лучше, чем ничего. Пратт был бережлив, - все Пратты таковы. Надобно заботиться о тех средствах, которые нам посылает Провидение.

- Каждый должен заботиться, как говорите вы, сударь, - сказала вдова Мартин. - Вот почему бы я хотела знать, есть ли завещание? Я знаю, что Пратт должен был подумать обо мне, и не полагаю, чтобы он оставил этот свет, не позаботившись о своей двоюродной сестре Катерине и ее вдовстве.

- Опасаюсь этого, сударыня, опасаюсь. Я никогда ничего не слыхал о завещании. Доктор сомневается, чтобы Пратт имел мужество написать акт, где бы шло дело о его смерти. Мария тоже никогда не слыхала о завещании, и я не знаю, к кому еще обратиться. Но я должен сказать, что пастор Уитль думает, что есть завещание.

- Завещание должно непременно быть, - сказал пастор, - благочестивый член церкви дал мне надежду, когда я говорил ему о нуждах этой церкви, чего бы не было, если бы он не хотел сдержать своего обещания. Я думаю, что все согласятся во мной.

- Пратт вам обещал что-нибудь? - робко спросил Иов.

- Может быть, - отвечал пастор Уитль, боясь впасть в грех лжи. - Но человек может обещать и косвенно столь же хорошо, как и прямо.

- Может быть, - спокойнее отвечал Иов Пратт, хотя улыбался тому, что причинил новое беспокойство вдове Мартин, которая боялась все более и более, чтобы, за отсутствием всякого завещания, не последовали закону о разделе.

- Я бы хотел, - сказал пастор, - чтобы поискали опять нет ли завещания.

- Я согласен на все, - сказал Иов Пратт, уверенность которого и мужество с каждой минутой возрастали. - Я соглашаюсь на все и желал бы только знать, к кому мне должно обратиться?

- Кто-нибудь из присутствующих слышал ли о том, что умерший оставил завещание? - спросил громким голосом пастор Уитль.

Глубокая тишина последовала за этим вопросом. Спрашивали друг друга глазами, и все искатели пришли в отчаяние.

- Может быть, не лучше ли предложить вопрос каждому близкому родственнику, - прибавил пастор. - Господин Иов Пратт, вы никогда не слыхали о завещании?

- Никогда. Были минуты, в которые я думал, что Пратт хотел делать свое завещание, но полагаю, что он переменил свое намерение.

- А вы, госпожа Томас, - сказал он, обращаясь к сестре, - я предлагаю вам тот же вопрос.

- Я несколько раз говорила об этом с братом, - отвечала эта родственница, - но он никогда не давал мне удовлетворительного ответа.

Это было довольно ясно, и нельзя было надеяться получить что-либо еще от нежно любимой и единственной сестры Пратта.

- Вы никогда не слыхали, Мария, о завещании, сделанном вашим дядей?

Мария покачала головой, но не улыбнулась, потому что эта сцена была для нее ужасна.

- Итак, - прибавил пастор Уитль, - никто не слыхал о бумаге, составленной Праттом, чтобы открыть ее после смерти?

- Бумагу! - вскричала Мария. - Да, я слышала, что он говорил о бумаге; но я думала, что вы говорите о завещании.

- Завещание обыкновенно пишется на бумаге, госпожа Мария. Бумага у вас?

- Дядюшка отдал мне бумагу, приказав мне беречь ее до возвращения капитана Росвеля Гарднера, и если моего дяди не будет на сем свете, так отдать эту бумагу Росвелю.

Прекрасная девушка покраснела и, казалось, говорила с большой осторожностью.

- Так как я должна была отдать эту бумагу Росвелю, то всегда думала, что она относится только к нему. Дядюшка говорил мне о ней даже в самый день своей смерти.

- Без всякого сомнения это завещание! - вскричал пастор Уитль с радостью. - Не думаете ли вы, Мария, что это должно быть завещание Пратта?

Мария об этом ничего не думала. Она всегда полагала, что ее дядя желал, чтобы она вышла за Росвеля, и думала, что бумага, адресованная этому последнему, содержала выражение этого желания, которое для нее было важнее всего.

Мария очень мало заботилась об имении своего дяди и очень много о Росвеле. Итак, очень естественно, что она обманывалась. Теперь, когда вопрос представился ей в новом свете, то она встала и пошла в свою комнату за пакетом, который тотчас же и принесла. Иов Пратт и пастор Уитль хотели его распечатать, и первый, с удивительным проворством, успел овладеть им. Эти бумаги были сложены, как деловые, плотно запечатаны и адресованы Росвелю Гарднеру, капитану шхуны "Морской Лев", находившемуся теперь в путешествии.

Иов громко прочел надпись, хотя и с удивлением. Однако он хотел хладнокровно распечатать пакет, как будто он адресован ему самому.

Госпожа Мартин, госпожа Томас, Уитль хотели принять участие в этом, и потому они все подошли к нему, и обе женщины бросились на пакет с таким жаром, как будто хотели разорвать его.

- Это письмо адресовано мне, - сказал с достоинством Росвель, - и я один имею право открыть его. Очень странно видеть, что те, которым не адресовано письмо, хотят его распечатывать.

- Но оно от Пратта, - вскричала вдова Мартин, - и может содержать завещание.

- В подобном случае можно думать, что и я имею какое-нибудь право, - сказал довольно хладнокровно, но очевидно тревожным тоном Иов Пратт.

- Конечно! - сказала госпожа Томас - Братья, сестры и даже двоюродные братья должны иметь преимущество перед посторонним. Мы, брат и сестра Пратта, здесь и должны иметь право прочитывать все его письма.

Росвель все это время протягивал руку и устремлял на Иова Пратта взгляд, который заставлял его укротить свое нетерпение. Мария стояла подле него, как будто для того, чтоб поддержать его, но не говорила ни слова.

- Есть закон, налагающий большое наказание на тех, которые распечатывают чужие письма, - сказал смелым голосом Росвель, - и я обращусь к этому закону, если кто-нибудь осмелится распечатать мое письмо. Если это письмо писано ко мне, сударь, то я прошу его мне отдать, и во что бы то ни стало я его получу.

Росвель подошел к Иову Пратту, который отдал ему письмо не так учтиво, а вдова Мартин сделала большое усилие, чтоб завладеть им.

- По крайней мере, - сказала эта женщина, - надо распечатать его в нашем присутствии, чтобы мы знали то, что заключается в этой бумаге.

- А по какому праву, сударыня? Не властен ли я, как и все, читать мои письма, когда и где хочу? Если содержание его относится к наследству Пратта, то я тотчас же объявлю об этом. В надписи не сказано, чтобы я открыл письмо в присутствии свидетелей; но во всяком случае я это сделаю.

Итак, Росвель открыл пакет. Он сломал печать и в этом состоянии показал его всем, потом развернул акт, написанный на большом листе, где находились подписи многих свидетелей.

- Это оно, это оно, - сказал Бетинг Джой, потому что комната была наполнена людьми всякого сословия, - это так!..

- Ты его знаешь, Джой? - сказала вдова. - Братец Иов, этот человек может служить важным свидетелем.

- Знаю ли я его, сударыня? Я видел, как Пратт писал эту бумагу.

- Он видел, как Пратт писал ее! Братец Иов, этого недостаточно, чтобы подтвердить завещание, если оно сделано в пользу Марии и Гарднера?

- Увидим, увидим. Итак, Джой, ты был свидетелем, когда Пратт писал эту бумагу или, скорее, свое завещание?

- Да, я был свидетелем.

Росвель два раза прочел акт, о котором шла речь, потом с нежностью передал его в руки Марии. Молодая девушка прочла его в свою очередь; глаза ее наполнились слезами, но она сильно покраснела, когда возвращала его своему возлюбленному.

- Ах, Росвель! - сказала она тихим голосом. - Не читайте его теперь.

Но тишина и молчание были таковы, что присутствующие не проронили ни одного слова.

- Отчего же не прочесть его теперь? - сказала вдова Мартин. - Мне кажется, что теперь-то и время его читать. Если я лишена наследства, то я хочу знать это.

- Лучше было бы, во всех отношениях, знать то, что в нем заключается, - заметил Иов Пратт, - особенно, если это завещание, капитан Гарднер.

- Это завещание покойного Пратта, написанное в законной форме, подписанное и засвидетельствованное многими свидетелями.

- Читайте завещание, капитан Гарднер, - сказал решительным тоном Иов Пратт. - Желательно было бы знать, кто назначен исполнителем. Друзья, не замолчите ли вы на минуту?

Среди мертвой тишины Росвель начал читать следующее:

- "Во имя Бога Всемогущего, аминь. Я, Пратт, из города Сютгольда, графства Суффолкского, штата Нью-Йорк, объявляю, будучи слаб телом, но в здравом уме, что это есть мое завещание.

Я оставляю моей племяннице Марии Пратт, единственной дочери моего покойного брата Израиля Пратта, все мое имение, какое бы оно ни было и в чем бы оно ни заключалось, в вечное и потомственное ее владение.

Я позволяю моему брату, Иову Пратту, выбрать лошадь из всех лошадей, которые после меня останутся, в награду за несчастье, случившееся с его лошадью, когда я ею пользовался.

Я оставляю моей сестре Дженни Томас большое зеркало висящее в моей спальне на восточной стороне дома которое некогда принадлежало нашей нежно любимой матушке

Я оставляю вдове Катерине Мартин, моей двоюродной сестре, большую подушку, находящуюся в означенной восточной комнате, подушку, которой она так много удивлялась

Я оставляю выше означенной моей племяннице, Марии Пратт, единственной дочери моего покойного брата Израиля Пратта, все мое имение, которым владею, равно и на что имею право, включая сюда деньги, корабли, земледельческие продукты, мебель, платья и все предметы владения.

Я назначаю Росвеля Гарднера, теперь отсутствующего, единственным исполнителем моей последней воли, если он возвратится в течение шести месяцев после моей смерти; а если он не возвратится в этот шестимесячный срок, то назначаю обозначенную мою племянницу, Марию Пратт, единственной исполнительницей моей последней воли.

Я советую означенной моей племяннице, Марии Пратт, выйти за Росвеля Гарднера, но не полагаю никакого условия для этого, позволяя моей усыновленной дочери быть свободной и делать, что она сочтет за лучшее".

Акт был составлен правильно, и нельзя было оспаривать его действительность. Мария была смущена. Она всегда была так бескорыстна, что не могла привыкнуть считать имения своего дяди своими.

Мы не станем описывать досаду других родственников умершего Пратта; нам довольно сказать, что они не оставили и иголки из того, что имели право взять.

На другой день, в который Росвель мог законно действовать, как исполнитель Пратта, он женился на Марии и сделался обладателем всех ее имуществ по сожительству, основываясь на тогдашнем американском законе, который теперь изменен.

Самым первым делом молодых было прилично употребить деньги, найденные у подошвы дерева на берегу, о котором было столько говорено. Их было немногим более двух тысяч долларов. Так как невозможно было найти законных владетелей, то дублоны были разделены между семействами, потерявшими близких на острове тюленей.

Правда, части не были значительны, но сделали добро нескольким вдовам и сестрам, не имевшим покровителей на этом свете.

Росвель хотел, чтобы "Морской Лев", который отремонтировали, сделал другое путешествие под начальством Газара, чтоб привезти жир и кожи, оставленные на острове. Это путешествие было коротко и счастливо, и деньги, вырученные из продажи кож и жира, Росвель употребил на вознаграждение тех, которые более всех потерпели.

Что касается Росвеля и Марии, то они были совершенно счастливы своей судьбой. Богатство Пратта было гораздо больше, нежели предполагали. При подробной описи наследства узнали, что Мария обладала тридцатью тысячами долларов, что тогда считалось в Ойстер-Понде богатством.

Росвель Гарднер не забыл Стимсона и поручил ему начальство над тендером, плававшим между Нью-Йорком и Сютгольдом.

Единственный признак частного влияния, который позволила себе Мария, было убедить Росвеля переселиться на запад и, следовательно, удалиться от моря.

Росвель продал свою собственность и поселился в этой стране. Он сделался там самым богатым рудокопом.

Отец прекрасного семейства, любя всегда Марию, как в первый день брака, он не думал более о далеких путешествиях. Верный Богу, покровительствовавшему ему и спасшему от стольких великих опасностей, Росвель остался навсегда смиренным и твердым в своей вере, всегда христианином, подле ангела, возвысившего его до величия небесных истин и давшего ему истинное счастье на этой земле.

Фенимор Купер - Морские львы (The sea lions or The lost sealers). 3 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

На суше и на море (Afloat and Ashore: or The Adventures of Miles Wallingford). 1 часть.
Глава I А я! Радость моей жизни ушла вместе с силой моего ума и огнем ...

На суше и на море (Afloat and Ashore: or The Adventures of Miles Wallingford). 2 часть.
Я уже говорил, что взятое нами судно имело каперские свидетельства и н...