СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пантелеймон Сергеевич Романов
«Русь - 20»

"Русь - 20"

XXXIX

Алексей Степанович и Сара, собравшись у Маши, ждали возвращения Шнейдера, чтобы узнать о результатах заседания.

Пробило 12 часов, его всё ещё не было.

- Может быть, он прямо прошёл домой? - сказала Сара.

- Ведь он же сказал, что придёт сюда,- возразила Маша.- Не случилось ли чего?..

- Всё может быть,- заметил Алексей Степанович.

Сегодня он был в первый раз с Машей после отъезда Черняка на фронт.

Было странно,- после того, как она ходила к нему под видом невесты, говорила ему "ты", и он каждый раз ждал её прихода, как настоящей своей невесты... даже жены,- и вдруг после всего этого перейти на положение чужих людей. И говорить друг другу "вы".

Было уже два часа ночи, а Шнейдер всё не возвращался.

- Это становится наконец странным,- сказала Сара.

- Может быть, пойти узнать? - предложил Алек­сей Степанович.

Маша бросила на него тревожный взгляд.

- Без крайней необходимости этого делать не стоит. Если что случилось, то всё рав­но не поможешь. Посмотрите, что у меня с керосинкой сделалось,- сказала Маша.

Алексей Степанович встал, взял керосинку и вынес её в кухню. Маша со снятым чай­ником пошла за ним.

Алексей Степанович, погасив огонь в керосинке, стал выправлять фитили.

- Надо их совсем вывернуть,- сказал он, не поднимая головы.- Они очень загрязнились.

- Руки пачкать не стоит.

- Всё равно, надо когда-нибудь их пачкать. Нет ли тряпочки ещё?

Маша покорно принесла тряпку. Алексей Степанович, растопырив запачканные пальцы, ждал, потом, не глядя, протянул руку за тряпкой.

- Ну и нахозяйничали же вы тут б?е?з м?е?н?я, её, должно быть, месяца два не чистили.

- Нет, я иногда протирала,- сказала Маша, с доверчивостью и покорностью непосвящённой глядя, как Алексей Степанович вывёртывает фитили.

Наконец он переменил фитили. Маша дала ему вымыть руки и сама стояла около него с полотенцем, ожидая, когда ему можно будет дать вытереть руки.

Алексей Степанович, беря у неё из рук полотенце, вдруг взглянул на Машу и нерешительно улыбнулся.

- Что же, кроме того, как чистить керосинки, я ни на что больше не нужен?

Маша молчала.

Алексей Степанович, бросив полотенце, подошёл к ней вплотную. Маша не отстранилась, но, подняв на него глаза, странно внимательно, почти болезненно внимательно смотрела на него.

Алексей Степанович сделал движение к ней.

Но в этот момент раздался звонок. Алексей Степанович, вздрогнув, отстранился от Маши и пошёл открыть дверь.

Через минуту все замерли от того зрелища, какое представилось им.

В переднюю вошёл Шнейдер. Под распахнутым пальто виднелся оторванный ворот рубашки, на щеке были кровавые пятна, как будто кто-то всеми ногтями впился ему в щёку под глазом. Около рта он держал окрашенный свежей кровью носовой платок.

Но самое страшное было в том, что, когда он отнял платок, у него оказался разорван рот.

- Что это такое? Что случилось? - воскликнули все в один голос.

- Самое обыкновенное,- сказал Шнейдер, стараясь говорить через сжатые зубы, чтобы не раскрывать рта,- на нас с Лебедевым напал какой-то бандит.

И сколько ни обращались к нему с просьбой рассказать, как было дело, он молчал, показывая движением руки, что всё это вздор и ему больно и неудобно говорить с разорванным ртом.

XL

Генерал Унковский только что выслушал доклад одного из своих помощников о мерах, принимаемых к охране столицы, как пришла дама под чёрным вуалем, та самая, которая приходила к нему однажды. Она была в чрезвычайном волнении и сказала, что её сын Макс пропал бесследно три дня назад.

Унковский отдал приказ к немедленному розыску и, успокоив взволнованную мать, отпустил её. Стоя в кабинете у письменного стола в своём военном сюртуке с орденом на шее и заложив правую руку за борт сюртука, Унковский, закусив губы, смотрел в одну точку.

- Их работа,- сказал он наконец вслух и, кусая губы, прошёлся по комнате, потом остановился у письменного стола и безнадёжно развёл руками.

Из доклада он видел, что положение отчаянное.

Настроение было отвратительное.

Ему сейчас нужно было дружеское сочувствие.

Сегодня днём он позвонил Ольге Петровне, сказав, что приедет и что ему хочется ви­деть её одну.

Но когда он, сев в поданную машину, приехал к ней, он ещё из передней услышал весёлые мужские голоса.

Через минуту в дверях показалась сама Ольга Петровна. В левой руке с отставленным мизинчиком у неё была длинная тонкая папироса, которую она держала в прямых, несогнутых пальцах, как держат женщины, не умеющие курить.

- У вас народ... вы издеваетесь надо мной...- сказал генерал, стоя перед ней в своей длинной, почти до полу, николаевской шинели и не раздеваясь.

Брови Ольги Петровны удивлённо поднялись:

- Чем?

- Я хотел видеть вас одну... я просил. У меня слишком тяжёлое настроение, а у вас опять какие-то молодые люди.

Она приблизилась к нему, положила руки на плечи его шинели. Но когда он хотел её обнять, она быстро отстранилась и, подняв палец к губам, движением глаз назад показала, что надо быть осторожным.

Потом таинственно шепнула:

- Они скоро уйдут...

В гостиной было небольшое общество: Елена и два совершенно одинаковых молодых человека, того типа, о средствах к жизни которых обычно ничего не известно, и неизбежное сановное лицо.

На угловом диванном столе стояли ликёры. Елена взяла со стола высокую рюмку с ликёром и подала её Унковскому.

- Выпейте, чтобы у вас прошёл этот мрачный вид.

- Очень мало данных для того, чтобы быть весело настроенным...

- Что, всё этот несчастный пролетариат вас так беспокоит?

- Мне кажется, что он очень скоро всех обеспокоит...

Лица мужчин стали серьёзны. Сановное лицо, взяв мягкий тонконогий стул с атласным сиденьем, подставило его ближе к севшему в кресло Унковскому.

- Какова ситуация, генерал? - спросил Акакий Акакиевич (так в насмешку Ольга Петровна прозвала за глаза сановное лицо).

При этом он старался говорить так, как будто разговаривал один на один с генералом, а не в компании с этими молодыми людьми, которых он, по-видимому, не терпел так же, как и Унковский не терпел его самого.

Унковский начал рассказывать ему, как будто рассчитывал, что хоть таким образом его слова дойдут до сознания женщин, которые неспособны серьёзно отнестись к тяжёлому положению дел.

- Всё наше несчастье в том, что наш век слишком гуманен,- сказал Унковский, закуривая папиросу и иронически-злобно произнося слово "гуманен".- Наши внутренние враги запускают руку всё дальше и дальше.

- Они все требуют какой-то свободы? - напряжённо наморщив лоб, спросил Акакий Акакиевич.

- Да, они вопят, что мы не даём им свободы, когда они уже открыто в печати и с думской трибуны требуют нашего устранения. Действительно, они, должно быть, нас считают дураками потому, что мы даём им полную возможность так мило высказываться. Я бы дал им "свободу"! - прибавил он, сжав свой пухлый кулак со старинным тёмным перстнем на пальце.- Но ещё не так страшны те, что паясничают на думской трибуне,- страшны те, кто сейчас пока невидим... Вот этих подпольных героев, вот кого я ненавижу всей душой! И если бы мне дали власть...

Он остановился, закусив губы, и несколько времени легонько постукивал кулаком по ручке кресла.

- Но ужас в том, что они лезут из всех щелей! - прибавил он, с безнадёжным выражением разведя руками.

- Чего же они хотят? - спросил Акакий Акакиевич, опять до болезненности напрягая морщины на лбу.

- Менее страшные хотят свержения правительства и передачи власти общественным деятелям. А самые страшные - свержения власти и захвата её солдатами и рабочими.

- Какой ужас! - сказал Акакий Акакиевич и, откинувшись к спинке стула, продолжительно посмотрел на дам.- Но ведь это им не удастся?

Генерал неопределённо пожал плечами.

- Дело в том, что у них есть хорошие помощники - думские говорилыцики, которые объединили всю страну против нас.

- А что же ваш патрон, Протопопов? - спросила Елена.- Говорят, он пользуется особыми милостями при дворе и заменил собою Распутина?

- Я сплетен не слушаю и потому мало в них осведомлен,- сказал сухо Унковский.

- Но ведь у народа есть же какая-нибудь святыня, на которую они не посягнут? - сказал с недоумением Акакий Акакиевич, вставив в глаз монокль.

- Народ уважает эти святыни до тех пор, пока боится нагайки. Для черни хлеб и нагайка - единственные аргументы.

- Я думаю, что если у нас есть такие решительные мужчины,- сказала Ольга Петровна,- то они сумеют нас защитить от красной опасности, и мы можем спокойно веселиться.

- Шутить изволите? - раздражённо сказал генерал.- Положение становится слишком серьёзно. Войска отказываются исполнять роль полиции. Вы понимаете смысл этого? А кроме того, солдаты разбегаются из армии и, вернувшись домой, кое-где уже начинают громить имения.

- Какой ужас! - сказал Акакий Акакиевич.

- Вы испортили нам настроение,- сказала Елена и поднялась уезжать. Молодые люди тоже встали.

Ольга Петровна, обняв подругу и попрощавшись с молодыми людьми, осталась в гостиной, а Акакий Акакиевич пошёл в переднюю провожать гостей.

Унковский с недоумением посмотрел ему вслед.

Ольга Петровна подошла к генералу. Её губы улыбались.

- Что это значит? - спросил Унковский, указав глазами в сторону передней, куда ушёл Акакий Акакиевич.

- Что?..

- Он держит себя здесь, как хозяин.

- Ну и что же? - опять спросила Ольга Петровна, насмешливо улыбаясь.

- Почему он остался?

- ...Потому что... потому что... он - мой муж.

Унковский с минуту смотрел на стоявшую перед ним женщину.

- Так вот оно что!..- тихо, как бы про себя, проговорил он и, не простившись, пошёл в переднюю. Почти оттолкнув изумлённого Акакия Акакиевича, попавшегося ему на дороге, он надел шинель и, не оглядываясь, вышел.

Сев в машину, он смотрел перед собой остановившимися глазами.

Ей просто удобнее этот субъект, потому что любви таким не нужно, а при нём она может делать всё, что угодно.

- Всё равно,- сказал он вслух,- всё летит в пропасть. Если гибнет Россия, то остальное не имеет значения... Нет. Россия погибнуть не может! - сейчас же сказал Унковский сам себе. - Но кто же её спасет? Кто?..

XLI

Едва Унковский вошёл к себе в квартиру, как ему доложили, что его срочно требует к себе господин министр.

Он сейчас же поехал.

Через полутёмную гостиную Унковский вошёл в устланный коврами кабинет минис­тра.

Генерал остановился.

В кабинете никого не было. Вдруг он разглядел высокую фигуру министра, который стоял у окна спиной к нему и не шевелился.

По-видимому, он стоял со сжатыми на груди руками, как стоят на молитве. Шея его время от времени конвульсивно подёргивалась.

Унковский ждал.

Вдруг министр повернулся. Сцепленные в пальцах руки были действительно крепко сжаты на груди. Он был в чёрном сюртуке, с одной звездой на левом боку. Волосы были несколько взъерошены, как бывает, когда человек, тщетно ища выхода, хватается за голову.

- Кто это?! - крикнул он, в ужасе отшатнувшись и защищаясь рукой, как от привидения. Он даже сделал движение спрятаться за оконную штору.

- Это я,- сказал Унковский,- вы изволили меня вызвать...

Протопопов, как бы не веря, продолжал смотреть на него расширенными от ужаса глазами. Потом провёл по лбу рукой, видимо, с трудом возвращаясь к действительности.

- Ах, это вы... я забыл... я не узнал...- сказал он вдруг слабым голосом.

Он прошёл по комнате, потирая лоб рукой. Остановившись в дальнем углу, он спросил глухим голосом:

- Что в городе?..

- Неспокойно. Во многих местах начались беспорядки призванных. Они ходили по городу с пением "Марсельезы" и кричали: "Долой войну, долой полицию, без мародёров". Кроме того, завтра, в день открытия Думы, промышленники хотят возгласить выступления рабочих для поддержки Думы и для создания временного правительства. Должен предупредить, что против вашего превосходительства большое возбуждение.

Говоря это, Унковский взглянул на своего патрона.

Тот по-прежнему стоял в дальнем углу комнаты.

Вдруг он сорвался с места, начал развинченной походкой быстро ходить, почти маршировать по кабинету и высоким голосом, исступленно и отрывисто выкрикивать, точно отдавая команду:

- Не пускать!.. Запереть ворота всех домов!.. Поставить стражу! Удалять всех посторонних!..

Он неожиданно замолчал и повернулся к Унковскому. Глаза его сияли каким-то сумасшедшим блеском. Протопопов с минуту стоял и смотрел на своего помощника, потом быстро подошёл к нему, не произнося ни слова, крепко сжал его руку, оттягивая её книзу, и заглянул ему в глаза, как бы собираясь поразить его каким-то чрезвычайным известием. Но сейчас же бросил его руку и отошёл от него. Остановился посредине комнаты и опять потёр себе лоб.

Унковский стоял и молча смотрел.

Протопопов подошёл к окну и опять остановился в той же позе, похожей на молитвенную.

Он стоял так с минуту. Когда он повернулся, лицо его сияло, глаза блуждали. Он стал медленно поднимать правую руку, как поднимают её для клятвы или для принятия присяги.

Унковский с неприятным чувством ждал, что последует дальше.

"Сумасшедший!" - мелькнуло у него в голове.

Рука Протопопова поднялась совсем вверх. Вытянув её и как будто обращаясь ко всему миру, он сказал:

- Я слышал голос... он сказал мне, что я спасу Россию, и я спасу её!

Несколько мгновений он стоял молча, всё ещё не опуская руки. Лицо его сияло безумным вдохновением. Потом он, опустив руку, начал быстро ходить взад и вперёд из одного угла кабинета в другой, что-то бормоча и жестикулируя руками, иногда делая резкие жесты, как бы командуя какими-то несметными силами.

И вдруг неожиданно сел на стоявший у стены стул и, опустив голову, обхватил её ру­ками.

Унковский всё с тем же жутким чувством смотрел на этого человека, в руках которого было управление Россией.

Министр поднял голову и посмотрел на своего помощника с растерянной, жалкой улыбкой.

- Я, кажется, очень болен,- сказал он, точно извиняясь. Потом продолжил тоном жалующегося больного: - За что меня так ненавидят? О?н?и зазвали меня к себе на сове­щание и говорили, что я изменил общественности, они чуть мне в лицо не плевали... Родзянко и Милюков... Но ведь они сами меня послали... А я только для государя... Это они от зависти... им тоже хочется власти, за ней они пойдут завтра к Думе, но власть в моих руках! - Он вдруг опять в каком-то припадке вскочил и показал на свои руки.- Вот, вот, в этих самых руках! И я, если захочу, я задушу, их задушу! - кричал он, всё более и более повышая голос и в диком исступлении бегая по кабинету.- Я наставлю пулемётов на всех перекрёстках и на всех чердаках... Что? - вдруг спросил он, испуганно остановившись, но обращаясь не к Унковскому, а к противоположной стене.

На его лице неожиданно появилось торжественно-просветлённое выражение.

- Вот! Я опять слышу голос, который говорит мне, что я спасу Россию.

Унковский, охваченный суеверным ужасом, выбежал из кабинета.

XLII

В кружке Шнейдера всю эту ночь до самого рассвета шла горячая работа.

По заданию Петербургского комитета размножали номера "Осведомительского листка". Сара и Маша работали на гектографе, Чернов, запустив левую руку в свои лохматые рыжие волосы, выправлял опечатки, а Шнейдер нетерпеливо складывал листы.

Он был в странном костюме: на нём была кепка, тёплая куртка и сапоги.

- Настоящий рабочий! - сказал, посмотрев на него, Алексей Степанович, который только что вошёл и с удивлением смотрел на товарища.

Шнейдер всё с тем же выражением брал лист за листом из рук Чернова и ничего не ответил Алексею Степановичу. Он, видимо, всецело был поглощён своими мыслями.

- Что делается? - спросил он, не оборачиваясь.

- Рабочие районы кипят. Я сейчас с Выборгской стороны. Меньшевистские ораторы зовут к Государственной думе. Но охотников идти туда, кажется, мало,- сказал Алексей Степанович и прибавил: - Дайте мне-то хоть сколько-нибудь листочков.

Шнейдер, не ответив, сунул себе во внутренний карман пачку листовок, потом достал из кармана браунинг и проверил патроны.

Маша и Сара, подняв головы, смотрели на него.

- Ты куда пойдёшь? - спросила Сара.

- На Выборгскую сторону.

- Мы будем ждать вас здесь.

Шнейдер с Алексеем Степановичем ушли. Шнейдер вышел первым, а Алексей Степанович, надев ушастую шапку, почему-то медлил, потом тихо направился к выходу.

В коридоре догнала его Маша. Она подошла к нему, взяла его за руку (в первый раз со времени отъезда мужа) и долго смотрела на него, как будто она хотела много, много сказать ему. Но вместо этого вдруг, точно не выдержав, охватила его шею руками и только шепнула: "Береги себя!" - и поспешно ушла.

Был уже вечер, ушедшие не возвращались. Маша и Сара просидели всю ночь, но ни Шнейдер, ни Алексей Степанович не вернулись.

XLIII

В это утро Унковскому позвонили из градоначальства и доложили, что начались беспорядки на заводах.

Унковский, только что вставший, сидел и пил кофе в столовой. Адъютант его, ротмистр Щёголев, стоял около него с записной книжкой в руке и докладывал:

- Ваше превосходительство, на Выборгской стороне особенно неспокойно, бастуют почти все заводы, и рабочие выходят с красными знамёнами и с пением революционных песен...

Унковский, опустив глаза, мешал ложечкой в стакане. Нельзя было понять, что он думал. По виду он был совершенно спокоен, только на лбу надулась жила и брови были сурово сдвинуты.

- Идите,- сказал генерал,- распорядитесь о машине.

Унковский в состоянии какого-то окаменения, в каком он был со вчерашнего вечера, поставил на стол недопитый стакан, встал и пошёл в кабинет.

Через пять минут от его дома бесшумно тронулась большая закрытая машина. На переднем сиденье рядом с шофером помещался Щёголев, а Унковский сидел в глубине машины в своей длинной николаевской шинели, из распахнутого воротника которой поблёс­кивал золотом и эмалью орден. Неподвижный взгляд генерала был устремлён вперёд.

Чем дальше ехала машина, тем улицы становились пустее. Только почти у каждых ворот виднелись кучки дворников и прислуги, тревожно переговаривавшихся.

Вдруг ротмистр Щёголев пригнулся и стал всматриваться вперёд. Оглянулся на генерала, хотел что-то сказать, но, увидев его неподвижное, каменное лицо, видимо, не решился. Впереди послышались крики. Машина пошла тише.

- Ваше превосходительство,- сказал, не выдержав, Щёголев,- дальше ехать опас­но. Я бы советовал вернуться.

- Вперёд!..- не изменяя выражения лица и не взглянув на него, ответил генерал.

В стеклах машины по обеим сторонам замелькали какие-то люди, расступавшиеся перед машиной, пение как бы неожиданно ворвалось в самую машину. Мимо окон машины промелькнули ноги промчавшихся коней. Несколько конных полицейских остановились около машины, как бы загораживая её. О кузов машины гулко ударился брошенный кем-то камень.

Над головой генерала в кузове машины послышался лёгкий треск, и в то же время раздался выстрел.

Видно было, как полицейские бросились в сторону и смяли у забора какого-то человека в кепке и короткой тёплой куртке. Они, соскочив с лошадей, что-то делали с ним. Унковский вышел из машины.

- Ваше превосходительство, не выходите! - крикнул Щёголев.

- Не трогать его! Доставить ко мне! - приказал генерал полицейским.

Сделав несколько шагов, он вернулся к машине. Он уже взялся за ручку дверцы. Человек в ушастой шапке показался из-за кузова машины. Унковский остановился. Блеснул огонь.

Генерал упал лицом в снег. Фуражка откатилась к тротуару. Все бросились к нему. Он был мёртв.

XLIV

Все эти дни Родион Игнатьевич Стожаров находился в состоянии крайней тревоги и напряжённейшей деятельности.

Он видел, что с правительством, в котором главной силой был полусумасшедший Протопопов, победы над врагом не добиться.

К кадетам после бывшего у него на квартире совещания он относился с презрением, так как эти люди, по его мнению, не были способны ни к какому практическому действию.

В результате этого он круто повернул налево.

Утром 14 февраля, в день открытия Думы, когда меньшевики готовили выступление рабочих, Родион Игнатьевич решил присоединиться к этому движению. Он вышел из дома и, с трудом отыскав извозчика, поехал по Суворовскому проспекту к Таврическому дворцу.

Его тяжёлая фигура в шубе и бобровой шапке грузно сидела в узких извозчичьих санях, занимая всё сиденье.

Улица была как-то странно пустынна, даже не видно было городовых.

Родион Игнатьевич развернул газету, которую он перед уходом из дома сунул в карман.

Глаза его остановились на письме Милюкова, в котором сообщалось, что какое-то лицо, назвавшееся его именем, вело на заводах агитацию, убеждая рабочих выступать в день открытия Думы на улицах Петрограда с требованием более решительного образа действий от Государственной думы и с протестом против войны.

"Последовать этим советам - значит сыграть на руку врагу",- говорилось в письме.

Родион Игнатьевич, не дочитав, скомкал газету и швырнул её в снег.

- Идиоты... слюнтяи! - сказал он вслух.

Извозчик, придержав лошадь, повернулся к нему.

- Чего изволите?

- Ничего, это я так... Впрочем, остановись, я здесь сойду.

Родион Игнатьевич, тяжело засопев носом, вышел из саней и пошёл мимо сквера к Таврическому дворцу.

Шпалерная, с пожелтевшим весенним снегом, была пустынна. Изредка около некоторых ворот на левой стороне виднелись кучки дворников и денщиков.

Но в этой пустынности улицы было что-то тревожное.

- Никого и ничего,- сказал он сам себе, разведя руками. Очевидно, выступление было сорвано. Он в отчаянии остановился, не зная, что делать, что предпринять. Нужно было бы самому стать ближе к движению, но он всегда испытывал какое-то чувство страха при виде рабочих, когда они были в большом количестве, и не умел с ними говорить.

В данном случае он надеялся, что его друзья-меньшевики подготовят всё, и ему оста­нется только выразить свою принципиальную солидарность с выступившими рабочими. Тогда власть поняла бы, что шутить уже нельзя.

Вдруг в конце Шпалерной показалась какая-то чернеющая масса, занимавшая собой всю ширину улицы.

- Это они! - сказал Родион Игнатьевич, заволновавшись. Он не знал, что ему делать: оставаться на месте и смотреть издали или идти и присоединиться к рабочим, чтобы вместе с ними войти во двор Государственной думы. Вот тут можно будет потребовать организовать временное правительство, и, кто знает, быть может, он, как герой, займёт в нём видное место. Но в богатой шубе было как-то неудобно идти к рабочим.

Все эти мысли мгновенно промелькнули у него в голове.

И тут же он с ужасом увидел, что огромная толпа рабочих идёт с красными знамёнами. В сущности это было естественно и даже хорошо для устрашения правительства, но один вид красных знамён вызывал в нём безотчётное беспокойство и страх. Мелькнула мысль, не переборщили ли, заигрывая с этим многоголовым зверем.

Всё-таки, пересилив себя, он пошёл им навстречу, как вдруг из ворот зданий казарменного вида, бывших на левой стороне Шпалерной, вылетели какие-то всадники и бросились на толпу.

Родион Игнатьевич с ужасом смотрел на то, что делалось. Чёрная масса, повернувшись, бросилась врассыпную. Видно было, как скакавшие на лошадях взмахивали нагайками и, нагнувшись, стегали ими упавших.

Родион Игнатьевич, задыхаясь в тяжёлой шубе, с бледным лицом, бросился назад. У него мелькнула испуганная мысль: не видел ли кто-нибудь, как он собирался примкнуть к рабочей демонстрации.

Забежав за угол, он остановился, отдышался немного и сказал про себя:

- Нет, так, пожалуй, и лучше. Игра слишком опасна.

XLV

15 февраля у Нины Черкасской собрался встревоженный народ. Пришёл и писатель, как всегда в наглухо застёгнутом сюртуке, с длинными волосами. Он перекочевал сюда после своих неудач у Лизы Бахметьевой и Марианны.

Вновь пришедшие сообщили, что стали почему-то трамваи.

- Поздравляю вас с ураганом,- сказала Нина, подавая мужчинам свою несколько большую, с удлинёнными пальцами руку.- Он пришёл к нам, или, как теперь принято выражаться, мы д?о?к?а?т?и?л?и?с?ь до него.

Она развела руками и села в свободное кресло.

- Этот ужасный человек, Валентин, знал, что говорил. Следующий этап - два маленьких чемодана на человека.

- Кстати, кто этот Валентин, о котором я так много слышала? - спросила прия­тельница Нины, ударяя перчаткой по своей ладони и сжимая её, как бы ловя.

- Кто он, откуда - вот вопрос, который мне следовало бы задать себе с самого начала. Он потом оказался членом преступного общества, а я по неведению так близко подошла к нему. Да и все близко подошли. Впрочем, я ближе всех.

- Не было ли в нём чего-нибудь мистического? - спросил писатель, подходя ближе к креслу Нины и проводя своей тонкой бледной рукой по длинным волосам.

- Вероятно, было,- ответила Нина, почему-то вздохнув.- Говорят, его разорвало каким-то снарядом, так что от него ничего не осталось. Странно, и тут какая-то таинственность. Недаром я всегда испытывала непонятный страх перед ним. Я никогда не могла усвоить его идей. Я знаю профессора, знаю его миросозерцание. Но миросозерцание Валентина всегда было для меня загадкой и тайной. Профессор тоже затрудняется его определить. Он договаривался до таких вещей, что, по его мнению, перейти в другое существование - только интересно: испытаешь новые ощущения.

И она содрогнулась спиной, видимо, на секунду представив себе свой собственный переход.

- Это ужас!..

И, как бы по какой-то ассоциации, прибавила:

- Вчера видела р е в о л ю ц и о н е р о в...

Она сказала это грустно и задумчиво, таким тоном, каким говорят, что видели во сне покойницу мать.

- Они начинают ходить по улицам уже средь бела дня!

- Ну и что? - спросила приятельница.

- Этот самый вопрос я задала профессору, который в это время приехал с какого-то кадетского заседания и стоял со мной у окна. Ведь он первым произнёс это ужасное слово "требовать". Я повернулась к нему и, указав на людей, шедших толпой без всякой формы, спросила: "Ну и что?" Он только почесал бровь и ничего не ответил.

- Кстати, говорят, что профессор будет играть видную роль в наступающих событиях? - сросил один из гостей.

Нина Черкасская грустно и неопределённо пожала плечами.

- Участие профессора будет очень ценным в революции, если она произойдёт,- сказал писатель.- Он несёт в себе сверхполитический идеал человеческого общества, такого, какое, может быть, будет лет через двести-триста. Русская душа, запутанная в клубке противоречий, не любит быть ни с властью, ни под властью. Русский народ всегда рвался из тесных рамок национализма, хотя и дольше всех народов был рабом у своей власти. Когда же он сбросит огненным взлётом с плеч эту власть, тогда его огненность легко может перейти в зверство. И вот тут - высокая роль профессора,- сказал писатель, простирая руку вперёд и поводя ею перед собой, как бы указывая на безграничность и беспредельность нивы, над которой предстоит потрудиться профессору.- Его роль будет в смягчении стихийного процесса, в облагораживании нравов, в направлении мыслей вверх от гнетущего и унижающего быта,- говорил он, поднимая уже обе руки кверху.

- Не знаю,- сказала, вздохнув, Нина Черкасская,- будет ли какой толк из направления его мыслей вверх. Я была спокойна за профессора тогда, когда он знал только свою науку. Здесь он велик. Но его несчастная известность привлекает к нему людей, и они требуют от него самого невозможного - участия в жизни. А в этом его гибель.

- Профессор прежде всего страж культуры и человечности,- сказал опять писатель.

- Что, он всегда так? - тихо спросила приятельница Нины, наклонившись к ней и незаметно кивнув на писателя.

- Всегда. Бог с ним, пусть говорит,- вздохнула Нина.- У нас ему спокойнее.

В эту минуту приехала Ольга Петровна. Она на секунду остановилась на пороге, снимая перчатку и оглядывая общество.

Против обыкновения, лицо её было серьёзно и тревожно. Разговоры в гостиной прекратились. Взгляды всех обратились к ней.

- Господа, нехорошие вести... даже больше - ужасные.

- Что такое? Что? - спросили все вдруг.

- Твоё имение ведь совсем рядом с имением Юлии? - спросила Ольга Петровна, стоя посредине гостиной и дрожащей рукой открывая замочек кожаной сумочки, висевшей у неё на руке.

- Да... совсем рядом,- отвечала испуганно Нина.- А что?

- Ну, так вот, начинается то, чего, очевидно, нужно было ожидать: пришли какие-то дезертиры... подняли крестьян и убили (все вздрогнули при этом слове), убили Юлию и её племянницу Катиш. А дом разграбили. Вот мне пишет Павел Иванович.

И она, достав из сумочки, протянула Нине письмо.

В это время вошёл профессор, привезённый с заседания. Нина, выпрямившись, неподвижно смотрела на него таким взглядом, что он даже споткнулся от неожиданности и чуть не уронил очков.

- Вот ваши плоды! - гневно сказала она и указала ничего не понимающему профессору на Ольгу Петровну.

XLVI

Черняк, вернувшись в свой полк, застал всех офицеров в тревожном настроении. Его полк, прославившийся геройскими атаками, в январе отказался идти в окопы. Зачинщиков расстреляли. Командир полка требовал неукоснительной строгости по отношению к малейшему нарушению службы, чтобы не дать углубиться начинающемуся развалу.

Савушку Черняк нашёл окрепшим и как бы выросшим. Из зелёного прапорщика, всегда неосновательно воспламенявшегося, он превратился в возмужалого поручика.

Савушка сообщил ему о своей связи с солдатами и о том, что он ведёт с ними работу.

- Я вижу, что ты взялся за нужную работу,- сказал ему Черняк.

Черняк с удовольствием окунулся в жизнь полка, в налаживание связей с солдатами. У него осталось тяжёлое чувство от жизни с Машей в течение этих последних месяцев. Он видел, что она старалась скрыть своё настроение. Но всё время он ловил её рассеянный взгляд.

Он сказал себе:

"Наступает время, когда все личные драмы надо будет бросить... и надолго".

На третий день его приезда был праздник в полку - празднование его годовщины - и ожидались гости из штаба дивизии и корпуса.

А кроме того, предполагалась вечеринка ввиду проводов дам, приезжавших к мужьям на свидание, так как вышел приказ о недопустимости пребывания женщин на фронте.

В ожидании пирушки офицеры, собравшись вокруг товарища, только что приехавшего из Москвы, слушали его рассказ о зловещих признаках близости катастрофы.

- Против царя страшное озлобление, открыто говорят об измене императрицы. Самые умеренные люди высказываются против правительства. О войне уже никто не думает. Деньги льются рекой, пьют, как никогда,- рассказывал офицер.

- Вот это и ужасно! - сказал кто-то.- У нас, как опасность, так начинается полное расслабление воли. "Пусть всё пропадает, повеселимся в последний раз, и всё". Офицерство, попавшее в столицу, в этом отношении идёт впереди всех.

- Надо бороться во что бы то ни стало,- сказал полковник, человек с густыми усами и мужественным выражением лица,- надо отобрать честных, преданных родине людей и напрячь все усилия, чтобы остановить начавшееся разложение. Несчастие Северного фронта - это Рига и Двинск, два распропагандированных гнезда. Оттуда и дует этот ветер. Девятнадцатый Сибирский стрелковый полк во время наступления бросил винтовки и выставил политические требования. Хороша штука?

- В этих распропагандированных гнёздах я взял бы да расстрелял каждого десятого. Вот тогда бы успокоились,- сказал Аркадий Ливенцов.

- Так или иначе, но если офицерство не напряжёт всех своих сил, мы погибли. Россию спасать надо, господа! - сказал полковник.- Необходимо изменить отношение к солдатам, затем обратить внимание на моральный уровень офицерства.- Он загнул на ру­ке два пальца и обвёл глазами слушателей.- В последнее время приезжает много женщин, жён офицеров, которые часто вносят нездоровую струю, но с этим покончено.- Он загнул третий палец.- Сегодня проводим последних. Но главное, не допускать спиртных напитков, от них всё зло.

- А как же вечеринка? - спросили сразу три голоса.- Ведь уж в земский союз послали за вином и закусками.

- Напрасно послали, только и всего.

- Может быть, последний раз ничего? Дам провожаем, неудобно отменять.

- От одной вечеринки, конечно, дело не пострадает, но на будущее время прошу всех твёрдо запомнить и принять к строжайшему выполнению.

- Про будущее говорить нечего! - заговорили все.- Раз сказано - сделано. С завтрашнего же дня крышка!

- Верно, верно, в последний раз и - конец.

- А значит, в тылу здорово развлекаются? - спросил уже другим, не официальным тоном полковник у офицера, вернувшегося из Москвы.

Тот только махнул рукой.

- За Зарудным присмотрите, а то опять напьётся,- сказал полковник.- Совсем гибнет человек.

XLVII

Перед вечером офицеры то и дело забегали в собрание,- большое одноэтажное здание из потемневших брёвен с высокими потолками и большими окнами,- посмотреть, что там делается.

А делались там, по отзывам всех, хорошие вещи.

Полы были вымыты. Длиннейшие столы расставлялись в три ряда в большом зале и накрывались скатертями. Около дамских приборов ставились цветы. В буфете распаковывались корзины с провизией. Тут была чёрная икра в жестяных банках, маслянистый, слоистый балык, нежно-розовая, с серебристой чешуей белорыбица.

В тяжёлом бочонке ударом обуха проломили дно и доставали плотно сложенные рядами, белые и жирные, точно напитанные маслом, керченские селёдки.

Завхоз Павел Фёдорович, мужчина с толстыми щеками и пушистыми усами, в своей однобортной замасленной куртке, тыкал пальцами в толстые туши белорыбицы, поднимал за хвосты селёдки и отходил, облизывая палец и с удовольствием оглядывая всё это добро, разложенное на длинном кухонном столе.

Потом таким же образом осмотрел вина, которых было несколько ящиков.

Полковник приказал главное внимание обратить на лёгкие вина, чтобы этим возместить уменьшенную порцию спирта, которого, по взаимному соглашению, решили поставить на стол в минимальном количестве. И ввиду присутствия отъезжающих дам - сделать упор на сладости.

Денщики в кухне сидели около разбитой банки с вареньем, намазывали его на хлеб и ели.

Подошедший к ним Павел Фёдорович остолбенел, увидев эту картину.

- Анафемы! Что же вы делаете? Что вам было сказано сделать с этой банкой?

Денщики, вытянувшись с полными, набитыми ртами и перестав жевать, ничего не отвечали.

- Выкинуть вам было приказано! Потому что тут стёкла! А вы жрёте! Ведь вы через три дня на тот свет отправитесь, идиоты! У вас будет прободение кишок и чёрт знает что!..

Лица денщиков из испуганных и напряжённых вдруг превратились в спокойные.

- Ваше благородие, не извольте беспокоиться... нам это ничего,- сказал несмело один.

- То есть как это н?и?ч?е?г?о?

- Да так, не впервой, проходит.

- Не разговаривать! - Потом, смягчившись, прибавил: - Если хотите непременно лопать, наложите его в чай, тогда, по крайней мере, стёкла осядут на дно.

Денщики, видимо, сомневаясь в целесообразности данного приказания, наложили варенья в чай и смущённо стали мешать его ложечками.

- За вами, ослами, каждую минуту смотреть надо,- сказал с удовлетворением Павел Фёдорович.

Но когда он опять вошёл в кухню, то увидел, что денщики, мирно беседуя, таскают ложками со дна стаканов варенье и едят его.

В восемь часов стали появляться офицеры с дамами. Дамы раздевались в большой, с дощатыми стенами передней собрания, где денщики принимали одежду. Было даже нес­колько тесно, как бывает на балах, когда от дружного съезда гостей в раздевальне образуется толкотня.

Дамы, освобождаясь от шубок, в бальных газовых платьях, припудренные более обыкновенного, выходили на простор блестяще освещённого зала, излишне щурясь, чтобы тем показать и самим почувствовать ослепительное освещение празднично приготовленного зала.

Павел Фёдорович, остановившись в дверях, в последний раз хозяйским взглядом пробегал по накрытым столам.

- С этой сестрой не советую целоваться,- тихо сказал офицер своему компаньону, молоденькому прапорщику с родинкой на пухлом девическом подбородке.

Тот оглянулся. По залу шла полногрудая сестра милосердия с сильно напудренным лицом и завитыми выпушками волос на висках из-под чёрной косынки. На руке у неё свободно болталась золотая браслетка.

Она шла с беспокойной улыбкой.

- Эта та... "известная" Кэт? Зачем её приглашают!

- Да её никто и не приглашал. Она сама пришла. Неудобно же выгнать...

- И ещё пьёт! Таких пристреливать надо! - сказал старший офицер с брезгливой гримасой.

Черняк с Савушкой тоже пришли и стояли в стороне. Причём у Черняка было спокойное, равнодушное лицо, а у Савушки в глазах бегали огоньки.

- Мозжухин! - крикнул Павел Фёдорович пробегавшему с салфеткой на руке Владимиру,- накрой в углу под пальмой отдельный столик на четыре персоны.

- Слушаю-с, ваше благородие!

Зарудный, о котором беспокоился полковник, пришёл прямо из окопов, но уже успел побриться и нафабрить усы. У него был робкий и стесняющийся вид, какой бывает у безнадёжных алкоголиков, глаза были напухшие и руки заметно дрожали.

Все стали рассаживаться.

Руки мужчин сразу потянулись к бутылкам.

Зарудный вынул из кармана фляжку и, взяв со стола стакан, налил в него под столом спирту.

- Вот не предусмотрел! - сказал его сосед по столу, полный капитан с заросшими, давно не стриженными волосами, и с досадой крякнул. Потом подозвал Владимира Мозжухина.- Нельзя ли, братец, того... усилить батарею... тяжёлыми снарядами!

- Сию минуту! - сказал Владимир и исчез.

- Господа офицеры, помните условие! - сказал полковник.

Первые полчаса стоял равномерный гул голосов по всем столам, потом он начал разбиваться, и нет-нет да где-нибудь уже слышался повышенный голос, чего-то требующий, что-то пьяно-раздражённо доказывающий, и вокруг него на некоторое расстояние все смолкали.

Аркадий Ливенцов, встав из-за стола с бокалом в руке, хотел подойти к концу стола, но неожиданно столкнулся с Кэт.

- Зачем ты пришла сюда? - сказал он грубо.- Ты знаешь, что тебе пить нельзя.

Кэт бледно, жалко улыбнулась.

Он махнул с отвращением рукой и повернулся от неё, но в это время на него наскочил какой-то денщик. Бокал с вином вылетел у него из рук. Аркадий с брезгливой злобой незаметно тычком ударил денщика кулаком и с отвращением вытирал руку ослепительно чистым носовым платком. Испуганный насмерть денщик, у которого текла на гимнастёрку и на пол кровь, стоял перед ним навытяжку. Аркадий смотрел на него, как бы раздумывая: ударить его ещё или нет. Но в это время между ним и денщиком прошёл Черняк, зацепив Аркадия локтем, и негромко сказал денщику:

- Пошёл отсюда...

Аркадий побледнел, его рука сделала быстрое движение к заднему карману под тужуркой. Но в упор встретился глазами с Черняком, и рука Аркадия сама собой опустилась.

Почти никто не заметил этого инцидента. Стол начал разбиваться на отдельные группы; кое-кто уже громко спорил, кого-то в чём-то уговаривали.

Аркадий отошёл от Черняка, но бешенство клокотало в нём.

- Чего эти рожи прилипли к окну, точно на деревенской свадьбе! - крикнул он вдруг и, схватив со стола бутылку, пустил ею в окно.

Окно разбилось вдребезги, и солдатские лица исчезли.

- Вы изуродовали человека! - сказал кто-то.

- А вы, может быть, хотите защитить его? - спросил Аркадий с изысканной вежливостью.

- Не защитить, а глупо.

На некоторое время веселье нарушилось. Павел Фёдорович, прибежавший на шум, бросился закладывать солдатским одеялом разбитое окно.

И через минуту все забыли об этом происшествии.

Веселье разгоралось. Уже виднелись первые павшие, которые, обессилев, сваливались головой на стол или сползали под стол.

Львов, свидетель гибели Валентина, тоже присутствовавший здесь, был в каком-то вдохновении. Глядя на стол с пьяными мужчинами и женщинами, которых обнимали, он, расплёскивая вино в стакане и высоко держа его в руке, кричал:

- Приветствую тебя, настоящая свобода! Один мой друг, замечательный человек, говорил, что свобода - тяжёлое бремя, которое не по силам человеку. Одному - да, но когда нас много, тогда нет ничего более захватывающего, чем она. Хочу упиться своеволием!

К нему подошла блондинка с ярко накрашенными губами на бледном лице. У корсажа у неё была роза. Она хотела отвести его, но он, отстранив её рукой и обращаясь к не слушавшим его мужчинам и женщинам, продолжал:

- В жажде самоуничтожения есть великий восторг!

Волосы его были спутаны, тужурка распахнута, а глаза горели каким-то исступленным огнём.

Черняк с Савушкой и ещё человек пять офицеров ушли.

Уже никто не смотрел друг за другом и не обращал внимания на то, смотрят на него или нет.

Кэт, совсем пьяная, стояла у печки и, закрыв глаза, целовалась с молоденьким, безу­сым прапорщиком, потом оба исчезли в тёмной гостиной.

Полковник, всеми покинутый, ходил по зале, пошатываясь, как от ветра, с подгибаю­щимися коленами, и, поднимая вверх руку с указательным пальцем, говорил:

- Надо отобрать самых достойных... самых достойных! Господа офицеры, помните, вы дали слово - погибнем или спасём Россию.

- Ура, все погибнем! - с готовностью кричали те, к кому он обращался.

- Ну, вот и прекрасно,- говорил вяло и путаясь полковник,- иного я и не... не ожидал.

Аркадий Ливенцов, ухаживавший в начале вечера за какой-то пышной брюнеткой, поссорился с ней из-за молоденького прапорщика.

Закусив губы, он быстрыми шагами пошёл в переднюю, накинул свою бекешу на лёгкой белой овчинке и, не оглядываясь, вышел из собрания.

Брюнетка посмотрела ему вслед и заговорщицки подмигнула молоденькому прапор­щику, показывая этим, что теперь они совсем свободны.

Где-то зазвенела посуда. Зарудного подхватили под плечи денщики и тащили из зала. А полковник смотрел им вслед и бормотал:

- Я говорил, что он напьётся...

Несколько человек уговаривали полковника пойти спать, на что он только отмахивался рукой и говорил:

- Только самых достойных!.. И мы спасем её...

Вдруг в передней произошло замешательство и тревога. ЗабИгали официанты. В раскрывшиеся двери со двора внесли кого-то на руках, с лепёшкой розового льда на волосах.

Офицеры бросились туда. Женщины, протрезвев, в ужасе отшатывались и закрывали руками глаза. Прислуга расступилась. И все увидели лежавшего на полу Аркадия Ливенцова, по-видимому, убитого страшным ударом железного лома или приклада по голове.

XLVIII

19 февраля вечером Лазарев позвонил Митеньке, прося его немедленно прийти в отдел.

Митенька сейчас же пошёл.

Проходя по Невскому, он вдруг увидел Машу Черняк в её серой шубке и белой шапочке. Она шла с какой-то девушкой в косынке сестры. Его бросило в жар при мысли, что неловко будет встретиться с Машей, так как он сбежал из кружка. Подумают, что он испугался... Но сейчас же его из жара бросило в холод, когда он рассмотрел спутницу Маши. Его ноги, так же как и тогда на фронте, сами мгновенно свернули в ближний переулок.

Он узнал Ирину...

Когда он, едва оправившись от этой встречи, пришёл в отдел, Лазарев, шагая крупными шагами по кабинету, сказал:

- Вы видите, что делается? Каждый день могут разразиться такие события, каких мы себе не представляем. Н?а в?с?я?к?и?й с?л?у?ч?а?й нам не мешает поехать на фронт. У Жоржа, моего брата, там есть хорошие знакомства. Кстати, возьмём генерала с собой. А кроме того, там не мешает запастись продовольствием, а то есть стало совсем нечего.

Ещё месяц тому назад в отдел пришёл полный, очень небольшого роста пожилой господин в сюртуке, с лысой головой, на которой остатки волос тщательно были приглажены фиксатуаром и разделены на прямой пробор. Плечи у него были откинуты назад, держался он прямо, и вид у него был недовольный и пренебрежительный, он бросил в шляпу перчатки и сказал доложить о себе начальнику отдела.

Городовой Онуфриев всунулся в кабинет, где был один Митенька, и сказал:

- Там генерал этот пришли, что наниматься ходят. Я докладывал им, что господина начальника нет, а они требуют.

- Проси его, я поговорю с ним,- сказал Митенька.

Генерал с недовольным, каким-то обиженным видом, который при его малом росте производил несколько комическое впечатление, вошёл в отдел.

- Что же это значит? - сказал он с паучьей насупленностыо и обиженностью.- Сколько начальник отдела ни назначал мне прийти, всё я не могу застать его. Я наконец не... не понимаю такого отношения.

Он вздёрнул своими и без того приподнятыми плечами, сделав руками неопределённый жест, и опять опустил плечи.

- Его срочно вызвали по очень важному делу,- сказал Митенька.- А вам что было бы угодно узнать от него?

- Как что? - почти гневно вскричал генерал, глядя на Митеньку своими круглыми рачьими глазами с красными веками,- как что?! Я подавал заявление о принятии меня на службу и до сих пор не знаю, каков результат.

Он гневным жестом раздвинул фалды сюртука и без приглашения сел в кресло для посетителей, но так как он был маленького роста, а кресло очень глубокое и мягкое, то он весь ушёл в него, и из-за круглой мягкой кожаной спинки только едва виднелась его голова с реденьким пробором ничтожного остатка волос.

Он сел так, как садятся, когда приходят к хозяину по его деловому приглашению, и вместо него приходится беседовать со слугой.

- Я уже целую неделю прихожу, а его всё нет.

- На службу м?ы вас уже зачислили,- сказал Митенька холодно и сел на председательское место за письменным столом.

Генерал быстро повернулся в своём кресле. Он заторопился, хотел было встать, но не мог сразу выбраться из засосавшего его кресла. Наконец, встав, красный от напряжения, он уже с совершенно другим выражением почтительности обратился к Митеньке:

- Это уже определённо? Простите, я не знал, что вы осведомлены об этом.

- Я осведомлён обо всех делах начальника отдела,- сказал Митенька ещё холоднее.

И генерал принимал этот его тон, и не только принимал, а сделался вдруг необычайно почтительным.

- Позвольте вам предложить пройти в отдел и ознакомить вас с будущей вашей дея­тельностью,- сказал Митенька.

Генерал с готовностью шаркнул своей короткой ножкой.

Войдя в отдел, Митенька прошёл между столами, как проходил Лазарев, глядя поверх голов служащих, и сказал, обращаясь к секретарю:

- Марья Ефимовна, будьте добры дать е?г?о п?р?е?во?с?х?о?д?и?т?е?л?ь?с?т?в?у карту прифронтовой полосы.

Служащие при этой фразе удивлённо подняли головы и смотрели на низкорослого человека в штатском сюртуке.

- Вы назначены главным ревизором конского состава всего Северо-Западного фронта,- сказал Митенька.- Поэтому, если не хотите терять времени, можете теперь же заняться изучением по карте всех ваших полномочий.

Генерал слушал, чуть наклонив набок и вперёд голову, как слушают приказания начальства, изредка вскидывая на Митеньку глаза.

- Вот здесь и можете расположиться,- закончил Митенька, раскладывая на столе поданную секретарём карту и подвигая генералу стул, который тот с испуганной поспешностью подхватил из рук Митеньки и, шаркнув опять ногой, несколько раз поблагодарил.

Оставшись с картой один, он достал пенсне на широком шнурке, сурово посмотрел в него на свет, потом углубился в карту с таким серьёзным видом, как будто ему предстояло составить диспозицию сражения.

Через неделю он пришёл в военной генеральской форме.

XLIX

В день отъезда в столице было неспокойно, но Лазарев был в великолепном настроении. Он, как всегда в таких случаях, крупными шагами ходил по отделу и заговаривал со всеми тем добродушно-покровительственным тоном, который свойствен сановникам, снисходящим в минуты благодушия до разговора с самыми ничтожными из своих подчиненных.

У Лазарева же хорошее настроение выражалось ещё в шутках над генералом, которому сказали, что поездка имеет важное значение и его роль в ней будет очень значительна.

Генерал в своём новом мундире с плетеными золотыми эполетами, похожими на губернаторские, деловито-важно слушал то, что говорил ему Лазарев, стоя перед его столом и покачиваясь с каблуков на носки. Иногда генерал, когда его никто, как он думал, не видел, подходил к зеркалу в углу и приглаживал свои редкие остатки волос, окрашенные в чёрную краску и густо смазанные фиксатуаром.

На вокзал Митенька поехал с Лазаревым на его лошади, а сзади на извозчике - генерал. Около вагона уже дежурил Онуфриев, посланный вперёд взять билеты и занять купе. Он, отдав честь и пропустив Лазарева с Митенькой вперёд, пошёл вслед за ними, говоря, что всё благополучно.

- Молодец, Онуфриев,- сказал Лазарев, который был одет в офицерскую бекешу с карманами и в большой папахе, сильно сдвинутой назад. На плечах у него были п?о?л?к?о­в?н?и?ч?ь?и (нестроевой чиновничьей военной формы) погоны.

Отставший генерал, запыхавшийся в своей ватной шинели, показался на платформе и растерянно обегал глазами вагоны. Он хорош был тем, что умел пугаться, теряться и не обижался на иронические замечания Лазарева, которые всегда принимал серьёзно, с испуганным или паучьим, насупленным видом.

Когда Онуфриев, посланный к генералу на выручку, привёл его, Лазарев сказал:

- А мы думали, что вы, ваше превосходительство, пренебрегли своими обязаннос­тями и заехали по дороге в какой-нибудь ресторанчик.

- Хорош ресторанчик! Я всю спину извозчику продолбил. Ведь вам на собственной-то лошади хорошо ехать,- отвечал генерал ворчливым тоном, который он позволял себе в ответ на такие замечания, как вольность, ставившую его хотя бы приблизительно на равную ногу с Лазаревым.

- Нет, уж вы в другой раз берите извозчика получше,- сказал холодно Лазарев, стоя посредине коридора.

Даже устраивавшиеся на ночь пассажиры оглянулись и посмотрели на этого высокого молодого человека в бекеше и папахе, с башлыком на плечах, который делал выговор г?е?н?е?р?а?л?у.

- Ваше превосходительство, я предлагаю немного погулять по платформе,- сказал через несколько минут Лазарев,- лучше спать будем. Вы пойдёте?

Генерал, по-видимому, с удовольствием сказал бы, что он и так до одышки нагулялся сейчас по платформе, отыскивая вагон, но, видимо, учёл этот вопрос как приказание и, что-то ворча, стал надевать шинель, которую уже снял было.

Шедшие по платформе солдаты вытянулись перед ним во фронт. Он с досадой махнул им рукой в белой перчатке.

Лазарев шёл, разговаривая с Митенькой и не обращаясь к генералу. Так как троим в линию идти было тесно, то генералу пришлось отстать. Но идти сзади в качестве какого-то лакея за этим "нахальным молодым субъектом" для генерала было невыносимо оскорбительно, и поэтому он сделал вид, что прогуливается один, ради своего удовольствия.

- Ваше превосходительство, вы опять там потеряетесь, идите-ка ближе сюда! - крикнул ему Лазарев.

- Ничего я не потеряюсь,- хмуро ответил тот, однако прибавил шагу.

Генерал почему-то почувствовал симпатию к Митеньке и постоянно жаловался ему где-нибудь наедине на оскорбительное отношение к нему начальника отдела:

- Вы подумайте, я же всё-таки генерал, а тут вдруг такое отношение. Я не могу больше, я заявлю ему в самой резкой форме.

Но он не заявлял и ограничивался только тем, что каждый раз в подобных случаях насупливался и, отойдя на некоторое расстояние от начальника, ворчал что-то про себя. Причём тот и тут не оставлял его в покое и замечал ему:

- Ваше превосходительство, вы имеете дурную привычку говорить, отойдя от меня на двадцать шагов. Я вас п?о?ч?т?и не слышу. Что вы изволите там говорить?

Генерал, по-видимому, задумался о своём унизительном положении, в которое попал из-за тщеславного желания носить форму, и, не заметив, что Лазарев с Митенькой повернули к вагону, всё шёл по платформе вперёд. За ним уже вдогонку послали Онуфриева, и тот с рукой у козырька доложил ему, что начальник отдела послали за ним и гневаются, так как поезд сейчас трогается.

- Ваше превосходительство, вы заставляете меня всё время смотреть за вами. Я никак не думал быть нянькой при вас,- сказал ему Лазарев.

Генерал, испуганно отдуваясь, даже не нашёл, что ответить, и только поскорее прошмыгнул в своё купе. Перед самым отходом поезда в вагон ввалился запыхавшийся Жорж.

- Ну, я так и знал, что ты или совсем опоздаешь, или подкатишь к самому концу,- сказал Лазарев.- Мне, должно быть, при двух человеках придётся нянькой быть.

- Что ты, что ты! - сказал Жорж, с аппаратом на ремне через плечо, боком протискиваясь по коридору в купе. Уши его смешно оттопыривались из-под военной фуражки, а сам он являл собой самый невозмутимый вид.- Я всегда за минуту приезжаю к поезду и никогда ещё не опаздывал.

- Ну, ладно, ладно.

L

Когда Лазарев попадал в новую среду, его мысль сейчас же начинала работать над завязыванием новых дел и новых отношений с людьми. Причём отношения с людьми ему нужны были постольку, поскольку они служили тому делу, которое в данное время занимало его.

Жорж сказал ему, что у него есть близкий приятель на фронте, редактор военной газеты. На это Лазарев сказал:

- Великолепно!

У него сейчас же мелькнула мысль о том, какое деловое значение может иметь для него это знакомство, в связи с возможными событиями, грозившими опрокинуть его "организацию помощи жертвам войны".

На фронте встретили путешественников с почётом, какого они даже не ожидали. Очевидно, слухи о могуществе Лазарева в связи с отсрочками военной службы достигли и фронта. На вокзал выехали встречать шесть человек. Среди встречавших были усатый военный, сопровождавший Митеньку в его первый приезд, потом Митенькин становой.

Остальные были незнакомые. Один чиновник с полковничьими погонами как-то невольно приковывал к себе взгляд: у него странно моргал правый глаз, причём Митенька заметил, что одно веко у него было длиннее и почти совсем закрывало собой глаз. Все эти шесть человек в капитанских и полковничьих погонах толпились около приезжих и один за другим подходили и представлялись.

В особенности они опешили, когда вышел генерал. Они как-то особенно торопливо и все враз отдали ему честь.

Но Лазарев и тут не оставил его в покое и сказал:

- Ваше превосходительство, вы ничего не забыли в вагоне, а то мне надоело смотреть за вами.

Все встречавшие значительно и недоуменно переглянулись между собой и с этой минуты ещё удвоили своё внимание и почтительность к Лазареву.

Митенька, улучив минуту, подошёл к становому и сказал ему:

- Я в центре говорил о вас, рассказывал, как об образцовом служаке.

Становой, покраснев от удовольствия, приложил руку к козырьку и щёлкнул шпорами.

Лазарев, в своей папахе, с ласковой, безразличной улыбкой, с какою высокопоставленные люди принимают почести от простых смертных, не различая отдельных лиц, оглядывался по вокзалу, точно и вокзал подлежал его осмотру. А встречавшие, окружив его толпой, тоже водили вслед за ним глазами по стенам, справляясь каждый раз с направлением взгляда начальника, чтобы знать, на чём остановилось его внимание.

Толпившиеся на вокзале офицеры, чиновники, служащие и просто пассажиры почтительно давали дорогу и провожали глазами эту группу.

Лазарев принимал внимание публики к себе, как должное, и не удивлялся ему, шёл прямо, не сворачивая, как будто знал, что перед ним расчистится дорога. И она действительно расчищалась. Так как Лазарев, не спрашивая дороги, шёл очень решительными шагами вперёд, а встречавшие как-то не догадались остановить его и показать, куда идти, то все промахнули до самой конторы дежурного по станции и только тогда догадались сказать, что господин начальник идёт не туда.

Пошли обратно целой гурьбой, с генералом в хвосте.

- Вокзал, что ли, думают переделывать? - спросил один чиновник в бекеше у своего соседа.

- Нет, начальство какое-то,- ответил тот.

Когда Лазарев попадал в положение начальника, которому показывают, объясняют и водят его, он совершенно забывал о Митеньке, и тому уже самому приходилось смотреть, чтобы не отстать и не потеряться вроде несчастного генерала, и иногда сильно прибавлять шагу.

Ему было неловко от сознания, что видевшие его здесь в прошлый раз чиновники относились к нему как к самостоятельной величине из центра, а теперь могут подумать, что он - мелкая сошка.

Тогда он инстинктивно отстал. К нему подошли чиновник и становой, и они наперебой говорили и объясняли Митеньке, когда тот спрашивал их о вокзале, о городе и прочих ни на что ему не нужных вещах.

Получалось так, как будто у Митеньки была своя собственная свита, такая же, как у Лазарева. Только у того было три человека, а у Митеньки два.

Генерал отстал. Чтобы не бросить его на произвол судьбы, с ним шёл какой-то третьеразрядный чиновник, очевидно взятый для того, чтобы вынести из вагона в машину вещи. У чиновника на погонах были те самые серебряные галуны, в каких здесь прошлый раз щеголял и Митенька. Генерал тоже задавал вопросы, но его спутник был, по-видимому, малограмотный и многого объяснить не мог.

Стали рассаживаться в машины.

Жорж, как потерянный, подошёл к лазаревской машине, ища себе места, но Митенька, успевший сесть с Лазаревым, сделал вид, что не заметил его.

Все почему-то обращались к Митеньке, если нужно было что-нибудь передать Лазареву, как будто он имел над Лазаревым власть и мог заставить его делать всё, что угодно.

Отчасти это было и правда, так как Лазарев имел рассеянный вид сановника, который следует всему тому, что говорит ближайшее к нему лицо.

- А вы хорошо это устроили: наша свита растянулась чуть не на тридцать шагов, даже прохожие оглядывались,- сказал Лазарев, почему-то приписав это обстоятельство организаторским талантам Митеньки.

После этого он уже во всём слушался Митеньки и даже иногда повёртывался к нему при обходе учреждений и спрашивал его мнения, куда ехать дальше и что делать. Ему, очевидно, нравилось проявлять как бы сановное отсутствие воли в распределении времени и занятий.

Встреча с особоуполномоченным прошла великолепно, благодаря предварительному с ним знакомству Митеньки.

Жорж несколько раз снимал группы во всяких видах и местах, причём в центре сидел с благожелательно-рассеянной улыбкой Лазарев, по правую руку от него особоуполномоченный с генеральскими погонами, по левую - Митенька, а там дальше полковник с неподнимающимся веком и уже рядом с ним генерал.

Вечером были у редактора. Лазарев сразу начал с дела. У него мгновенно родился проект оживить газету притоком первоклассных литературных сил. Для этого он предлагал предоставить в распоряжение газеты весь свой штат.

На другой день Митенька неожиданно для себя получил билет, на котором была его фотографическая карточка и было написано, что он является корреспондентом газеты при штабе главнокомандующего армиями Западного фронта.

Потом был ужин у особоуполномоченного. Лазарев и Митенька говорили, что в столице они уже давно лишены такой благодати.

Тут хозяин подозвал к себе усатого заведующего складом и сказал ему на ухо, чтобы гостям было уложено всё на дорогу.

И когда чиновник с полузакрытым веком на следующий день почтительно предложил Митеньке поехать на склад, чтобы самим выбрать продукты, Митенька покраснел, ему показалось это неудобным. Но Лазарев, ни в чём никогда не чувствовавший неудобства, надел папаху и сказал:

- Едем!

- Едем.

Чиновник с полузакрытым веком обратился к Митеньке с вопросом, сколько он прикажет положить им с собой сельдей. Митенька замялся и хотел сказать: "Ну, положите десятка три, что ли". Но в это время подошёл Жорж и сказал:

- Давайте бочонок.

И пошёл сам ходить и лазить по складу с таким видом, как будто он попал на отбитые у неприятеля запасы продовольствия.

Лазарев смеялся, а Жорж всё укладывал и укладывал, что им взять с собой. И куча продуктов катастрофически росла.

В воротах склада стояла группа оборванных солдат, которым чиновник склада нес­колько раз махал рукой, чтобы они уходили.

Митенька с неприятным для себя чувством услышал, как один из них негромко сказал:

- Тащут, прямо не судом. Целыми партиями приезжают.

Другой солдат, настроенный менее критически, долго оглядывался по земляному полу склада и, увидев объеденную крысами селёдку под бочкой, подкопнул её к себе ногой и незаметно положил в карман.

Митенька вдруг подумал о том, как же заведующий складом будет отчитываться?

Но опасения Митеньки оказались напрасны. То, что последовало за этим, заставило забыть не только об отчётности, но и о продуктах.

Они на двух машинах возвращались в радужном настроении в управление и думали, что сейчас войдут в уютный кабинет генерала и он, пожимая им руки, бросит все свои дела и со своим вниманием обратится к ним.

Но когда они вошли в управление, то увидели, во-первых, много встревоженных лиц, окруживших стол генерала в кабинете. На столе боком сидел какой-то, очевидно, только что приехавший чиновник и что-то рассказывал.

Тот факт, что чиновник присел боком на стол в присутствии генерала, что в его кабинет напихалось много мелких чиновников (даже были с серебряными галунами),- всё это показало Митеньке и Лазареву, что случилось что-то ужасное.

Генерал не только не кинулся жать руки вошедшим, а лишь на секунду бросил в их сторону растерянный взгляд и опять стал слушать то, что рассказывал приехавший чиновник.

- Началось ещё двадцать третьего числа. А двадцать пятого толпа, стоявшая в очереди у магазина, стала разбивать окна... Вызвали полицию... в неё полетели камни, толпа росла... приехали казаки...- говорил рассказчик прерывающимися фразами, точно он только что взбежал на гору и не может отдышаться.

- Через полчаса по Невскому шли манифестации, потом началась стрельба. Вот уже четвёртый день... ужас, что делается,- заключил рассказчик, сморщившись и махнув рукой.

- А император?

- Император в ставке. Двадцать восьмого уже по всему городу разъезжали военные автомобили с восставшими войсками, ловили полицейских, били офицеров, арестовывали генералов.

Митенька невольно оглянулся на своего генерала, который, казалось, стал ещё меньше ростом,- такой был у него испуганный и пришибленный вид.

Лазарев вдруг решительными шагами вышел из кабинета.

У подъезда ещё стояла машина, нагруженная бочонками с селёдками, мешками сахара и муки.

- Вези назад! - крикнул Лазарев шофёру к ужасу Жоржа, который даже не мог произнести ни слова от удивления, а подбежавшему становому, всё-таки не отставшему от них, он дал приказание взять железнодорожные билеты.

Митенька заметил, что у Лазарева не было никакой растерянности. Наоборот, у него на лице была какая-то вдохновенная решимость, как у полководца, которого осенила великая мысль.

- С первым же поездом - в Петроград,- сказал он.

- А как же селёдки? - сказал Жорж.

- Пойди ты к чёрту со своими селёдками! - крикнул Лазарев.

На вокзале, куда они приехали вечером и уже без всякой свиты, было заметно, что случилось что-то огромное. Прибывавшие из столицы поезда и выходившие из них люди сейчас же окружались жадными толпами пассажиров, и из уст в уста передавались свежие новости.

- Какие там извозчики! - говорил какой-то капитан с изрытым оспой лицом на вопрос пассажира с двумя чемоданами, можно ли получить в. Петрограде извозчика.- По всем улицам стрельба идёт, а он - извозчика!

Он даже, раздражённо оглянувшись, ещё раз повторил:

- Извозчики,- скажите!..

- Боже мой, у меня там муж! - восклицала какая-то дама.

- Все мужья там,- отозвался с новой, небывалой открытой насмешливостью проходивший мимо солдат.

И когда уже ехали в поезде, то в коридорах собирались кучки пассажиров и тревожно обменивались мнениями о том, что их ожидает завтра утром в столице.

А иногда заглядывали в тёмные окна вагона, как будто уже теперь ожидая увидеть в них что-нибудь страшное.

Какой-нибудь свет в стороне или зарево заставляли всех тревожно приникать к окнам, хотя до столицы было триста тридцать вёрст.

Жорж ввалился в вагон, как и следовало ожидать, в самый последний момент. Даже как-то не заметили, куда он пропал. К удивлению всех, он вкатил в коридор вагона бочонок сельдей.

- Да что же там такое, забастовка, что ли? - спросила женщина с наивно поднятыми бровями.

- Забастовка! - раздражённо отозвался какой-то полковник.- Только эта забастовка несколько иначе называется: революцией.

- Да, это уже революция,- сказал Лазарев.

Он стал большими шагами ходить по коридору вагона. Видно было, что вся его мысль и энергия устремились навстречу грядущим событиям.

Конец пятой части

Пантелеймон Сергеевич Романов - Русь - 20, читать текст

См. также Романов Пантелеймон Сергеевич - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Русь - 21
РУСЬ Часть шестая Свершилось то, что было мечтой многих поколений русс...

РЫБОЛОВЫ
- Получен приказ вернуть все взятое из экономии и передать в советское...