СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Георг Ф. Борн
«Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 2 часть.»

"Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 2 часть."

- Извините, ваше величество! Негр корабельного капитана дона Топете уверяет, что пришел с чрезвычайно важным, безотлагательным известием и ни за что не хочет подождать.

- Пусть он войдет, - сказала Изабелла, томимая неизвестностью. - Кто вас послал? Какое у вас известие?

Слуга Топете, скрестив руки на груди, бросился на ковер и, низко кланяясь, почти дотронулся лбом до земли.

- О, великая фейда (владычица, королева), меня послала смерть, которая угрожает моему массе и твоим дворянам! - сказал Гектор отрывистым голосом, еще дрожавшим от страшного напряжения после быстрой верховой езды.

- Ради Бога, встань и говори скорее, кто эти дворяне? - спросила королева, желая убедиться, так ли она слышала или ее воображение, разгоряченное мыслью о Серрано, обмануло ее.

- Дон Топете и его друзья, доны Прим, Серрано и Олоцага! Они после тяжкой битвы взяли в плен трех злобных неприятелей. Там, за горами, в глухом трактире, эти неприятели устроили для них западню. Завтра утром они все умрут, великая фейда, если ты не отправишь со мной солдат!

Молодая королева, слушая рассказ с возрастающим волнением и тревогой, подошла ближе к негру.

- Он завтра умрет... Дон Серрано тоже попал в эту западню?

- В сражении он был спасен, пуля ударилась об маленькую икону на его груди, а теперь он погибнет! - говорил негр.

- Мой амулет! Благодарю тебя, Матерь Божия! - сказала королева и быстро кивнула адъютанту, отошедшему в глубину комнаты. - Сию минуту прикажите дать этому верному слуге роту улан с лучшими лошадьми и сообщите мне, что они получат от меня тысячу золотых дублонов, если до рассвета будут в той гостинице, которую им укажет проводник! А ты проси себе какой хочешь милости и тогда поезжай, лети во весь дух, чтоб подать помощь этим дворянам! - сказала королева негру.

- Гектор просит хорошей лошади. Та, на которой он прискакал сюда, пала!

Изабелла одобрительно улыбнулась ему.

- Дайте ему самую породистую лошадь из моей конюшни, - приказала она, - если ты приедешь сюда с этими дворянами, то получишь от меня богатую награду. Изабелла не забудет тебя!

Гектор поцеловал тяжелое шелковое платье королевы, вскочил и с быстротой молнии скрылся в большой зале. Со двора раздавался шум приготовлявшихся к отъезду всадников. Обещанная награда произвела желаемое действие, и через несколько минут уланы помчались под предводительством негра.

Молодая королева беспокойно ходила взад и вперед по своему кабинету, терзаемая то страхом, то надеждой. В сердце ее все более и более созревала любовь к красивому храброму дворянину, за которого она теперь в первый раз испугалась. Дуэнья Марита несколько раз отворяла портьеру, чтобы посмотреть, не вошла ли уже молодая королева в свой будуар. Изабелла этого не замечала, она отворила окно и часто смотрела на улицу, прислушиваясь. Она жаждала узнать, спасен ли Франциско Серрано, и беспрестанно боялась увидеть нового всадника с ужасным известием, что он погиб. Все было тихо, только караульные монотонно шагали взад и вперед. Чем дальше, тем больше возрастало беспокойство прекрасной королевы. Впервые она проводила ночь с тяжелой заботой, с сильно бьющимся сердцем, не преклонив голову на свои шелковые подушки, обшитые дорогими кружевами, над которыми золотая корона поддерживала богато вышитый занавес.

Франциско Серрано не подозревал, что о нем молилась королева, что из страха за него она не смыкала глаз.

Когда в глухом трактире внезапно погасла свечка, Серрано почувствовал, что из-под его ног выдернули доски пола и он полетел вниз.

Франциско не успел даже громко вскрикнуть, чтобы дать знать своим друзьям о внезапном несчастье. Если б он и закричал, то вряд ли бы они услышали его. Он только испустил легкий крик удивления, когда пол вдруг исчез под его ногами. Он упал в узкое темное пространство, похожее на колодец. Злоба на изменников давила его. В бессильном бешенстве он попробовал освободиться из мрачной тюрьмы.

- Черт побери! Этот подлипала хозяин действует заодно с мерзавцами карлистами! - сказал Франциско. - Хоть бы откуда-нибудь добыть мне света в эту мышиную нору, куда меня заманили негодяи! Доски пола выдернул из-под меня Лопец из своей комнаты, теперь я все понимаю! От меня избавились, и теперь я спокойно должен смотреть, как этих негодяев освободят, как их выпустят на все четыре стороны, а меня осмеют. Прим и Олоцага спят наверху, не подозревая ничего дурного, и мой голос не донесется до них.

Серрано руками ощупал все углы подземелья, чтобы узнать, где он находился и не было ли какого-нибудь выхода из этой тюрьмы. Стены и пол круглого подземелья были сыры и гладки. Без сомнения, здесь когда-то был резервуар для воды, как это часто делают в маловодной Испании, чтобы всегда иметь под руками свежую воду, с трудом доставаемую. Франциско уперся об отвесную стену колодца и, упираясь ногами в другую стену, попробовал вскарабкаться наверх, но он каждый раз с ругательством обрывался и опять падал в глубину.

Вдруг луч света проник к нему и позволил ему разглядеть отвратительные зеленые стены и пол подземелья. При свете луча, упавшего к нему сквозь маленькое отверстие, Франциско увидел, что доски наверху опять были задвинуты, так что совершенно спокойно и без страха можно было ходить над его головой.

И действительно, в эту самую минуту кто-то ступил на мост, казавшийся сверху безопасным, и направился к комнате пленных - это был Лопец.

- Ах ты, негодный обманщик! - закричал Серрано изо всей силы, выхватил шпагу и попробовал кольнуть ею толстого, тихо и хрипло смеявшегося приверженца карлистов, но шпага его оказалась короткой.

- Ах ты лгун, мерзавец! - воскликнул Серрано, - лицемерный злодей! Я тебя убью, если ты меня не выпустишь!

- Что это, никак там кто-то говорит? - отвечал Лопец, притворяясь, будто ему вовсе неизвестно, где Серрано.

- Постой, бездельник! Ты хочешь освободить кар-листов, но ты забываешь, что ключ у меня с собой! Ну, что же ты, отвори дверь, коварная бестия! Ты должен будешь разломать ее, а тогда мои товарищи наверное проснутся, если только они не спят как медведи! Прим, Олоцага! - закричал Серрано что только было у него сил. - Топете! Неужели вы все спите?

- Они все прихлебнули винца, а с вина они спят так крепко, что мы можем взять их из-под одеял и унести! - пробормотал, смеясь, толстый Лопец.

Серрано слышал, как он разговаривал и советовался с пленными, и должен был допустить, чтоб они сломали дверь, не будучи в состоянии помешать им.

Как ни был осторожен Лопец, глухой стук долетел до Серрано, затем послышались тихие шаги освобожденных и, наконец, снова наступила темнота.

Три офицера беззаботно спали в своих комнатах и не подозревали, что происходило внизу.

Было уже около полуночи, когда Олоцага вдруг проснулся от своего крепкого сна и привстал с постели. Ему показалось, что до него глухо и слабо доносился такой звук, как будто бы кололи дерево; он напряженно прислушался - неужели это сон?

Глубокая тишина царствовала в темной комнате. Огонь в камине погас, и, должно быть, вследствие этого, было чадно. Олоцага почувствовал глухую головную боль. Тут только он вспомнил, что каждому из них была дана отдельная комната. Вечером ему это не бросилось в глаза, а теперь, когда проснулся ночью и увидел, что он совершенно один в незнакомом уединенном доме, ему пришло в голову, не с намерением ли это было сделано?

Если бы теперь вдруг пленные напали на каждого из них порознь, как могли они защищаться?

- Но ведь Серрано внизу и не спит, - пробормотал Олоцага, - а все-таки следовало запереть дверь, я совсем забыл это сделать!

Он встал...

- Дурак я! К чему это? Прим будет смеяться надо мной!

В эту минуту он явственно расслышал чьи-то тихие шаги внизу в сенях и по лестнице, которая затрещала. Желая убедиться, что такое происходило в доме, он поспешил к двери, чтоб отворить ее и выйти.

Дверь была заперта.

- Ого, теперь подозрение мое усиливается! - сказал Олоцага. - Надо зажечь свечу и поскорее одеться!

Он пошел к камину, где лежали спички и попробовал достать огня, но напрасно.

- Это Лопец вымочил их, - прошептал он с неподвижным, напряженным взглядом, - теперь нет более никакого сомнения, нам подставили ловушку!

Олоцага ощупал в почти непроницаемой темноте свой сюртук и свою шпагу, быстро подошел к окну, отворил его и вполголоса позвал негра. Ответа не было. Только из сеней все ближе и ближе слышались тихие шаги. Олоцага постучал в стену, отделявшую его от соседней комнаты, надеясь, что разбудит кого-нибудь из своих друзей и заставит их прислушаться. В эту минуту сунули ключ в замок его двери. Олоцага вынул шпагу и одним прыжком очутился у входа.

- Первого, кто ночью войдет в мою комнату, я убью, - закричал он.

После этой угрозы на минуту сделалось тихо.

- Если мы попали в разбойничий вертеп, то у нас достанет мужества снова выбраться из него! Горе тебе, мошенник-хозяин, если ты попадешь в мои руки!

Ключ тихонько повернулся, отворилась дверь, и пять человек внезапно бросились на Олоцагу, который отскочил и стал обороняться.

- Куда вы девали Серрано, убийцы? - закричал он. - Назад! Первого, кто подойдет, я проколю шпагой, как вот этого клятвопреступного карлиста, который теперь извивается, точно змея!

- К черту его! - сказал Жозэ вполголоса, чтоб не разбудить других двух офицеров, на которых они также хотели напасть. - Всех их надо перерезать!

В то время как карлисты, Жозэ и Лопец наступали на королевского офицера, отчаянно оборонявшегося, из соседней комнаты послышалось громкое ругательство и шум. Топете проснулся, услышав падение убитого карлиста, и поспешно оделся. Он также почувствовал глухую боль в голове, но не обратил на это внимания и с обнаженной шпагой пошел к двери, отделявшей его от сеней.

- Где ты, Гектор? - воскликнул он. - Кто запер дверь? Дело что-то не ладно!

Топете напрасно стал искать ключ и, услышав приглушенный шум нескольких голосов, не мешкал более.

- Черт их побери, эти канальи заперли меня! Неужели вы думаете, что я буду ждать, пока до меня дойдет очередь. Вы нашли же дорогу, ну и я также сумею выбраться!

Топете уперся своими могучими плечами в дверь и разломал ее без труда, так что щепки полетели на лестницу. Потом он вышел через проломанное отверстие в сени и, держа шпагу в руке, отправился к той комнате, где Олоцага, в крайней опасности, отбивался от четырех неприятелей.

- Ах вы, черти, я вас заколю сейчас, - воскликнул он и, взбешенный, ударил шпагой в темноте, сам не различая кого.

Толстый Лопец простонал, а слуга его, видя его убитым, воспользовался темнотой и улизнул. Топете же пошел далее, чтобы освободить Олоцагу, который на жизнь и на смерть дрался еще с карлистом. Вдруг он увидел перед собой руку Жозэ, который хотел ударить его своей шпагой.

- Я недаром следил за вами весь день! - воскликнул он. - Ваше бледное, рыжее лицо с самого начала мне не понравилось. Бьюсь об заклад, что вы главный зачинщик мошеннической проделки, так вот же вам награда за все!

- Оставьте его, Топете, он брат Серрано! - закричал Олоцага. - Его нужно живым взять в плен!

Но капитан уже успел сильно ударить Жозэ.

- Уж поздно, да неужели этот мошенник - брат Серрано? В таком случае, сам сатана вмешался в его появление на свет! - сказал Топете, взглянув на падавшего Жозэ, которому шпага прошла сквозь грудь и плечо. - Однако не церемоньтесь с другим-то негодяем, он усердно на вас наступает и...

Топете замолчал... Олоцага уже убил карлиста. Вдруг издали раздался громкий барабанный бой и дошел до победителей.

- Что это значит? Сигнал к нападению, принятый в войске королевы! - воскликнул изумленный Олоцага. - А вот и Прим наконец проснулся от своего оцепенения и подал голос... отворите ему дверь и покажем ему поле битвы. Но прежде всего, благодарю вас за помощь, дон Топете. Хвала Святой Деве, что вы проснулись вовремя. Бьюсь об заклад, что эти мошенники подмешали нам какого-нибудь усыпительного зелья в вино. Но где же Серрано? - озабоченно спросил Олоцага, пока Топете выпускал Прима.

Барабанный бой и конский топот подходили все ближе и ближе.

- Вот здесь масса в плену, а может быть, он уж и умер! - послышался на улице громкий, знакомый дворянам голос.

- Да это Гектор, мой негр! - воскликнул Топете, зажегший свечу в комнате Прима и теперь отправившийся вниз по лестнице вслед за Олоцагой, который искал Серрано.

Какой-то глухой звук долетел до них. Оба дворянина на минуту остановились. Откуда доносился глухой, непонятный крик о помощи? Олоцага сошел с лестницы и, спустившись в сени, явственнее услышал голос Серрано. Он приблизился к .тому месту, с которого Франциско упал в подземелье, и теперь расслышал даже слова бедного пленника.

- Раздвинь доски там вверху, милый Олоцага, и помоги мне выбраться на Божий свет! Этот подлец-хозяин заставил меня упасть сюда, чтоб беспрепятственно выпустить пленных.

Топете помог Серрано выкарабкаться из своей тюрьмы посредством принесенной веревки и затем сломал дверь на улицу, чтоб впустить своего негра. Тот был удивлен, увидев своего господина и друзей совершенно бодрыми и веселыми, а Топете еще более изумился, увидев королевских улан, показавшихся при свете зари.

- О масса, Гектор достал помощь!

- Как, ты ночью ездил в Мадрид?

- Да, масса, в Мадрид и обратно! Молодая прекрасная королева прислала солдат!

Серрано и Олоцага, удивленные, с улыбкой посмотрели друг на друга.

- Слишком поздно явились уланы, - воскликнул Топете, - мы с негодяями уже справились!

- О, бедные солдаты. Они поздно приехали и не получат тысячи червонцев от молодой королевы! - говорил Гектор.

- Тысячу червонцев вы получите во всяком случае, - сказал Топете, - мы вас избавили только от работы!

Пока шепот радости слышался между уланами, Серрано обратился к Олоцаге, стоявшему возле него:

- Вы убили их всех, стало быть и Жозэ...

- И он лишился жизни, я не успел этому помешать! Но утешься, Франциско, вспомни, что он был в числе наших врагов!

Прим положил руку на плечо испуганного друга.

- Благороднейший человек, не жалей этого изменника, - прошептал он, - его постигла справедливая участь, он долго заставлял страдать тебя!

Франциско, в сопровождении Прима и Олоцаги, поспешил в окровавленную комнату, где первый дневной луч осветил четыре мертвых тела.

Жозэ уже не мог сказать Франциско, где была спрятана Энрика и ее дитя.

- Поедем поскорее в Мадрид, мой друг, - напомнил Олоцага, - я распоряжусь, чтоб сегодня же этот дом был объявлен казенной собственностью и занят караулом, а мертвые чтоб были погребены надлежащим образом.

Франциско последовал за своими друзьями. Хотя Жозэ и делал ему много зла, но в эту минуту великодушный брат его все-таки чувствовал боль в сердце.

Уланский офицер почтительно поклонился четырем дворянам, по изорванной, испачканной одежде которых было видно, сколько они претерпели всяких опасностей и трудов.

Когда взошло солнце, они сели на лошадей, которых им подвел Гектор и поскакали к ущелью Де-лос-Пикос, а оттуда во всю прыть в столицу, которой благополучно достигли через четыре часа езды.

Когда они подъехали ко дворцу, адъютант доложил королеве Изабелле, что дворяне гвардии прибыли в Мадрид невредимыми, после нескольких славных стычек.

- Хвала Пресвятой Деве! - прошептала молодая королева, потом прибавила, обращаясь к адъютанту, я хочу поговорить с моими храбрыми офицерами. Как только они приведут себя в порядок, сообщите им немедленно о моем желании. Я не нахожу достаточной почести для таких офицеров моего войска!

Между тем, в уединенном доме под горой один из карлистов, считавшийся убитым, медленно и осторожно встал с места. На его лице, искаженном злобой и болью, блуждала насмешливая улыбка. Это был Жозэ, принятый офицерами за мертвого. Он прислушался и злобно засмеялся:

- Постойте, я вас еще порадую, легковерные дураки! У Жозэ еще много дел на земле, ему нельзя умирать! А уж если вы попадетесь мне в руки, так я вас раню понадежнее, чем вы меня!

Удар Топете, не видевшего хорошенько в темноте, куда он метил, попал не в грудь Жозэ, а только в плечо. Он чувствовал только сильную боль, да лихорадочный озноб от раны, но через несколько недель он мог совершенно поправиться.

Зато оба карлиста и толстый Лопец лежали неподвижно, раскинув руки и ноги, без малейших признаков жизни.

- Что мне за дело до вас? Лишь бы мне только выбраться живым из этой западни! Воображаю, как разинет рот мой братец, когда я вдруг воскресну из мертвых! Вы хоть четвертуйте Жозэ, и тогда не можете быть вполне уверены, что он умер.

ПОСТАВЩИЦА АНГЕЛОВ

Поблизости от Пласо Педро, мадридского места казни, узкий переулок ведет к черным волнам Мансанареса. В этом месте он широк и не так загроможден домами, как в остальной части города. Берега с обеих сторон не вымощены и вечером не освещены, а вдоль реки попадаются кое-где низенькие полуразвалившиеся дома, притоны маньол и преступников. Днем жители их точно вымерли, но вечером и ночью выходят оттуда разряженные женщины и смелые разбойники.

Эта мертвая, уединенная улица на берегу Мансанареса называется Прадо Вермудес, в насмешку над великолепным Прадо в центре Мадрида, предназначенным для аристократии. Неприветливый Прадо Вермудес обязан своим прозвищем также и тому, что крайний его дом, или лучше сказать мыза, составляет собственность палача. Уже целые столетия это жилище принадлежит семейству Вермудес, в котором кровавая должность переходила всегда от отца к сыну, если только сын оказывался способным к ней по своей ловкости. Об этом заботился каждый раз отец, не только передавая своему наследнику многолетний опыт советами и ручными приемами, но и заставляя его делать упражнения, которые любому очевидцу внушили бы отвращение и ужас.

Прежде чем пойти дальше, заглянем во внутренность отверженного жилья и посмотрим на эти упражнения. Тогда мы, может быть, поймем отчего каждый Вермудес с таким хладнокровием, с таким равнодушием убивает подводимых к нему жертв.

Владение палача с одной стороны ограничено черными водами Мансанареса, с других трех сторон отделено от внешнего мира высоким толстым дощатым забором. В заборе проделана широкая дверь, запертая на замок, которую старый Вермудес сам отворяет и запирает, когда кто-нибудь является к нему. Внутри забора находится пустынный двор, а за ним дом палача, чрезвычайно комфортабельно устроенный. У больших веселых окон, стоят горшки с цветами; внутри мягкие кресла и старинная дорогая мебель, достающаяся по наследству от отца сыну. По-видимому, жители этого дома не отказывают себе ни в каком удовольствии, ни в каком желании, а все-таки им чего-то не достает, чего они не могут купить никакими деньгами. Им не достает доброго имени, любви и уважения их сограждан.

Когда вы ступите на задний двор этого дома через заднее крыльцо, то увидите, у кого находитесь. Доски и бревна эшафота, местами обрызганные кровью, в порядке расставлены с одной стороны, с другой стоят шесты виселицы и полированные плахи, а над ними сушатся черные сукна и чехлы. Тут же лежат веревки, лестницы, тележки и другие приспособления.

В глубине заднего двора находится низенькое широкое здание, разделенное на две половины. В одном из них, сидя за круглым столом, играют в карты шесть помощников Вермудеса. Их грубые, бородатые лица с диким исступлением следят за переменой счастья, и нередко хозяин должен прибегать к помощи своего сильного, увесистого кулака, чтобы водворить между ними порядок и спокойствие.

Другая половина здания предназначена для упражнений подрастающего сына палача. Тут уже несколько столетий каждый отец обучает своего наследника кровавому ремеслу.

У старого Вермудеса, который так мастерски казнил генералов Леона и Борзо, тоже был сын. Его он назначил своим наследником и каждый день обучает его, показывая разные необходимые приемы и посвящая его во все тайны своего ремесла.

Мрачная низенькая комната освещалась яркой лампой, подвешенной к потолку и горящей день и ночь. Трупы самоубийц, рядами расставленные по стенам, должны оставаться здесь три дня. В первый день их осматривает суд, чтобы письменно засвидетельствовать смерть, во второй день их посещают родственники, на третий они отдаются в полное распоряжение палача.

Вермудес входит в зловещую комнату, ведя за руку своего сына. Слуги ставят одну из гладко обточенных, низеньких плах на самую середину, так чтоб свет лампы озарял ее, потом приносят одного мертвеца за другим и кладут на круглый вырез плахи. Над ними-то должен упражняться сын Вермудеса в присутствии самого мастера.

Такое страшное изучение кровавого ремесла необходимо, иначе смерть приговоренных была бы еще страшнее, муки их еще дольше!

Старый Вермудес неподвижно стоит возле своего сына и не перестает повторять ему, что он исполнитель законных приговоров.

Старый Вермудес казнил, не моргнув глазом, не задумываясь, но если бы ему были обещаны миллионы за незаконное убийство, он с презрением отказался бы от них. Еще никогда рука его не совершала неправого дела, никогда не было у него даже в мыслях ничего дурного. Он был палач, но вместе с тем хороший человек, способный на все высокое. У него была сестра, которая жила даже поблизости от него, но он говорил с железным спокойствием, с непоколебимой решительностью: "У меня была прежде сестра".

Не доходя до жилища палача, посреди широкой еще в этом месте реки лежит омываемый ее черными водами остров. Он окружен низкими пальмами и кустами алоэ, за которыми стоит хижина, скрытая в них, так что с берега ее едва видно. На плоском берегу острова, под тенью кустарников привязан узкий челнок. Здесь ничто не шевелится, тихого острова никто не замечает. Прадо Вермудес малолюден, его развратные жители слишком заняты своими собственными делами и не обращают внимания на низенькую хижину, в которой живет одноглазая Непардо. Никто никогда не видит и не слышит ее. Свое сообщение с берегом и с остальными людьми она поддерживает, вероятно, только ночью. Старая одноглазая Непардо и есть сестра палача, которую он не хотел знать.

Мария Вермудес, теперь безобразная сгорбленная старуха, в молодости своей была очень красивой девушкой. В то время как брат ее обучался у отца наследственному ремеслу, Мария получила отличное образование. Скоро нашелся молодой человек, горячо ее полюбивший, которого не испугало звание ее отца. Он согласился лучше перенести разрыв со своими родными, со всем, что ему так долго было близко, чем отказаться от прекрасной Марии.

Молодой, достаточно богатый Непардо женился на дочери палача и несколько лет счастливо прожил с ней. Их брак оставался бездетен, что сильно огорчало их обоих.

Старый Вермудес умер, сын его, тот самый, который теперь уже был стариком, принял от него должность и старался утешить сестру в ее бесплодности.

У Марии Непардо зародилось подозрение и с каждым днем росло больше и больше. Ей казалось, что муж был неверен ей, что он у других женщин искал того, чего не могла дать ему она. Однажды ночью она проснулась, полная дурных мыслей и подозрений. Непардо вернулся домой в это самое время. Она притворилась спящей и обождала, пока он лег на свою постель и уснул.

Тогда она тихонько привстала, мучимая жаждой мести. Оттого ли, что привычка и охота убивать была у нее в крови и перешла к ней по наследству, она не могла преодолеть своего желания, подкралась к постели Непардо и задушила его своими руками. Потом побежала к своему брату, мадридскому палачу, и нахально, с хвастливой речью, созналась ему в своем преступлении.

Полиция начала искать жену убитого Непардо. Вермудес с ужасом видел приближение этого дня, когда он должен был казнить свою сестру на открытом эшафоте Пласо Педро при огромном стечении народа. Ему слышались уже страшные насмешливые слова:

- Смотрите, палач отрубает голову своей родной сестре.

Такого позора не хотел дождаться железный Вермудес. Но эта женщина, называвшаяся его сестрой, которая из слепой ревности оказалась способна задушить своего мужа, не должна была избегнуть наказания. Поздно вечером завернутый в свой плащ Вермудес поспешно отправился во дворец. В это-то время у него в доме полиция ждала его возвращения, чтобы схватить преступницу. Незадолго перед тем король Фердинанд VII, любивший палача и нередко нуждавшийся в нем, позволил ему просить себе какой угодно милости, но тогда ему нечего было просить.

Теперь, поздно ночью, он явился вдруг к жестокому, преданному низким страстям монарху, и тот приказал ему выразить свою просьбу.

- Я прошу, чтоб мне позволили казнить женщину, задушившую сегодня своего мужа, не на эшафоте, а где и как мне вздумается!

- Я разрешаю тебе, а какое же ты выберешь наказание?

- Самое страшное, чтоб быть справедливым! Я сегодня ночью собственноручно ослеплю ее!

- Отлично! - воскликнул король. - А кто эта женщина?

- Сестра моя, - мрачно ответил Вермудес. Фердинанд, этот палач на престоле, громко расхохотался, услышав забавную мысль своего собрата.

В ту же ночь, когда ушла полиция, Вермудес приказал слугам отвести Марию Непардо в зловещую комнату, где, упражняясь в своем ремесле, он дал клятву своему отцу без страха и колебания служить правосудию.

Он стоял холодный и неподвижный, точно каратель из другого мира. Пять человек слуг тащили неистово упиравшуюся женщину, и, наконец, остановились с ней в ужасной комнате, которая была ей хорошо знакома.

Вермудес не считал ее более своей сестрой. Женщина, которую тащили слуги в красных рубашках, теперь была для него только Мария Непардо, задушившая своего мужа и заслужившая справедливую казнь.

- Привяжите ее к плахе, лицом кверху! - приказал он твердым голосом.

Слуги с удивлением посмотрели на своего хозяина.

- Что ты хочешь со мной сделать? Сжалься, лютый зверь! - воскликнула преступница, терзаемая смертельным страхом и всеми силами стараясь освободиться из рук ужасных людей. - Неужели ты ударишь по мне топором? Неужели брат мой убьет меня?

Вермудес молчал. Он указал рукой на плаху под лампой, освещавшей все кругом. Слуги повалили Марию Непардо на пол, потащили ее к плахе и вдавили ее шею в глубокий вырез, чтобы привязать ее лицом вверх.

В эту минуту вошел шестой слуга и быстро передал хозяину раскаленное железное орудие.

Ужасный, душераздирающий крик вырвался из груди преступницы. Мария Непардо, которую помощники палача держали своими железными руками, увидела теперь, что с ней хотели делать.

- Злодей, ты будешь выжигать мне глаза? - воскликнула она, терзаемая страхом и ужасом.

Вермудес взял у слуги раскаленное железо и с ледяным хладнокровием подошел к Марии Непардо. Твердой рукой поднял он страшное железо и поднес к ее правому глазу. Раздался ужасный шипящий звук и такой пронзительный, потрясающий душу крик, что даже Вермудес не без волнения услышал его.

Черная окровавленная впадина очутилась на том месте, где только что сиял блестящий светлый глаз. Но страшное наказание совершено еще только наполовину.

Со сверхъестественной силой, приведенная в отчаяние несказанной болью, Мария Непардо вырвалась. Ей удалось разорвать ремень, и она уже хотела высвободиться совсем, делая последнее судорожное усилие, как вдруг раскаленное железо во второй раз поднятое рукой Вермудеса коснулось ее лица.

Горловой крик, какой испускают сумасшедшие в припадке бешенства, крик боли, неистовой злобы и смертельного ужаса раздался в комнате.

Слуги не могли и не должны были более удерживать ослепленную женщину. Она вскочила, забыв, что ее лишили зрения, но через несколько шагов упала, окруженная темнотой, потом снова приподнялась, вытерла кровь с лица и, вскрикнув от боли, испустила страшное проклятие. Шатаясь, вытянув вперед руки, она побежала через двор, за ворота вдоль берега Мансанареса. Тут только она заметила, несмотря на мучительную боль, что глаз не был поврежден. Вермудес дотронулся только до брови и глубоко прожег ее. Мария Непардо, хотя готовая упасть без чувств от страшного мучения, испустила крик радости, когда увидела, что один ее глаз был спасен.

Вермудес, между тем, вышел из страшной комнаты с тем спокойствием духа, которое дается лишь тому, кто исполняет свой долг.

Одноглазая поселилась через некоторое время на острове Мансанареса, почти напротив дома палача, и до стареющего, одинокого Вермудеса часто доносился оттуда ужасный смех.

Мария Непардо нарочно показывала своему брату, что она была жива, что впадина правого ее глаза исцелилась. Она смеялась над ним, потому что он, против своего желания, оставил ей левый глаз.

Прошли десятки лет. Смех замолк. Вермудес был уже старик. Постарела и одноглазая Непардо, сгорбленная пустынница, ожесточившаяся против людей и презиравшая их. Она жила совершенно замкнуто на своем острове, и никто не обращал внимания на ее темные, подозрительные занятия. Когда-то обворожительная, прекрасная Мария превратилась в отвратительную, безобразную старуху, с черным пластырем на пустом глазу. Лицо съежилось от морщин, нос вытянулся вперед, левый глаз коварно и злобно выглядывал из-под глубокого рубца.

Между некоторыми личностями мадридской аристократии одноглазая Непардо получила странное, таинственное прозвище поставщицы ангелов.

Чтобы узнать, откуда произошло это название, перенесемся на остров одноглазой старухи, через темные волны Мансанареса.

На плоском берегу острова, поросшего мелкими кустами, стояла низенькая хижина, грубо выстроенная из кирпича и глины. Дверь хижины была так низка, что нужно было нагибаться, чтобы войти в нее. Дверь отперта, и только через нее проникает свет в неприветливую комнату, где иногда горит тусклая лампа. Старая одноглазая Непардо только что зажигает ее, так как вечерний мрак уже спускается над островом. Темнота благотворно действует на нее, ночь ее любимое время, она подходит к занятиям и делам старухи, называемой поставщицей ангелов.

При слабом красноватом мерцании лампы виднелась бедная постель, на которой лежали маленькие дети, покрытые грязными одеялами.

Их худые тельца, состоявшие только из кожи и костей, беспомощно лежали на вонючем тюфяке. Вообще вся обстановка несчастных питомцев старой Непардо производила удручающее впечатление. Она сама никогда не имела детей и говорила, что вознаграждает себя за это, воспитывая чужих.

Знатные донны посещали одноглазую старуху и поручали ее заботам докучливых свидетелей их увлечений. Они никогда уже не получали назад маленьких, невинных жертв. Они это знали заранее, но каждая из них умоляющим, нежным голосом и горячими словами упрашивала старую Непардо как можно лучше заботиться о ее ребенке и опускала кошелек с червонцами в ловко протянутую руку старой гиены.

Она, очень хорошо понимавшая каждую из своих знатных знакомых, с отвратительной улыбкой на высохшем, безобразном лице, обещала ей неусыпно заботиться о вверенном ей новорожденном, а через несколько времени с печальной миной объявляла донне, пришедшей узнать о здоровье своего ребенка, что Пресвятой Деве было угодно призвать его к себе и увеличить число своих ангелов. Кошелек с золотом снова награждал ее за попечение, тем дело и кончалось.

Правосудие напрасно старалось привлечь старую Непардо к ответственности за такое множество умерших детей, но ее нельзя было обвинить ни в каком преступлении, и поставщица ангелов беспрепятственно продолжала свое выгодное ремесло на острове посреди Мансанареса.

Одноглазая поставила тусклую лампу на очаг своей убогой хижины, устроенный в виде камина возле задней стены. Налево от него спали несчастные дети, назначенные вскоре пополнить число ангелов. Направо лежал матрац, покрытый одеялами, который старуха постаралась поудобнее устроить для себя. Полуразвалившийся стол и несколько соломенных стульев довершали более чем скудную обстановку хижины. Сама она была одета в коричневый плащ поверх короткой грязной юбки, которая, судя по полинявшей шелковой вышивке, была ей подарена какой-нибудь знатной доной.

Она нагнулась, просунула свои тощие, костлявые пальцы в щель подле очага и вынула оттуда кошелек. При слабом свете лампы видно было, как заблестел единственный глаз старой Непардо, как на высохшем лице вдруг появилась жадная улыбка, когда она вынула из кошелька червонцы. Она взвешивала их на руке и опускала один за другим, наслаждаясь звонким побрякиванием. В эту минуту ей было жаль, что у нее только один глаз для созерцания своего богатства.

- Червонное золото, червонное, - шептала она своим беззубым ртом, - настоящее блестящее золото, за которым все они гонятся, которое всем ворочает на свете! Что ты теперь в сравнении со мной, презренный Вермудес, оборванный голодранец? Ты нищий, больше ничего, при всей твоей резне! Ты имеешь дело с сильными и идешь к своей цели быстро, а я имею дело со слабыми и иду медленно, а при проверке выходит, что это все равно! Червонное золото, как отрадно ты для голодной человеческой души! А все не насытится она, сколько ни живет, все больше и больше хочется ей золота! Нет большего наслаждения чем любоваться на него!

Одно из несчастных детей вдруг закричало таким жалобным, бессильным голосом, такие раздирающие, глухие звуки вырвались из груди его, что сердце разорвалось от тоски. Но одноглазая старуха не спешила к нему на помощь, только дальше надвинула одеяло на плачущего ребенка, чтоб заглушить под ним его крик.

- Этот мальчик донны Эльпардос. Говорят, что могущественный доминиканец, патер Маттео, его отец; прекрасная донна Эльпардос двора Марии Кристины очень благоволит ко всем этим набожным господам, да и немудрено: ей таким образом отпускаются грехи, прежде чем она успеет совершить их! Ну, донна Эльпардос, сегодня же ночью ваш мальчик отправится к ангелам, я в этом вполне уверена!

Она только что хотела подойти опять к свету лампы, чтоб полюбоваться червонцами и пересчитать их, как вдруг ей послышался плеск воды. Она прислушалась, потом осторожно и ловко опустила золото опять в кошелек и поспешно сунула его в глубокую щель возле камина.

- Это удары весел, гости опять являются ко мне. Всем им нужна старая Непардо.

Действительно, к хижине приближались чьи-то шаги, по всей вероятности, шаги какой-нибудь донны, а вскоре можно было расслышать и шум ее платья. Старуха исподлобья посмотрела на дверь своей хижины и пошла навстречу к гостье, которая в эту минуту показалась на дворе и быстро подходила к порогу, неся что-то завернутое на руках. Она была закутана в длинную широкую мантилью темного цвета и низко опустила вуаль на лицо, так что поставщица ангелов не могла разглядеть его. Но она тотчас же заметила, что имела дело со знатной, еще молодой донной, и костлявые пальцы ее уже сжимались при мысли о новом золоте.

- Мария Непардо, богатая и могущественная донна желает поговорить с вами! - прошептала покрытая вуалью незнакомка.

- Да хранит вас Господь, благородная донна! Вы можете говорить, никто вас не услышит, и не помешает вам, здесь на острове никого нет, кроме меня и этих прелестных малюток! - сказала одноглазая с приветливой улыбкой и повела незнакомку к одному из соломенных стульев, притворив за ней дверь.

Донна слегка открыла мантилью и вуаль, лишь на столько, что можно было разглядеть ее стройную фигуру и удивительно нежный цвет кожи.

- Если на вас можно понадеяться и если вы не будете болтать, то я золотом заплачу за вашу услугу!

Вот, возьмите это и внимательно слушайте, что я вам буду говорить! - сказала незнакомка ледяным тоном, по которому было понятно, что она привыкла повелевать.

Одноглазая отвратительно засмеялась и дрожащими от волнения руками приняла щедрый денежный подарок.

- Приказывайте, что вы желаете, высокая донна, старая Непардо исполнит! О как вы милостивы, вы уже узнали, что старая пустынница голодает и терпит нужду! Что вас тревожит, откройте мне ваше сердце, скажите мне ваши желания, ваше имя, старая Непардо молчалива, как могила!

- Так слушайте! Ребенок, которого я держу тут под мантильей, девочка...

- Я должна взять ее на воспитание? О милая, прелестная малютка! - сказала старуха, хватая маленькое существо. - Дайте мне ее!

- Этот ребенок в высшей степени мне дорог, Мария Непардо, я поручаю его твоим заботам! Но не для того, чтоб его постигла такая же участь, как этих детей, что вот там полумертвые лежат на соломе, а для того, чтобы ты здесь, вдали от света, воспитала его для меня! Горе тебе, если ты объявишь мне, что он улетел к ангелам, когда я захочу взять его от тебя! Берегись, если ты не будешь беречь его, как зеницу ока и не вырастишь его для меня! Но если ты исполнишь мое приказание, то получишь богатую награду за все твои труды и попечения!

- Исполню, исполню, высокая донна! Девочка эта дорога вам, и когда вы возьмете ее от меня, то порадуетесь, какая она будет здоровенькая! - уверяла старуха.

- Сама ли я возьму ее, этого я еще не знаю, - продолжала гостья, - только вот что заметь еще. Хорошенько заметь, Мария Непардо! Видишь ли ты это кольцо, не забудь его, гляди на него подольше, пока оно не врежется в твоей памяти... изумруд с бриллиантами вокруг, а на изумруде корона с вензелем Q.

- Корона с вензелем Q! - с изумлением повторила одноглазая старуха и поклонилась в знак почтения: теперь только она узнала, что имела дело с очень высокопоставленной донной, чего доброго с королевой.

- Кто бы ни принес тебе это кольцо, пусть это служит тебе знаком, что я никогда более не желаю видеть ребенка... ты понимаешь меня...

- О, совершенно! Положитесь на меня во всем, старая Непардо исполнит вашу волю, высокая донна, однако... как зовут эту малютку?

- Назови ее Марией, Марией-Энрикой! Но обыкновенно зови ее Марией, я так приказываю тебе; имя ее отца тебе незачем знать, для тебя имеет важность только мое желание и кольцо, которое я тебе показала. Не забудь же: изумруд с короной.

- И с вензелем, - добавила старуха, - память моя еще свежа, высокая донна.

Незнакомка отдернула покрывало с ребенка, которого она вручила одноглазой Непардо, взглянула на прелестную девочку, смотревшую ей прямо в лицо своими большими невинными глазами, потом плотнее завернулась в мантилью и пошла к двери хижины.

- До свидания, Мария Непардо, - сказала она своим ледяным, сухим голосом, в знак прощания махнула прекрасной, точно выточенной из мрамора рукой и спешно переступила через порог. Одноглазая хозяйка, и без того уже сгорбленная от старости, не переставала низко кланяться ей и провожала ее до двери.

- Останьтесь! - приказала прекрасная донна, не желавшая, чтобы поставщица ангелов наблюдала за ней.

Луна ярко освещала высокую прекрасную фигуру незнакомки, поспешно шедшей к берегу. Воздух в хижине был так удушлив и так пропитан зловонием, что теперь она захотела на минуту откинуть свою вуаль и вдохнуть в себя свежую прохладу. Она оглянулась назад, но старуха вошла уже в хижину. Тогда она подняла вуаль и лунный свет через пальмовые вершины упал на прекрасное холодное, мраморное лицо Аи. Она казалась так пленительна, что легко можно было поверить ее прежней жизни среди королей.

- Графиня генуэзская, заклейменная железом палача, всех вас заберет под свою власть! - прошептала она чуть слышно, снова опустила вуаль и быстро подошла к гондоле, в которой должна была возвратиться на берег.

ЭНРИКА И АЦЦО

Вту ночь, когда цыгане с плачем и с песнями, так странно и чуждо звучавшими, хоронили своих убитых, Аццо, полный тревоги, стоял на коленях возле белой женщины, не приходившей еще в себя после страха, испытанного ею. Лицо Энрики раскраснелось и пылало от жара, рот передергивало судорогами, так что Аццо, в испуге и беспокойстве, не сводил с нее глаз. Он прохлаждал ей лоб водой, и по каплям смачивая ей сухой язык питьем, которое опытная цыганка сварила для прекрасной белой женщины.

Несколько дней спустя, старой Цирре также пришлось стоять на коленях у постели, устроенной из веток и мха; старый цыганский князь, до сих пор не обращавший внимания на свою рану в руке, вдруг почувствовал в ней такую невыносимую, жгучую боль, что быстро сорвал с нее рубашку и, крепко стиснув зубы, подал старой Цирре, прося исцеления.

Старуха с криком ужаса заметила, что рана начинала чернеть. Она немедленно уложила князя в постель, так как необходимо было привести все тело в спокойное положение, и призвала на помощь все свое искусство, чтобы отыскать наилучшее средство против распространения антонова огня. Старая Цирра очень хорошо знала все тайные свойства растений и корней. Не было почти ни одной болезни, против которой она бы не нашла лекарства. В настоящую минуту опасность была очень велика, потому что могло начаться заражение крови. Нужно было оказать скорую помощь, иначе все будет потеряно.

Старая Цирра поняла это. Она стала искать снимающие боль травы для раны. Внутрь она дала выпить больному подкрепляющий чай, который вынула из своего запаса. Она неотступно ухаживала за цыганским князем, терпеливо переносившим свою боль, но не забывала при этом давать Аццо полезные наставления и прохладительные напитки для Энрики. Тяжелые сны и образы тревожили бедную женщину, лежавшую в бреду. Она с открытыми блестящими глазами говорила несвязные слова, которых Аццо не понимал.

- Сжальтесь, дон Мигуэль, сжальтесь! - стонала она. - Ваше проклятие преследует меня и моего несчастного ребенка. Я буду избегать Дельмонте, я буду просить милостыню, только возьмите назад это жестокое проклятие! Франциско святой, а брат его Жозэ - сатана, он протягивает ко мне свои жадные руки... На них кровь... Он хватает моего ребенка, ребенка Франциско... Его пальцы в крови... Сжальтесь!

Тут только Аццо вспомнил, что ее ребенка не было с ними. Он знал, что белая женщина, как только выздоровеет от опасной горячки, спросит его:

- Куда ты дел моего ребенка?

И Аццо не находил ответа на этот страшный вопрос, полный горячей материнской любви. Он должен будет сказать ей:

- Белая женщина, дитя твое потеряно!

Это было бы жестоким, смертельным ударом для выздоравливающей. Аццо начал припоминать, где он мог отыскать ребенка Энрики. Наконец, ему стало ясно, что он забыл его подле обеспамятевшего Жозэ. Этот враг белой женщины вероятно схватил его, так как Аццо, обрадовавшийся, что может спасти Энрику, забыл умертвить его.

Он отправился на то место, где некоторое время назад нашел Энрику, лежавшую без чувств. Жозэ не было там, а вместе с ним исчез и ребенок. Аццо возвратился в табор к больной, находившейся в лихорадочном бреду, чтобы спасти, по крайней мере, ее, которую он любил больше жизни и за которую с радостью отдал бы все на свете. Он любил ее больше своего старого отца, метавшегося теперь по земле от страшной боли.

На другой день старая Цирра подозвала Аццо к постели отца. Она должна была сознаться, что никакое искусство, никакие тайны природы не могли остановить антонова огня, уже дошедшего до плеч. Цыганский князь, несмотря на крепкое телосложение и на привычку к кочевой жизни, умирал. Он подозвал к себе своего сына, единственного потомка тех царей, которые, утратив свой престол и свое отечество, пошли скитаться по чужой земле.

Старая Цирра принесла ему его предводительский посох и ожерелье из серебряных шариков. Он дал ей знак уйти и оставить его наедине с сыном, потом с трудом приподнялся, опираясь на свою здоровую руку. Аццо упал перед ним на колени.

- Множество столетий тому назад, - сказал умирающий цыганский князь, - наши отцы, вытесненные с истоков Инда кровожадными и корыстными племенами, оставили свое отечество, чинганскую землю, чтоб поискать другие места. Тогда толпой переселенцев управлял некто по имени Аццо. Аццо был царь. Он взял с собой в далекую опасную дорогу свое сокровище, чтоб в случае нужды доставить помощь и спасение себе и своему народу.

- Мы, значит, происходим от этого Аццо, который был выгнан из своей земли и отправился искать убежища? - спросил сын больного, терзаемого ужасными страданиями князя.

- Этот Аццо- мой и твой предок! Он пошел через южные персидские пустыни, что простираются от Мак-рана до Евфрата, потом через Аравию. Переселенцы разделились. Между народом, сделавшимся теперь кочевым племенем, возникло недовольство, и, хотя великий Аццо пожертвовал для народа большую часть того сокровища, которое взял с собой, мятежники покинули его; каждый выбрал себе другую дорогу. Некогда столь могущественное чинганское племя рассеялось, разбрелось во все стороны, и от могущества его не осталось и следа! Предок твой дошел, наконец, до этой земли. Тут он увидел леса и степи, в которых мог укрыться с остатками своего народа...

Старый цыганский князь с трудом продолжал свой рассказ. Силы его исчезали все быстрее и быстрее, он уже чувствовал, как медленно и вяло текла кровь в его жилах.

- И этот последний остаток раздробился, - с трудом продолжал он, - часть народа погибла на юге, другая - во Франции. Так слушай же! Остатки того сокровища, которое наш предок взял с собой из нашей далекой родины, и которое я еще старался увеличить, достанутся тебе! Одному тебе принадлежат эти богатства, зарытые в вековом лесу, по ту сторону Мадрида! Ты один можешь вырыть их, ты один должен владеть ими! Не расточай их, позаботься о потомках, позаботься о том, чтобы собрать рассеянные племена. Ты князь цыган. Твое богатство, имя и звание принадлежит тебе по праву, по наследству.

Умирающий сорвал с шеи ожерелье из серебряных шариков и, собрав последние силы, надел его на шею сына. Затем он вручил ему княжеский посох и начал оглядываться кругом, как будто чего-то искал. Большая часть его орды была убита, последний остаток древнего племени царей, пришедших издалека, мало-помалу уничтожался. Умирающий чувствовал, что те немногие мужчины и женщины, еще остававшиеся в живых, после его смерти окончательно разбредутся. Аццо поцеловал руку своего отца.

- Под большим священным камнем на склоне горы Оры, в самой чаще нашего леса, ты найдешь урну с золотом и драгоценными камнями.

- Ты показал мне это место, - сказал Аццо.

- Значит, все исполнено, что мне следовало, пока я жив... совершить... и приказать... Душно мне! - закричал умирающий слабым голосом. - Свету... темно, мрачно... вокруг меня...

Старый цыганский князь испустил дух в объятиях своего сына. Аццо стоял на коленях подле тела отца и молился. Старая Цирра не стонала и не плакала. Она обождала, пока Аццо отойдет от покойника.

Тогда она распустила свои длинные волосы, разметавшиеся по ее отцветшему лицу, и подошла к умершему. Осторожно вынула она кинжал из пояса покойника и привязала его к постели, острием вверх.

Старая Цирра чувствовала, что и для нее настала пора умирать, когда скончался отец Аццо, цыганский князь. Молча и с удивительным спокойствием бросилась она на мертвое тело, так что поднятый кверху кинжал поразил ее сердце.

Часто называют цыган трусливыми, эгоистичными существами, ничего не уважающими и не заслуживающими никакого уважения, но между ними всегда были и будут благородные, сильные духом люди.

Старая Цирра не могла более жить без цыганского князя. Она видела упадок своего бездомного, теперь окончательно разоренного племени и решилась лучше умереть, нежели продолжать свою одинокую жизнь.

Когда настала полночь, Аццо, который предчувствовал намерение Цирры, отнес своих родителей к Гуадарамскому озеру. Там на дне его, среди бесчисленных мужчин и женщин их племени, должны они были покоиться вечным сном.

Аццо видел, как рассеивались остатки его орды, но он не обращал на это внимания. Душа его вся была занята только белой женщиной, которая после долгого спокойного сна пробудила в нем, наконец, надежду сберечь ее. С трогательной заботой просиживал он над ней ночи, осторожно покрывая ее теплыми одеялам и, наконец, заметил, к несказанной своей радости, что Энрика была спасена. Она открыла свои прекрасные глаза, взгляд которых был мягок и лучезарен, как звездное сияние в летнюю ночь.

- Останься, Франциско! - прошептала она. Потом она выпрямилась и с удивлением посмотрела

вокруг себя. Сон исчез. Возле нее сидел цыган, не спуская с нее своих огненных взоров. Теперь только начала она припоминать все случившееся.

Энрика протянула руку счастливому Аццо, как бы благодаря его за помощь и попечение о ней, но потом она дико оглянулась, ища что-то, и губы ее задрожали.

Аццо заметил это и постарался утешить ее, иначе выздоравливающая легко могла впасть снова в страшную горячку.

- Я не смел оставить тебя, белая женщина, но теперь я пойду за твоим ребенком! Будь спокойна и терпелива, я сделаю все, что ты потребуешь!

- Так принеси же мне моего ребенка, отыщи его, я хочу его видеть!

Энрика чувствовала такую слабость и изнеможение после болезни, что скоро опять крепко заснула. Аццо принес подкрепляющий напиток и попробовал постепенно приготовить ее к тому, что он нигде не мог найти ее ребенка.

- Жозэ похитил его, - воскликнула она, хватаясь руками за Аццо, - спаси меня от него, спаси моего ребенка, ради всех святых!

- Аццо будет защищать тебя ценой своей жизни и отыщет твоего ребенка, но сперва пойдем со мной к горе Оре, там у меня есть неотложное дело! С помощью богатств, которые я там найду, мы преодолеем все препятствия, и я все положу к ногам твоим, чтобы ты подарила меня радостным взглядом твоим ясных очей!

- Я должна отыскать Франциско, Франциско поможет нам! - шептала Энрика, медленно отправляясь в путь вместе с Аццо. - Обещай мне, что ты проведешь меня к моему Франциско! Ведь ты говоришь, что любишь меня, ты ухаживал за мной, спас мне жизнь, так доверши свое доброе дело и найди мне Франциско! Я прокляну тебя, если ты, сохранив мне жизнь, будешь держать меня вдали от него. У меня одна мысль, одно стремление - найти его, и если ты откажешь мне в этом, то лучше бы мне погибнуть! Обещай мне, благородный Аццо, что ты до конца исполнишь свое доброе дело, что ты во всем поможешь мне, бездомной, и ты приведешь меня в объятия моего Франциско Серрано.

Аццо печально слушал трогательные, умоляющие слова прекрасной Энрики и убедился, что пока Франциско будет жив, ему не добиться ее любви. И все-таки Аццо во что бы то ни стало хотел назвать белую женщину своей! Он надеялся, что если ему удастся убить Франциско, то Энрика забудет своего прежнего друга и согласится принадлежать ему!.. Но убить его он должен будет тайно, потому что если Энрика узнает, тогда будет потеряна всякая надежда на ее взаимность.

- Хорошо, - сказал, наконец, Аццо, - я буду искать с тобой Франциско Серрано, потому что ты любишь его! Я заглушу боль в моем сердце и забуду, что мысли Энрики принадлежат другому, но одно пусть обещает мне белая женщина, - прибавил он с мрачным сверкающим взором. Лицо его дрожало, полное страстной любви.

- О добрый, благородный Аццо! - в восторге воскликнула Энрика. - Теперь я охотно пойду с тобой! Ты поможешь мне отыскать Франциско и моего ребенка!

- Только одно обещай мне, белая женщина! Ты должна будешь идти со мной, куда я тебя поведу, будешь носить одежду, которую я принесу тебе и будешь принадлежать мне, если твоего Франциско Серрано нет более в живых!

Энрика в ужасе остановилась.

- Что ты говоришь, Аццо? Если моего Франциско нет более в живых?

- Тогда ты должна принадлежать мне! - повторил пламенный сын чужой земли.

- О, Пресвятая Дева поможет мне, - прошептала Энрика, подымая взоры к нему, - я увижусь опять с Франциско! Я найду своего ребенка!

- Обещаешь ли ты мне, что я от тебя требовал?

- Обещаю! Помоги только найти Франциско и мое маленькое сокровище!

Глаза Аццо загорелись горячей любовью. - Так пойдем на Ору, а оттуда в Мадрид! - воскликнул он.

КАРНАВАЛ

С наступлением 1844 года при мадридском дворе начали устраиваться блестящие празднества.

Молодой, но уже отживший принц Франциско де Ассизи приехал из Неаполя к испанскому двору, и в его честь задавались беспрестанные балы и банкеты, стоившие огромных денег. Говорили, что молодой Бурбон имеет намерение посвататься за свою родственницу, прелестную королеву Изабеллу.

Мария Кристина, находившаяся под влиянием патера Маттео, который до своего приезда в Мадрид играл немаловажную роль при неаполитанском дворе и был горячим поклонником принца Франциско, была согласна на этот брак. Супруг королевы-матери, герцог Рианцарес, тоже подал свой голос в пользу этого плана, хотя наружность принца ему очень не нравилась.

И действительно, маленькая, жиденькая фигурка принца Ассизи напоминала куклу своей миниатюрностью. Черты лица его были правильные, красивые, но зато цвет кожи был грязно-желтый, щеки блеклые, а глаза так безжизненны, что неприятно было смотреть на молодого принца, уже совсем отжившего, одряхлевшего.

То же самое было и с его умственными способностями. Весь его интерес сосредоточивался на охоте и на молитве.

Когда принц Франциско был представлен молодой королеве Изабелле, он не мог даже поддержать разговора, и живая, словоохотливая королева, наконец, обратилась к Олоцаге и к Серрано, стоявшим тут же поблизости. Скоро она разговорилась с ними так оживленно, что Мария Кристина сжалилась над принцем и завела с ним беседу о их общей родине. После ухода гостей она спросила молодую королеву, отчего она так мало разговаривала с принцем. Изабелла расхохоталась и отвечала:

- Да ведь принц пищит, а не говорит. Такого голоса я еще не встречала ни у одного мужчины! Я отвернулась поскорее, чтобы не расхохотаться ему в лицо! Хоть бы умел извлекать возможную выгоду из этого забавного голоса, но ведь из него надо вытягивать слова - это уже не смешно, это скучно.

Изабелла была права. Голос принца Франциско был так высок, так неестествен для мужчины, что нельзя было слышать его без удивления и выносить его разговор.

В сравнении с дворянами королевской гвардии он играл весьма печальную роль, а потому никто не обвинил бы молодую королеву, что она охотнее разговаривала с ними, чем со своим скучным неаполитанским кузеном.

Прим, Серрано и Олоцага за усердие и храбрость были, по приказанию королевы Изабеллы, назначены командорами, а Топете - контр-адмиралом. Негр же получил из рук королевы драгоценную золотую цепочку с медальоном, в который был вделан ее портрет. Гектор чрезвычайно гордился этим подарком и гордо расхаживал с ним по улицам Мадрида, как будто каждому готовился закричать: "Смотрите-ка, это мне повесила на шею ваша королева!"

С того утра, когда Изабелла приняла четырех спасенных дворян и приветствовала их, не скрывая своей радости, она еще не имела случая поговорить отдельно с Серрано, хотя втайне сильно этого желала. Он часто бывал между гостями или в числе дежурных офицеров за столом Марии Кристины, но она не могла найти удобной минуты, чтобы завязать с ним интимный, откровенный разговор. Ее прекрасные глаза с восторгом следили за стройной фигурой Серрано, а юная головка уносилась в мечтах.

Серрано с изумлением заметил взоры молодой королевы, обращенные на него. Сначала он не знал, чем объяснить их, но потом у него мелькнула мысль, что эти взоры безмолвно говорили ему о тайной, только что зародившейся любви.

Любовь королевы, притом такой молодой и прекрасной, как Изабелла, имеет непонятную, всемогущую прелесть. Франциско Серрано чувствовал это каждый раз, когда видел ее.

До этого времени он не был к ней ближе чем все другие придворные офицеры, и между ними еще не было произнесено ни одного откровенного слова.

Франциско Серрано, и без того ослепленный блеском придворной жизни, совершенно поддался обаянию быть любимым и отличенным молодой прекрасной королевой. Он уже начал мало-помалу забывать, что его клятвы, его любовь принадлежали другому существу. Грациозная фигура Энрики, скорбно протягивавшая к нему руки, все более и более бледнела перед возникавшим образом прекрасной голубоглазой королевы. Иногда Энрика еще являлась ему во сне: она смотрела на него полными слез глазами, показывала ему своего ребенка и манила его к себе, уходя вдаль.

Но он обо всем забывал, как только приходил в покои Изабеллы, как только подмечал задумчивый взгляд королевы, любившей в первый раз.

- Дон Серрано, - сказала она ему однажды, когда приближалось время карнавала, - вы знаете, что в честь нашего кузена будет устроен во дворце маскарад. Вы в числе приглашенных, и мы надеемся увидеть вас.

- На таких больших маскарадах трудно быть замеченным, ваше величество, - отвечал Франциско, - трудно всех рассмотреть и кого-либо найти.

- О нет, можно найти того, кого желаешь видеть! Какой цвет вы любите больше всех, дон Серрано? Извините за мой вопрос и отвечайте скорее! Мой скучный кузен идет к нам!

- Голубой цвет ваших прекрасных глаз кажется мне самым очаровательным! - прошептал Франциско, кланяясь королеве, которая теперь с улыбкой встала навстречу принцу де Ассизи и, поклонившись Серрано, приняла предложенную ей руку унылого кузена.

- Высокая кузина, - сказал возбужденный шампанским и потому более разговорчивый, чем всегда, маленький, тщедушный принц, - через восемь дней состоится прелестное увеселение - маскарад, потому позволю себе предложить вам вопрос, за который прошу извинения: какой цвет более всех нравится моей кузине?

Изабелла улыбнулась забавному случаю.

- Если вы хотите, чтоб я сказала откровенно, принц...

- О, дорогая кузина, умоляю вас!

- То я должна сознаться, что мой любимый цвет зеленый, ярко-зеленый! Неужели вы этого еще не заметили? О, так я должна упрекнуть вас в невнимательности!

- Напротив, я это заметил, ведь диадема у вас с зелеными листьями. Пора бы вам, однако, перестать бранить меня, высокая кузина! В обществе прекрасных дам необходимо научиться обращать внимание на все!

- И все хорошенько запоминать, принц! Благодарю за вашу руку, будьте здоровы и не скучайте до маскарада!

Изабелла раскланялась, чтобы уйти с маркизой де Бевилль в свои комнаты. Принц Франциско поцеловал маленькую, хорошенькую ручку своей улыбавшейся кузины и еще что-то шепнул ей про зеленый цвет.

Когда портьера задвинулась и принц, убежденный, что сегодня он произвел особенно благоприятное впечатление на молодую королеву, возвратился в залу, Изабелла от души расхохоталась.

- Если вы увидите на балу зеленого карлика, маркиза... ха! ха! ха!.. то будьте уверены, что это мой высокочтимый кузен из Неаполя. Зеленый цвет вдруг оказался и его любимым цветом чуть не с колыбели! О, как весело будет на этом маскараде!

По улицам Мадрида волновалась пестрая толпа. Наступил карнавал с разнообразными увеселениями и его праздновали с той необузданной, беспечной веселостью, которая свойственна всем народам юга. На Пуэрто-дель-Соль, как и на Прадо, с утра до вечера делали тысячу глупостей, самых резвых и удальских, в которых принимал участие не только простой народ, но и мадридская аристократия, скрытая под маской. Надевались самые фантастические костюмы и чем они были забавнее, тем больше возбуждали смеха. Тут колдунья разъезжала по улицам на плечах рыцаря, там дон Кихот сидел верхом на палке вместо Россинанта. Султан шествовал с гаремом, состоявшим из переодетых в женское платье мужчин, бородатые лица которых были весьма каррикатурны; далее шли козел и портной, который деревянными ножницами, оклеенными серебряной бумагой, щипал обнаженные руки замаскированных донн, в то время как козел его становился в самые забавные позы и делал неистовые прыжки.

Пестрая толпа и восторженные крики наполняли все улицы и площади. Даже Пласо Педро забыла теперь свое древнее назначение, даже на ней теснился веселящийся народ, хотя менее роскошно одетый, чем на Пуэрто-дель-Соль, вокруг балаганов, где "черный великан", при звуках крайне фальшивой музыки, пожирал маленьких детей, а "доктор Фауст" показывал свои необъяснимые фокусы.

Старый и малый, богатый и бедный, забыв все различия классов, все заботы, полностью отдались веселью.

Мадридцы праздновали карнавал даже в самые тяжелые, самые несчастные свои годины: поэзия этого веселья развлекала народ и заставляла его забывать, хотя бы только на неделю, его позор, его бедствия, деспотизм духовенства, тяготевший над ним, точно роковое проклятие. Он плясал и скрывал свое озабоченное, бледное от голода и изнеможения лицо под толстой румяной маской.

Этот раз карнавал праздновался со здоровым юмором, с невозмутимой беспечностью. Опасности последних нескольких лет были забыты - войска карлистов были далеко, они ведь и сами праздновали карнавал в горах. Чужой принц, гостивший при дворе, велел бросать в народ золотые монеты и разносить ему печенье и фрукты. Молодая королева, разъезжая по Прадо, дарила разные красивые безделушки женщинам и девушкам, теснившимся вокруг ее экипажа, а мужчинам из простонародья, принимавшим ее с восторженными, громкими криками "виват", приветливо кланялась. Ни один форейтор не расчищал дорогу впереди, ни один солдат не конвоировал открытого экипажа. Молодой хорошенькой королеве не угрожало ничего, кроме бесчисленного множества летевших на нее цветов и букетов, которыми она, мать ее, Мария Кристина, и младшая сестра Луиза были почти засыпаны. Только у самых дверец экипажа, вежливо и осторожно, давая место теснившейся толпе, ехали два высокопоставленных офицера, дон Франциско Серрано справа, подле королевы Изабеллы, и дон Жуан Прим на другой стороне, возле королевы-матери.

Такое отличие доставалось только самым высшим грандам и фаворитам; поэтому народ узнал, что дон Серрано и дон Прим, пользовавшиеся милостью королевы, быстро подвигались к почестям. Иногда их сменяли дон Олоцага и дон Топете. Кроме того, молва о их необыкновенных приключениях во время погони за карлистами уже разнеслась по всему городу и не замедлила доставить им популярность, имевшую чрезвычайно важное значение.

Настал день большого придворного праздника.

Нетерпеливее всех ожидала его четырнадцатилетняя Изабелла, которая имела большую склонность к романтическим приключениям. Маскарад предоставлял ей прекрасный случай устраивать встречи и сцены по своему желанию при содействии фантастической, обворожительно роскошной обстановки, полной блеска красок и поэзии.

У главного портала, куда должны были подъезжать экипажи с гостями, были расставлены канделябры в виде светящихся деревьев. Кругом, на террасах, горели плошки. Ракеты без шума, пестрыми шарами взлетали в воздух, возвещая начало праздника.

Экипажи подъезжали длинными вереницами, поворачивали к подъезду и останавливались у лестницы, залитой светом, которая вела в приемные залы королевы.

Широкая мраморная лестница, покрытая коврами, оживилась. Вдоль золотых перил на каждой ступени стояли слуги, ожидавшие приказаний гостей.

Там, где эта лестница, ведущая в парадные залы, разветвляется, стояли по обе стороны два колоссальных льва, на одного из которых Наполеон, въезжая в Мадрид, положил руку и сказал: "Теперь ты в моей власти, кастильский лев!" У этого места мужчины и дамы расходились в разные стороны, чтобы потом, пройдя через множество передних, встретиться в волшебных громадных комнатах, откуда уже раздавалась музыка.

Для того чтобы незванные, под прикрытием маски, не очутились на придворном балу, генерал-интендант дворца отдал приказание слугам каждого экипажа при въезде в портал называть по имени сидящих в экипаже приглашенных.

Таким образом, в числе других высоких имен, называемых со всеми титулами, слышались и те, которые особенно интересуют нас: дон Серрано, дон Топете, принц Франциско де Ассизи, дон Олоцага, дон Жуан Прим. И, наконец, лакей, сидящий подле кучера в богатой обшитой галунами ливрее, шепотом произнес: "Его преподобие, патер Маттео!" - камердинеры поклонились, и экипаж покатился под колонны.

Лакеи, отворяющие дверцы, не знают, кто сидит в карете; если бы они даже знали, то не удивились бы тому, что патер королевы-матери в маске посещал бал.

Выйдя из кареты, патер помог сойти приехавшей вместе с ним донне, царственная фигура которой обращала на себя внимание. Замаскированная донна, патер и другие неузнаваемые гости поднялись наверх, в парадные залы, где уже волновалась блестящая толпа и кипела фантастическая, веселая жизнь.

Главная зала с зеркальными стенами, кажущаяся неизмеримой, ослепительно освещена четырьмя люстрами, усеянными огнями, и множеством канделябров. Посреди этой залы, которая вмещала более четырехсот человек, был устроен высоко бьющий фонтан, распространяющий аромат и прохладу, а по углам залы раскинуты великолепно убранные шелковые палатки, в которых столы сервированы шоколадом, мороженым, шампанским и конфетами.

К этой большой зале, называемой залой Филиппа, примыкает другая, маленькая и круглая, так называемая приемная гостиная, откуда отворенная настежь дверь ведет на широкую лестницу, спускавшуюся под открытым небом прямо в парк и освещенную для сегодняшнего бала бесчисленным множеством огней.

С другой стороны Филипповой залы находится ротонда из раковин, обширная, слабо освещенная комната, разделенная коридором на две половины, образующие два полукруга. Каждый из этих полукругов, несколько продолговатых, образует восхитительный грот из раковин, посреди которого, между группой мраморных наяд, плещет фонтан. Садовые стулья и спрятанные в искусственном камыше мягкие скамейки соблазнительно манили отдохнуть. Сверху падал матовый блеск, точно лунный свет в летний вечер. Но как ни пленительны оба грота, они для посвященного человека имеют отталкивающее свойство: их устройство таково, что в одном из гротов явственно можно расслышать все, что чуть заметно шепчется в другом, хотя они отделены широким коридором и портьерами.

К одной из этих прелестных комнат приближалась теперь та донна, которая приехала с патером Маттео. На ней красивая шелковая накидка, падающая на плечи пышными складками и покрывающая голову так, что оставляет на виду только ее лицо в черной атласной маске, из-под которой блестели ее темные глаза.

Вслед за ней отделился от толпы и прошел туда маленький господин в живописном костюме неаполитанских рыбаков. В сетке, украшающей его голову, продернута изумрудно-зеленая лента, зелеными бантами завязаны его короткие штаны. На плечах и на рукавах зеленая серебристая вышивка, а лицо его покрыто черной маской.

В то время как донна в красной шелковой накидке и зеленый рыбак вошли в один грот, в другой тихонько прокрадывался не замеченный ими доктор в большом белом парике, с карикатурной маской и с огромной тростью. Он очень обрадовался, что этот грот еще не занят, следовательно, он беспрепятственно может подслушивать, о чем будут говорить в другой половине маски, за которыми он следил.

Рыбак догнал донну и дотронулся до ее плеча.

- Зачем ты убегаешь от меня, гадальщица? - сказал он. - Мне бы хотелось показать тебе руку, чтоб узнать от тебя будущее!

- Я не убегаю от тебя, маска, я только на минуту пришла прохладиться в этот грот.

- Так отдохнем здесь вместе. Твоя фигура и твой голос, несмотря на маску, мне так знакомы, что я попросил бы тебя побыть со мной несколько минут. Мне хочется узнать наверное, кто ты такая.

- Ты не должен узнавать этого, маска!

- Ах, ты напомнила мне, что... вот возьми мою руку и погадай мне!

Зеленый рыбак быстро снял белую перчатку и подал гадальщице левую руку, сверкавшую дорогими перстнями.

- Ты привык повелевать, как я вижу, а будущее твое готовит тебе престол... ха, ха, ха, принц Франциско, не правда ли, я отлично гадаю? Вы забываете вашу рыбачку небесно-голубого цвета! А заметили ли вы, что между гостями есть также голубое домино? Ну, ступайте же, не медлите, оставьте гадальщицу заниматься своим ремеслом.

- Юлия! Возможно ли? Божественная женщина, так это ты? - прошептал принц Франциско и хотел подвести донну к одной из мягких скамеек.

- Потише, принц. Помните, что мы с вами не в неаполитанском дворце, да к тому же то время, когда вы были у моих ног, уже давно прошло, так давно, что можно... забыть его!

- Юлия, что ты говоришь? Как я могу забыть эти счастливые дни, в которые я узнал жизнь и ее радости? Если ты забыла меня, то никогда меня не любила, значит ты давала ложные клятвы!

- О, принц, клятвы любви не следует понимать так буквально: видите, я великодушнее чем вы, и отдаю вам назад все ваши, поскольку вижу, что вы любите королеву и будете осчастливлены браком с ней! Покорно благодарю за сладкие оковы, принц! Графиня генуэзская вам клянется!... Ха, ха, ха!..

Ая быстро вывернулась из 'рук маленького принца, чтоб возвратиться в залу, и при этом необыкновенно ловко и расчетливо спустила темно-красный плащ, до этого покрывавший густыми складками ее прекрасные, роскошные формы. Под ним на графине генуэзской было чешуйчатое трико, плотно облегавшее ее всю от груди до ног и блестевшее свинцовым, серо-голубым цветом. Сверху развевалась белая легкая юбочка с голубой отделкой.

Этот костюм так резко обозначал пластичные формы ее прекрасного тела, что принц на минуту онемел, пристально глядя на нее. Он вспомнил чарующее влияние, которое всегда имела на него графиня генуэзская.

Франциско де Ассизи побледнел, руки его, которыми он старался удержать прекрасную Юлию, дрожали.

- Только тебя люблю я, останься! Еще минуту доставь мне наслаждение полюбоваться твоей красотой, - воскликнул он и упал на колени, - ведь я так долго был лишен тебя!

- Принц у ног преступницы, осужденной на галеры! Знает ли его высочество, что жизнь иногда так смешна, так жалка, что того и гляди решишься на самоубийство!

- Ради всех святых, неужели ты, прекраснейшая из женщин, на которую с восхищением обращены все взоры, неужели ты можешь ненавидеть жизнь? За то, что ты на улице пронзила кинжалом свою соперницу, раздраженный народ предал тебя суду! Я бы, напротив, превознес тебя за это: ведь поступок твой был явным доказательством твоей любви!

- Графиню генуэзскую присудили к галерам, народ пришел бы в неистовство, если бы этот приговор не был объявлен публично!

- У тебя были покровители, доставившие тебе возможность бежать, но друг твой, измученный тоской Франциско, напрасно ждал твоего возвращения, любви от тебя, известия, привета!

- Графиня генуэзская была изгнанница, принц, могла ли она думать, что Франциско, которого она любила, который почтил ее своей привязанностью, еще удостоит ее ласковым взглядом?

- Юлия, душа моя принадлежит тебе! Не покидай меня больше, будь моей!

- О, какое счастье, принц, слышать эти слова! - сказала она с невыразимой прелестью своего голоса. Ая, в мыслях смеявшаяся над ним, отодвинула свой плащ в сторону, - но я не могу более быть у вас, оставьте меня!.. Скажу вам только, что желая еще один раз увидеться с вами, я решилась проникнуть сюда, в мадридский дворец, где живет ваша невеста, и не пожалела для этого никаких усилий, преодолела все трудности, пренебрегла всеми опасностями! Да, принц, еще один только раз пришла я взглянуть на вас, а теперь прощайте.

- Юлия!

- Вы забываете, принц, где мы находимся! Голубая рыбачка может внезапно прийти сюда, в этот грот, и будет неблаговидно, если она застанет зеленого рыбака на коленях перед незнакомой гадальщицей, а не перед ней!

- Я оставлю Мадрид сегодня же ночью, если ты потребуешь!

- Куда же вы отправитесь, принц Франциско? Бежать надо мне, изгнаннице, а не вам, жениху королевы!

- Останься, никто не посмеет до тебя дотронуться и похитить у меня! Если я подведу к алтарю королеву Испании, это будет делом политики, а не влечением сердца! Сердце мое принадлежит тебе, Юлия! Клянусь!

- Не клянитесь, принц! Уйдите!

- Ни на шаг не уйду, сядем лучше на эту скамейку, ее скрывает камыш и фонтан, насладимся нашим свиданием.

- Вы взволнованы!

- Был ли я когда-нибудь спокоен в, твоем присутствии?

- Сюда идут, прощайте, принц! Графиня генуэзская любит вас всей душой!

- Волшебница, ты должна быть моей, хотя бы это стоило мне жизни!..

Если бы в эту минуту сняли маску с лица поспешно удалявшейся Аи, то увидели бы ее торжествующую, насмешливую улыбку. Но она знала, что черная маска надежно скрывала ее смеющиеся черты.

Принц вскочил, услышав голоса за гротом, и поспешил к двери. Юлия исчезла в толпе главной залы, а мимо принца прошла турчанка, которую вел под руку виноградарь. Из второго грота осторожно выходил доктор.

- Она победила! - пробормотал патер Маттео и поспешил за гадальщицей в красном плаще, чтобы выразить ей свое одобрение.

Турчанка коснулась своей изящной, маленькой ручкой до руки виноградаря, когда изумрудно-зеленый рыбак проходил мимо них.

- Принц Франциско! - шепнула она.

- Ах, какая прелесть этот грот! Не угодно ли вам отдохнуть здесь немного на свежем воздухе, маркиза?

- Охотно, дон Олоцага, но... надо быть настороже, если желаешь мечтать при этом лунном свете!

- Вовремя напомнили, маркиза, благодарю вас! Я чуть не забыл, что здесь легко можно разболтать свои тайны!

- А что, дон Олоцага, если бы вы сели вон у того камыша, а я бы пошла в другой грот? Тогда никто не мог бы подслушать нас, кроме нас самих, а между тем ваши слова непременно долетали бы до моего уха так же, как и мои ответы до вашего!

- Презабавная мысль, маркиза! Одно только я могу возразить против нее: я был бы лишен вашего присутствия, а это для меня ужасно!

- Вы чрезвычайно опасны, дон Салюстиан, горе женскому сердцу, которое целиком поверит вам!

- О, маркиза, неужели вы не доверяете мне? Знаете, я придумал лучший план чем вы - не пойти ли нам вместе в грот отдохнуть?

- Вы намерены сидеть молча?

- Маркиза, можно говорить и без слов!

- Вы мечтатель, дон Олоцага!

- В пожатии руки, во взгляде скрывается иногда глубокий смысл, я желал бы поговорить с вами теперь таким образом!.. О, маркиза, отдайтесь чарующей прелести бала, забудьте пустую церемонность и согласитесь на мою просьбу. Ведь согласилась же перед этим королева на просьбу принца!

- Вы думаете? Ну, если вы удовольствуетесь таким согласием, дон Олоцага, то можете получить его!

- Как, вы думаете, что королева...

- Любезничает с высоким кузеном, - маркиза оглянулась по сторонам, - и дурачит его! Вы желаете, стало быть, того же? - Смотрите, вон идут рыцарь дон Прим и геркулесовский Пират, дон Топете, который везде сам выдает себя. Присоединимся к ним!

- Вы очень горды и холодны, маркиза!

- Но не так, как вы думаете! - воскликнула шаловливая, обворожительная турчанка. Она была в коротенькой юбке с тяжелой отделкой и в легкой, пышной дымке, волновавшейся на груди, которая из-под нее казалась еще пленительнее. Кокетливо надетый на голову тюрбан с бриллиантами довершал оригинальный костюм миловидной маркизы де Бевилль. Она подошла теперь к Топете и нарисовала ему на ладони Т, а потом расхохоталась его удивлению, так как, по ее мнению, каждый должен сразу был узнать его.

В Филипповой зале взад и вперед двигались маски.

Час тому назад королева Изабелла незаметно вошла в залу и смешалась с толпой гостей. Мария Кристина, одетая в дорогой костюм странницы, остановилась у ароматного фонтана, рядом с герцогом Рианцаресом, к статной фигуре которого чрезвычайно шел великолепный охотничий костюм. Она окинула взорами всю залу.

Домино и монахи, индусы и китайцы, полишинели и матросы, продавщицы цветов и королевы - все это мелькало перед глазами и сливалось в одну пеструю массу. Бриллианты и дорогие камни всех цветов сияли вокруг, роскошь нарядов донн говорила о богатстве аристократии.

Мария Кристина не могла потихоньку не заметить этого герцогу, который отвечал ей, как всегда, сухо и вполголоса:

- Значит они будут в состоянии заплатить лишние налоги, если этого потребует война!

В эту минуту прошел мимо регентши доктор с гадальщицей.

Мария Кристина пристально посмотрела на первого. Она узнала патера Маттео, своего духовника, который оживленно беседовал с донной.

- Ваше вступление было прекрасно и как нельзя лучше удалось, - шептал доктор, - я теперь не сомневаюсь, что вы опять достигнете вашего прежнего всемогущего влияния! Все что возможно будет сделать, чтоб поддержать вас, мы сделаем. Ведь договор наш не уничтожится при новых обстоятельствах и при новой обстановке?

- Вы знаете, Маттео, что я предана иезуитам, вы знаете, что я всегда поддерживала это общество своим влиянием...

- И не в ущерб себе, умная женщина!

- Положим, что выгода была обоюдная!

- Без сомнения, иначе братия не стала бы рисковать своей головой, чтоб...

- Чтобы спасти меня! Преподобный отец, вы ошибаетесь, если думаете, что я обязана своим спасением вашему обществу! - надменно и с суровой сухостью прошептала Ая. - Цепи мои уже были разорваны, когда братия нашла дорогу ко мне в тюрьму! Графиня сама сумела превратить своих тюремщиков в орудие своей воли!

- Полмира превозносит неотразимые прелести прекрасной Юлии. Не думайте, чтоб я на минуту сомневался в могуществе вашей красоты! Вы только что дали самое сильное доказательство...

- Оставьте лесть. Видите ли вон там рыбачку с голубыми бантами?

- Это королева!

- Один из голубых домино, которых здесь немало, идет рядом с ней в приемную гостиную. Мне перед этим показалось, будто голубая рыбачка назвала дона Серрано, но она прошептала это так тихо, что я едва могла разобрать...

- Вы правы, графиня, подле королевы действительно идет дон Франциско Серрано.

Глаза Аи заблестели. Когда она несколько минут назад вдруг подслушала это имя и увидела того, кого искала, она решилась пойти за ним вслед, но она хотела сперва удостовериться, действительно ли Франциско Серрано брат того Жозэ, с которым она говорила несколько дней тому назад. Теперь она узнала, что напала на верный след.

- Вы знаете дона Серрано, графиня? - спросил Маттео.

- Я сегодня хочу познакомиться с ним.

- Вы, кажется, намерены завоевать всех прекрасных мужчин, гордая Юлия!

- Мы с вами в этом отношении сходимся, ведь вы тоже с необузданной жадностью хотите завоевать и подчинить себе все души. Патер и женщина - есть ли более могущественные властелины на земле?

- Вы опять все та же гордая, надменная графиня генуэзская, не знающая никаких пределов и законов. Короткий перерыв вашего блистательного поприща пропал бесследно!

- Бесследно?

Ая незаметно под широким плащом ухватилась за левую руку, которая была тщательно прикрыта, как и всегда. При слове "бесследно" холодная, гордая графиня невольно дотронулась до известного места на руке. Мраморное прекрасное лицо ее сделалось под маской еще холоднее. Маленький рот с обольстительными пухлыми губами злобно передернулся. Казалось, что под этими прекрасными чертами таился смертельный яд.

Рука ее опустилась от невольно тронутого ею места, сатанинская улыбка мрачно задрожала на ее устах: так луч солнца блестит сквозь грозовые, свинцовые тучи. Взоры Аи следили за голубой рыбачкой и за домино.

Франциско Серрано был удивлен и испуган, когда заметил, что королева Изабелла одета тоже в голубой цвет. Он понимал, как неосторожно поступала она, надев его цвет, тогда как принц Франциско был в зеленом костюме, сиял изумрудным убранством! Что если Мария Кристина заметит сходство их костюмов. Что если оно бросится в глаза принцу?

Серрано обрадовался, когда увидел, что между гостями было еще несколько голубых домино, кроме него, но потом ему пришло в голову, что именно вследствие этого Изабелла не могла узнать его.

Тогда он начал следить за ней так пристально, как только позволяла толпа масок и скоро отделился от своих друзей, Прима и Топете, бывших до сих пор вместе с ним.

Королева шла под руку со своим кузеном, но должно быть, беседа их не была оживленной, потому что она начала оглядывать всю толпу. Вдруг она как будто нашла, кого искала, подошла к фонтану, вблизи которого стояла королева-мать, отпустила принца и остановилась на минуту в ожидании. Голубое домино подошло к прелестной рыбачке.

- Ты носишь один цвет со мной, прекрасная маска, - прошептал Серрано, притворяясь, что не узнает королеву, - позволь мне поэтому предложить тебе руку!

- Сперва дайте мне вашу ладонь! - отвечала королева вполголоса и нарисовала Ф и С на руке Серрано.

Франциско, как будто придумывая и соображая, отвернулся от прелестной Изабеллы, голубые глаза которой с обожанием смотрели на него. Она взяла его под руку и теперь в восхищении шла рядом с молодым, прекрасным дворянином, которому принадлежало ее сердце.

Через несколько минут Франциско медленно и взволнованно взял маленькую ручку своей донны и нарисовал на ней К и И.

Изабелла кивнула головой, точно обрадовавшись, что Серрано теперь узнал ее.

- Я узнала вас тот же час, а вы должны были несколько времени ходить и говорить со мной! - шептала она.

- Не мог поверить счастью, что королева выбрала один цвет со мной!

- Этот знак моей милости был необходим и для меня же самой! Как бы вы нашли меня иначе в толпе масок... как бы я вас узнала? А ведь я хотела поговорить с вами! - прошептала прелестная Изабелла и вдруг, опомнившись, покраснела под маской.

Франциско обомлел от восторга.

- О, зачем не могу я упасть на колени перед вами и покрыть вашу королевскую руку поцелуями? - сказал он, взволнованный, и забывшись пожал руку Изабеллы. Он с испугом заметил, что она отвечала на его пожатие - не ошибся ли он? Нет! Молодая, расцветающая, очаровательная королева любила его.

- Здесь, в зале, очень жарко дон Серрано, - шепнула она.

- Позволите ли вы мне провести вас через приемную гостиную на террасу?

- Да, пройдемте незаметно в парк. Помните, дон Серрано, я с вами уже раз шла по парку.

- В ту ночь, когда вы с маркизой захотели посетить улицу Толедо...

- И когда алхимик сказал мне такие ужасные вещи. Каждое слово его запечатлелось в моей памяти! А знаете ли вы также, дон Серрано, что с тех пор я много думала о вас, что я испытывала за вас страх и беспокойство, что я радовалась, когда вы въезжали во двор? Нет, вы этого ничего не знаете!

- А амулет ваш, спасший мне жизнь? О, королева, как благодарен я вам за все!

Рыбачка и домино одинакового цвета пошли на освещенную матовыми, разноцветными огнями террасу, по которой тут и там попарно ходили маски.

В аллеях парка также были гости, преимущественно вблизи великолепно освещенного фонтана, водяная пыль которого искрилась и блестела миллионами бриллиантов.

- Пойдемте лучше вот в эту аллею, она менее оживлена, дон Серрано, а после шума и толкотни в зале приятно насладиться минутой спокойствия.

- Как вам угодно, королева, - прошептал Франциско и, огибая душистую рощу, посреди которой возвышались тенистые сосны, повел счастливую, влюбленную Изабеллу сперва вниз, по освещенной террасе, потом в более темную аллею парка, где направо и налево виднелись слабо освещенные беседки.

Франциско был взволнован, сердце его сильно и громко стучало, он в эту минуту чувствовал только то, что под руку с ним шла недавно расцветшая, чудная женщина, что эта женщина была королева, молодая, прекрасная, любившая его.

Кто устоял бы в эту минуту против наслаждения вести под руку эту страстную молодую королеву?

Франциско Серрано забыл все, что связывало его с прошедшим, забыл свою прежнюю, когда-то столь пламенную, любовь, забыл и своего ребенка...

Бедная Энрика! Жестокая женщина похитила у тебя твое дитя, а прекрасная юная королева отняла у тебя Франциско.

В ту минуту, когда дон Серрано упав на колени, покрывая поцелуями трепетавшую ручку Изабеллы, в аллее послышались шаги.

- Сюда идут! Дон Серрано, прошу вас, уйдите!

- О, королева, за минуту такого счастья можно перенести все!

- Идут маски! Ради всех святых, встаньте и скорее ступайте в эту темную боковую аллею!

- Вы приказываете, я повинуюсь с тяжелым сердцем! Но дайте мне надежду, что в другой раз я буду иметь счастье быть у ваших ног! - быстро прошептал Франциско.

Изабелла отколола розу с груди и подала Франциско. Он прижал ее к губам и скрылся в темной сосновой аллее.

Королева медленно направилась к террасе. Со стороны рощи к ней приближались две маски, доктор и гадальщица.

- Он исчез, он ускользнул от нас! - тихо прошептала гадальщица доктору и повернула в освещенную аллею, ведшую к фонтану. Патер Маттео подошел к королеве и выразил удивление, что она одна в парке.

- В зале так душно, - с досадой ответила Изабелла, - я сошла в парк, чтобы отдохнуть.

- И совершенно одна? Не взяли с собой никакой статс-дамы? Вы легко могли простудиться вечером в парке, ваше величество!

- Я сейчас возвращусь в залу! А у статс-дам сегодня слишком много хлопот и для самих себя!

В то время как Изабелла с патером приближались к террасе, дон Франциско Серрано вышел из лабиринта садовых аллей к фонтану, чтобы также возвратиться в зал.

Несколько пар масок, шутя и болтая, ходили взад и вперед по широкой главной аллее. Франциско прошел мимо них.

Вдруг он почувствовал, что кто-то слегка дотронулся до его плеча; но он не обратил внимания, всецело занятый молодой, очаровательной королевой, от которой его так грубо оторвали.

- Дон Серрано! - явственно прошептала незнакомая маска, закутанная красным плащом.

Он остановился и оглянулся в изумлении.

- Дон Франциско Серрано, подождите минуту! Или ваша новая любовь влечет вас так неодолимо, что вы не только совершенно забыли про первую, но даже не можете остановиться на минуту?

- Кто ты такая, маска, что знаешь меня? - спросил Франциско, удивленный и испуганный.

- Гадальщица, как видишь!

- Ты, кажется, умеешь прочитывать на масках имена гостей?

- Если вам угодно, умею! Вашу руку, дон Серрано!

- К сожалению, я спешу, прекрасная маска.

- Вы любите королеву и не можете вынести ни минуты разлуки с ней!

- Кто осмеливается говорить это? Я хочу знать, кто ты такая!

- Женщина, довольно с вас! Вспомните об Энрике! Франциско вздрогнул. В ту самую минуту, когда он,

полный страсти, спешил вслед за Изабеллой, к нему вдруг подошла маска с упреком, с напоминанием, глубоко поразившим душу его.

- Энрика ищет вас! С искренней любовью и с трогательной верностью разузнает она о вас повсюду! Все искушения, которые манили ее, она оттолкнула твердо и сознательно, душа ее принадлежит одному вам, вы являетесь ей во сне, к вам стремятся все ее желания! Возвратиться к вам, найти вас, быть принятой вами с прежней горячей, несказанной любовью - вот единственная цель ее жизни! - шептала Ая своим задушевным голосом, по ее воле глубоко проникавшим в сердце всякого, кто ее слушал.

- Кто ты такая, маска, что напоминаешь мне теперь об Энрике? - спросил Франциско.

- Не старайтесь узнать, дон Серрано, никогда не узнаете! Довольно с вас того, что я говорила вам: Энрика ищет вас! С окровавленными ногами, раздирая платья о колючие кусты, идет она по вашим следам. Она не знает, где вы находитесь, она не знает, что вы таете у ног королевы!

Франциско вздрогнул, лицо его вспыхнуло под маской.

- Я должен знать, кто ты, маска, что осмеливаешься...

- Говорить правду? Не подымайте вашей руки, дон Серрано, чтоб отдернуть мою маску! Вы совсем забыли бедную Энрику, но если ее образ исчезает перед блеском, манящим вас, то вспомните, по крайней мере, вашего ребенка...

Гадальщица знала все. Она одним словом могла погубить его. Франциско убедился в этом с изумлением и ужасом.

Кто была эта непонятная женщина?

Он в раздумье стоял на одном месте, в сердце его начал оживать образ бедной, ищущей его Энрики. Он видел, как блуждал, стараясь рассмотреть его, ее прелестный кроткий взгляд. Он видел, как краснели от слез те самые глаза, про которые он, бывало, полный горячей любви, говорил, что солнце сияет, когда Энрика откроет их.

- Где она, где мое дитя? Я должен увидеть их обеих!

- Я с часу на час жду известия о них, подожди, скоро узнаешь!

- Кто ты, всемогущая женщина! Напрасно стараюсь я припомнить тебя, напрасно я смотрю на твою высокую, царственную фигуру, которую ты стараешься согнуть, и прислушиваюсь к незнакомому звуку твоего голоса.

- Не припоминай, не прислушивайся! Подумай об Энрике, подумай о твоем ребенке!

- Если ты женщина из плоти и крови, то... - Франциско, не помня себя от волнения и любопытства, хотел сорвать черную маску с лица, но она ловким движением уклонилась от него.

В эту минуту, когда голубое домино хотело пуститься за быстро удалявшейся гадальщицей, ему заслонил дорогу длиннорукий Пьеро, преследуя прекрасную Коломбину, убегавшую от него. Потом его окружила целая толпа масок, так что он должен был отказаться от своего преследования незнакомой гадальщицы. Он издали еще раз увидел ее в толпе, она насмешливо кивала ему, и ему показалось, что до него доносились слова:

- Подумай об Энрике, подумай о вашем ребенке! Потом она внезапно скрылась у него из глаз.

ДВОРЕЦ САНТА МАДРЕ

Между тем Нарваэц, герцог Валенсии, приобретал все больше и больше влияния не только на королеву-мать, но и на молодую королеву. Хотя этого черствого человека, никогда не испытавшего любви и вообще неспособного к теплому чувству, имели право упрекнуть в жестокости, но всеми было признано, что он человек честный и, при всем своем честолюбии, неподкупный.

Мария Кристина уважала и ценила в нем энергию, с которой он в несколько недель сумел освободить ее от тягостной опеки герцога Эспартеро, и строгую дисциплину, и изумительный порядок, водворившиеся в войске, благодаря его железной руке.

Эта строгость была в высшей степени необходимым нововведением, потому что в отдельных частях войск беспрестанно вспыхивали всякого рода недовольства и маленькие мятежи, которые принимали опасный характер, потому что переодетые шпионы дона Карлоса помогали недовольным деньгами и провиантом.

История внесет в свои летописи, что этот генерал с холодным, неподвижным лицом и с безжизненным взором сильной рукой боролся против мрачного влияния инквизиции, старавшейся опутать мадридский двор своими сетями, и одержал многие тяжело доставшиеся ему победы.

На широкой мало оживленной улице Фобурго возвышалось мрачное, неприветливое здание, которое все старательно избегали. Дворец инквизиции пользовался недоброй славой и наводил на всех ужас. Доминиканский монастырь и знаменитый дворец Санта Мадре, весь залитый кровью при Филиппе и Фердинанде, находились в одной и той же ограде.

В царствование упомянутых королей улица Фобурго совсем опустела, точно вымерла, потому что никто не хотел жить поблизости от страшного дворца инквизиции. Хотя жертвы всегда приводились ночью, и ночью же совершались все казни и пытки, но одна мысль, что вдруг донесутся до слуха жалобные стоны и крики умирающих, отравляла жизнь соседних обитателей. Поэтому все предпочитали селиться на других улицах, чтобы быть подальше от страшного дворца Санта Мадре. Он был наполнен народом еще при отце Изабеллы, но в последние годы, под управлением Марии Кристины, в нем царила темная, скрытая от взоров света, деятельность.

Последуем на улицу Фобурго, вслед за сгорбленным, плотно закутанным в рясу монахом, который поспешным шагом идет под тенью домов.

Была полночь. Луна ярко освещала плоские крыши и одну половину широкой улицы, которую избегал монах. По-видимому, он совершил далекое путешествие, его шляпа с широкими полями покрыта пылью, на ногах у него сандалии, и он опирается на посох. Несмотря на усталость, он широко шагает и, наконец, достигает высокой старой стены, которая тянется вдоль улицы Фобурго, на расстоянии, по крайней мере, пятисот шагов.

Толстый низенький монах подошел к углублению стены, где устроена дверь, и позвонил. Ожидая, когда к нему выйдут, он обернулся, и яркий лунный свет упал на его безбородое мясистое лицо.

На вид ему было лет двадцать пять. Маленький широкий нос над добродушными толстыми губами придавал его лицу хоть вульгарное, но внушающее доверие выражение. Можно было бы даже назвать круглое лицо монаха приветливым, если бы глаза его, которые довершали впечатление своим косым взглядом, не заставляли невольно усомниться в его добродушии. Он старался держать глаза опущенными, но когда незаметно подымал их, то в них отражалось столько коварства и хитрости, что даже его спокойная, обдуманная речь не могла заставить забыть этот взгляд.

Наконец, послышались шаги: кто-то приближался на звон колокольчика по каменным плитам монастырского двора. Ключ с треском повернулся в замке старой толстой двери.

- Кто там? - спросил грубый голос изнутри.

- Брат Кларет из доминиканского монастыря в Бургосе, - отвечал монах. Это был тот самый погонщик ослов, которого на наших глазах, несколько месяцев тому назад в трактире "Рысь" поймали на воровстве. В эти несколько месяцев он не только переменился наружно, вследствие беззаботной монастырской жизни, но и внутренне стал совсем другим человеком.

- Да благословят святые твое прибытие, брат Кларет!

- И да укрепят твою душу, брат привратник! - заключил входящий монах благочестивое приветствие.

Яркий свет луны заливал пустынный широкий монастырский двор, так что он неприятно резко отделялся от темного силуэта старого здания, возвышавшегося перед Кларетом. Направо и налево от каменной дорожки находились две травяные лужайки, а еще далее, позади них, шли по обе стороны монастыря колоннады, освещенные луной.

Каменная дорожка вела к узенькой двери монастыря с остроконечным сводом. Точно такие же своды имели и узкие, запертые решетками окна здания, которые казались ветхими. Дверь нижнего этажа вела в коридор, выложенный Каменными плитами и уставленный толстыми колоннами, к которым справа и слева примыкали запертые комнаты братьев ключников и хозяйственные службы. В глубине виднелись лестницы, которые вели в молитвенную залу. Кельи монахов были разбросаны по всему обширному зданию, плоская крыша которого, украшенная почерневшими зубцами, подряхлела от времени.

В ту минуту, когда брат привратник запер за Кларетом крепкую, обитую железом дверь, с башни, находившейся над входом, послышался серебристый звук монастырского колокола, звонившего к заутрене. Узкие окна в несколько минут осветились, и тронулось длинное торжественное шествие поющих монахов, к которому должны были примкнуть все, даже Кларет и привратник. Они выходили один за другим с переднего двора с обнаженными головами, так что лысины их издали светились. Пристально уставившись глазами в текст книги, которую держали перед собой в левой руке, они пошли через наружный монастырский двор, вдоль колоннад и, наконец, скрылись в молитвенной зале наверху.

В час пополуночи монахи возвратились в свои кельи.

- Для чего ты приехал из Бургоса в Мадрид, брат Кларет? - спросил брат привратник по окончании заутрени.

- Меня послал его преподобие патер Роза к преподобным патерам Маттео, Антонио и Мерино! - отвечал Кларет.

- Так ступай со мной, брат Кларет, ты найдешь патеров еще в Санта Мадре.

Брат привратник повел Кларета опять через монастырский двор в одну из колоннад и потом по колоннаде далеко за монастырское здание. Кларет прошел мимо цветущего, душистого монастырского сада с тихими тенистыми аллеями и с теми темно-красными, похожими на мак цветами, растущими в сырости и в тени, которые можно найти при каждом монастыре. В народе было распространено предание, что из них приготавливают тот страшный яд "арбула", убивающий одним своим запахом, тайна которого известна только испанским монахам.

За садом возвышалось огромное здание, в том же стиле что и монастырь, точно так же покрытое старинной серой краской и производившее такое же суровое впечатление.

Этот широкий, обширный дом - дворец Санта Мадре, судилище инквизиции. В подземельях его находятся отделения для пыток, а в доме устроены залы для судебных заседаний. В них-то писались и утверждались самые кровавые приговоры, которые когда-либо люди выносили другим людям. Каждое слово, сказанное или написанное в этих залах, сулило кровь, и все-таки над входом, куда вступали столь многие и откуда столь немногие выходили, стояла надпись большими золотыми буквами:

"ЦЕРКОВЬ НЕ ЖАЖДЕТ КРОВИ".

Кровь, впрочем, действительно не проливалась на лобном месте инквизиционного дворца: жертв сжигали и вешали, предварительно замучив их до полусмерти. Кровь проливать страшились, но зато располагали такими утонченными, искусно рассчитанными мучениями для несчастных, навлекших на себя вражду и месть одного из членов тайного суда, что они чуть слышным стоном умоляли своих палачей избавить их от пытки благодеянием смерти.

Кровь не текла во дворце Санта Мадре, но стонов и проклятий раздавалось в нем бесчисленное множество, и к небу возносились страшные жалобы. Лобное место Пласо Педро могло назваться спокойной обителью в сравнении с этим дворцом, имя которого было так благозвучно, но внутри которого совершались возмутительные жестокости. Старый Вермудес был агнец, мягкосердечный ребенок в сравнении с Мутарро, тайным исполнителем приговоров инквизиционного суда.

Кларет, монах из Бургоса, шел позади брата привратника по широким ступеням дворца. В трех больших углублениях находились двери. Привратник подошел к покрытой черной тенью двери, которая была посередине, и постучал железным молотком, подвешенным к ней.

Три раза повторился его стук, потом привратник громко проговорил:

- Отвори, брат Кларет из Бургоса желает быть представлен патерам.

Дверь тогда отворилась сама собой. Глубокий мрак окружил монаха, так что он уже намеревался идти назад на ступени, освещенные луной, но чья-то незнакомая рука крепко схватила его правую руку, и дверь без шума заперлась за ним, не пропуская ни одного луча света.

Кларет не мог видеть того, кто, не говоря ни слова, принял его во внутренность дворца Санта Мадре, он только чувствовал, как тащил его за собой незнакомец. Ни одного слова не сорвалось у него с языка, он беспрекословно шел за своим странным, молчаливым проводником. Несмотря на полную темноту, его окружавшую, Кларет заметил, что дорога шла пустынными коридорами, мимо колонн и углов, потом услышал эхо глухого звука шагов и убедился, что они находились в закрытой комнате.

- Помнишь ли ты три правила братства? - твердым голосом сказал проводник, внезапно остановившись.

- Я жизнью своей поклялся исполнить их, - отвечал Кларет.

- Каждому, кто вступает в священную комнату дворца Санта Мадре, я обязан напоминать их, - сказал невидимый проводник, - смотри вон туда!

Кларет широко раскрыл глаза и увидел перед собой озаренного ярким лучом света, как будто падавшим с потолка, нищего монаха. Лицо его было истомлено голодом, и в то время как правая рука бросала серебряные монеты в народ, левая - жадно протягивалась за куском черствого хлеба, который подавала ему чужая рука.

Это был обет нищеты.

Точно по волшебству все исчезло. Непроницаемый мрак водворился там, где за минуту перед тем стоял монах из плоти и крови. Снова упал луч света. Появился патер с гневно распростертой рукой, перед ним - полуокаменевший монах. Приговоренный смиренно опустил глаза и безропотно переносил наказание самой ужасной смертью.

Это был обет послушания.

Кларет в ужасе смотрел на происходившее, но все снова покрыла непроницаемая тьма.

Каким образом возникли эти волшебные явления, находившиеся столь близко от удивленного монаха, что он руками почти касался их? Хотя он часто слышал о таинственных чудесах и наказаниях инквизиционного дворца, но вход в него был дозволен не каждому доминиканскому монаху. Ему отворилась дверь страшного дома, только благодаря посольству от патера Розы к Маттео и Антонио.

Перед глазами Кларета еще раз упал ослепительный луч. Как раз подле него стояла, точно живая, обнаженная дивная женщина.

Изумленный монах, с поднятыми кверху руками, отшатнулся от пленительного зрелища, точно хотел воскликнуть: "Прочь от меня искушение!"

И все-таки он с любопытством, с наслаждением продолжал смотреть на эту женщину, прекрасная фигура которой стояла перед ним, озаренная ослепительным светом.

Она простирала к нему руки, как бы маня его на свою нежную грудь, по которой черные длинные волосы, волнами ниспадая с прекрасной головы, спускались почти до колен, - темные, большие глаза бросали на него горячие, страстные взоры, свежие губы, готовые на поцелуй, манили с такой неотразимой всемогущей силой, что монах, жадным взором впиваясь в стоявшую перед ним женщину, совершенно забылся и хотел броситься к ней.

В эту минуту дивное ведение исчезло, и его, еще взволнованного, окружила глубокая темнота.

Это был обет целомудрия.

Крепкая рука невидимого спутника опять схватила его и повела через бесчисленные перекрестки. Тут Кларет заметил, что незнакомец, обшаривая стену, что-то искал; он, вероятно, дернул за колокольчик, потому что вдруг вдали три раза послышался серебристый звон.

- Ты у цели! - басом проговорил проводник, выпустил его руку и скрылся в темноте позади Кларета. Перед последним отворилась дверь, до сих пор так плотно запертая, что ни один луч света не указывал на ее существование.

Из внезапно отворенной залы блеснул ему навстречу ослепительный свет, и теперь он увидел, что до сих пор шел по высокому, выкрашенному в черный цвет коридору, сверху закругленному сводом.

Кларет вошел в светлую большую комнату, высокие венецианские окна которой были плотно завешаны черными занавесями. Черным же покрыт был и стол, у которого сидели три патера: Маттео, высокий, крепкий, толстоголовый духовник королевы-матери, патер Антонио, старый тощий иезуит, на лице которого лежала печать хитрости, и патер Мерино, еще молодой монах с фанатическим блестящим взглядом. По лицу его можно было видеть, что этот страстный, суровый монах способен был сделаться цареубийцей, если бы фанатизм побудил его к тому.

Дверь затворилась за Кларетом, он склонил голову и сложил руки на груди.

- Что привело тебя во дворец Санта Мадре, благочестивый брат из Бургоса? - серьезно спросил патер Маттео.

- Преподобный патер Роза посылает вам свое приветствие и благословение! - отвечал Кларет, снова кланяясь.

- Да хранит и впредь Пресвятая Дева брата Розу! Что имеет сообщить нам преподобный?

- Такую важную тайну, что высокий патер не решился вверить ее бумаге, а послал меня, брата Кларета, чтобы сообщить ее вам. Путешествие мое продолжалось четыре дня, и мои ноги покрыты мозолями.

- Ты служишь святому делу, награда твоя не пропадет! Сообщи нам слова преподобного патера Розы!

Кларет подошел к черному столу и вполголоса, давая этим понять, какой важности была вверенная ему тайна, проговорил такие слова, которые, если бы их услышал посторонний, безвозвратно и неминуемо привели бы его в руки Вермудеса как изменника королевскому дому. Эти слова преподобный Роза действительно не мог передать на бумаге, а только через надежного и хитрого поверенного.

- Пять дней тому назад, - начал Кларет свою таинственную речь, - в бургосском монастыре был посланный от инфанта дона Карлоса. Войска его, возглавляемые генералом Кабрерой, беспрепятственно подвинулись к самому Бургосу числом в сорок тысяч человек. Дон Карлос возвратит вам всю власть над Испанией, которой инквизиция пользовалась в царствование Фердинанда, если вы согласитесь заключить с ним союз и окажете ему свою помощь! Он письменно поручится, что даст вам все могущество, какого вы только пожелаете и потребуете, - он заново отстроит все монастыри, отнятые у вас и сожженные во время проклятого восстания. В тот день, когда он въедет в мадридский дворец, он заплатит вам такую сумму, которой вы сейчас не получаете и половины! Преподобный патер Роза выхлопотал себе двенадцать дней отсрочки, чтобы посоветоваться с преподобными патерами могущественного дворца Санта Мадре. Завтра, чуть свет, Кларет поспешит обратно в Бургос с вашим решением. Пусть преподобные патеры потрудятся дать мне его!

Маттео с возрастающим вниманием слушал важное предложение жаждущего престола дона Карлоса. Антонио и Мерино также с удовлетворением узнали лестную для их самолюбия новость: вопрос о короне предлагали решить им. Но на их лицах нельзя было прочесть и тени гордости.

От них зависела теперь участь целой страны. Не в первый раз уже, без ведома внешнего мира, решалась судьба Испании в пределах дворца Санта Мадре. Из этой таинственной залы простиралась невидимая сеть на всю страну, опутывала ее и заходила даже за пределы моря, дальше границ ее; из этой залы могущественная рука доставала до ступеней трона.

- Выйди на минуту вон туда, в боковую комнату, брат Кларет, - сказал Маттео, - брат прислужник даст тебе закусить.

Кларет вошел в указанную комнату. Когда он скрылся в ней и дверь заперлась за ним, глаза трех патеров оживились.

- Что скажут мои братья Антонио и Мерино на предложение дона Карлоса? - спросил Маттео.

- Что его следует отвергнуть по двум причинам, - сказал старый Антонио дрожащим голосом, но с юношеским блеском в глазах, - отвергнуть, во-первых, потому, что этот дон Карлос не имеет того, что он без всякого труда обещает.

- А если не имеет, то участь его в наших руках! - прервал старика страстный, фанатический Мерино.

- Мой юный брат забывает выслушать мою вторую причину, прежде чем высказать свое мнение. Я говорю: предложение дона Карлоса следует отвергнуть, во-первых, потому, что этот хитрый ничтожный мятежник не имеет того, что обещает с целью задобрить нас и склонить на свою сторону. Во-вторых, потому, что, как мы слышали час тому назад из уст преподобного патера Фульдженчио, через принца де Ассизи, имеющего достоверную надежду сделаться супругом королевы, вся власть и так сосредоточится в наших руках! - сказал старый Антонио. - Ухватимся прежде за то, что верно, и постараемся удержать его.

- Можем ли мы рассчитывать на протекцию Франциско де Ассизи - это еще вопрос! - возразил Мерино.

- Это был вопрос. Франциско де Ассизи целиком в наших руках! Графиня генуэзская возвратила себе опять свое прежнее неотразимое влияние на него.

- В таком случае еще неизвестно, получит ли этот неаполитанский принц руку Изабеллы? - спросил Мерино.

- Получит! - отвечал Маттео. - Королева-мать одобряет этот брак.

- Да, но герцог Валенсии против него!

- Этот Нарваэц - наш опасный противник! Можно достичь равновесия, противопоставив ему влияние Людовика-Филиппа! - предложил всемогущий Маттео, по-видимому, имевший все дворы в своем распоряжении.

- Так примем же решение! - напомнил старый Антонио, который не считал возможным колебаться. - Будет ли принято предложение инфанта?

Каждый из трех тайных судей инквизиционного трибунала взял шарик из кармана своей монашеской одежды, незаметно положил его в стоявшую на столе урну и тогда тщательно накрыл ее опять.

В этой урне белыми и черными шариками был определен приговор бесчисленному множеству людей. Если в ней оказывалось два или три черных шарика, то жизнь подсудимого была потеряна, спорный вопрос решен отрицательно. Но если в ней находилось два или три белых шарика, то это означало, что решение принято в пользу предложенного вопроса.

Трое судей порознь подошли к урне, потом к ней приблизился патер Антонио и перевернул ее на черное сукно стола.

- Два шарика черных! - сказал сухой старик с хитрыми глазами. - Предложение дона Карлоса отвергнуто. Сообщите монаху из Бургоса это решение, брат Мерино.

- Но погодите, еще одно слово, пока мы не разошлись! Принц де Ассизи через брата Маттео подал прошение на счет одной суммы денег, которой ему недостает и которую он хочет занять у иезуитов. Решили ли мои братья этот вопрос?

- Принц требует миллион реалов (равняются 250 000 франкам), - сказал Маттео, - я думаю, пусть он сперва обеспечит свой брак с Изабеллой Испанской, прежде чем брат казначей выплатит ему эту сумму.

- Мы с этим согласны, - отвечали Антонио и Мерино, - пусть он подтвердит обеспечение, тогда получит и деньги.

- За успех плана я ручаюсь, - сказал патер Маттео с уверенностью и спокойствием, которые должны были бы привести всякого в изумление, - да хранит вас и нас всех Пресвятая Дева!

Патер Маттео поклонился, братья Антонио и Мерино ответили на его поклон и разошлись. Мерино направился к монаху из Бургоса, чтобы передать ему отрицательный ответ, два других патера - через две различные двери залы. Каждого из них ожидал брат прислужник со свечей и повел их по неприветливым, темным коридорам дворца Санта Мадре в их комнаты, находившиеся в разных этажах этого здания, проклинаемого целым народом.

ПРЕРВАННОЕ СВИДАНИЕ

Нежное чувство, возникшее в сердце королевы Изабеллы, разгорелось еще сильнее от непрошенного появления масок в саду и теперь вспыхнуло уже настоящим пламенем.

Расцветающая, юная королева привязалась к прекрасному дворянину со всей страстью, которую только может родить золотое южное солнце и теплая, мягкая южная ночь. Она с восхищением видела, что он также горячо отвечал на ее любовь.

Дон Франциско Серрано, командор войска королевы, с обаятельной уверенностью, подымавшей его в глазах современников, чувствовал, что Изабелла отдавала ему предпочтение.

Умный Олоцага своим наблюдательным, опытным взглядом тотчас заметил, что Франциско нравилась прелестная, пышно расцветающая королева и что взоры Изабеллы на всех придворных праздниках охотнее всего устремлялись на его друга.

Прим, любимец генерал-капитана Нарваэца, был командирован с частью войска под Бургос.

Топете же еще оставался со своими друзьями в столице и в своем роскошном отеле задавал пиры. Он обладал громадным состоянием, был весьма гостеприимен и лучшим удовольствием его было собирать вокруг себя близких ему людей.

Франциско в первые недели после карнавала, приложил все усилия, чтобы отыскать таинственную гадальщицу и узнать от нее более подробные сведения об Энрике и ее ребенке, но все было напрасно: незнакомка, которая, по всей вероятности, принадлежала к высшему кругу, так как была приглашена на маскарад, скрылась бесследно. Никто не мог дать ему даже приблизительных сведений о таинственной гостье и, несмотря на ее обещание в скором времени известить его об Энрике и ее ребенке, он напрасно ждал хоть какого-нибудь известия от нее.

Старый Доминго, пораженный пулей Жозэ, умер и не мог напоминать своему господину о его долге перед Энрикой. Это был единственный человек, который не постеснялся бы откровенно поговорить с блестящим доном Серрано и помочь ему не забыть данных клятв. Но верный слуга крепко спал под великолепным памятником и не мог поддержать своего питомца.

Франциско Серрано был слишком опьянен наслаждениями придворной жизни и той любовной обольстительной атмосферой, которой веяло в убранных золотом покоях Изабеллы. После серьезного разговора с гадальщицей на балу в его душе ожил образ Энрики, но скоро он опять закружился в вихре удовольствий мадридского двора, где празднества и банкеты все сменялись одни другими, потому что не только принц Франциско еще считался гостем, но несколько недель тому назад приехал и младший сын Людовика-Филиппа, короля французов, Антон Монпансье, которого непременно следовало принять со всевозможным гостеприимством. Ведь Людовик-Филипп был высокоуважаемый приверженец испанского двора и, как он сам неоднократно говорил, "друг" королевы-матери, Марии Кристины.

Однажды в числе многих других гостей пригласили к ужину Олоцагу, Топете и Серрано. Мария Кристина любила похвастать умными, изящными, богатыми дворянами своего войска.

Таким образом, образовался блестящий кружок в залах королевы-матери, соединенных с комнатами Изабеллы галереями и коридорами.

Герцог Рианцарес, бывший солдат лейб-гвардии, оживленно разговаривал с Нарваэцем, герцогом Валенсии. Маленький, тщедушный принц де Ассизи, временами украдкой зевавший, вяло беседовал с герцогом Монпансье, а почтенный патер Маттео стоял в стороне с благочестивым патером Фульдженчио, сопровождавшим принца.

Королева-мать очень благосклонно приняла Серрано. Олоцага мило пошутил с очень молоденькой, часто хворавшей принцессой Луизой, которая, по-видимому, произвела глубокое впечатление на молодого Антона Монпансье. Топете обращал на себя внимание великолепной бриллиантовой булавкой, надетой им сегодня для того, чтобы не отстать от принцев, с богатством которых его состояние смело могло соперничать. Изабелла нарочно долго любовалась огромным сверкавшим всеми красками бриллиантом контр-адмирала, чтобы отвлечь свои мысли от Серрано.

Герцог Рианцарес повел свою супругу, Марию Кристину, все еще сиявшую оживленным румянцем, к длинному, изящно сервированному столу, на котором красовались самые редкие цветы, распространяя аромат. Принц де Ассизи предложил руку своей царственной кузине, герцог Монпансье - принцессе Луизе. Олоцага поспешил к маркизе де Бевилль, значительно и самонадеянно улыбавшейся.

Нарваэц без дамы пошел рядом с королевой-матерью, Серрано и Топете должны были удовольствоваться некоторыми приглашенными дамами, Маттео и Фульдженчио повели друг друга лакомиться превосходными блюдами и дорогими винами. Изабелла, не замечая принца, ведшего ее под руку, устремила свои взоры на того смелого стройного офицера, который на маскараде покрыл ее ручки поцелуями.

Серрано подошел к столу со своей донной. Взгляд его встретился со взглядом молодой королевы, которая первая должна была опуститься на свое кресло и этим подать знак всем другим усесться на свои места. Изабелла взглядом пригласила Франциско поместиться поближе к ней и тогда только села за стол. Все последовали ее примеру. Сначала, пока лакеи разносили жаркое, рагу и пучеро, разговор вертелся только вокруг армии, войске карлистов и разных новых учреждениях, к которому незаметно и очень внимательно прислушивался патер Маттео, но когда было подано шампанское, разговор принял, мало-помалу, более интимный характер. Королева украдкой пересмеивалась с Серрано, стараясь расшевелить своего кузена, сидевшего подле нее. Мария Кристина сидела со своим красавцем герцогом филлибхен, как будто еще продолжался их медовый месяц, герцог Монпансье, сын короля французов, краснощекий принц с толстым подбородком, любезничал с томно улыбавшейся принцессой Луизой, а Олоцага шутил с хорошенькой маркизой так мило и элегантно, как умел шутить только он.

Единственным молчаливым и угрюмым гостем за столом королевы, несмотря на вино, был Нарваэц, герцог Валенсии, этот железный человек без сердца и без радостей; по убеждению соправителя, он был возвышен до престола не для наслаждений, а для неусыпного и упорного труда.

После вкусно приготовленного мороженого королева подала знак встать из-за стола. Гости церемонно раскланялись и разбрелись в разные стороны, образовав отдельные маленькие группы.

Лакеи разносили мороженое, шампанское и любимый шоколад в небольших, раскрашенных в китайском вкусе чашках беседующим гостям, из которых одни удалились в ниши маленьких боковых зал, другие, весело болтая, непринужденно расхаживали взад и вперед.

Мария Кристина в сопровождении герцогов Валенсии и Рианцареса ушла в свой кабинет, а молодая королева улучила удобную минуту, чтобы незаметно обменяться несколькими словами с доном Франциско Серрано.

Олоцага, заметив удаление королевы-матери, постарался оживленным разговором отвлечь внимание маркизы от влюбленной парочки.

- Наконец, королева, настала минута, когда я могу быть подле вас! - прошептал Франциско Изабелле, жадно внимавшей его речам; они были сладкой музыкой для ее взволнованного сердца, которое с увлечением вторило им и заставляло ее забывать все окружающее.

- Пойдемте отсюда, дон Серрано, здесь, между чопорными гостями королевы, мы чувствуем радость жизни только наполовину! Там же нас никто не заметит и не услышит, - сказала с жаром молодая прекрасная королева.

Франциско влюбленным взором смотрел на красавицу, лицо которой в эту минуту пылало ярким румянцем. С сильно бьющимся сердцем шла она подле друга, горячо любимого ею, через слабо освещенные пустые салоны, и позволила проводить себя в тот самый уединенный кабинет, где некоторое время тому назад лежала на диване, томимая тревогой за него; лампа распространяла все тот же пленительный матовый свет, так что даже слишком яркий блеск не нарушал торжественного покоя этой комнаты. Издали, из комнат, где были гости, доносились тихие звуки музыки, еще больше волновавшие их сердца, без того уже с неодолимым волнением стремившиеся друг к другу.

Влюбленные были в упоении восторга. Вдруг у двери кабинета раздался шум, портьеру быстро отдернули. Нарваэц сначала в изумлении, потом гневным, осуждающим взором посмотрел на молодого командора его армии.

Суровый герцог Валенсии при виде этой сцены в первую минуту не знал, как ему держать себя, но когда он заметил, что Изабелла, недовольная, даже разгневанная его непрошенным вторжением, хотела сделать ему выговор, он быстро предупредил ее, полагаясь на влияние, которое он имел не только на королеву-мать, но и на все войско - эту опору трона.

Серрано оглянулся и теперь также с сильным испугом увидел генерал-капитана Нарваэца, главнокомандующего всей армией. В первую минуту он схватился за шпагу, с мрачным взором выслушав слова могущественного герцога Валенсии, сказанные отрывисто и сухо.

- Командор Серрано до рассвета должен отправиться с контр-адмиралом Топете в Бургос и там соединиться с командором Примом, который через три дня даст сражение генералу Кабрере!.. Там пусть господа офицеры приложат все свое усердие и сделают как можно больше завоеваний, двор же пусть предоставят дамам и инфантам, так оно будет лучше!

- Господин герцог! - воскликнул Серрано, возмущенный тоном и обращением сурового Нарваэца. - Я такой же дворянин, как и вы...

- Вы член армии, господин командор! Неужели я должен напоминать вам о военных правилах дисциплины? Вы забываете, где вы находитесь!

- Придет время, когда...

- Ваше величество, мне поручено вашей августейшей матерью отвести вас в ваши комнаты! - прервал его Нарваэц, недослушав его и не обращая внимания на гневное выражение лица молодой королевы. - Поэтому не угодно ли будет вашему величеству принять мою руку. Эта рука выиграла много сражений, и ваше величество смело может положиться на нее!

Изабелла поклонилась своему другу, бросив на него бесконечно нежный взгляд.

- Господин герцог, мы надеемся, что генерал Серрано, которого вы вместе с доном Топете для важного дела посылаете в Бургос, - обратилась королева, повернувшись к изумленному, но хранившему молчание Нарваэцу, - что генерал Серрано в скором времени, вследствие своей отличной храбрости и неустрашимости, станет вам так же дорог, как и нам! Да хранит вас Пресвятая Дева, генерал Серрано!

Франциско поклонился, ему показалось, что Изабелла, проходя мимо него под руку с Нарваэцем, шепнула ему: "Мое сердце вы уносите с собой..."

Когда Франциско, так внезапно произведенный в генералы, остался один в кабинете королевы, все случившееся еще раз, озаренное дивным светом, промелькнуло у него в голове.

При воспоминании о Нарваэце им овладевало чувство гнева, и он сам удивлялся своей сдержанности во время разговора с ним. Исключительно этой сдержанности он был обязан жизнью, потому что Нарваэц действовал с неумолимой строгостью; если бы он обнажил шпагу, то Нарваэц, без сомнения, велел бы по закону его расстрелять, и королева не смогла бы помешать его смерти.

- Наши расчеты только отложены до того времени, когда я буду на одной высоте с вами, господин герцог Валенсии!

Франциско заспешил, чтобы с наступлением дня отправиться в сопровождении Топете и его негра в Бургос, где он должен был встретиться с Примом; теперь под его командой находился значительный отряд войск, и если бы военное счастье благоприятствовало им, они с Примом через несколько месяцев могли возвратиться в Мадрид победителями, увенчанными лаврами.

В ту же самую ночь Нарваэц начал торопить со свадьбой королевы Изабеллы с принцем Франциско де Ассизи: после сегодняшней сцены он во что бы то ни стало хотел видеть замужем страстную, рано развившуюся королеву. Мария Кристина охотно согласилась на более поспешное исполнение этого плана. И через несколько дней большие пергаментные листы брачного контракта, по которому принц де Ассизи должен был принять одно только имя короля, правление же должно было сосредоточиться лишь в руках королевы, были надлежащим образом подписаны, засвидетельствованы министрами, по всей форме сообщены архиепископу Мадридскому и только тогда сданы в большой архив королевского дома.

Изабелла приняла это событие, совершавшееся по необходимости в угоду политике, без малейшего знака одобрения или участия.

Она, по-видимому, смотрела на предстоявшую ей перемену жизни как на неизбежное зло, спокойно и хладнокровно, а к своему жениху была так же приветлива, как к Нарваэцу, Маттео и Фульдженчио.

В одно и то же время младшая сестра королевы, принцесса Луиза, была помолвлена с герцогом Антоном Монпансье, так что в скором времени мадридскому народу предстояло праздновать две свадьбы сразу, с небывалой еще пышностью, блеском и всякого рода увеселениями. Юная королева и принцесса быстрыми шагами приближались к тому дню, который считается прекраснейшим в жизни каждой женщины, однако же для этих Двух сестер он должен был сыграть ужасную роль.

ХРУСТАЛЬНАЯ ЗАЛА САНТА МАДРЕ

Принц Франциско де Ассизи добился того, чего желал; он получал королевскую корону и порфиру! В скором времени он вступит на престол и тогда получит возможность беспрепятственно удовлетворять все свои желания. Любил ли он королеву?

Этот вопрос менее занимал маленького, отжившего принца, чем тот, когда он опять увидится с графиней генуэзской, которая после нескольких месяцев разлуки, внезапно явилась перед ним и опять увлекла, опьянила его своими неотразимыми чарами.

Божественная Юлия, эта расчетливая женщина, вдруг представшая перед ним на маскараде, эта страшная сирена, отравившая молодость принца, которая, как мы узнаем, была виновницей его скудного развития, теперь снова в союзе с иезуитами увлекла жениха королевы в бездну; эта Ая не оставляла ослепленному принцу ни одной ясной, чистой мысли; она, более чем кто-либо, несла на своих пышных, прекрасных плечах всю тяжесть ответственности за последующие безнравственные отношения. Если бы королева нашла в принце здорового, пламенного, отвечающего на ее страстность супруга... Но не будем забегать вперед.

Роковой день, когда была совершена помолвка, приходил к концу; вечерний мрак спускался над мадридским дворцом и над улицами обширного оживленного города.

Молодая королева по окончании парадного обеда среди блестящего окружения задумчиво и печально сидела в кресле в своем будуаре. Маркиза де Бевилль стояла в глубине комнаты. Она знала, что мучило ее госпожу, что терзало ее душу.

Изабелла с тоской думала о разлученном с ней прекрасном дворянине. Образ Серрано не давал ей покоя; еще сегодня этот образ вдруг предстал перед ней, когда она положила свою маленькую мягкую ручку в дряблую руку своего кузена, который скоро должен был стать ее мужем. "О, если б это была рука Франциско!.." - подумала она.

Тот, кто сидел возле нее, был действительно Франциско, но не тот возлюбленный Франциско, который отправлялся в Бургос, а она, изнывавшая в тоске по нему, должна была весело улыбаться. Ее статс-дамы были счастливее, - маркиза сегодня за столом увиделась со своим остроумным милым Олоцагой, королева же должна была томиться!

И все-таки она была рада, что, по крайней мере, вечером ее избавили от мучительной беседы с кузеном, что ее оставили в покое, что позволили в уединении своего будуара подумать о возлюбленном ее души.

В то время как Изабелла украдкой отрезала серебряными ножницами один из темных локонов своих прекрасных волос, вкладывала его в письмо, которое писала к генералу Серрано, и отсылала в лагерь близ Бургоса с нарочным верховым, давая Франциско таким образом особенное, редкое доказательство своей безмерной милости и привязанности, молодой принц де Ассизи, закутанный в длинный темный плащ, низко надвинув на лоб испанскую шляпу, поспешно шел по худо освещенным улицам столицы. Его дорога шла поблизости Пласо Педро, а потом круто сворачивала на улицу Фобурго.

Когда он позвонил у двери знакомого нам доминиканского монастыря и ответил брату привратнику на его вопрос: "Принц де Ассизи желает быть проведен к преподобному патеру!", маленькая крепкая дверь отворилась очень быстро. Брат глубоко поклонился и прошептал благочестивое приветствие. Принц пожал ему руку.

- Проведи меня к преподобным патерам, брат привратник, - сказал он приветливо своим неестественно высоким голосом, - я надеюсь, что найду здесь и своего духовника Фульдженчио.

- Точно так, чужой преподобный патер из Неаполя также находится в Санто Мадре.

- Прекрасно, проведи меня к нему.

Принц, следуя за братом привратником, приближался к монастырскому двору, тонувшему во мраке наступившей ночи. Порывистый ветер, какой часто Дует весной с Сьерры-Гуадарамы на Мадрид, неприятно гудел среди колонн длинной открытой галереи, воздух при этом был теплым как летом и удушливо сухим.

Принц и монах дошли, наконец, до монастырского сада и пошли по его густым аллеям по направлению к инквизиционному двору, куда хотел войти принц Франциско де Ассизи.

Вдруг по одной из аллей сада скользнула монахиня, плотно закутанная в свое покрывало, но несмотря на это, принц узнал в высокой фигуре монахини графиню генуэзскую.

Он хотел было броситься за ней, но она уже скрылась в чаще кустарника.

Через несколько минут принц по темным проходам дома следовал за невидимым проводником, будучи не в силах распознать мимо скольких коридоров, перекрестков, углов он проходил; вокруг него царила непроницаемая темнота и он также, как незадолго перед тем монах Кларет, был отдан в полное распоряжение таинственного, молчаливого спутника.

Принцу де Ассизи не нужно было проходить через комнату обетов, поэтому он остановился по знаку проводника. Когда принц дернул за колокольчик инквизиционной залы, привратник внезапно исчез, и перед принцем отворилась дверь залы с черными занавесками, с черным сукном на столе и с тремя монахами в темных клобуках.

В стороне, у одного конца стола, стоял патер Фульдженчио, у другого, перед каким-то предметом, покрытым черным сукном, - низенький темноглазый монах с большой головой и короткой шеей.

Дверь заперлась за принцем. Три патера встали и поклонились Франциско де Ассизи, который ответил на их поклон.

- Я пришел, преподобный отец, попросить вас, во-первых, включать меня и впредь в ваши молитвы, во-вторых, показать вам, что я, принц Франциско де Ассизи, подписал свой брачный контракт с королевой Испании Изабеллой.

- Мы это знаем, - сказал старый патер Антонио, указывая на большой лист бумаги, исписанный старинным канцелярским почерком, - ты требуешь суммы в миллион реалов, брату казначею приказано выдать их тебе. Подпиши!

Принц подошел поближе, а монах с короткой шеей и с толстой головой поднял черное покрывало с находившегося перед ним предмета - это была шкатулка, наполненная блестящими червонцами.

Франциско, думавший лишь о том, что теперь, с помощью этого золота, он сможет предаться новым удовольствиям, не зная ни меры, ни цели, даже не взглянул на содержание квитанции и без колебаний подписал на ней свое имя мелкими буквами. Брат казначей запер шкатулку, передал Франциско серебряный ключ и с поклоном удалился.

Патер Маттео свернул бумагу, которую подписал принц. Фульдженчио, которому поручено было опекать принца, взял шкатулку, чтобы отнести ее в комнаты Франциско де Ассизи, готовившегося сделаться королем Испании; на квитанции принц подписал продажу своей свободы судьям инквизиции. Он уж давно был в их руках, но все же не настолько, как им было нужно для достижения неограниченной власти. На устах Франциско вертелось изъявление одного желания, которое должно было окончательно предать его членам этого страшного трибунала.

- Извините, преподобные патеры, - сказал он, волнуемый беспокойством и сильной страстью, - извините меня, расстающегося со своим прошлым, за одно последнее желание, прежде чем я обменяюсь кольцами с королевой. В пределах Мадрида я на минуту, вскользь, увиделся с одной женщиной, которую я любил и, как чувствую, до сих пор люблю! Графиня генуэзская явилась моим восхищенным взорам только для того, чтобы потом опять также поспешно скрыться и исчезнуть. Где она?

- Франциско де Ассизи, графиня генуэзская имеет намерение постричься в монахини! - отвечал суровым монотонным голосом старик Антонио, а глаза его, неприятно сверкавшие, были устремлены на принца.

- Графиня генуэзская хочет постричься в монахини? - воскликнул Франциско, в высшей степени изумленный, даже испуганный. - Юлия хочет похоронить себя в стенах монастыря?

- Ты называешь это похоронить себя, но мы с ней называем это спасти себя от мирского соблазна и греха! - сказал Антонио.

- О, в таком случае, умоляю вас, позвольте мне еще раз взглянуть на эту божественную женщину, доставьте мне еще один только раз блаженство, к которому стремится мое сердце.

- Просьба твоя будет исполнена, Франциско де Ассизи, ты увидишься с ней еще раз! Но только не забудь: ты можешь смотреть на нее, а не говорить с ней! Брат Мерино, проводи Франциско де Ассизи в хрустальную залу, где в настоящую минуту совершается наказание двух монахинь, преступивших обет послушания. Послушница, которую еще раз желает видеть Франциско де Ассизи, присутствует при этом наказании, чтобы живее запомнить, что обеты не снимаются даже по ту сторону гроба! - сказал старик Антонио.

Мерино, молодой монах с фанатическим блеском в глазах, встал, взял принца за руку и пошел с ним к одной из дверей, ведших в соседние залы и коридоры. Когда дверь заперлась за ними, их покрыла та же непроницаемая темнота, никому не позволявшая разглядеть, что находилось вокруг, и таким образом узнать снова место, по которому однажды проходил.

Путь через холодные, сырые коридоры огромного здания был долгий. Наконец, Мерино отворил какую-то дверь. Такой же мрак, как и прежде, окружал принца. Монах за руку повел его. Тут ему, лихорадочно взволнованному ожиданием, послышалось что-то похожее на приглушенный стон и перед ним как будто блеснул слабый свет.

- Ты у цели, Франциско де Ассизи! - вполголоса сказал монах и через несколько шагов настолько отдернул плотную черную занавеску, что взорам принца, в изумлении отшатнувшегося, почти ослепленного, представилась хрустальная зала дворца Санта Мадре, освещенная как днем.

Перед ним открылось зрелище, искусно и рассчитанно действовавшее на чувства, от которого волосы становились дыбом на голове.

В зале, стены и пол которой состояли из хрусталя в три дюйма толщиной, отвратительный черный дьявол в маске хлестал двух несчастных женщин, которые, не имея никакой одежды, кроме платка, повязанного вокруг бедер, то увертывались от страшного палача, то в страхе, обессиленные, припадали к полу. Франциско увидел, что кровавая розга, которой черный человек бил обеих стройных монахинь с искаженными от боли чертами лица, была сделана из проволоки. В толстых стеклянных стенах были Нарочно оставлены вышлифованные места, сквозь которые с ужасающей отчетливостью можно было видеть фигуры монахинь и вообще все, что происходило в хрустальной зале.

Через эти места братья наблюдали за исполнением их приказания над несчастными жертвами.

Перед одним из таких мест в ужасе стоял теперь принц де Ассизи, которому было дозволено заглянуть в эту тайную залу инквизиционного дворца, для того чтобы он мог еще раз увидеть графиню генуэзскую, бывшую свидетельницей страшного наказания обеих монахинь, преступивших обет послушания. Они должны были радоваться, что подверглись такому легкому наказанию, после которого раны их могли зажить, во всяком случае через несколько месяцев. Принц увидел на другом краю залы монахиню. Испуг и радость заставили его вздрогнуть, когда он рассмотрел ее лицо и узнал графиню генуэзскую, обворожительную Юлию с холодными чертами лица, с прекрасными глазами и формами. Он мог еще раз полюбоваться на любимую женщину, взволнованный воспоминанием о прежних отношениях с ней, жаждущий услышать из ее уст одно из тех слов, которыми она шутя подчиняла его своей власти.

В то время как он не спускал глаз с холодной, неподвижной Аи, Мутарро, отвратительный палач инквизиции, по-видимому, еще молодой, продолжал безжалостно, до крови, полосовать обнаженные плечи стонавших монахинь. Одна из них, тщетно молившая графиню генуэзскую о помощи и заступничестве, казалось, с отчаянным спокойствием переносившая все, что с ней делали, прижалась к стеклянному полу. Прекрасные, пластичные формы ее до сих пор непорочного тела могли бы очаровать и смягчить даже исполнителя страшного наказания, если бы у этого черного дьявола еще оставалось хоть какое-нибудь чувство. Но это был испытанный, недоступный жалости, жестокосердный человек. Впоследствии мы увидим, что он способен был дать еще более ужасные доказательства своего усердия.

Другая монахиня старалась увернуться от ударов палача. С раздирающим криком делала она большие прыжки и бегала по всей зале, преследуемая Мутарро, который не обращал внимания на то, что плечи и белоснежная спина его прекрасной жертвы уже были забрызганы кровью. Маленький платок, до сих пор покрывавший ее пышные бедра, развязался и был потерян во время этой ужасной беготни, так что несчастная, сама этого не замечая совсем, без покрывала старалась спастись как-нибудь от палача. Ужасное было зрелище! Такие точно приговоры осмеливались выносить своим ближним фурии инквизиционного суда!

Из-за прозрачных, отшлифованных промежутков пола выглядывали отвратительные, похотливые головы монахов.

Мутарро швырнул почти обеспамятевшей женщине окровавленный платок, потом начал хлестать другую сестру, присевшую на пол, пока она не упала, обессиленная, измученная. Только тогда он прекратил кровавую сцену и бросил несчастным сорванные с них платки. Они могли поблагодарить судей, что были посланы только в хрустальную залу. Быть может, потому, что они были молоды и прекрасны, их не отправили в отделения для пытки, находившиеся в подземельях инквизиционного дворца. Наказание, только что перенесенное ими, было игрой против того, что их ожидало бы там.

Сгорбленные, съежившиеся от боли, несчастные монахини старались прикрыть свою наготу, а затем ускользнуть вон и оставить Санта Мадре.

В то время как принц Франциско де Ассизи все еще смотрел на графиню генуэзскую, к нему подошел патер Мерино. Черный занавес, со всех сторон плотно покрывавший хрустальную залу, снова задернулся, и принца увели от восхитительной Юлии, которая теперь могла иметь неограниченную власть над влюбленным принцем, если и впредь сумела бы пользоваться ею и надлежащим образом эксплуатировать ее. В то, что у нее для этого доставало расчетливости и испорченности и что она даже намеревалась это сделать, мы уже вполне можем поверить.

В монастырском саду она заметила воспламененного любовью принца и знала, что он расспрашивал о ней, что он будет любоваться ею. С холодным удовлетворением принимала она жадные взоры "маленького Франциско", как ей угодно было называть его, а теперь с насмешливой улыбкой вышла из хрустальной залы в темные коридоры дворца.

- Какой-то незнакомый человек ждет тебя у монастырских ворот, сестра, шептал провожавший ее монах, - он одет в черный плащ, в черную испанскую шляпу и у него рыжая борода.

- Жозэ, брат великого Серрано! - тихо проговорила она. - Превосходно!

Она поспешно пошла с проводником по темным коридорам, затем по монастырскому саду и по колоннаде.

Привратник отворил маленькую дверь в стене, и Ая, закутав плечи и лицо, вышла к ожидавшему ее Жозэ.

- Принесли ли вы известие об Энрике, знаете ли вы, где Аццо?

- Все знаю, нетерпеливая союзница, они найдены. Я после долгих трудов наконец отыскал след.

- Так говорите же, где я могу найти их, ведите меня к ним!

- Пойдемте со мной, увидите обоих. Славная парочка, клянусь вам честью! Вы думаете, что я шучу? Как же вы ошибаетесь! - говорил Жозэ, рассчитывая, что каждое слово его глубоко поражало напряженно слушавшую Аю в самое сердце, полное горячей, страстной любви к Аццо.

Жозэ поспешно вышел из улицы Фобурго, рядом с Аей, мучимой ревностью и ожиданием. Они направились к роскошной Пуэрто-дель-Соль, освещенной лунным светом, где мадридская аристократия наслаждалась прохладным ночным воздухом, прогуливаясь пешком и катаясь в изящных экипажах, так что улица делалась похожей на Корсо.

Жозэ схватил руку Аи и потянул ее под тень дома, откуда они могли ясно рассмотреть всех проезжающих и проходящих. Вдруг он вздрогнул.

- Они едут, - сказал он, - подойдите сюда, вот отсюда вы можете видеть их, прекрасного цыганского князя и бледную Энрику.

Приближался экипаж с четверкой великолепных породистых арабских рысаков, которые грациозно и бодро везли легкую коляску. Даже аристократия с изумлением и с удовольствием любовалась их редкой красотой. Богато выложенная золотом упряжка украшала превосходных животных. Сзади скакали два егеря, а в легком роскошном экипаже сидели Энрика и прекрасный Аццо, дикий сын цыганского князя. Одежда их была царственно великолепна. Энрика была в роскошном белом костюме. Тонкую вуаль она откинула назад, так что ее прелестное лицо с темными, прекрасными глазами было на виду.

Аццо все еще как будто не хотел расстаться со своим Удобным цыганским костюмом, к которому он привык. Поверх своей легкой одежды он накинул вышитый плащ на пестрой шелковой подкладке, на голове была испанская шляпа. Плащ спереди застегивался таким великолепным огромным алмазом, какой едва ли можно было найти среди драгоценностей испанского королевского дома. Он сверкал точно разноцветная молния, когда незнакомцы, возбуждавшие любопытство толпы, подъехали поближе. Этот бриллиант украшал еще предка Аццо в то время, когда он управлял своим народом в далекой восточной стране, откуда был изгнан. Драгоценность эту Аццо нашел среди сотен других в завещанном ему сокровище.

Прекрасная пара ехала по Пуэрто-дель-Соль, окруженная царской пышностью, вызывая удивление пешеходов и привлекая любопытные взоры всадников. Энрика, как будто утомленная или печальная, прислонилась к мягким шелковым подушкам экипажа. Аццо старался предупреждать малейшие желания своей прекрасной донны.

Наконец они приблизились к тому месту, где стояли Ая и Жозэ. Крик удивления сорвался с гордых губ Аи. Жозэ насмешливо, злобно улыбнулся.

- Это он, а возле него презренная развратница, разрядившаяся в шелк и золото! Проклятая змея, - шептала Ая вне себя от злобы, бешенства и ревности, - так ты действительно отняла его у меня! Ну, со вторым любовником тебе посчастливится не менее, чем с Франциско Серрано! А где твой ребенок, нежная мать? Ха-ха-ха!

Ая захохотала так резко и громко, что Энрика и Аццо услышали ее и обернулись в ту сторону, откуда раздался смех. Они увидели ее страшное лицо, а возле нее рыжего Жозэ, смертельного врага испуганной Энрики, который, насмешливо кланяясь, снял свою черную остроконечную шляпу с головы.

Через несколько минут изящная коляска исчезла в толпе других экипажей и всадников.

- Куда же ты девала дочь прекрасного Серрано? - с сатанинским смехом повторила графиня генуэзская. - Ну, теперь дни твои сочтены!

- Ведь у вас дитя, наверное у вас! - с блеском в глазах прошептал Жозэ.

- Вы слишком любопытны, спросите лучше воплощенную невинность, что сейчас уехала. Ведь должна же она знать, где ее сокровище! - надменно, с суровой холодностью сказала графиня генуэзская и хотела удалиться, но потом обратилась снова к своему страшному союзнику, на лице которого, отпечаталась отвратительная страсть, - готовы ли вы к тому, чтобы в любую минуту выехать из Мадрида, в погоню за теми двумя? Теперь, увидев нас, они, должно быть, на некоторое время скроются куда-нибудь подальше.

- У меня превосходные рысаки, а оружие еще лучше! - сказал Жозэ вполголоса.

- Так поезжайте вслед за ними немедленно! Если вам удастся приблизиться к продажной развратнице, тогда...

- Тогда вы желали бы раз и навсегда отделаться от нее? Да, это действительно самый короткий путь! - докончил Жозэ, искоса глядя на Аю своими сверкающими взорами.

- Но только без шума, без огласки! Вот, возьмите этот пузырек. Он содержит десять капель превосходного бесцветного яда. Влейте несколько капель на платок или даже на лепестки душистой розы, один их запах умертвит неизбежно и быстро, так что никто не найдет ни малейших признаков яда. Спрячьте его хорошенько! Но если Аццо будет так тщательно охранять эту девку, что зам не удастся незаметно подойти к ней, тогда вы только не упускайте ее из виду. Уж я возьму ее в руки, даже без помощи яда или кинжала!

- Вы могущественная владычица ночи! Удивительная мастерица своего дела! - прошептал Жозэ, готовясь уйти.

- Погодите, вы еще не так изумитесь искусству ночной владычицы! - отвечала графиня генуэзская игордо, сухо поклонилась.

КОРОЛЬ ЛЕСОВ

Неподалеку от древнего города Бургоса, который лежит на склоне Сьерры-де-Ока, генерал карлистов Каб-Рера собрал свое многочисленное войско. Несмотря на все свои поражения, он с неутомимой бодростью еще раз хотел дать генеральное сражение королевскому войску и сделать, таким образом, последнее усилие, чтобы завоевать Мадрид и испанский престол для дона Карлоса, изгнанного брата покойного короля Фердинанда.

Кабрера, которого за его жестокость прозвали манст-раццовским тигром, был не только смел и мужествен, но еще и коварен, а в войске его господствовала отличная дисциплина, так что королевским войскам трудно было бороться с ним. Только благодаря превосходной артиллерии они всегда оставались победителями. Жажда крови этого тигра до сих пор состязалась с мстительностью Нарваэца, и страшные драмы разыгрывались вследствие этого кровавого соперничества.

Теперь, по приказанию Нарваэца, генерал Конха вел отборные королевские войска против наступавшего Кабреры. Кроме того, командору Приму, любимцу генерал-капитана Нарваэца, было поручено выступить со своим полком в Бургос. Так как нападение на карлистов предполагалось произвести по возможности большими силами, то по расчетам герцога оказалось чрезвычайно кстати, что и дон Серрано, известный ему как храбрый и искусный офицер, был послан с полком кирасиров присоединиться к Конхе и Приму. Таким образом ему удалось собрать армию, против которой карлисты вряд ли могли устоять.

На одной из плоских возвышенностей Сьерры-де-Ока, похожей на крепость, потому что со стороны города Бургоса к ней был доступ только через узкое, проложенное в горах ущелье, Кабрера раскинул свой обширный лагерь, представлявший дикую, живописную картину войны.

У входа в ущелье негостеприимного скалистого горного хребта спрятанный за возвышениями находился аванпост войска карлистов.

Солдаты, рассеянные тут и там, внимательно смотрели на равнину и на город Бургос.

Обмундирование войск дона Карлоса было чрезвычайно скудным и состояло отчасти из отдельных лоскутков иностранных военных мундиров.

Так, например, уланы были в синих сюртуках, красных штанах и шапках, а пехота в серых шинелях, доходивших до колен, так называемых понхо, с низкими касками на голове, какие были у королевского войска. Оружие было старое, сабли зазубрились и заржавели от небрежного обращения. Ноги были обуты только в сандалии, недостаточные для ходьбы по неровным, плохим дорогам, а многие даже лишены были того красного шерстяного шарфа, любимой одежды испанцев, называемого фаей, который для тепла крепко обматывают несколько раз вокруг ног и живота. Маленький кожаный мех для вина, la bota, который имел при себе каждый королевский солдат, также редко встречался у карлистов. Зато у гусар были прекрасные лошади, которых они отнимали у поселян, а офицеры пользовались всевозможными удобствами и наслаждениями, благодаря богатому жалованию, получаемому ими от претендента на престол. Артиллерии при войске Кабреры совсем не существовало.

Теперь подойдем незаметно через ущелье к лагерю и рассмотрим его. Была ночь. Солдаты аванпоста стояли, прислонившись к выступам скал, или лежали, держа во рту любимые глиняные трубки. Одни из них насвистывали удальскую песню, другие выражали недовольство тем, что именно сегодня прикомандированы к аванпосту, когда король, как карлисты привыкли называть дона Карлоса, появился в лагере и щедро угощает солдат деньгами, вином, ликерами и фруктами.

Темное ущелье было так узко, что в нем едва могли пройти рядом шесть человек солдат. Издали долетал несвязный шум и говор.

Тропинка вела к плоскогорью, освещенному луной, на котором было раскинуто множество серых палаток.

Войско доходило до десяти тысяч человек, так что на плоскогорье находился целый городок серых палаток, изрезанный улицами и переулками, оживленный солдатами. Множество разносчиков и маркитантов сновали туда и сюда, продавая табак, пучеро, ликеры, вино, а для офицеров шоколад и сигары. Каждый полк образовал четверть этого городка. Посередине стояли оживленные палатки генерального штаба, отличающиеся величиной и роскошью, при которых находился караул. Они были устроены с полным комфортом, так часто нравящимся высокопоставленным военным.

Перед одним из маркитантских шатров раздались шумные голоса.

- Да здравствует король Карлос! - кричал хриплый пехотинец и так высоко поднял свой стакан с вином, что забрызгал себя и своих раскрасневшихся соседей.

- Виват король! Он испанец, он брат нашего покойного короля! - воскликнул другой и безостановочно пил за здоровье дона Карлоса.

Вокруг грубо сколоченного, походного стола, с разгоряченными лицами сидели два гусара и один улан. Они жадными взорами следили за игрой в кости, не обращая внимания на крики и возгласы. Стук костей смешивался с восклицаниями "виват" и производил какой-то неясный гул.

- Вина! - сказал один из гусар, постоянно проигрывавший и с каждым разом уменьшавший свою ставку.

- Ты должен ставить столько же, сколько и я, - крикнул ему, счастливо улыбаясь, улан и стукнул кубком, - опять выиграл, платите, если у вас остался хоть какой-нибудь реал!

- Не бойся, у нас осталось денег больше, чем ты получишь, нищета! Ты, кажется, свои-то только игрой и накапливаешь! Вина сюда, ведь я приказывал, глух, что ли мерзавец-маркитант?

- Вы сердитесь, потому что проигрываете ставку за ставкой.

- Хвастуны, дурачье, - воскликнул улан, - уж не воображаете ли, что обыграете меня?

- Молчи, собака, а не то я тебе закрою рот!

- Попробуй, хвастун! Ведь я не боюсь вас, оборванцев!

- Вот тебе ответ, - воскликнул один из гусар и так сильно ударил улана по лицу, что кровь хлынула у него из носа и изо рта.

Это был сигнал ко всеобщей драке. В один миг солдаты разделились на партии и скоро вся четверть лагеря была в движении. Раздавались неясная брань, крики. Штыками были нанесены опасные раны и окровавлены многие головы.

Подобные сцены ежедневно случались в войске кар-листов. В последние месяцы это не было редкостью и повторялось все чаще и чаще, так что целые отделения дезертировали. И при первом удобном случае они переходили к королевским войскам, потому что жалованье платилось им неисправно, а дону Карлосу они только из-за жалованья и служили. Кто платил более и аккуратнее всех, кто менее всех делал учений, и в особенности менее всех водил их в огонь, тот более всех и привлекал их, тому они и служили всего охотнее.

Единственная причина, благодаря которой еще не разбежалась врозь вся эта толпа мошенников, бродяг, лентяев и честолюбцев, был страх, внушаемый Каб-рерой, а для некоторых, немногих, приверженность к нему.

Сегодня Кабрера был в своей генеральской палатке. У него находился дон Карлос, для которого он сражался и жил, инфант дон Карлос, из-за которого уже столько было пролито крови и который все еще не терял надежды добыть престол.

Пройдем мимо адъютантов и офицеров, стоящих группой перед высокой, украшенной флагом генеральской палаткой и вполголоса болтающих. Подняв портьеру, мы очутимся в широкой, четырехугольной, кверху суживающейся комнате. Пол покрыт толстым ковром, вдоль стен стоят походные кровати, столы и стулья посередине, так что комната имеет совершенно приличный вид.

На одном из столов стоят остатки роскошного ужина и недопитые стаканы и бутылки с вином. На другом лежат карты,рисунки и книги.

За этим столом сидят два человека в генеральских мундирах; один из них худощав, уже немолод, с орлиным носом и с суровыми, строгими чертами лица - это Кабрера. Он говорит мало, зато действует всегда с решимостью. Его дико сверкающие глаза соответствовали тому, что его называли манстраццовским тигром.

Перед ним стоит, указывая рукой на одну из карт, широкоплечий неуклюжий человек среднего роста. Если бы он не носил богатого мундира с множеством орденов, то его скорее можно! бы было принять за зажиточного поселянина, чем за инфанта. Его широкое лицо с выдающимися скулами и с большим ртом производит неприятное впечатление, а маленькие серые глаза безобразны. Этот неуклюжий широкоплечий господин, увешанный орденами и говорящий чрезвычайно громко, не кто иной, как знаменитый инфант дон Карлос, известный в Мадриде и в королевском войске под именем "короля лесов". Резиденция его действительно довольно часто находится при шайках в лесу или в непроходимых горах.

- Я надеюсь, что войско генерала Олано скоро появится, ваше величество. Нарочные уже прибыли ко мне оттуда.

- Так значит через несколько дней вы одержите победу, мой милый Кабрера! Мне говорили, что армия честолюбивой супруги покойного брата состоит только из восьми тысяч человек, под командой Конхи, генерала, как известно, весьма опрометчивого. Вы же, мой любезный генерал и друг, будете иметь в своем распоряжении войско в двенадцать тысяч солдат, когда соединитесь с Олано! Я вверяю вам мою судьбу, полагаясь на ваше уменье и вашу опытность, для меня все зависит от этого сражения, потому что, если Конха будет побежден, дорога в Мадрид нам открыта. Мне говорили, что дочь моего высокого покойного брата в скором времени будет праздновать свою свадьбу; было бы отлично, если бы мы незванные явились в Мадрид, как раз к этому торжеству.

- Я не берусь заранее обещать, ваше величество! - сказал строгий манстраццовский тигр. - Мы будем сражаться и Кабрера не отстанет от других!

- Я это знаю, мой верный друг! - ответил инфант и протянул свою руку генералу для того, чтобы тот поцеловал ее, но Кабрера не умел льстить и просто пожал протянутую ему руку.

- Я остаюсь у вас, мой любезный воин, и хочу вместе с вами участвовать в этой решительной битве! Пока вы совершали утомительный поход, я заключил некоторые дипломатические союзы, от которых ожидаю много добра! Во-первых, мы послали во дворец Санта Мадре...

Инфанта прервал один из дежурных адъютантов, который, кланяясь, быстро вошел в палатку.

- Что вам нужно? - спросил дон Карлос лаконически.

- Патер Роза идет сюда с монахом и просит аванпост допустить его к вашему величеству, так как он явился по важному делу.

- Патер Роза из Бургоса? Превосходно! - сказал король лесов и его угрюмое лицо просияло, - превосходно! Проведите его преподобие сюда в нашу палатку, мы полюбопытствуем узнать, что принесет нам это тайное посещение ночью. Да пошлет святой Франциско утешительное известие!

Дон Карлос начал ходить взад и вперед по палатке, слабо освещенной лампой, подвешенной к потолку, и видно было, что он томится ожиданием, беспокойством. Кабрера между тем неподвижно стоял у стола, рассматривая карты, как будто ему не было никакого дела до усилий инфанта достичь желаемого с помощью дипломатии.

Шаги послышались у палатки. Дон Карлос остановился и с нетерпением посмотрел на дверь, его маленькие глаза заблестели.

Портьера отодвинулась, и в палатку вошли два сгорбившихся монаха, закутанные в широкие плащи, с покорными, льстивыми физиономиями. Один из них остался у двери, другой откинул свой плащ и подошел к инфанту.

- Да благословит Пресвятая Дева моего милостивого короля! - сказал он кротким голосом.

- Благодарим вас, преподобный отец. Какой ответ принесли вы нам от инквизиторов? - с поспешностью спросил инфант.

- Патеры дворца Санта Мадре посылают поклон моему милостивому королю! - медленно отвечал престарелый высокий Роза, лицо которого было бледно, несмотря на превосходную монастырскую кухню и на отличный винный погреб.

- Ну, а ответ-то?

- Брат Кларет, повтори слова, сказанные тебе в Санта Мадре! - приказал патер.

Маленький круглый монах с косыми глазами низко поклонился и подошел.

- Великие инквизиторы после долгого совещания поручили мне передать в Бургос следующие слова: "В Санта Мадре не соглашаются, основываясь на одном только обещании, данном человеческими устами, которое человеческий разум может взять назад..."

- Как осмелились говорить такие вещи королю? - с горячностью прервал дон Карлос монаха. - Пусть властители дворца Санта Мадре не преувеличивают свое могущество!

- Ввести опасные нововведения, - хладнокровно продолжал Кларет, как будто ему дела не было до злобно горящих взоров инфанта, - которые представляют гораздо больше трудностей, чем, по-видимому, воображают в лагере близ Бургоса. Из Санта Мадре поэтому помощи ожидать нельзя!

- Дерзкие, лукавые скорпионы! - пробормотал Дон Карлос, с бешенством топая ногой. Ковер заглушал стук, так что никто этого не заметил, но гнев инфанта заметили оба монаха и стоявший позади них Кабрера.

- В Санта Мадре думают иначе, чем я ожидал, - сказал патер Роза, - не гневайтесь за откровенное слово, милостивый король!

- Ладно! Сообщите как можно скорее великим инквизиторам, что, как только мы вступим в нашу столицу, первым нашим делом будет очистить улицу Фобурго и сжечь дворец Санта Мадре. Ступайте же как можно скорее, передайте это самоуверенным судьям инквизиции, преподобный патер, иначе они не успеют спастись бегством, когда мы войдем в Мадрид! - воскликнул инфант, в высшей степени раздраженный. - Мы сами сумеем проложить себе дорогу туда - вашу правую руку, любезный Кабрера!

- В Санта Мадре никогда не ошибаются, дворец Санта Мадре пережил многих императоров и королей! - серьезно сказал патер из Бургоса и направился к двери палатки.

Кларет последовал за ним.

Король лесов, взбешенный и униженный, расхохотался им вслед, чтобы облегчить свою злобу.

- Теперь еще более необходимо употребить все усилия и во что бы то ни стало завоевать дорогу в Мадрид! Это черное гнездо будет, наконец, разорено, клянусь Пресвятой Девой! Мы сожжем его дотла, если нога моя вступит в город моих отцов!

Долго еще ходил раздраженный инфант взад и вперед по палатке, долго еще советовался и обдумывал он свои планы с Кабрерой. Только когда начало светать, он одетый бросился на одну из походных кроватей и заснул.

Олано с остальным войском заставил ожидать себя дольше, чем думал Кабрера, судя по рассказам нарочных: он появился лишь через восемь дней.

Дон Карлос горел нетерпением и торопил сражаться, но осторожный, выжидавший благоприятной минуты Кабрера медлил в продолжение нескольких недель, надеясь, что Конха нападет на него на скалистом плоскогорье. Наконец, он отдал приказание в следующую ночь выйти на равнину через ущелье и отправиться в Бургос, за которым находился лагерь Конхи.

Масса войска потянулась по горной расщелине, потом разлилась по пустынной степи, которая рядом со Сьеррой простиралась далеко за Бургос. Кабрера, основательно обдумавший вместе с инфантом расположение своих полков, взял команду над центром и в отличном боевом порядке повел его против королевской армии. Олано был поручен авангард, который у подошвы горного хребта должен был окружить Бургос своей конницей и к утру, образуя левый фланг, начать атаку.

Кабрера с центром последовал за ним. Донельзя усердному жаждавшему боя и непременно желавшему участвовать в сражении инфанту достался правый фланг.

Все это уже было известно до малейших подробностей в превосходно устроенном и организованном лагере войск королевы. Конха, Прим и Серрано получили в своей генеральской палатке известие о выступлении неприятельской армии. Без шума распределили они свои полки, караульные огни не зажигали, чтобы не выдать ширины и длины выставленного войска, не раздавались также и сигналы. Глубокий мрак лежал над королевским лагерем, так что неприятели сочли эту минуту самой удобной для нападения. Ни один выстрел аванпоста не встретил скакавших впереди гусар, не послышался ни один подозрительный звук. Олано, довольно усмехаясь, последовал с остальным войском за неудержимыми гусарами. Он отдал своим офицерам приказание, как можно осторожнее и тише подойти к неприятелю, чтобы напасть на него во время сна. Его смутило, что аванпост не остановил его. Неужели королевское войско до такой степени считало себя в безопасности, что даже своим караульным позволило заснуть? Это казалось ему невероятным.

Олано должен был с левым флангом войска карлистов напасть на правый фланг неприятеля. Он уже мог, несмотря на темноту ночи, разглядеть через подзорную трубу силуэты неприятельского лагеря, а также свой центр, следовавший за ним под предводительством Кабреры.

Вдруг пушки, расставленные на одном из возвышений соседнего горного хребта, ярко вспыхнули. Раздался страшный сигнал к сражению, оглушительный треск, который возвестил, что войско Изабеллы не было погружено в сон, а напротив, внимательно следило за приближением неприятеля. Ядра метко и быстро, одно за другим, полетели в ряд растерявшихся карлистов.

Громкие сигналы послышались с обеих сторон, сливавшиеся с грохотом пушек, блеск которых страшно озарял темноту. Пули со свистом разрезали воздух. Крики, ругательства раздавались в рядах генерала Олано.

Все это было делом одного мгновения.

Инфантерия Прима двинулась против отчаянно наступавших карлистов. В идеальном порядке, хладнокровно, как их командор, посылали они громкие залпы. Войско Олано отвечало тем же.

Кабрера подоспел с центром, когда уже начало светать. Все его внимание было обращено исключительно на то, чтобы отвлечь битву от того места, где на возвышении стояла превосходно стрелявшая артиллерия, все его распоряжения были направлены к достижению этой цели. Фланг Олано, если бы ему удалось оттеснить Прима, точно так же мог укрыться от этого страшного огня, поскольку в тылу у королевского войска оставались лишь немногие орудия, перебрасывавшие ядра в войско Кабреры через ряды своих.

Конха, встревоженный и разгоряченный, заметил тотчас же, что на стороне неприятеля было численное превосходство. Он никак не ожидал, что Олано присоединится к Кабрере. С нетерпением послал он все полки в огонь и приказал Серрано также больше не мешкать.

- Инфант с правым флангом неприятеля еще находится вне действия, дон Конха, - сказал Серрано, - по моему мнению, важно приберечь для него наш левый фланг.

- Ну, так нападите на Кабреру сбоку, генерал Серрано, чтобы принудить короля лесов к участию в битве! Если мы не воспользуемся этими первыми часами смятения неприятеля и воодушевления наших войск, то придется заключить перемирие, а это в высшей степени нежелательно.

Скоро битва с обеих сторон разгорелась с яростным ожесточением. Конха со своим штабом был на том возвышении, где стояла артиллерия, адъютанты носились взад и вперед, чтобы воспользоваться слабыми сторонами неприятеля.

Серрано и Прим действовали решительно, они сохраняли хладнокровие и мужество, так что солдаты их бодро сражались, не отступая ни на шаг, тогда как центр, по-видимому, не мог устоять против натиска Кабреры. Конха беспрестанно посылал новые полки взамен обессиленных, артиллерия Прима делала чудеса, и она-то главным образом была причиной, что окончательное решение страшной битвы весь день колебалось. То одерживали верх королевские войска, то снова удавалось карлистам, подбодренным щедрыми обещаниями их короля, достигнуть какого-нибудь утеса или завоевать возвышение.

Солдаты с обеих сторон были утомлены и должны были позаботиться о своих павших и раненых. Когда вечер спустился над обширным, залитым кровью полем битвы, к холму, на котором находился Конха со своим штабом, верхом подъехали посланные от Кабреры с белым флагом, чтобы предложить ему трехдневное перемирие.

В первый раз Кабрера позволил себе сделать такое предложение. В первый раз он сделал уступку и разрешил выменять королевских военнопленных, до сих пор он всегда приказывал без пощады расстреливать их.

Конха согласился на перемирие, тем более что его солдаты также были утомлены жаркой битвой. Оба войска отодвинулись на одинаковое расстояние. Новые распоряжения были сделаны с обеих сторон и по истечении трех дней бой возобновился с еще большим кровопролитием.

Прим восторженными словами воодушевлял своих солдат и подавал им такой пример храбрости, какой они вряд ли имели случай видеть до сих пор. Этот пример производил сильное действие на всех.

- Мы должны победить, даже если нам всем придется погибнуть! - закричал он своим офицерам и метко начал стрелять в наступавшего неприятеля. Он стрелял и заряжал так ловко и быстро, что другие едва поспевали за ним. Благодаря примеру Прима, его солдаты первые с восторженным криком прорвали неприятельскую цепь и оттеснили карлистов.

Хотя этот первый успех и громкие крики победы поощряли других королевских солдат и способствовали повсеместному воодушевлению, но, к сожалению, центр Конхи, несмотря на все усилия и истинно геройскую неустрашимость, не в состоянии был больше держаться под неутомимым натиском солдат Кабреры, которые шагали через трупы павших, не обращая на них никакого внимания.

Центр поколебался. С ужасом заметил это стоявший на своем возвышении и за всем следивший Конха. Адъютанты сообщили артиллерии приказание удвоить энергию своей атаки. Битва стала ужасна, залпы выстрелов все чаще и чаще сливались с глухим грохотом пушек. Двенадцать тысяч карлистов, из которых теперь оставалось не более девяти тысяч, в лихорадочном ожесточении дрались с шестью тысячами королевских солдат...

Инфантерия Серрано с бешенством бросилась на правый фланг неприятеля. Он вместе с полком хорошо вооруженных кирасиров атаковал неприятельских гусар, которыми, как он заметил, подъехав ближе, командовал сам король лесов.

- Счастье за нас, солдаты! - закричал дон Франциско своим всадникам и взмахнул сверкающей шпагой. - Видите ли вы толстого дона на вороной? У него генеральский мундир с орденами!

- Это король лесов! - воскликнули кирасиры. - Он должен достаться нам в руки живой, или мы не достойны носить мундир королевы Испании! Долой кар-листов!

Началась бешеная кровопролитная свалка. Сам Серрано наносил такие меткие удары наступавшим на него неприятелям, что скоро очутился впереди всех.

Но и солдаты его исправно исполняли свою обязанность. Где недоставало шпаги, были пущены в ход пистолеты, и скоро Серрано с удовольствием заметил, что он оттеснил неприятелей. Тут вдруг его жеребец взвился на дыбы, раненный карлистом. Серрано, не переставая драться и находясь в крайней опасности, почувствовал, что лошадь падала под ним. Он уже был у желанной цели, и уже настигал короля лесов, дравшегося с удивительным мужеством. Серрано надеялся, сделав еще несколько шагов и ранив нескольких неприятелей, очутиться возле инфанта; однако прежде ему пришлось заботиться о том, как бы не попасть под умирающего жеребца. Через несколько минут он сидел на другой лошади, которую уступил ему один из его солдат и с новой силой бросился вперед.

Ряды гусар заметно уменьшались. Он слышал, как инфант разными обещаниями поощрял своих, и с тем воодушевлением, которое вселяет надежда на победу, проложил себе кровавую дорогу через наемников дона Карлоса, отступавших перед его сверкающей, поднятой шпагой. Наконец, он возле инфанта, лицом к лицу, рядом с ним...

- Сдайтесь, ваше высочество, ваше дело проиграно!

- Кто вы, наглый приверженец неправого дела? - скрежеща зубами отвечал инфант. - Берегитесь, вы забываете, что королевская кровь течет в моих жилах!

- Не заставляйте меня защищаться от вашего нападения! - сказал Серрано, так искусно парируя удары короля лесов, что тот изумился. - Сдайтесь генералу ее величества королевы, Франциско Серрано!

- Одна только смерть выдаст меня вам, изменник! - отвечал инфант, пылая гневом, и с такой яростью начал наступать на щадившего его генерала, что тот подвергался опасности самому быть заколотым, если не обессилить своего противника.

Кирасиры Серрано между тем дрались так храбро, что гусары начали ослабевать, и Конха мог двинуть артиллерию против центра Кабреры, внося в его ряды опустошение и смерть.

В эту минуту Франциско перехватил отлично прицеленный удар инфанта и воскликнул с поднятой шпагой:

- Вы мой пленник, ваше высочество, благодарите, что я щажу вашу жизнь!

Едва Серрано успел это проговорить, как один неприятельский гусар, которого он в горячности не заметил, нанес ему такой быстрый и меткий удар по голове, что его каска слетела, а сабля карлиста глубоко ранила его в лоб под самыми волосами. Серрано пробормотал ругательство и свалился на землю. Злобно усмехаясь, король лесов отступил со своим полком, будучи не в состоянии больше выдерживать напор храбрых, неутомимых кирасиров.

Через час судьба сражения была решена.

Кабрера хоть не обратился в бегство с остатками своего войска, но все-таки потерпел полное поражение и отступил на то плоскогорье Сьерры-де-Ока, где он знал, что будет вне опасности.

Равнина же близ Бургоса, где была окончена кровавая, ожесточенная битва, представляла страшное зрелище. Искалеченные лошади, человеческие трупы - все это лежало в беспорядке, кучами. Тут карлист, у которого были оторваны обе ноги, молил о смерти, там королевские солдаты со стоном лежали в предсмертной агонии, далее лошадь, у которой одна нога была разбита, силилась бежать, влача ее за собой, в другом месте лежала целая куча мертвых пехотинцев, рядами, один возле другого. Земля обагрилась кровью и, вся взрытая копытами лошадей, представляла страшную картину опустошения.

В то время как кавалерия преследовала отступавших неприятелей и старалась как можно больше истреблять их, роты пехотинцев быстро сформировались, чтобы немедленно оказать помощь тем раненым, у которых еще оставалась надежда на спасение.

Конха со своими офицерами сам выказал при этом чрезвычайную распорядительность. Глубокая скорбь выразилась на его лице, когда он узнал, что на левом фланге генерал Серрано опасно ранен.

Удар саблей, нанесенный ему карлистом, спасшим короля лесов, действительно глубоко ранил его в лоб. Прим, которому, по желанию очнувшегося от обморока генерала, тотчас было сообщено о его несчастии, нашел своего друга и товарища по оружию чрезвычайно обессиленным страшной потерей крови и с криком глубочайшей скорби бросился к нему.

- Дорогой Франциско! - воскликнул он в страхе. - Говори, как ты себя чувствуешь?

- Невыносимо плохо, Жуан, этот мерзавец нанес меткий удар! Досаднее всего то, что я должен был снова упустить инфанта, от которого зависит все дело, и который был уже совсем в моих руках!

- Франциско, храбрейший между нами! Даже в такую минуту ты думаешь не о себе и не о своем страдании, а только об общем деле! Но Святая Дева смилуется над нами! Сюда, доктор, здесь нужно все ваше искусство, генерал Серрано ранен. Требуйте, чего хотите, только помогите и облегчите страдания моему другу!

Доктор, еще молодой, крепкий человек, в пехотном мундире, подошел к раненому.

Серрано лежал, положив голову на руку Прима, мертвенная бледность покрывала его лицо. Гордый всадник, только что с поднятым мечом теснивший неприятельские ряды, прекрасный дворянин, полный цветущего здоровья, бросившийся в рукопашную схватку не думая о смерти и опасности, лежал теперь почти умирающий в объятиях своего друга, которого пощадила судьба.

Прим, полный тревоги, не спускал с него глаз, но на лице Серрано не было ни малейшего признака боли и страдания. Улыбка скользила по его губам, в то время как он шептал:

- Легко умирать за королеву и за Испанию! Серрано этими словами только выразил то святое чувство, которое было у него в душе. Он не думал, какое они произведут действие, а между тем его простые слова воспламенили всех окружавших и во всех сердцах нашли отголосок.

- Да здравствует генерал Серрано! Да здравствует победитель при Бургосе! - раздалось вокруг, и на загорелую бородатую щеку Конхи даже капнула горячая слеза печали и умиления!

Врач искусной рукой сделал первую перевязку и еще не терял надежды вылечить опасно раненного генерала. Он сознался встревоженному Приму, что излечение будет долгим и потребует много сил, что прежде всего больному необходим покой и заботливый уход и что везти его в Мадрид нельзя.

Конха и Прим посоветовались, каким образом поступить, чтобы вылечить дорогого раненого. Наконец, они решили вместе с врачом отправить его в доминиканский монастырь в Бургос, где ему могли обеспечить надлежащее попечение и выздоровление. Врач должен был остаться при нем и ежедневно сообщать им о здоровье генерала, так как они должны были еще преследовать неприятеля и извлечь возможную пользу из своей победы.

Серрано слабым голосом выразил свое согласие, когда Прим сообщил ему о их решении, и немедленно, в сопровождении доктора, был отправлен на поспешно устроенных носилках в Бургос.

После того как раненые были отнесены в безопасное место и им была оказана необходимая медицинская помощь, а мертвые похоронены тут же на равнине, Конха, Прим и другие начальники стали теснить карлистов со всех сторон и в следующие месяцы одержали еще несколько побед в сражениях. Прим выказал такую храбрость, что Конха, от имени извещенного обо всем Нарваэца, произвел и его в генералы, обняв на поле битвы.

- С тысячей таких людей, как Серрано и вы, - воскликнул он гордо и вдохновенно, - я берусь завоевать полмира - да ниспошлет только Святая Дева нашему Другу скорое выздоровление!

СВАДЬБА КОРОЛЕВЫ

Седьмое мая 1845 года был для столицы Испании днем, ознаменованным самым шумным, восторженным празднеством. Мадрид, великолепно убранный, праздновал бракосочетание своей королевы. Улицы походили на цветущие сады. С балконов свешивались ковры, украшенные гирляндами, а в окнах развевались флаги с гербами Испании и Неаполя. Улицы и площади, по которым должен был проезжать двор, были усыпаны букетами и венками и украшены душистыми цветочными гирляндами, которые грациозно обвивались вокруг домов, как будто связывая их.

С утра уже стремилась пестрая разряженная толпа старых и молодых, богатых и бедных к собору, где в двенадцать часов должно было состояться церковное торжество. Места внутри большой старинной церкви были предназначены для членов двора, а на широкой улице еще рано утром теснился народ, чтоб занять место, откуда бы можно было видеть высоких молодых и инфантов.

К полудню все было полно битком, так что алебардисты герцога Валенсии с трудом могли проложить дорогу сквозь толпу для проезда экипажей двора к собору.

Давка с часу на час становилась чувствительнее, а любопытство народа напряженнее. На необозримом пространстве плотной массой пестрела нарядная толпа, ожидая появления молодой королевы и принцессы Луизы, с удивительным терпением и спокойствием в образцовом порядке плотно друг к другу стояло более двадцати тысяч человек.

Высокие алебардисты, одетые в толстые блещущие золотом латы и древнеримские шлемы, что придавало им величественный средневековый вид, по обе стороны улицы образовали сплошную цепь, так что между ними проход остался свободен. По этому-то проходу покатились, наконец, убранные золотом парадные экипажи королевской фамилии в сопровождении экипажей адъютантов, статс-дам, камергеров и прочей свиты.

Когда появилась великолепная королева Изабелла, тысячи голосов восторженно закричали:

- Да здравствует королева Изабелла!

Восемь белоснежных лошадей везли управляемую четырьмя лейб-кучерами в галунах блестящую золотую карету королевы. Спицы колес были из чистого золота, а дверцы и внутренняя часть обиты белыми бархатными подушками.

Эта королевская карета, в которой еще Филипп и Фердинанд подъезжали к собору, свидетельствовала о непомерном богатстве испанской короны и о тех сокровищах, которые богатые золотом дальние страны должны были в виде дани доставлять владычествующему полуострову.

- Да здравствует королева Изабелла! - все еще раздавалось в необозримой толпе.

Молодая королева, сегодня кажущаяся еще прекраснее обыкновенного, милостивым поклоном благодарила народ. Экипаж ее уже подъезжал к собору. Герцог Валенсии отворил дверцы. Холодный, суровый Нарваэц подал прекрасной невесте руку, чтобы провести ее через слабо освещенную паперть в древний, наполненный фимиамом собор, к королеве-матери, которой предстояло проводить к алтарю двух дочерей одновременно.

- Вы, ваше величество, кажетесь немного бледными и взволнованными, если я не ошибаюсь! - вполголоса сказал герцог молодой королеве.

- Наружность нередко обманывает, господин герцог! Мне кажется, напротив, сегодня я должна быть душевно счастлива! - отвечала королева холодным тоном, который не гармонировал с ее словами. Войдя в церковь, куда собрались донны для шествия к алтарю, Изабелла приветствовала свою мать. Нарваэц, поклонившись ей, удалился налево к другим грандам и сановникам.

Высокая пространная церковь имела величавую архитектуру. Два длинных ряда массивных колонн со сводами разделяли ее на три части, в которых три широких прохода между бесчисленными стульями вели от паперти к главному алтарю. По стенам, а также у боковых алтарей и главных колонн были развешаны большие великолепные картины, писанные масляными красками, изображавшие святых во весь рост.

Громадные окна, через разноцветные венецианские стекла которых обыкновенно падал на колонны и на всю Церковь какой-то особенный свет, теперь были завешены.

Собор был облит мягким блеском, несколько похожим на солнечное сияние, который происходил от бесчисленного множества зажженных огней. На души молившихся он должен был оказать самое отрадное, глубокое действие. Огромное впечатление, которое испытывал каждый, вступавший в мадридский собор, еще более увеличивалось и получало неотразимую силу от звуков органа, гармоническими густыми волнами разливавшихся по всей церкви.

Там, где высокие массивные колонны кончались перед ступенями, покрытыми коврами и ведшими к главному алтарю, в тени последних колонн находились места из массивного темного дерева, отведенные для исповеди.

По обеим сторонам ступеней церковные служители курили ладаном. Над алтарем, между двумя высокими лампадами, висело массивное золотое распятие.

Те из членов двора, которые не принадлежали к свидетелям и к непосредственной свите, находились в местах для исповеди. Звуки органа торжественно и плавно гудели по обширной церкви. Час великого таинства настал.

По средней части собора, под великолепным балдахином, который несли шесть священников, шел мадридский архиепископ в полном облачении. Двадцать причетников следовали за ним, неся золотые кадила. За ними шло более сорока патеров и монахов, образуя длинное, торжественное шествие. В первом ряду шли Антонио, Маттео, Мерино и Фульдженчио.

С правой стороны приближалась к главному алтарю Изабелла, молодая королева Испании. На ней было белое атласное платье с длинным шумящим шлейфом. С миртового венка ниспадала широкая блондовая вуаль. Прекрасную шею и грудь, покрытую барбантским кружевом, украшали великолепные королевские алмазы. Корону же, которую она сегодня променяла на миртовый венок, усеянный бриллиантами и сделанный в виде короны, несли позади нее на малиновой бархатной подушке.

Изабелла была прекраснее, обворожительнее, чем когда-либо, в своем белом атласном платье. Темная зелень с белоснежными цветами и сверкающими бриллиантами в ее черных волосах образовали простой и между тем вполне царственный убор. Ее мечтательные голубые глаза смотрели сегодня еще мягче, еще прелестнее, а на молодом лице был отпечаток грусти и тоски.

Что наполняло душу юной королевы и навевало на ее черты выражение печали, когда она приближалась к алтарю? Кому принадлежало сердце королевы, окруженной блеском и счастьем, ради кого омрачено тоскою ее лицо?

Мария Кристина следовала за Изабеллой. На ней было платье из малинового бархата с белой атласной нижней юбкой, голову украшала диадема из драгоценных камней. Королева-мать, по-видимому, была недовольна этим высоким торжеством, поэтому она была не в силах скрыть на своем лице, становящемся с каждым днем резче, того гордого, ядовитого выражения, которое всегда появлялось у нее, когда бывшая правительница была чем-нибудь неприятно задета.

За ней шли донны, принадлежащие к высшей аристократии и составляющие непосредственную свиту обеих королев. Среди них было много прекрасных лиц с южными, огненными глазами. Маркиза де Бевилль была одета в прелестное белое платье с дорогой кружевной накидкой и с гранатовой веткой в прекрасных темных волосах.

С левой стороны собора в это же время приближался к алтарю принц Франциско де Ассизи с блестящей свитой сановников и офицеров, украшенных орденами.

Принц сегодня, несмотря на маленький рост и узкое лицо, имел совершенно благовидную наружность. На нем был генеральский мундир, состоящий из красивого синего сюртука с красным воротником и с обшлагами, выложенными золотым шнурком. Низенькую каску он держал в левой руке.

За ним следовали Нарваэц, заступающий место герцога Рианцареса, супруга королевы-матери, который внезапно заболел, и офицеры всех полков, среди которых Олоцага, генералы О'Доннель, Прим, Конха, граф Честе Барселонский, гранды Кабаллеро де Рода, Посада, Геррера и многие другие. Генерала Серрано между ними не было. Архиепископ Мадридский прежде всех поднялся на ступени главного алтаря.

Мария Кристина подвела королеву Изабеллу, герцог Валенсии - принца де Ассизи. Статс-дамы группировались справа, мужчины слева. Патеры стали по бокам алтаря, монахи остались у подножия ступеней.

Королева и принц опустились на колени. Изабелла потупила свои прекрасные голубые глаза. В эту минуту в левом проходе церкви раздались поспешные шаги и послышалось бряцанье шпор по мозаичным плитам, несмотря на звук органа. Какой-то военный с гордой осанкой подходил к алтарю. Монахи дали ему дорогу. Он тихо и осторожно присоединился к грандам на левой стороне.

Орган умолк. Архиепископ обратился к королеве и к Франциско де Ассизи с роковыми вопросами.

В эту минуту прекрасная Изабелла подняла свои задумчивые голубые глаза и должна была собрать все свои силы, чтобы не пошатнуться, потому что там, между грандами, она увидела Серрано.

Это он, это Серрано, к которому с тоскою рвалась ее душа, когда она приближалась к алтарю, чтобы отдать свою королевскую руку другому. Это Франциско Серрано, он спешил к ней, он появился именно в ту минуту, когда она готовилась сказать свое "да!"

Удивительный случай - важное предзнаменование! Темные глаза Франциско Серрано были устремлены на прекрасную Изабеллу. Архиепископ должен был повторить королеве свой вопрос. Она ответила ему чуть слышно. Он соединил руки новобрачных.

Тут только Изабелла, не спускающая глаз с Серрано, заметила на лбу у него след опасной раны. От нее скрыли, что Франциско Серрано ранен, - расчетливый Нарваэц сообщил ей только то, что Серрано и Прим, генералы королевской гвардии, одержали блестящие победы и так увлеклись войной, что о возвращения в Мадрид совершенно забыли.

Но на самом-то деле войско карлистов давно уже было рассеяно и истреблено, а Прим медлил возвратиться единственно потому, что не хотел оставить своего друга одного в Бургосе.

Изабелла изнывала в тоске. Никакого известия не получала она от Франциско. Вслед за его отъездом она послала ему локон своих прекрасных волос, но не получила ни одного слова благодарности, ни одного знака любви. И вдруг он стоит перед нею. Рубец от раны объяснил бледнеющей Изабелле причину его отсутствия. Франциско Серрано страдал за нее, для нее подвергался смерти. Чарующая сила этой мысли разожгла сердце юной, мечтательной королевы.

Дон Жуан Прим тоже был в соборе. Он подошел к ступеням, и, взглянув на обольстительную прекрасную Изабеллу, сознался себе, что желал бы быть на месте принца де Ассизи. Это желание мелькнуло у него вголове как молния, и он в ту же минуту забыл о нем и даже не заметил, с каким восхищением смотрел на прелестную молодую королеву ее супруг. Архиепископ благословил новобрачных. К Изабелле пошла навстречу королева-мать, к королю Нарваэц. Статс-дамы окружили королеву, принося ей свои поздравления, гранды пошли к молодому королю, чтобы пожелать ему счастья.

В то время как королева-мать пошла на правую сторону церкви, а Нарваэц на левую, чтобы подвести к алтарю принцессу Луизу и герцога Антона Монпансье, молодой король, увидя Серрано, мрачно и молчаливо стоявшего в стороне, подошел к нему.

- Ах, мой дорогой генерал, как я рад видеть, что вы оправились от вашей раны. Что же, неужели вы не находите ничего сказать супругу вашей королевы?

- Вашему величеству угодно будет извинить меня, что я, все еще находясь под впечатлением увиденного и услышанного, в первую минуту не нашел слов!

- Да, часто случается, что самые энергичные люди в такие торжественные минуты лишаются голоса и способности говорить, - сказал супруг королевы. - Я вас вполне понимаю и не сержусь на вас.

Серрано поклонился машинально. Взоры его были устремлены на Изабеллу, которая остановилась таким образом, что могла смотреть ему в лицо. Они обменивались взглядами и передавали друг другу свои мысли на таинственном, только для них понятном языке.

К алтарю приблизились сын Людовика-Филиппа и принцесса Луиза. Они также подошли к архиепископу, преклонили колена, обменялись кольцами и приняли благословение. Церемония была окончена.

Молодая королева первая вошла в экипаж, в свою золотую карету, чтобы возвратиться во дворец, при торжественных криках толпы. За ней последовал ее супруг, потом королева-мать с принцессой, а в другом экипаже герцог Монпансье с Нарваэцем.

Придворные гранды и донны ехали позади.

Весь Мадрид был залит огнями. Окна домов были богато иллюминованны, на балконах и крышах горели разноцветные огни. На Прадо и других улицах были устроены огненные фонтаны, шествия с факелами, транспаранты. Этот торжественный день прошел весело и шумно для мадридского народа, толпившегося на разукрашенных улицах, освещенных как днем. Театры были открыты бесплатно, на Прадо и на Пласо Майор разносили вино и пили при громе пушек за здоровье высокой четы, вокруг которой во дворце, также наполненном радостными криками, собралось множество веселых и знатных гостей.

Все комнаты были освещены - тронный зал, зала Филиппа, покои Марии Кристины и королевы Изабеллы.

Принцесса Луиза, теперь герцогиня Монпансье, намеревалась через несколько дней уехать со своим супругом в южные провинции. Половина, которую до сих пор занимала она, была отдана молодому королю Испании, супругу Изабеллы, так что во дворце ожидалась важная перемена.

В тронном зале, для высокого празднества этого дня, был накрыт стол с неимоверной роскошью. В других залах, гостиных и галереях были устроены столы для гостей и членов двора более чем на тысячу приборов.

Королева и принцесса теперь только, во дворце, могли заговорить со своими супругами. Этикет требовал сверх того, чтобы новобрачные сидели за столом рядом, а против них - королева-мать.

Когда Серрано и Прим хотели возвратиться из собора, они, по высочайшему повелению, были приглашены на праздник, во дворец. Кроме того, королева оказала им необыкновенную милость, посадив их за тот стол, где обедали только члены королевской фамилии, Нарваэц и граф О'Доннель. Топете и Олоцага поместились в зале Филиппа.

Несмотря на множество изысканных блюд, Франциско Серрано ел мало. Он с трепетом заметил, что Изабелла также не могла преодолеть себя и почти ничего не ела. Зато супруг королевы обедал с превосходным аппетитом. Сегодня он был в чрезвычайном расположении духа, никогда его не видели таким развязным и разговорчивым. Франциско де Ассизи, прежде чем отправиться в собор для торжественной церемонии, получил из прекрасных рук душистую записку, сильно взволновавшую даже его, безжизненного, вялого, флегматичного принца. Эту записку, без всякой подписи, передал ему патер Фульдженчио - она гласила:

"Принц!

Через несколько часов вы будете супругом королевы. Женщина, вам близкая и когда-то любимая вами, молит Бога о вашем счастье! Если вам будет угодно завтра ночью прийти в монастырский сад Санта Мадре, то она сообщит вам нечто интересное для вас".

Франциско де Ассизи знал, от кого была записка. Сидя подле своей молодой и прекрасной супруги, он думал о той страшной, обольстительной сирене, которая разбила, испортила всю его жизнь и до сих пор имела на него могучее, волшебное влияние. Он с улыбкой думал о прелестной графине генуэзской.

За обедом царил строгий этикет, потом также церемониально был протанцован польский танец, который королева со своим супругом начали первыми. Лишь по окончании польского Изабелле представился удобный случай шепнуть мимоходом несколько слов генералу Серрано.

- Мне непременно надо поговорить с вами - я томлюсь в ожидании этой минуты. Я хочу многое сказать вам! - прошептала она. - Приходите в полночь в раковинную ротонду!

- Я исполню ваше приказание! - отвечал Серрано с неподвижным лицом, и Изабелла скользнула далее.

Казалось, что никто не обратил на них внимания в эту минуту. Но вдруг Серрано увидел на другом конце залы Нарваэца, бесстрастное лицо которого было обращено к нему, а проницательный, испытующий взгляд зорко наблюдал за ним. Нарваэц заметил, что королева что-то шепнула Серрано. Он несколько времени продолжал стоять неподвижно, скрестив руки на груди, и все смотрел на Серрано своими холодными, суровыми глазами.

Серрано почувствовал, что яркая краска разлилась по его лицу. Он теперь только вспомнил о роковой встрече с генерал-капитаном войска в кабинете Изабеллы. Он задрожал от гнева, когда подумал, что высокопоставленный герцог Валенсии нарочно отослал его в Бургос, желая устранить его и выдать в его отсутствие королеву замуж. Серрано только что перед началом Церемонии прискакал в Мадрид на замученной до смерти лошади и думал исполнить свой необходимый, безотлагательный долг - представиться главнокомандующему. Чтобы не подать герцогу справедливого повода к обвинению, ему следовало, несмотря на свое отвращение, все-таки исполнить эту обязанность.

Где дело шло о правилах военной дисциплины, таммогущественный и строгий Нарваэц не допускал никакого извинения, никакой снисходительности, все равно, был ли виновный лейтенантом или генералом.

Поэтому Серрано отправился через всю залу к герцогу, все еще стоявшему неподвижно как статуя, на одном месте, и смотревшему с каменным лицом на молодого генерала.

- Наша работа в Бургосе окончена, господин герцог, - сказал Серрано голосом, который выдавал его внутреннее волнение, - более точный рапорт будет представлен завтра генеральному штабу.

- Ваша рана еще не зажила, господин генерал! Это одно заставляет меня смотреть снисходительнее на ваш крайне неуместный доклад в залах ее величества!

Герцог отвернулся, оставив генерала Серрано, крепко стиснувшего зубы, и, не удостоив его поклоном, вышел из залы.

Франциско оглянулся, не был ли кто свидетелем этой сцены. Он был один. Только Прим и Олоцага, приближаясь к двери из соседней гостиной, заметили, что герцог резко отвернулся от Серрано и подошли к своему другу, бледному от бешенства.

Серрано взял руку Прима и крепко пожал ее.

- Между ним и мной дело не ладно! - пробормотал он.

- Потише, ты все еще не привык гладить таких медведей по шерсти, мой милый Франциско! - прошептал Олоцага. - Воздадим каждому должное!

- В таком случае, его я должен наказать своею шпагою! - с раздражительностью воскликнул Серрано и схватился за шпагу.

- Ты знаешь, что мы всегда при тебе, - сказал Прим, поставивший себя на место Франциско, а потому не находивший что возразить против его гнева, - в случае дуэли, ты можешь вполне рассчитывать на нас!

- Если уж захочешь непременно сделать по-своему и не послушаешься моего совета, - добавил Олоцага.

- Убирайся ты, проклятый дипломат, со своим хладнокровием и своей вежливостью! - горячился Серрано.

- Верно угадал, мой добрый, старый друг, я действительно намереваюсь сделаться дипломатом. Так как я не могу со шпагой угнаться за вами, героями, то я попробую, не пойдет ли дело лучше с портфелем - да, да, не смейтесь, я уже готов посвятить себя дипломатии!

- Верю тебе, неженка в тонких перчатках, дамский любимец! - шепнул Прим. - Мы же останемся верны нашему ремеслу!

С этими словами он взял под руку Серрано, снова улыбнувшегося, и все три офицера гвардии пошли отыскивать своего друга Топете. За сверкающим хересом и пенящимся шампанским проболтали они вместе с ним до самого утра.

КРАСИВЫЙ ГЕНЕРАЛ

По поводу двойной свадьбы при испанском дворе, один замечательный историк выражается о придворных интригах следующими слова:

"Имя Людовика-Филиппа было неразлучно связано со всеми свадебными интригами при испанском дворе. Его публично обвиняли в том, что он, зная прежнюю жизнь Франциско де Ассизи и считая его неспособным иметь наследников, нарочно устроил его брак с королевой, чтобы таким образом удержать испанский престол за своими внуками. Народ повсеместно разделял это мнение французского короля о принце, и впоследствии даже многократные разрешения от бремени королевы не разубедили его.

Но если бы действительно такова была причина, по которой добрый гражданский король удовольствовался Для своего сына (Антона Монпансье) принцессой и не женил его на королеве, то следовало бы из этого заключить, что он забыл о развращенности нравов, обычной в Доме его бурбонских родственников. Поэтому мы не Думаем, чтобы покойный Людовик-Филипп когда-либо рассчитывал на неспособность принца Франциско и на Добродетель невинной Изабеллы для доставления своим внукам испанского престола".

Прежде чем продолжить наш рассказ, мы желали сообщить нашим читателям эту краткую историческую заметку, необходимую нам, чтоб разъяснить себе многое впоследствии.

Молодому королю, как нам известно, в маленькой Л душистой записке было назначено свидание на следующий вечер в монастырском саду Санта Мадре, и он последовал этому приглашению с аккуратностью, достойной более важного дела.

С наступлением ночи, когда он мог незаметно совершить свое посещение, Франциско де Ассизи отправился в доминиканский монастырь на улицу Фобурго, нетерпеливо позвонил и с бьющимся сердцем прислушался к шагам брата привратника.

Наконец, отворилась маленькая крепкая дверь. Монах, по-видимому, знал, что было нужно Франциско де Ассизи в Санта Мадре, потому что он молча взял его за руку и повел к колоннаде, а оттуда - в монастырский сад. Дойдя до ступеней, спускавшихся в сад, он удалился и оставил маленького короля одного.

Темные силуэты низеньких миндальных деревьев и пальм казались ему какими-то непонятными, зловещими существами, а отдельные кустарники - ползущими по земле людьми. Это впечатление делалось еще неприятнее от воспоминания о хрустальной зале и от сознания, что он был один. Он должен был собраться с духом и бодрее пойти по аллеям сада, чтобы не поддаться искушению позвать назад привратника, шаги которого раздавались по колоннаде.

Наконец, над монастырем взошла луна и, хотя слабо и бледно, все же осветила неприятную окрестность своим мерцанием. Он осторожно шел вперед, прислушиваясь и оглядываясь. Вдруг какая-то человеческая фигура обогнула рощу из алоэ и приблизилась к нему. Франциско остановился, чтобы рассмотреть ее.

- Монахиня? - пробормотал он. - Клянусь всеми святыми, это моя Юлия!

- Добрый вечер, ваше величество! - прошептала Ая.

- Прекраснейшая из женщин, одна ли ты? Можем ли мы поговорить без свидетелей? - спросил Франциско де Ассизи умоляющим голосом. - Давно я жду той минуты, когда опять могу назвать тебя своею, божественная Юлия!

- Милостивый король, вы говорите с монахиней, которая отреклась от всей мирской суеты, от всех воспоминаний, всех страстей и от своей любви. Вы говорите с сестрой Патрочинио, милостивый король, а не с вашей Юлией, которая когда-то называлась графиней генуэзской!

- Я знаю все, Юлия. Сжалься надо мною, оставь свою холодность! Постригайся в монахини, называй себя сестрой Патрочинио, но не запрещай мне любить тебя, не отказывайся принадлежать мне!

- Вы слишком поспешны, ваше величество! А я уж думала, что вам невозможно будет даже прийти поговорить сегодня ночью с той, которую вы прежде называли своей Юлией.

- И которую я до сих пор так называю и люблю еще нежнее, пламеннее, после нашей долгой разлуки.

- Милостивый король, вы женаты, лишь сутки тому назад вы праздновали свою первую брачную ночь! - шептала Ая с каким-то страшным выражением.

- Губы мои еще ни разу не прикоснулись к королеве, Юлия, я принадлежу одной только тебе!

Торжествующая улыбка появилась на лице прекрасной монахини.

- Странно, - прошептала она, наклоняясь к Франциско, таявшему от любви, - неужели вы так холодны к прекрасной Изабелле?

- Я люблю тебя, тебя одну, ты должна принадлежать мне!

Король в восхищении взял руку графини и повел ее по темной садовой аллее.

- Куда вы, ваше величество? - шепнула она.

- Юлия, прими поцелуй, которого я еще не давал своей супруге, будь моею еще один раз, доставь мне блаженство прижать тебя к своей груди - в твоих объятиях улыбнулось мне счастье в первый раз! Ты пришла, и я опять у ног твоих! О, насладимся этим свиданием, вспомним о том чудном времени, когда мы ходили Рядом по парку, на берегу родного залива, когда мы качались в гондоле на волнах, волшебно освещенных ясной ночью, забудем все, что случилось с нами с тех пор!

Ая вполне отдалась ему и позволила провести себя в одну из темных беседок монастырского сада, состоявшую из низко опущенных, переплетенных ветвей. Она теперь была уверена в своем влиянии на принца и решилась воспользоваться им.

- Знаете ли вы, милостивый король, какая цель этого последнего свидания? Я не в состоянии была запереться в стены монастыря, не простившись с вами в последний раз, - вполголоса сказала Ая с чарующим, мягким выражением в голосе, приближаясь к дерновой скамейке, куда подводил ее Франциске

Франциско не в силах был сказать ни слова на ее рассчитанную, еще более увлекавшую его речь. Он был очарован роскошной, прекрасной женщиной.

- Прочь темную одежду, скрывающую от меня твои дивные формы! Долой покрывало, - сказал он тихим голосом. - Ты со своей царственной фигурой создана для трона, твое очаровательное лицо затемняет своей божественной красотой все лучшие, совершеннейшие произведения искусства! Прочь жалкое покрывало! Кого природа так щедро наделила изяществом форм, тому грешно добровольно скрывать эти чудеса!

Король поспешным движением сдернул с ее прекрасной фигуры покрывало и коричневую накидку, какую обыкновенно носят монахини. Глаза его заблестели.

- Что вы делаете, король...

Двенадцать лет тому назад, - на этой же самой дерновой скамейке монастырского сада Санта Мадре много ужасных дел было сделано развратным королем. Фердинанд XII всегда приказывал приводить жертв своего ненасытного сладострастия, все равно, принадлежали ли они к сословию грандов или бедных поселян, в этот уединенный монастырский сад, где никто не тревожил его наслаждений. Если Фердинанду имела несчастье понравиться какая-нибудь красивая женщина или девушка, она погибала безвозвратно. Страшный сластолюбец приказывал схватить ее или поручал искусным монахам заманить ее сюда. Здесь, в саду, он принимал ее в свои объятия и заставлял отвечать на свою любовь самыми возмутительными средствами.

На этой же дерновой скамье Фердинанд, приведенный в отвратительную ярость, убивал сопротивлявшихся ему жертв, и они без вести исчезали. Родственники никогда не узнавали, что с ними сталось. В земле Мопастырского сада лежало множество таких несчастных девушек и женщин.

Вдруг Ая вскочила... До нее донесся запах истлевших трупов этих несчастных жертв прежнего короля, предшественника того Франциско, который обнимал ее.

Она была бледна, волосы ее, извиваясь точно змеи, ниспадали на ее мраморно-белую спину и грудь. Она своими прекрасными руками оттолкнула супруга королевы, быстро вскочила и накинула покрывало на плечи.

- Прощайте, Франциско де Ассизи, вы позволили себе больше, чем я могла дозволить вам!

Король пустился за ней вслед и схватил ее за платье, когда она хотела выйти из-под глубокой тени спустившихся ветвей на освещенную месяцем дорожку.

- Не уходи от меня, Юлия, или я буду преследовать тебя до самых монастырских стен, умоляю тебя, сжалься! - страстно шептал ей Франциско де Ассизи и упал на колени перед гордой Аей. - Будь моею, ведь в тот блаженный час, когда я увиделся с тобой снова, ты созналась мне, что любишь меня! Если это правда, то ты не захочешь навек разлучиться со мной!

- Не терзайте моего сердца, милостивый король! Чтоб решиться на этот шаг, я должна была сделать неимоверное усилие над собою! Но теперь я не должна более видеть вас, вы супруг королевы, и поэтому...

- Злосчастная решимость, стоившая мне спокойствия!

- Сестра Патрочинио отрекается от своего счастья, от своей жизни... от своей любви! Не могу не сознаться вам в эту минуту, что удерживали меня только вы одни. Я вынуждена спрятаться в стены монастыря ради вашего семейного счастья! - сказала она мягким, трогательным голосом.

- Эта жертва с твоей стороны убивает меня. Мое сердце, полное горячей любви к тебе, не может вынести твоего высокого самоотвержения. Говорю тебе, останься! Останься! Я не могу потерять тебя. Только к тебе стремятся все мои желания... Сжалься надо мной!

- Ваша Юлия постриглась в монахини и дала обет, вы знаете, что возвратить его уже нельзя!

- Так живи при дворе, пусть мой патер Фульдженчио представит тебя моей супруге, монахиня Патрочинио найдет там лучшее место, чем здесь, в пустынных стенах монастыря. Согласись на мои просьбы, Юлия.

Я проложу тебе дорогу, я сделаю все, так что тебе останется только прийти во дворец.

- Это будет неосторожный шаг, ваше величество, постоянное, тяжелое испытание для нашего сердца!

- Напротив, тогда исполнится моя задушевнейшая мечта видеть тебя ежедневно, жить с тобою под одной кровлей! - с искренним, теплым чувством прошептал король.

Холодная, расчетливая Ая в душе торжествовала. Именно эти слова хотела она услышать от слабого, опутанного ее сетями Франциско де Ассизи, только этого решения добивалась она. Ее усилия увенчались успехом! Находясь у самого трона, она могла или с помощью короля, или с помощью патеров привести в исполнение все свои темные планы: завладеть Аццо, к которому рвалось ее сердце, в то время как она лицемерно уверяла Франциско в своей любви, покрыть Энрику унижением и позором, погубить ее! Глаза ее радостно засверкали. Она рассчитывала еще, кроме того, что ей легко будет взять в свои руки королеву. Она не помнила себя от восторга, но лицо ее выражало тревожную думу. После долгого колебания она, наконец, согласилась, прошептав:

- Пусть будет по-вашему, на вас будет лежать вся вина и все последствия!

Супруг Изабеллы расстался с пышной графиней генуэзской. Она очутилась одна в монастырском саду, где вокруг нее в сырой тени росли пурпуровые цветы арбулы, такие же ядовитые как коварная Ая.

Злобный смех раздался позади увлеченного, очарованного Франциско, который удалялся по колоннаде, - так смеются демоны, когда попадает под их власть безвозвратно еще одна человеческая душа и они, скрежеща зубами, запускают в нее свои когти.

Возвратимся теперь во дворец, освещенный лишь местами. Королева, желая провести весь день в уединении и в тиши, чтобы отдохнуть от вчерашней усталости, приказала осветить залы и коридоры не с обычным блеском. Караульные расставлены были только внизу на перекрестках и у подъездов, статс-дамы и адъютанты ушли в свои комнаты. Отдано было приказание ни под каким предлогом не тревожить королеву, потому что она не желала кого бы то ни было принимать.

Об этом приказании было сообщено герцогу Валенсии, как и обо всем, что происходило во дворце, как бы оно ни было маловажно.

- Были сегодня гости у ее величества? - спросил Нарваэц адъютанта лаконически и сухо.

- Только его преподобие, патер Фульдженчио, который по желанию его величества спрашивал о здоровье королевы.

Нарваэц дал знак адъютанту уйти.

- Иезуиты опять берут верх! - прошептал герцог, в раздумье глядя на карты, развернутые перед ним.

Когда соборные часы пробили двенадцать, он надел свою военную шапку и вышел че рез маленькую, завешенную дверь из своей комнаты.

Он очутился в темном коридоре, ведшем в картинную галерею дворца, а галерея примыкала к широкому проходу, устроенному в виде залы, который соединялся и с Филипповой залой и проходил между двумя половинками раковинной ротонды.

Этот широкий проход, с множеством углов, ниш и портьер, был покрыт коврами, заглушавшими шаги герцога и так слабо освещен, что он несколько раз останавливался: ему чудились в полусвете какие-то человеческие фигуры в стороне от ниш. Герцог не был боязлив, но ему не хотелось выдавать свое присутствие громким криком "Кто идет?", так как он имел намерение пройти через все комнаты дворца.

Нарваэц и между войском был известен своей привычкой внезапно, неожиданно появляться там, где его менее всего ожидали и где менее всего было приятно его присутствие.

Он приблизился к тому месту, которое отделяло обе половинки раковинной ротонды, плотно закрытые портьерами.

Какой-то непонятный шум долетел до его уха. Герцог в изумлении прислушался, откуда шел этот странный шелест. Фонтаны пускались только при торжественных случаях, когда гости собирались в зале Филиппа, да к тому же дрожащий звук, невнятно доносившийся до него, был слишком слаб, чтобы его можно было принять за плеск и журчание воды - откуда же мог он раздаваться?

Нарваэц, полагая, что его обманул далекий говор, слабо доходивший до него через стены, уже хотел продолжать свой путь, но вдруг, повинуясь какому-то внутреннему голосу, обернулся назад, приподнял одну из портьер и вошел в слабо освещенную раковинную ротонду.

Нарваэц остолбенел: он узнал теперь, откуда происходил шорох. Он услышал два голоса, которые разговаривали в другом гроте, хотя шепотом, но все же настолько громко, что слова могли долетать до него.

Герцог Валенсии нахмурил брови - его предчувствие сбылось. Серрано, который был ему ненавистен и который сам ненавидел его, разговаривал с юной королевой.

- Ведь я не получила известия от вас, мой Франциско! Сердце у меня болело. Я боялась, уж не забыли ли вы меня, хотя я послала вам знак моей привязанности вскоре после вашего отъезда.

- Я тысячу раз прижимал его к своим губам, ваше величество, но что я выстрадал, когда узнал, что вы обмениваетесь кольцами! - прошептал Серрано. - Что я выстрадал вчера, когда я подошел к алтарю и увидел...

- Молчите, Франциско! Забудьте все, этого не было, это вам приснилось! Вы герой, генерал Серрано, вы были ранены, защищая меня! Знаете ли вы, что когда вчера я вдруг увидела вас перед собою, когда я посмотрела на ваше милое лицо, на котором еще не зажил глубокий рубец вашей раны, то я непреодолимо пожелала видеть вас на том месте, где стоял мой двоюродный брат, которого я не люблю! Если б вы были на этом месте, то я громко ответила бы на вопрос архиепископа, - да, ему я останусь верна всю жизнь, ручаюсь в этом клятвою! Но все мое желание было тщетно. С тем, кого я люблю, я могу видеться лишь украдкой, да и то ненадолго. Едва насладясь свиданием, я уже должна готовиться к разлуке. Прощайте, мой Франциско! Изабелла не забудет вас!

- Как благодарен я вам за такую милость, королева!

Серрано нагнулся, чтоб поцеловать ее руку. Изабелла ласково улыбнулась, потом плотнее надвинула на плечи темный длинный плащ, который был на ней еще во время таинственной прогулки к алхимику Зантильо, закрыла свое хорошенькое лицо, и направилась к потаенной двери, ведшей из грота в ее комнаты. Эта дверь была устроена в раковинной стене почти совершенно незаметно для непосвященных.

Серрано еще несколько времени оставался в гроте, припоминая услышанные сегодня от королевы слова любви, потом в раздумье пошел к портьере, раздвинул ее и очутился в слабо освещенном проходе, чтобы через него отправиться в коридор, а оттуда спуститься вниз на перекресток дворцовых коридоров.

Но не успел он сделать несколько шагов в этом тихом и мрачном проходе, как вдруг увидел перед собой чью-то фигуру, покрытую тенью, которая, казалось, была высечена из камня. Это был живой человек, который нахально подслушал его разговор с королевой и теперь в тени уединенного прохода поджидал его.

- Кто идет? - окликнул Серрано, выдергивая шпагу.

- Отвечайте лучше вы: кто идет в такую пору? - сказал, дрожа от гнева, неподвижный человек.

- Так береги свою голову, шпион! - воскликнул Серрано, в высшей степени раздраженный, и начал наступать на своего противника.

Нарваэц, подвергавшийся опасности быть раненым или даже убитым, также вынул свою шпагу из ножен и отпарировал сильный удар Серрано, который не дал ему времени высказать какое-либо приказание, объясниться или хоть закричать ему свое имя. Шпаги громко зазвенели, удары наносились и отпарировались с удивительной ловкостью. Оба были искусные бойцы.

Громкий стук шпаг раздался по всем коридорам и дошел до караульного внизу, который тотчас же доложил о происшествии. Через несколько минут появились солдаты.

- Возьмите этого безумца под арест! - воскликнул Нарваэц изумленным караульным, - Герцог Валенсии приказывает обезоружить и взять под арест этого мятежного генерала!

- Берегись тот, кто первый подойдет ко мне, я воткну ему свою шпагу в грудь! - воскликнул Серрано. Он теперь считал все потерянным и, по крайней мере, без борьбы не хотел сдаться сильному врагу.

В эту минуту вбежали Прим и Топете.

- Ради Бога, Франциско! - воскликнул Прим. - Так это действительно правда, несчастный!

- Шпионов и доносчиков я наказываю всегда, кто бы они ни были! - отвечал Серрано громким, твердым Голосом.

- Генерал Прим, во имя королевы Испании, возьмите этого бунтовщика! - приказал Нарваэц, бледный от бешенства.

- Генерал Прим может быть избавлен от этого неприятного поручения, потому что я сам отдаю себя под арест! - сказал Серрано и отправился мимо караульных, давших ему дорогу, прямо к королеве, чтоб попросить себе самого строгого наказания.

Изабелла уже знала о происшествии.

Вторичное подслушиванье герцога Валенсии и его систематическое шпионство до такой степени возмутили ее, что она немедленно послала своего адъютанта к королеве-матери, чтобы доложить о себе. Она желала поговорить с ней теперь же, ночью.

Мария Кристина сидела со своим супругом, герцогом Рианцаресом, за шахматной игрой.

Герцог проигрывал каждый раз, только не из любезности к своей супруге - бывший гвардейский солдат никогда не был любезен, а потому, что до сих пор никак не мог вникнуть во все тонкости игры. В эту минуту королеве-матери доложили, что вблизи раковинной ротонды генерал Серрано поднял шпагу против генерал-капитана войска Нарваэца.

Мария Кристина вскочила, глаза ее заблестели, она уже готова была сказать лишнее слово в припадке вспыльчивости, но потом опомнилась и обратилась к своему супругу.

- Случаи такого рода в высшей степени опасны, и нам бы следовало показать пример над молодым генералом, - прошептала она.

- Действительно, это неслыханно! Если бы я был на месте герцога Валенсии, то я бы этого генерала...

Бывший гвардейский солдат Мунноц не успел докончить. Адъютант доложил о королеве, и в ту же минуту Изабелла, чрезвычайно взволнованная, вошла в гостиную своей матери. Она остановилась при виде герцога Рианцареса, который вчера, в день ее свадьбы, был болен и вдруг совершенно выздоровел - никто лучше Изабеллы не умел одним взглядом выражать многое, и на этот раз даже супруг ее матери, не особенно проницательный, понял ее взгляд, вскочил и подошел к ней.

- Хорошо, знаю, господин герцог! - прервала его Изабелла против правил этикета таким тоном, который выказывал ее сильное волнение и ее желание отныне управлять одной, не подчиняясь ничьей опеке, не находясь ни под чьим влиянием.

Мария Кристина с изумлением посмотрела на свою дочь.

- Я сегодня же пришла к вам, мать моя, не для того, чтоб пожаловаться, но только, чтоб узнать, кто поручал герцогу Валенсии ночью расхаживать по комнатам нашего дворца, - спросила молодая королева.

- Герцог Валенсии - опора трона и, кроме того, чрезвычайно опытный, тактичный дон! - сказала Мария Кристина. - И поэтому мы считаем необходимым сослать на несколько лет вспыльчивого молодого дворянина в какую-нибудь крепость на Пиренеях, где он может успокоиться.

- А я считаю еще полезнее удалить бессовестного герцога Валенсии от двора и отправить его в такую местность, где его систематическое шпионство будет гораздо нужнее, чем здесь! - сказала Изабелла с решительностью, что в высшей степени изумило королеву-мать и вызвало даже у герцога Рианцареса удивленный взгляд.

- Я не могу более выносить причуд бывшего генерал-капитана и снисходительно смотреть на них! - продолжала она. - Сегодня же ночью будут отданы нужные приказания.

- Можно ли предпочитать заслуженному Нарваэцу этого молодого, незначительного генерала, дочь моя? - сказала Мария Кристина с вынужденным спокойствием. - Во всяком случае, поднять шпагу против герцога, значит, нарушить всякую дисциплину!

- Генерал не мог ожидать, что когда он ночью будет проходить через раковинную ротонду, там спрячется герцог для подслушивания! - сказала с едкостью молодая королева. - Такого рода случаи сделались в последнее время довольно часты! Мы постараемся принять меры, чтобы высокие сановники нашего двора не исполняли обязанности презренных шпионов, иначе с ними легко может случиться несчастье за занавеской, где они будут спрятаны. Желаю нашей высокой матери и герцогу Рианцаресу покойной ночи!

Изабелла поклонилась своей матери, слегка кивнула ее супругу и поспешила в свои комнаты, где адъютанты сообщили ей, что генерал Серрано сам себя отдал под арест.

- Генерал ошибается! - воскликнула королева, подходя к своему письменному столу. - Как называется этот маленький мост, что лежит поблизости от города Бургоса, я забыла его симпатичное название?

- Мост де ла Торре! - подсказал, кланяясь, изумленный адъютант.

- Так, так, благодарю вас! Пусть генерал Серрано потрудится прийти в мою комнату. Генерала Прима тоже попросите ко мне. Я так обязана этим двум генералам за их неоценимые услуги, которые они оказали нам при Бургосе против карлистов, - сказала Изабелла задушевным голосом членам своей свиты, которые сейчас же ушли, чтобы исполнить ее приказания.

Через несколько минут дон Франциско Серрано и дон Жуан Прим вошли в комнату королевы. В то время Нарваэц, отправившись к Марии Кристине, узнал от нее такую дурную новость, что в ту же ночь решился уехать.

Серрано, которого королева называла теперь не иначе, как своим "красивым генералом", поклонился и прошептал несколько слов о заслуженном наказании.

- Я была крайне обрадована вчера вашим приездом, дон Серрано! - сказала королева. - Простите, что в радостных хлопотах вчерашнего дня я забыла исполнить одну из прекраснейших обязанностей: награждать великие деяния самых верных наших подданных! Я назначаю вас генерал-капитаном наших войск, так как герцога Валенсии неотлагаемые обстоятельства принудили уехать в свой замок. Ваша рана, еще не исцеленная, которую вы получили вблизи моста де ла Торре, будет украшением вашего сана, господин герцог де ла Торре, лучшим украшением, которое когда-либо может достаться в удел герою! Поздравляю вас, господин герцог!

- Ваше величество, я думал, что я обречен на казнь! - сказал Серрано дрожащим голосом, падая перед Изабеллой на колени и прижимая свою правую руку к сердцу. - Я думал, что я обречен на казнь, и вдруг вижу себя осыпанным всеми милостями, которые только может оказать монархиня своим верным слугам.

- Я надеюсь, что дону Мигуэлю Серрано, вашему достойному отцу, доставит некоторую радость ваша герцогская корона и то ничтожное отличие, которое мы даем его сыну в виде небольшого знака нашей признательности. Но и вас, генерал Прим, достойного товарища по оружию герцога де ла Торре и соучастника его победы, я должна отблагодарить за столь многие доказательства вашей преданности и храбрости. В генералы произвел вас заслуженный Конха еще на поле битвы, я же возвожу вас в сан маркиза де лос Кастилльейос и надеюсь, что, в союзе с вашим высоким другом, вы и впредь также усердно будете служить делу!

Прим в первую минуту, увидя отличие, которое получил Серрано, вместо того чтоб очутиться в неловком и опасном положении, как он ожидал, был крайне изумлен и обрадован. Но он почти лишился языка от восторга, когда прекрасная королева, сегодня казавшаяся ему еще очаровательнее, обратилась также и к нему и после возведения его в титул маркиза, дала ему поцеловать свою маленькую, нежную руку.

Серрано и Прим с немым восторгом смотрели на юную королеву, которая в эту минуту была необыкновенно хороша. Она была взволнована, и от этого на щеках ее вспыхнул оживленный румянец, а голубые глаза, обыкновенно задумчивые и нежные, горели непривычным огнем. Она стояла, милостиво улыбаясь, но с гордым сознанием своего могущества. Казалось, что в эту ночь она решилась смелою рукою взять бразды правления и действовать отныне самостоятельно.

Маркиз де лос Кастилльейос и герцог де ла Торре низко поклонились.

- Теперь только я приобрела некоторое право на вас, милостивые государи, и надеюсь всегда иметь вас при себе. Королева нуждается в друзьях, а вас я бы желала причислить к ним.

Свита, адъютанты и вошедшие в эту минуту статс-дамы с изумлением услышали о необыкновенном отличии, доставшемся обоим дворянам гвардии. Они удивленными глазами смотрели на королеву, которая вдруг с такой решимостью захватила власть, принадлежавшую до сих пор Марии Кристине и Нарваэцу.

Изабелла приветливо поклонилась и ушла в свой будуар, где ожидала ее маркиза де Бевилль и дуэнья Марита.

Серрано и Прим, возбудившие общую зависть, упали друг к другу в объятия, как только остались одни.

Олоцага и Топете первые от всего сердца поздравили их.

- Теперь скоро дойдет очередь и до нас, - утешал Топете себя и своего друга, - они только показывают нам дорогу к славе, мы следуем за ними! Будьте милостивы к нам, господин главнокомандующий целым войском - ей-богу, даже не смеешь сказать тебе, то есть вам, ты!

Олоцага молчал. Очевидно, он не только был изумлен, но в первую минуту даже смущен блестящим повышением своих друзей. Потом на устах его опять появилась тонкая улыбка светского человека, который все принимает всегда с одинаковым спокойствием и благодушием. Он пробормотал про себя:

- Все это не мешает принять к сведению для будущей карьеры дипломата! Покойной ночи, господа, - прибавил он громче, - как-то вам поспится с новыми титулами герцога и маркиза!

БОЙ БЫКОВ В МАДРИДЕ

Прошло несколько месяцев с тех пор, как герцог Валенсии был внезапно сослан и уступил свое место "красивому генералу" королевы, молодому дону Франциско Серрано.

Нарваэц, не простившись ни с кем, не сказав никому ни слова, уехал из Мадрида в ту же ночь, когда был устранен от должности с таким оскорбительным презрением, и поселился в своем замке, размышляя о неблагодарности монархов и непрочности счастья.

Мария Кристина в первую минуту чрезвычайно изумилась самостоятельному поступку своей коронованной дочери и попробовала возвратить себе прежнюю власть, но Изабелла с этого дня нарочно начала непосредственно совещаться с министрами, и притом с такой решимостью, что королева-мать скоро убедилась в безвозвратной потере своего влияния.

Ей осталось еще одно средство снова завладеть прежним могуществом, и Мария Кристина, избаловавшая в детстве свою дочь и служившая ей дурным примером относительно нравственности, не побоялась употребить даже это отчаянное средство, пока оно не поглотило даже ее и не повлекло всех к погибели.

Главнокомандующий испанской армией всегда должен был жить в самом дворце, где для него был приготовлен целый ряд комнат, убранных с царским великолепием. Здесь-то и поселился теперь Франциско Серрано, герцог де ла Торре.

Его безграничное влияние и его отношение к королеве в скором времени сделались известны всему двору и даже министрам, так что передняя молодого герцога всегда была полна донами, ловившими от него малейшее милостивое слово, малейший знак его благоволения, и стремившимися напомнить о себе всемогущему фавориту. Сами министры большею частью старались подружиться с герцогом и узнать его мнение о государственных делах, чтобы через него повлиять на молодую королеву, открыто выказывавшую ему свое расположение.

Франциско Серрано находился почти на высочайшей точке счастья. Он был любим королевой, уважаем целым народом, окружен блеском и пышностью.

Но был ли счастлив до глубины души герцог де ла Торре, генерал-капитан Испании? Не выдавались ли и у него минуты, когда он, каждое слово которого было законом, а малейшее желание исполнялось прежде, чем он успевал его высказать, томился грустью и был молчалив, сосредоточен?

Несмотря на все развлечения, на всю пышность, перед Франциско Серрано, когда он оставался один в своей великолепной комнате, возникал милый, очаровательный образ. Франциско в забытьи протягивал к нему руки, из груди его вырывался вздох, от которого он сам вздрагивал.

Образ исчезал, Франциско проводил рукой по глазам и по лбу. Уж не вытирал ли герцог де ла Торре тайную, невольную слезу?

О нет, Боже сохрани, кто бы мог подумать это о любимце королевы Изабеллы, окруженном блеском и почестями, сиявшем молодостью и красотою? Как мог счастливый, могущественный герцог де ла Торре проливать слезы?

- Если он плачет, то он смешон! - сказала бы королева, до такой степени она была уверена, что генерал-капитану Серрано не о чем было тосковать.

Непонятно создано человеческое сердце. Перед ясным, солнечным блеском нового счастья все более и более исчезало когда-то столь живо прочувствованное прежнее блаженство, перед образом страстной, ежедневно являвшейся к нему Изабеллы, исчезал прелестный образ Энрики, печально разыскивавшей его, и бледнел с каждым днем, являясь ему все реже и реже.

Герцогу де ла Торре не оставалось времени для этого воспоминания, а между тем он когда-то любил Энрику со всем пылом своей молодой страстной души.

Слова таинственной гадальщицы на последнем маскараде вдруг глубоко взволновали его и напомнили ему о потерянной Энрике и о его ребенке. После той ночи он начал разыскивать их, целыми днями расспрашивал всех, потом нетерпеливо ожидал обещанного известия - и, наконец, образ Энрики опять затмила молодая, прекрасная, любившая его королева.

Франциско Серрано, благороднейший сын благородного отца, был опьянен славой и почестями.

Приближался день, когда в колоссальном Coliseo de los toros должно было состояться ежегодное зрелище - бой быков.

На этом празднестве, с жадностью ожидаемом всеми испанцами, всегда присутствовал и двор. Народ остался бы весьма недовольным, если бы королева, будучи испанкой, не приняла участия в общем удовольствии и не появилась в колизее, куда стремились все, стар и млад.

Большой амфитеатр Coliseo de los toros, который был построен неподалеку от Прадо, на площади, предназначенной специально для такого рода зрелищ, походил на наши цирки. Внизу была большая круглая арена, окруженная высоким забором, куда вели ворота с двух сторон. Немного повыше находились два ряда крытых лож и затем множество скамеек, расставленных по всей окружности.

Этот колизей вмещал по крайней мере пять тысяч человек, но можно с уверенностью сказать, что во время боя быков на большой площади вокруг амфитеатра теснилось еще столько же людей, не доставших мест, или не имевших денег, но во что бы то ни стало желавших находиться поблизости к любимому зрелищу, чтобы восторженно вскрикивать, когда внутри колизея раздавались рукоплескания, и свистеть, когда матадор навлекал на себя неудовольствие.

Так и в этот раз со всех сторон собиралась толпа, чтобы посмотреть на двух знаменитых бойцов, Пухету и Кухареса.

Скамьи заполнялись мужчинами и женщинами. Пестрая сплошная масса сверху донизу покрыла амфитеатр.

- Сегодня борется Пухета!

Это был магнит, непреодолимо манивший всех без исключения. Он восхищал мадридский народ и везде принимался с громкими криками одобрения, превосходя смелостью всех своих соперников и предшественников. Мужество его было похоже на презрение к жизни, а сверх того он был красавец, расположения которого добивалась не одна жаждавшая любви сеньора. Мадрид в то время, так же как Париж при Людовиках, готов был сделаться вторым Содомом.

- Сегодня борется Пухета! - говорили прекрасные женщины, нетерпеливо ждавшие зрелища.

Ложи наполнялись медленнее - они были предназначены для богачей. Придворные ложи располагались посредине, отличаясь величиной и украшенные сверху коронами. Возле них была ложа патера, который должен был находиться тут же, наготове, чтобы совершить над раненым обряд последнего помазания.

Под ложами находилась другая арена с воротами, откуда выходили бойцы и выпускались животные.

Оркестр помещался наверху.

Скамьи уже были заняты все, до последнего места, и торжественная минута приближалась.

Тогда появился двор в большой, обитой красным бархатом ложе. Королева Изабелла со своим супругом, Мария Кристина с герцогом Рианцаресом, генерал-капитан герцог де ла Торре, генерал Прим, и блестящая придворная свита, среди которой можно было заметить маркизу де Бевилль, дона Олоцагу подле нее и контр-адмирала Топете.

При появлении двора оркестр заиграл гимн. Народ с любопытством рассматривал высоких особ. На Изабелле было великолепное голубое платье, на которое богатыми складками ниспадала испанская мантилья. Рядом с ней сидел ее супруг в генеральском мундире с орденами. С другой стороны - королева-мать в тяжелом желтом атласном платье. Подле Марии Кристины сидел герцог Рианцарес. За стулом королевы стоял Франциско Серрано, герцог де ла Торре, в блестящем, шитом золотом мундире главнокомандующего.

Другие места ложи заняла свита. Маркиза деБевилль села как можно ближе к королеве. Прим прислонился к пилястру, как раз возле Серрано. Олоцага остался по соседству с маркизой. Топете поместился всамой глубине ложи, так как его колоссальный рост позволял ему даже оттуда свободно обозревать всю арену. Своему негру, украшенному медальоном королевы, он с великим трудом достал место в верхних рядах. Гектор непременно должен был присутствовать на этом зрелище. Топете знал наперед, что оно доставит ему несказанное удовольствие.

Театр был полон, за исключением одной ложи, находившейся сбоку от королевской и еще не занятой.

Изабелла подала распорядителю боя быков знак начинать. Оркестр грянул шумный, бравурный марш, при звуках которого всегда вступало торжественное шествие на арену.

Герольд появился с толпой куадрилий и, когда музыка на минуту утихла, возвестил, что теперь начинается бой быков и что каждому под страхом смертной казни воспрещается близко подходить к арене и чем бы то ни было мешать представлению.

Загремели барабаны - герольд и куадрильи въехали на обширную арену. За ними шел матадор, в одной руке держа сверкающий меч, в другой - красный шелковый плащ. Шепот одобрения пробежал по амфитеатру.

- Да здравствует матадор Пухета! - раздались тысячи голосов.

Вслед за куадрильями шел знаменитый боец в пестрой испанской одежде, держа в мускулистой руке своей широкий меч, убивший наповал так много разъяренных животных.

На его черноволосой голове была надета остроконечная испанская шляпа с красной лентой, а вокруг шеи кружевная обшивка. Сверх белой рубашки у него черная короткая бархатная куртка. Вокруг бедер был обмотан красный шелковый шарф с золотыми кистями, придерживающий черные бархатные штаны. Над коленями к штанам пришиты красные, развевающиеся банты. Белые чулки обтягивали мускулистые ноги бойца, обутые в башмаки с красными бантами.

Пухета почтительно снял шляпу перед королевской ложей, потом поклонился испанскому народу, который встречал его шумными криками восторга.

За ним следовали четыре пикадора на конях с копьями в древнеиспанской рыцарской одежде. Лошади, на которых они выезжали на арену, были выбраны среди самых красивых и самых смелых, чтобы они не испугались устремленных на них рогов разъяренного быка.

Четыре пикадора были одеты одинаково. На них были высокие остроконечные шляпы и пестрые, богато вышитые куртки с золотой цепочкой и амулетом. На плечах были накинуты короткие полуплащи на шелковой подкладке. Бархатные штаны доходили до колен и оканчивались пестрыми, развевающимися бантами. В одной руке у них были поводья лошади, в другой - длинное блестящее копье.

Таким образом выезжали они попарно на арену, вслед за матадором.

Позади них шли восемь безумно смелых бандерильеро. Они одеты почти так же, как матадор, с тою только разницей, что последний держал в своей крепкой руке меч для защиты, а безоружные бандерильеро не имели ничего, кроме бумажных флагов с крючками на конце. Эти легкие дротики с флагами и крючками ловкие смельчаки бросали на шею взбешенному быку, несущемуся против них. Крючки, впиваясь ему в тело, раздражали животное до беспамятства, так что оно неистово брыкалось ногами и тряслось в бешенстве, а пестрые флаги ударяли его по глазам и по ушам. Первый между бандерильеро был знаменитый Кухарес. Глядя на его невероятную, безумную смелость, бледнеющие зрители Уже не раз чувствовали, как волосы подымались у них дыбом на голове от испуга и ужаса...

Испанцы любят ту минуту, когда безумный храбрец прекращает их ужас своей победой, и тысячи голосов Раздаются:

- Да здравствует Кухарес!

Он, подобно своим товарищам, поклонился коррехидору, королевской фамилии, и потом самоуверенно взмахнул своей шляпой, украшенной пестрыми лентами, в знак приветствия народу.

Новые крики были ответом любимцу публики.

Толпа куадрилий следовала за бандерильеро, и, наконец, нарядно убранные, разукрашенные пестрыми лентами лошаки заключали длинное, праздничное шествие. Они назначены для того, чтобы увезти с арены раненых и убитых быков и лошадей.

Медленно обойдя всю арену кругом под звуки музыки герольд, матадор и бандерильеро опять удалились через высокие ворота. Остались только куадрильи и четыре пикадора.

Они пришпорили своих лошадей и приблизились к той двери, откуда должно было броситься на арену назначенное для сегодняшнего боя животное.

Королева через одного из своих адъютантов послала корехидору позволение начать бой. Тот бросил вниз ключи от этой двери. Куадрильи отворили ее и побежали от устремившегося на арену быка.

Животное было выбрано сильное и крупное. Нетерпеливо и бесстрашно кивая головой, на которой торчат большие острые рога, оно понеслось по песку арены почти до самой середины ее и вдруг остановилось, дико озираясь.

Крик одобрения раздался при этих смелых движениях быка, который теперь почувствовал, что он в плену, и заметил пеструю драпировку вокруг себя. Это раздражало его до такой степени, что он от злости стал взрывать рогами песок.

Этой минуты только и ждали пикадоры. С опущенными копьями напали они на быка, который с яростью оглядывал своих противников. Он чувствовал, как щекочут его направленные на него копья, и с неистовым мычанием бросился на одного из пикадоров. Но в ту минуту как он, припав головой к земле, стремительно несся к нему, чтобы проколоть своими рогами и лошадь, и всадника, другой его противник слегка ранил его своим копьем. Он остановился, оглянулся кругом, не зная куда ему броситься. Наконец внезапно устремился на ближайшего пикадора, но тот ловким движением своего превосходно дрессированного коня увернулся от него. Бык кинулся на следующего, который также хотел уклониться с дороги, но разъяренное животное поворотило в сторону вместе с ним и вонзило свои рога в бедра лошади, так что пикадор с большим трудом избежал той же самой участи, быстро соскочив на землю. Бык освободил свои окровавленные рога из брюха лошади, которая без малейшего стона издохла, и понесся вслед за человеком, убегающим от него. Тогда его три помощника перерезали быку дорогу, дразня и раня его и стараясь отвлечь его внимание на себя, чтобы спасти своего пешего товарища.

Во время этой потрясающей сцены, составлявшей начало страшного, кровавого зрелища, была занята и последняя ложа, до сих пор пустовавшая. Чрезвычайно изящный и богато одетый дон, полуплащ которого был застегнут сверкающей бриллиантовой розеткой, подвел к самой балюстраде бледную, но очаровательную, прекрасную, грациозную донну. Он был смуглым брюнетом с тонкими чертами лица и блестящими прекрасными глазами. На милом бледном лице его спутницы было выражение душевной тоски. В ее чудных глазах, полузакрытых темными ресницами, лежала глубокая, затаенная скорбь, которую она, по-видимому, не могла преодолеть, несмотря на всю пышность, окружавшую ее. Черное платье облегало ее прекрасные формы, мантилья и кружева, украшавшие голову и грудь, были также черного цвета, но среди этого мрачного костюма блестели бриллианты такой редкой величины, что взоры публики невольно обратились на ту ложу, где сидели незнакомцы. Позади них, в глубине ложи, стояли два егеря в богатых ливреях, ожидая каждую минуту приказаний от своих господ, очевидно богатых и знатных.

Королева также посмотрела на эту ложу, как и все Другие женщины, пока герцог де ла Торре вполголоса разговаривал с адмиралом Топете о каких-то служебных делах. Изабелла с удивлением заметила прекрасную незнакомку, одетую в черное платье со сверкающими бриллиантами, и ее черноглазого спутника, оригинальные черты которого возбуждали всеобщее любопытство. Но в эту самую минуту то, что происходило внизу, на арене, опять привлекло внимание публики, и Даже королева, вместе с мужчинами и дамами, окружавшими ее, вся отдалась зрелищу с тем оживленным, страстным сочувствием, которое в такой степени свойственно одним только испанцам.

Пикадоры ускакали с арены, оставя одного разъяренного быка, дико метавшегося по всему обширному Пространству.

Их сменили с чрезвычайной быстротой восемь бандерильеро, самонадеянно улыбающихся и приветствуемых народом громкими восклицаниями. Для них борьба с разъяренным животным была еще опаснее, так как они не имели ни лошадей, ни оружия.

Атлетическая фигура любимца публики Кухареса скоро выдвинулась на первый план. Он всегда с ужасающей смелостью бросал быку самое большее число бандерильо на шею. Его товарищи разделились попарно, так что бык, бешено мычавший, вдруг увидел себя окруженным с четырех сторон своими новыми врагами. Его глаза сверкали от злости. Он ринулся на своих жертв, но бандерильеро не дожидались его нападения. Двое из них подошли к раздраженному животному и бросили свои дротики на его широкую шею - крючки вонзились в его мясо. Чудовище почувствовало боль, но не знало еще, откуда она происходила.

С удивительной резвостью бросилось оно на ближайших своих врагов, напавших на него, и на следующих двух бандерильеро, кидавших ему свои дротики на шею.

Бык дрожал всем телом, бил ногами о землю и в отчаянии гнался то за одним, то за другим противником. Бандерильеро были, однако, ловчее и увертливее, чем неуклюжее, толстое животное.

Публика не сводила глаз с потрясающей сцены. С напряженным вниманием следили бесчисленные зрители обширного амфитеатра за движением обеих сторон, борющихся внизу, - это была отчаянная борьба на жизнь и смерть, потому что, если бы бык схватил одного из своих преследователей, погибель его была бы неминуема.

Мертвая тишина царствовала в огромном колизее - вдруг раздался чей-то пронзительный, раздирающий крик.

Что случилось? Откуда послышался этот крик? Не вырвался ли он из груди Кухареса, который в эту минуту, подпуская быка к себе, находился в страшной опасности?

Крик послышался в одной из лож. Бледная, одетая в черное платье донна испустила его, когда взглянула случайно на ложу королевы.

Безумно смелый Кухарес только что воткнул быку в шею дротик, на конце которого была привязана горючая змейка. Искры кололи, жгли животное и привели его в ожесточенную, слепую ярость. Со смехом дразнили его ловкие бандерильеро, приманивая то туда, то сюда; рога его, опущенные вниз, над которыми развевались красные флаги, почти касались курток смельчаков, игравших со смертью.

Восторженные крики одобрения были наградой за страшную погоню. Но взоры королевы не следили более за опасным зрелищем. Изабелла давно уже смотрела только на незнакомую донну в черном платье, которая появилась в боковой ложе, и на ее спутника. Изабелла заметила, что прекрасная бледная незнакомка испустила крик, когда взглянула на королевскую ложу, и ее мучило любопытство узнать, кто была печальная донна, украшенная такими дорогими бриллиантами.

- Господин герцог, - обратилась она к Серрано, который все время внимательно следил за зрелищем и не замечал восторженных криков и движений толпы, - господин герцог, не знаете ли вы, кто такая эта прекрасная донна напротив нас, вся в черном, рядом с доном, который, очевидно, принадлежит к высшей аристократии. Неужели вы ее не замечаете? Она дивной красоты и теперь смотрит сюда на нас.

Герцог де ла Торре окинул взором все ложи, чтобы удовлетворить любопытство королевы.

Вдруг его взгляд упал на бледную донну в черном платье, призывавшую его к себе глазами. Серрано вздрогнул.

- Энрика! - прошептал он.

Это слово он сказал вполголоса, невольно, но удивленная королева расслышала его.

- Как, господин герцог, вы знаете эту донну?

Серрано чувствовал, что он готов был упасть. Он ухватился за спинку стула, которая отделяла его от королевы, наблюдавшей за ним нетерпеливым, блестящим взором.

- Вы бледнеете? Что могло так сильно потрясти вас? Вы знаете эту донну, а я горю нетерпением услыхать, кто она?

- Да, действительно, я знал эту донну, - сказал Серрано, не находивший слов от сильного волнения, - в прежнее время.

- Однако, несмотря на прежнее время, эта донна, кажется, чрезвычайно взволновала вас. Вы дрожите, да и незнакомка, которую вы назвали Энрикой, не совсем спокойна. Посмотрите, с какой тревогой и мольбой она взглянула сюда.

Королева говорила шепотом, чтобы никто из присутствующих не расслышал. Оркестр возвестил вступление матадоров, после того как бандерильеро оставили быка одного, метавшегося в бешенстве во все стороны по арене.

Дверь отворилась. Пухета, любимец народа, появился при громе неумолкаемых, восторженных криков. Он был величествен, когда гордо поклонившись, держал в правой руке сверкающий меч, а в левой красный плащ. Твердым шагом приблизился он на середину арены и не удостоил взглядом разъяренного быка. Это хладнокровие на виду самой смертельной, страшной опасности, это спокойствие на обагренной кровью почве арены, где метался взад и вперед раздраженный до неистовства бык, производило сильное впечатление на испанцев. Крики "виват!" не умолкали. Матадор наслаждался безграничной любовью народа, с улыбкой кланяясь во все стороны обширного амфитеатра.

Королева все еще не спускала глаз с той ложи, где Энрика сидела подле Аццо.

Наконец-то Энрика, находившаяся почти в плену у сына цыганского князя, нашла своего Франциско, которого искала с такой смертельной тревогой. Он стоял напротив, в ложе королевы. Изабелла говорила с ним о ней, но Энрика этого не заметила. У нее была только одна мысль, одно желание: встретить своего друга, увидеться с ним опять.

Франциско, по всей вероятности, также узнал ее, поэтому она послушалась совета Аццо обождать, чтобы он пришел к ней по окончании боя быков.

Герцог Рианцарес, усердный поклонник боя быков, спустился в конюшни арены, чтобы побеседовать с пикадорами и посмотреть их превосходных лошадей.

Серрано все еще стоял за креслом королевы, которую сильно мучило нетерпение узнать, кто была незнакомка и какое отношение имела она к ее горячо любимому другу. Она хотела это знать во что бы то ни стало.

Франциско Серрано смотрел в ложу Энрики и встретил ее прелестный взгляд, полный неодолимого стремления к нему, безмолвно приветствовавший его. Он снова увидел ее прекрасные, когда-то обожаемые черты, на которых ясно была написана ее беспредельная любовь к нему. Франциско почувствовал тяжкий упрек своей совести: он должен был увидать Энрику и своего ребенка, даже если бы это стоило ему жизни.

Но Изабелла и ее любовь к нему?

Герцог де ла Торре в первый раз почувствовал нравственную тяжесть, которую наложило на него его величие. Герцог де ла Торре, стоявший, благодаря милостям королевы, выше всех своих современников, почувствовал, как он был беден, несмотря на весь свой блеск, потому что должен был затаить самые задушевные чувства своего сердца и изменить Энрике, чтобы не навлечь на себя гнева королевы.

Матадор Пухета вышел на арену. Бык, ослепленный бешенством и болью, бросался то туда, то сюда, взрывал рогами песок и приходил все более и более в ярость от красных флагов, которые развевались у него над глазами. Вдруг он выпрямился, заметив матадора с красным плащом, в руках, и побежал к нему. Матадор махнул плащом взбешенный бык еще быстрее помчался навстречу опытному и неустрашимому бойцу. Пухета спокойно ждал его, хладнокровно подставил ему свой меч - животное в ярости бросилось прямо на острие и тут же упало, смертельно раненное. Матадор совершил свой великий подвиг, толпа отблагодарила его рукоплесканиями и начала ожидать второй части зрелища, более комичной, а именно боя с Эмбаладо, быком, у которого к рогам были привешены шарики. В этом бою мог участвовать каждый, кто не боялся получить толчок.

Этот второй бык был предоставлен простонародью. Королева поднялась с места. Она внимательно следила за Серрано, не упуская ни одного его взгляда. Изабелле пришло в голову, что эта незнакомая прекрасная донна, которую Франциско невольно назвал Энрикой, была дорога ему, и эта мысль не давала ей покоя. Маркиза де Бевилль подошла к ней, чтобы подать ей мантилью и помочь одеться.

- Маркиза, - прошептала Изабелла значительно и поспешно, - не можете ли вы доверить кому-нибудь одно важное поручение?

- Да, ваше величество, дону Олоцаге, - отвечала Паула вполголоса.

- Ну, так попросите его, если вы вполне на него надеетесь, пойти за незнакомой донной, которая сидит в ложе напротив нас, и разузнать, кто она такая и кто ее спутник. Для меня это сведение в высшей степени важно, маркиза.

- Я бегу исполнить приказание вашего величества, - прошептала Паула, надевая мантилью на чрезвычайно взволнованную Изабеллу.

Мария Кристина также встала с места, и супруг ее должен был следовать за ней, хотя, по-видимому, он охотно остался бы и на вторую часть зрелища.

- Проводите, пожалуйста, мою мать до экипажа, - обратилась Изабелла к своему супругу, - так как господин герцог Рианцарес совершенно забывает нас! Я же попрошу руку господина герцога де ла Тор-ре! - прибавила она, обращаясь к Серрано, который никак не ожидал этой задержки, но не показал виду ни малейшим движением лица, что порывался к Энрике.

Король взял под руку Марию Кристину, Изабелла с торжествующей улыбкой положила свою руку на руку герцога де ла Торре. У подъезда Франциско еще нашел время подозвать Прима.

- Ради всех святых, - шепнул он ему, - узнай, где живет Энрика с незнакомым доном. Она вон там в ложе, сию минуту встает с места, чтобы догнать меня.

- Донна в черном платье?

- Это Энрика! Иди за ней вслед, я должен знать, где она живет, где я могу ее найти!

- Господин герцог, вы сегодня чрезвычайно невнимательный кавалер, - сказала королева с едким выражением, - уж не донна ли в черном платье произвела эту перемену?

В то время как маркиза поспешно показывала дону Олоцаге удалявшуюся Энрику и просила его во что бы то ни стало проследить за этой донной, генерал Прим с другой стороны уже пробрался сквозь толпу за двумя незнакомцами.

Герцог Рианцарес ожидал Марию Кристину у подъезда колизея. Серрано, увидев, что король подходил к своей супруге, надеялся быть свободным. Он хотел проводить Изабеллу и маленького Франциско де Ассизи до экипажа и тогда поспешить за своим другом Примом, чтобы, наконец, увидеть Энрику и своего ребенка. Экипаж подъехал, Изабелла вошла в него, король за ней, Серрано поклонился.

- Мы приглашаем господина герцога отправиться с нами, - сказала королева так настойчиво, что отказаться было нельзя.

Франциско Серрано должен был принять высокую честь, возвратиться во дворец в экипаже королевской четы и отказаться от радости увидеть Энрику и своего ребенка, которого он ожидал найти у нее. Он их почти забыл ради королевы, которая завладела его сердцем.

Энрика проложила себе дорогу сквозь толпу, чтобы добраться до своего Франциско. Она, наконец, очутилась всего в нескольких шагах от него, еще минута, и она догнала бы его. С улыбкой блаженства на лице видела она перед собою конец всех своих страданий.

Вдруг Франциско вошел в королевский экипаж - она закричала, но он не услышал ее, потому что карета уже понеслась с быстротою молнии...

ЛАБИРИНТ

Беспокойство герцога де ла Торре не ускользнуло от Изабеллы. Взгляд женщины, подозревающей своего возлюбленного в измене, глубоко проникает в душу. Но Изабелла еще не верила, чтоб существовала какая-то прочная, глубокая связь между Франциско и той прекрасной незнакомой донной, которую она сегодня видела в первый раз. Она ломала себе голову, придумывая, кто бы она могла быть и каким образом Франциско познакомился с ней. Она, однако, надеялась в очень скором времени получить о ней желаемые сведения, так как маркиза послала своего поверенного проследить за незнакомцами.

Успокаивало пылкую королеву то обстоятельство, что Энрика появилась в колизее в сопровождении очень богатого дона, который не спускал с нее глаз и смотрел на нее взглядом, полным горячей любви.

Дорогой беспрестанно приходилось кланяться народу, восторженно кричавшему приветствия, но зато, к большому удовольствию Серрано, беседовать пришлось мало. Наконец, экипаж повернул к порталу дворца, король повел свою супругу в ее комнаты - Серрано был освобожден от оков, невыносимой тяжестью лежавших на нем уже в продолжение нескольких часов. Он поклонился, Изабелла улыбнулась любезно и, красноречиво глядя на него, сказала:

- Я скоро надеюсь увидеть вас, но только в другом расположении духа.

Серрано поклонился, но в эту минуту он думал лишь о том, какое средство ему выбрать, чтобы найти Энрику и своего ребенка.

Он поспешил домой и с возрастающим нетерпением стал ждать Прима, который должен был доставить ему желаемые сведения. Мучительны были для него часы ожидания.

Изабелла, также чрезвычайно взволнованная, ходила взад и вперед по своей зале. Наконец, послышались шаги и маркиза де Бевилль вошла с известием, ожидаемым с такой невыносимой тревогой.

- Ваше величество, - прошептала Паула, - несмотря на все усилия, совершенные даже с опасностью для жизни, проследить за двумя незнакомцами в страшной толкотне было невозможно.

- Так почему же не приказали алебардистам со шпагами в руках разогнать эту отвратительную толпу? Неужели у меня такие плохие друзья и слуги, что я не могу добиться исполнения самого ничтожного желания? Право, маркиза, можно забыть, что я королева Испании! Для того только, чтобы пощадить несносную, противную толпу, настоятельная просьба королевы ставится ни во что - ха-ха-ха, маркиза, никогда еще я так живо не чувствовала, что наверное можно рассчитывать только на самое себя!

- Ваше величество разгневаны, но я все-таки ничего не могу переменить. Дон Олоцага весьма ревностно исполняет приказания вашего величества.

- Но еще ревностнее ваши, маркиза!..

- Дон Олоцага с опасностью для жизни бросился вслед за незнакомцами, которые уезжали в великолепной карете с четверкой прекрасных андалузских лошадей...

- Кажется, у этой донны не только бриллианты роскошнее, чем у королевы Испании, но даже лошади быстрее и лучше, чем в нашей конюшне! - сказала королева, не скрывая желчной насмешки.

- Он бросился за незнакомцами, - продолжала маркиза, - но не мог настигнуть их. Он заметил, что бледная дама в черном платье попробовала подойти к карете вашего величества, потом, вследствие давки, должна была отказаться от этого намерения и опустила свои руки, уже протянутые вперед. Ее спутник помог ей войти в экипаж, два егеря дали ему дорогу, и прежде чем дон Олоцага мог достигнуть того места, откуда экипаж тронулся, незнакомцы уже скрылись из виду.

Изабелла была раздражена, ее глаза мрачно блистали, никогда нельзя было бы подумать, что эти голубые, мягкие глаза могли иметь такое выражение.

- Вот преимущество королевы, - сказала она с горечью, - во всем она должна положиться на других, самые заветные ее желания находятся в зависимости от произвола окружающих ее. Изабелла сильно топнула ногой.

Молодая королева была вне себя от волнения. Она поспешно ушла в свой будуар, заперла все двери и портьеры и с досадой бросилась в кресло.

- Что если это правда, - прошептала она, - что если он любит эту женщину, которую назвал Энрикой...

Прим, по-видимому, успешнее, чем Олоцага исполнил свое поручение. Спустя несколько часов, когда сумерки начали спускаться над столицей, он вошел в комнату Серрано.

- Нашел, любезный друг! - с восторгом воскликнул он.

- Скажи, где она? Говори скорее! Я должен тотчас же к ней идти! - воскликнул Франциско.

- Имей терпение, всякое предприятие требует сначала обдуманности и спокойствия! Итак, во-первых, маркиза дала Олоцаге такое же поручение, какое ты возложил на меня.

- Оно шло от королевы?

- Конечно. Хотя Олоцага прибыл в одно время со мною ко дворцу того Креза, который, как кажется, покровитель твоей Энрики, однако же он ничего не нашел сказать о ней маркизе! - сказал Прим, весело смеясь.

- Отлично, так, значит, никто из могущих ей угрожать не знает ее местопребывания? Но что ты говоришь о покровителе? Я страшно боюсь, что Энрика попала в руки какого-нибудь негодяя, который...

- Который, по крайней мере, должен быть какой-нибудь восточный принц. Да, мой друг, его дворец на Гранадской улице так великолепен, что герцог де ла Торре со своей удивительной изобретательностью едва ли мог бы придумать что-нибудь подобное!

Франциско Серрано остолбенел. В первый раз пронеслась в его воображении прекрасная картина его первой любви со всеми обольщениями уже минувшего счастья. В первый раз пришла ему мысль, что Энрика, это прелестное создание, могла полюбить другого мужчину и последовать за ним. То, что он считал немыслимым и невозможным, то, о чем он позабыл, гоняясь за счастьем и славою, теперь являлось перед ним с ужасной вероятностью. Энрика могла полюбить другого, одним словом, поступила так, как он сам поступил. Как она была хороша сегодня. Ее бледное и серьезное лицо сделалось еще прекраснее.

- Был ты во дворце? - спросил он нерешительно.

- Нет, я только видел, как прекрасная Энрика с доном, который ее провожал, вышли из кареты и скрылись за дверьми дворца.

- А потом?

- Потом я спросил у одного егеря, кто живет в этом дворце.

- Что же ответил он тебе? Говори скорее, я томлюсь тоской и беспокойством, - умолял Серрано.

- Дворец принадлежит дону Аццо, ответил мне вежливо егерь, он живет в нем один с донной Энрикой.

- Дон Аццо, - проговорил Франциско задумчиво, - я этого имени никогда еще не слыхал.

- Мне помнится, я где-то слышал, что первые цыганские князья носили это имя, - возразил Прим.

- Спасибо, мой дорогой Жуан, теперь мне надо идти на Гранадскую улицу.

- Так позволь мне проводить тебя. Серрано не решался, что ответить.

- Я знаю, что это тебе неприятно, но не думай, что я тебе в чем-либо буду мешать, я только считаю своим долгом не покидать тебя.

- Если так, то ты, должно быть, знаешь больше меня.

- Какое-то предчувствие говорит мне, что я не должен пускать тебя вечером одного в этот чудесный дворец, в который ведут четыре или пять дверей, - возразил Прим.

- Мой милый товарищ, я все более и более чувствую, что ты должен мне заменить брата, который покончил свою темную жизнь в уединенной гостинице Сьерры-Гуадарама. Позволь мне обнять тебя, мой Жуан. Теперь отправимся скорее на Гранадскую улицу, ибо знай: моя первая горячая любовь принадлежала этой прекрасной, когда-то цветущей Энрике, и с тех пор как я ее снова увидел, любовь эта восстала с новой силой от крепкого продолжительного сна. Надень этот плащ, у меня есть другой для себя, и пойдем скорее!

Франциско Серрано и Прим вышли из замка и направились через толпу людей и множество переулков на отдаленную Гранадскую улицу, украшенную многочисленными великолепными зданиями.

Вдруг мимо них проскользнула фигура, закутанная в черный плащ и скрылась в тени домов. Прим с изумлением посмотрел на нее: что-то промелькнуло в его воспоминании, но он не мог себе тотчас же дать отчета в том, где он прежде видел эту сгорбленную фигуру. Он ничего не сказал. Взоры Серрано были обращены наверх к освещенным окнам и балконам, в которых между цветущими гранатовыми деревьями мелькали женские лица.

Друзья приблизились к большому великолепному зданию, которое, бесспорно, было самое красивое на всей улице, населенной грандами.

Шесть толстых двойных колонн из белого мрамора поддерживали широкий балкон, покрытый тропическими растениями. Между этими столбами ступени из тщательно сложенной мозаики вели к пяти дверям, которые казались сделанными из прозрачного металла. За первой дверью видна была чудесная садовая беседка, за второй - было совершенно темно, а за третьей простирался двор, освещенный через разноцветные стекла и окруженный колоннадой, среди которой подымался фонтан из гигантской мраморной чаши, брызгая миллионами капель. Четвертая дверь, казалось, также вела в непроницаемую темноту, за которой, однако же, простиралась необозримая синева, и, всматриваясь в нее, чудилось, что любуешься безоблачным небом.

Это был дворец князя без дворянского диплома и без земли, но с неизмеримым богатством, единственного наследника предков в далеком восточном государстве.

Серрано и Прим подошли к чудесному дому, высокие окна которого были наполовину освещены матовыми лампочками, висевшими между тропическими растениями и пальмами.

Прежде чем дон Жуан успел сказать своему другу: "Это то большое здание, в которое вошла сегодня Энрика", как Серрано вдруг вскрикнул. Он смотрел на одно из высоких окон и вдруг заметил стоявшую у него женскую фигуру, одетую в черное.

- Энрика! Там стоит моя Энрика, она смотрит на меня, она ждет меня!

Прим посмотрел вверх на дворец и увидел Энрику, бледную и задумчивую.

- Через какую дверь она вошла? - с поспешностью спросил Франциско.

Прим стал думать, но то ему казалось, что первая дверь отворилась перед ней, то средняя, и, наконец, он должен был сознаться, что забыл, через какую дверь она вошла.

В эту минуту Энрика заметила двух закутанных в плащи мужчин. Франциско протянул к ней руки, она его узнала и позвала к себе.

Не медля более, Серрано толкнул среднюю дверь, которая вела во двор, окруженный колоннадой и покрытой матовым светом. Дверь легко отворилась. Нетерпеливый Франциско оказался в прохладном дворе. Он торопливо пошел по изящному мозаичному полу, не замечая драгоценных колонн, которые бесчисленными рядами окружали ротонду.

Дверь без шума затворилась за ним. Он очутился один в обширном дворе, в котором неприятно раздавались его шаги. Никто не выходил к нему навстречу, несмотря на то, что он стучал своей шпагой.

Томимый душевной тоской и нетерпением, он осмотрелся по сторонам и в первый раз увидел между колоннами дороги, ведущие со всех сторон во внутрь дворца.

Серрано не знал, куда идти.

Наконец, он поспешил к тому проходу, который лежал перед ним, думая, что он ведет в верхние этажи, не замечая однако же, что этот коридор, посредством большой дуги, соединялся со множеством других проходов. Он торопливо выбрал тот из них, который казался ему вернейшим, и достиг, наконец, нескольких ступеней. Теперь он надеялся добраться до верха, как вдруг новый проход привел его к чудесной садовой беседке, которую он видел за первой дверью.

Серрано был поражен великолепием, окружавшим его. Группы тенистых пальм и цветущих миндальных деревьев, красивые гроты, одни с душистыми розовыми кустами и роскошным жасмином, другие - с высокими алоэ, третьи - с низкими финиковыми пальмами, птицы, поющие при свете, ярком как днем, все это было осенено потолком в виде свода и представлялось взорам удивленного Серрано заколдованным садом.

Георг Ф. Борн - Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 2 часть., читать текст

См. также Георг Ф. Борн (Georg Born) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 3 часть.
На задней стороне гротов он заметил выходы. Быстро прошел он мимо куст...

Изабелла, или Тайны Мадридского двора. 4 часть.
Нарваэц же не сказал ни слова своему сопернику на пути к славе. Он не ...