СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Федор Решетников
«Подлиповцы - 01»

"Подлиповцы - 01"

Посвящается Николаю Алексеевичу Некрасову

Часть первая

ПИЛА И СЫСОЙКО

I

Деревня Подлипная очень непривлекательна на вид. Она состоит из шести домиков, построенных по левую сторону дороги, идущей от других деревень, и разбросанных по неровной местности так, что один домик стоит выше другого, другой около дороги, а третий и прочие пятятся к лесу. Домики эти - четыре с крышами, два без крыш - с соломою на потолке, с слюдою в оконных рамах, с стайками и плетушками, огорожены так: вколотили в землю несколько тонких березовых кольев, да и связали за них, параллельно к земле, где по две, где по три березки, и назвали плетнем. Ворот в Подлипной вовсе нет. Добро бы лесу не было, а то кругом деревни лес высокий и густой, все береза да сосна, можно бы эво какие дома построить и заплоты дощаные с воротами сделать... "А пошто? - спросит подлиповец, не понимая, - А и так, тожно, баско!.." За дровами не видится риг или зародов сена, нет огородов с овощами. Только направо заметны гряды с капустой, морковью и преимущественно картофелем.

Самая местность тоже непривлекательна, хоть зимой, хоть летом. Против домиков, через дорогу, за грядами, большое поле, а за полем тянется большое болото, поросшее мелкими кустарниками березы, ели или липы. Летом досадно становится, как посмотришь на поля: земля кое-как вспахана, кое-где на засохших кочках видится травка, да разве две-три лошади шатаются по полю, да и то недолго: они идут в лес, там больше травы. "Пробовали, - сказывают подлиповцы, - уж как вспахивали землю: и поздно, и рано, да проку нет.

Вспахаешь, - стужа настанет либо дождь, потом жара: все окоченеет, а там дождь, иней, снег... Пробовали и за хлебушком ходить, да все не в толк: только начинает созревать хлеб, - баско! вдруг дожди, заморозки, снег...

Поплачешь, погорюешь, да и скосишь травку божью, измелешь и ешь так с горячей водой, либо настоящей мучки смешаешь али коры осиновой, либо липовой наскоблишь..." Зимой частые ветры да вьюги по полю, снега большие до пол-окон заметают домики, а которые ниже, то и до крыш, а дороги и след простыл.

Мало в этой деревне видится жизни. Летом еще можно увидать мужчину или женщину или ребят на поле или около домиков, но зато не слышится веселого говора, не слышится песен, у всех точно какое-то горе, какое-то болезненное состояние. На что дети - и те резвятся как-то словно нехотя: побежит, упадет, заплачет и побежит домой; даже лошади, коровы и свиньи ходят как-то сонно; одни только девять куриц да два петуха бегают скоро, и воздух оглашается криком крестьян на животных, лаем одной собаки, единственного деревенского сторожа, уцелевшей каким-то чудом от бойни хозяина, желавшего употребить ее шкуру на шапку, криком кур, маленьких ребят да чириканьем коростелей в болоте... Зимой еще хуже. Тогда все дома точно погребены снегом, на дороге целую неделю не видать следов человеческих, все как будто спряталось, только кой-где корова промычит да рыщет по полю собака. Так вот и кажется, что люди вымерли или напала на них спячка.

В самих домах тоже не лучше. Самое худое время - это зима. Везде бедная обстановка, нечистота, плач и стоны; половина лежит, половина сидит молча или что-нибудь делает, ругая работу, ругая себя и все окружающее.

Словно всем им жизнь опротивела, все чем-то мучатся, всем постыл свет божий... А есть между ними и молодые ребята, и молодые девушки; правда, нет красивых, но все-таки и у них есть своя зазнобушка, тоска невыносимая, зависть лютая...

Живут в этой деревне государственные крестьяне Чудиновской волости, Чердынского уезда, бедные люди, каких много в северной части этого уезда, но еще беднее прочих крестьян. У крестьян прочих деревень есть какая-нибудь промышленность, природа дает им что-нибудь для сбыта, а эти просто держатся словно чудом. Уж как они ни возделывали землю, как ни молились своим пермякским богам, чтобы хлебушко свой был, - нет ничего. Просили они и попа сельского помолиться его богу, - и тут не помогло. Так и бросили поле, и вот уже второй год, как поле стоит нетронутым и дает только небольшую травку животным. Купить хлеба подлиповцам не на что. Положим, они нарубят леса, но куда везти? город от них в ста верстах. Положим, скосят в лесу траву, и можно будет излишек продать; опять-таки город далеко, а в других деревнях и селах свое сено, свои дрова и свой лес, - каждый бы сам продал.

Вот они, сделав кадки, наберухи, лапти, везут это на продажу в город, но там и без них много таких горемык, как подлиповцы, и всякий сбывает за бесценок, лишь бы хлебушка купить. Занимаются они и стрелянием рябков, ходят на медведей, но на порох надо деньги, а медведя хоть и можно убить ломом чугунным или чем иным, так медведей ныне мало. Сбыта очень мало, и редкий много-много получит в лето или зиму рубля три. От этого у них явилась апатия, все они потеряли надежду на сбыт чего-нибудь, и редкого вытащишь из его избы...

Каждый мужчина взрослый и женщина или девушка носят по одной рубахе круглый год, ходят летом в рубахах, зимой надевают полушубок из овечьей, телячьей и собачьей шкур, мужчины надевают на голову такие же шапки, а лапти носят все, кроме детей, которые едва-едва прикрывают тело чем-нибудь.

Это еще ничего, но самое главное - пища мучит всех. Настоящий хлеб едят редкие с месяц в год. остальное время все едят мякину с корой, и от этого у них является лень к работе, болезнь, и часто все подлиповцы лежат больные, сами не зная, что с ними делается, а только ругаются и плачут. Надо заметить, что и в Чердыни хлеб слишком дорог, потому что его привозят туда только зимой из других городов или доставляют на судах бичевчики летом из Вятской губернии - из Сарапула или Елабуги.

Подлиповцы уже привыкли к такой жизни, свыклись и с своими болезнями.

Они знают, что помочь им некому; даже самые люди против них. Все они жители своей деревни, родня друг другу - отцы, братья, сестры, кумовья и кумушки: родни у них много и в других деревнях, но те не любят их, не знаются с ними, потому что и сами-то они голые, и от подлиповцев нечего взять. Со своей стороны и подлиповцы не любят их и не ходят к ним. Подлиповцев не любят жители других деревень еще и за то, что подлиповцы своей пермякской веры держатся, слывут за ленивых, самых бедных, и их называют колдунами: захочет подлиповец посадить килу (грыжу) - посадит, захочет, чтобы такой-то умер - умрет.

Зачем же подлиповцы живут тут? - спросит читатель. Подлиповцам не растолкуешь этого, они сами не знают, откуда они взялись. Известно только некоторым из других деревень крестьянам, что сюда, когда еще не было поля и не было ни одного дома, давно переселился один крестьянин-зверолов из какой-то соседней деревни. Ему хотелось жить одному с своим семейством, так как он перессорился с своими однодеревенцами. Он построил дом и жил с женой и детьми несколько лет, не сообщаясь с прочими крестьянами. После его смерти два сына женились и построили еще два домика, дочь вышла замуж в другую деревню. Таким образом, люди расплодились до тридцати человек и живут теперь в шести домах. Сначала они находились под управлением старших лиц в семействе, и к ним не заглядывало никакое начальство. Понятия их были такие: есть какой-то бог, а какой, и сами не знали, и только по преданиям своих отцов справляли свои праздники, молились чучелам. О существовании земля они знали только то, что земля дает пищу да в землю покойников зарывают. Увидят они, что солнце ярко светит, и думают: это бог, молятся ему: светит ли ночью луна - тоже бог; и дождь, и снег, и молния - все бог.

Знали они, что есть город Чердынь, только потому, что бывали там, а есть ли еще за Чердынью что-нибудь - дело темное. В городе они видели разных людей, но никак не могли понять, что это за люди; этих людей они боялись, не верили им, и только ездили туда затем, чтобы сбыть необходимое для обмена на пищу. Но вот начальство заглянуло к ним: деревню их назвали Подлипною, обложили всех их податью, стали брать по одному в рекрута, приехал к ним священник и стал уговаривать принять православную веру. Подлиповцы ничего не понимали, никого не слушали и хотели разбежаться, но струсили: приехал становой пристав, обласкал всех; подлиповцы смирились, испугались, исполнили все, что от них требовали, и с тех пор так боятся станового и попа (название, данное подлиповцами священнику), что, при появлении того и другого, прячутся в домиках и запирают двери. Сколько священник ни толковал им о боге, они не хотели понимать; хотя имели образа, но прятали их под лавки и вынимали, когда являлся священник; окрестившись, они, из боязни, стали отдавать крестить детей; венчались сначала по-своему, потом ехали в село к попу, везли к нему покойников... Ничего бы этого они не делали, да священник становым их пугал, а подлиповцы помнят станового, как он, когда в Подлипной умерло с голоду шесть человек, обласкал не только мужчин, но и женщин, сам не зная за что; а отрывши в лесу мертвое тело, увез трех главных стариков в село, потом в город, и с тех пор подлиповцы не видели своих стариков. Причта они еще и потому боятся: хотя он живет в селе, за пятьдесят верст, но как приедет в Подлипную, то дьячок непременно уведет самую лучшую корову или лошадь и продаст, а подлиповцы молчат, думают, так и надо, хотя и горько им, и обидно; а не дашь, становой приедет.

При своей бедности подлиповцы постоянно в долгу: с них требуют подати, но им негде взять денег, и на них растут недоимки с каждым годом.

Неужели они не умеют работать? Подлиповец, родившийся в Подлипной, проживший в своей деревне детство и имея взрослых детей, умеет делать то, чему научили его отец и родня: он умеет дом построить; но заставьте его, читатель, построить дом в городе, он вам построит так, что вы и посмеетесь над ним, и прогоните его. Отчего? Оттого, что подлиповец строил для себя дом по своему умению, собственно, с тою целью, чтобы ему была защита от холода, дождя. Понятно, ему никаких удобств не надо. А вы любите, чтобы дом ваш был теплый и существовал долго, чего подлиповец не сумеет сделать.

Заставьте вы подлиповца печь скласть, он вам складет по-своему. У себя дома он сложит печь, как ему отец передал: "Эй, ты, цуцело, подь тамока... Где каменья увидишь - волоки". Сын притащил каменья. Достали из ручейка воды, вскипятили, разварили с глиной... "Мастюжь!" - кричит отец и сам работает.

Через два дня печь готова, а через год она проваливается, нужно класть снова... Но растолкуй этим людям как следует, по-человечески, что нужно делать, они примутся и сделают еще крепче городского мастера. В этом я ручаюсь. Есть в Перми один печник. Он кладет печки дешево; но если склал, так печь и тепла всегда, и угара нет, и крепка. Его призывает только бедный класс, но богачи, само собой разумеется, надеются да архитектора - и поправляют печки через пять лет, а некоторые и раньше. Господин этот из Подлипной, только подлиповцы думают, что он без вести пропал или его медведи заели. Он был работником у одного печника шесть лет, теперь семнадцатый год работает сам, без работников, и имеет в Мотовилихинском заводе свой дом.

Подлиповцев нельзя винить ни в чем: они глупы, необразованы, но кто их вразумит, куда они пойдут?.. "Уж помру тожно, а тамока где уж!" Под этими словами можно понимать, что подлиповцам нравится своя деревня, а дальше -

кто знает, что такое творится. "Уйти из Подлипной? куда пойдешь? Вон ушел из Подлипной Митюк Ковычка, еще молодой, и жену с двумя детями оставил, да так и пропал. Поди тамока, и тю-тю!.. Пошел Терешка Вятка куда-то лес сплавлять и утонул, сказывают. Мишка Гайва ушел в город какой-то, да так и пропал..." Все это напугало подлиповцев до того, что они замкнулись в своей деревне, и живут по-своему, как живется: ведь растет же дерево, живут же лошади и коровы... Знают подлиповцы, что без жены неловко, надо бабу, - и живут с бабами. Про идеальную любовь они вовсе не знают, у них своя любовь: играли вместе, вместе росли, вместе и жить надо. Так и делается в Подлипной. Умрет тот или другой, они хотя и думают, что так и надо умереть, но им обидно, досадно, что умер такой-то, что опять надо к попу ехать венчаться. О любви подлиповцев я расскажу в следующей главе. Досадно им: зачем дети родятся от них, и с маленькими детьми обращаются как люди с котятами; одни только матери немножко присматривают за детьми. С пятилетнего возраста дети растут на произвол судьбы...

Подлиповцы говорят по-пермякски. Плохо понимая наши слова, они хотя и выговаривают их, но в исковерканном виде. Выговор их походит на выговор крестьян Вятской и Вологодской губерний.

II

Ноябрь месяц в начале. Зима свирепствует немилосердно, как будто все зло свое хочет выместить над Подлипной и ее обитателями. Утро. Холод в тридцать градусов; ветер свистит по полю; деревья скрипят; верхушки их то и дело с шумом пошатывает направо и налево, и впрямь и вкось. Ветер рыщет по полю и гонит снег, как назло, к самым домам, до половины уже занесенным снегом. Дороги вовсе не видать - она сравнялась с полем. Больше всего достается крайнему домику, без крыши, с одним окном, со слюдою в рамах, до половины заваленному снегом. Ветер так и рвет с домика, что ему под силу: вон доску, высунувшуюся с потолка, оторвало; вон посыпались высунувшиеся из-под снега каменья, составляющие трубу; вон четверть крыши со стайки оторвало; вон и слюда треснула в одной раме - пошел ветер гулять по избе...

Ни одного человека не видно; не видно и животных, даже собака куда-то спряталась... Но вот вышел из одного дома крестьянин, в полушубке из овечьей и телячьей шкур, в шапке из такой же шерсти, с длинными ушами, в огромнейших собачьих рукавицах, в синих нанковых штанах и в лаптях. Он уже немолод: ему годов сорок.

- Эко диво! - сказал он, сторонясь от ветра. Ветер и стужа его злили.

- Как пойдешь? Гли, што диется... - Он начал шагать и тонул в снегу. - Эк, испугались! Врешь!! Ишь ты, цуцело, околить бы те!.. - Он плюнул. - Да будь ты проклят, черт!.. - Крестьянин дошел до крайней избушки и вошел в нее. В избе холод страшный, ветер так и дует в окно сквозь раму; против окна снег на полу, на столе и на лавке. Изба очень бедна; кроме стен, стола, скамейки да одного худого лаптя, валяющегося среди пола, и небольшого корыта с корой и двумя большими ложками, в ней ничего не видно... Только на полатях да на печке кто-то стонет.

- Эй, вы, цуцелы! Померли али нет?.. С полатей раздался стон.

- Ошшо живы! - сказал он весело.

- Пила, поди сюда!.. - сказал с полатей мужской голос.

Вошедший, бросив на пол рукавицы, не торопясь полез на печь. На печке лежала старуха.

- Скоро помрешь? - спросил он ее с участием. Старуха стонала. На полатях лежал Сысой Степаныч Сысоев, прозванный по-подлиповски Сысойком.

Ему двадцатый год, но он худ и бледен. Он лежал в полушубке, в шапке, в лаптях и дрожал.

- Печку бы... пали, братан... А? Ишь, стужа, витер! - говорил Сысойко.

- Ну, уж и времена!.. На картошки! - сказал Пила и подал Сысойке четыре печеных картофелины.

- Я тожно - беда. Нутро... - Сысойко хотел объяснить свою болезнь и разжалобить Пилу, но не умел. Вдруг он спросил Пилу: - А Апроська?

- Апроська помират.

- А может, представляется?.. Не помрет?

- Кто ее знает. А канючит больно: подь, бает, к Сысойке, снеси картошки, да пусть, бает, придет молочка потрескать.

- Ох, не говори, - не могу, моченьки нет... - стонет Сысойко.

Пила молчал. Ему жалко было Сысойку и его мать, которая была больная, слепая и сумасшедшая.

- Истопить уж печь-ту! А где ребята-те?.. - Пила слез с печки.

- В печке, - сказал Сысойко. Пила подошел к окну, стал сгребать рукой снег с полу; постоял у окна, ветер дует; надо бы заткнуть, а чем: ничего нет такого. Он взял с полу лапоть, приладил его в раму, а ветер все дует.

- Нет ли чего затыкать-то?

- Нету, братанко, - сказал Сысойко.

- Да хоть рукавиц, что ли, дай; жалко!.. Черт!! успеешь околеть-то...

Боров! лежать бы все... Чуча!

Сысойко сбросил с полатей рукавицы и шапку. Пила затыкал ими раму;

ветер перестал дуть, зато в избе темно сделалось.

Пила пошел на улицу; ветер все дул. Пила отскреб немного снегу от окна рукавицами и пошел искать дров около стайки, в которой лежала лошадь, не евшая ничего два дня. Пила долго удивлялся ветру: "Экой какой, сила какая!.. Эвон что разворочал". Он достал с потолка стайки сена и соломы, снес их лошади.

- Ужо я овсеца тебе принесу... Скотинка ты, скотинка экая! - жалобно говорил Пила, смотря на лошадь, как она принялась охобачивать сено и солому.

Гаврило Гаврилыч Пилин, по-подлиповски Пила, был человек добрый, пробойный и работящий. Он один из подлиповцев понял, что ничего не делая жить нельзя; он как-нибудь старался приискать себе работу, сбыть ее, а главное, услужить своим подлиповцам. Назад тому год Пила постоянно стрелял дичь и сбывал ее в городе, хлеб у него водился; но как-то раз утопил ружье в реке, сам простудился и, пролежав два месяца, обеднел до того, что ему с семейством привелось есть кору, а корове и лошадям вовсе нечего было есть.

Оправившись после болезни, Пяла насобирал у подлиповцев наделанных кадок, кузовков и лаптей, отправился за больных продавать в селе и городе. У Пилы в городе был знакомый хозяин постоялого двора, и он через посредство его находил себе покупателей. Он и раньше возил вещи, но теперь постоянно стал заставлять подлиповцев работать, и для него ничего не значило съездить за сто верст: он одну половину денег отдавал крестьянам или покупал муки, а другую брал себе и покупал для себя пищи. Если в городе ничего не покупали, Пила шел сбирать ради Христа и потом делился с подлиповцами. Своим подлиповцам он помогал, чем только мог. Бывало, скажет подлиповцам: "Чево сидите, робь; я буду робить", - и подлиповцы работают с Пилой; нет Пилы -

подлиповцы лежат. Окажет подлиповцам: "Смотри, траву надо косить", здоровые идут косить, а не скажи Пила, что траву надо косить, подлиповцы не догадаются. Все подлиповцы любили Пилу, и каждый спрашивал его совета или просил полечить, так как Пила лечил больных травами, хотя сам не понимал никакого толку в травах. Мысль лечить травами пришла ему в голову тогда, как он увидел в городе крестьянина с травами. Пила не понимал, для чего крестьянин травы продает. "Это што?" - спросил Пила крестьянина. "Это лекарствие". Слово "лекарство" для Пилы было новостью; ему показалось, что это что-то баское. "А как это делают?" - спросил он крестьянина. "Да так.

Коли кто захворает, ну и пьет траву, коя идет на такую болесть. Тут всякие есть: затрясет тебя, лихоманка забьет, брюхо заболит, ну и лечатся такой травой". - "Лиже ты! А где они растут?" - "В лесу да в болотах..." Вот Пила и стал собирать летом в лесу да в болоте разные травы с цветочками, вырывал с кореньями и лечил подлиповцев. "Ну-ка, съешь эту травку, хворать не станешь", - говорил Пила больному. Больной ел, и ему становилось либо лучше, либо хуже, и все-таки все просили у Пилы травы. Пила давал, не требуя за это ничего. Священник требовал, чтобы крестьяне непременно крестили детей, везли в село умерших, венчались; первое подлиповцы не исполняли до тех пор, пока священник не приезжал сам за сбором; за умерших они боялись и везли все покойника в село; свадьбы венчались редко: подлиповцы жили до тех пор, пока опять не приедет священник за сбором; а как приехал, - беда: "возит с собой штуку какую-то (метрическую книгу) и давай считать да пугать - беда!" - говорят подлиповцы и едут венчаться в село, но только с Пилой. Причт просит денег либо масла за свадьбу, и Пила пойдет сбирать ради Христа, жениху и невесте велит то же сделать, и, насобирав чего-нибудь, идут к причту. Все подлиповцы удивлялись Пиле: как это он всегда успевает, все умеет сделать, всегда весел и редко хворает, даже и с семьей его ничего не делается. Поэтому его прозвали колдуном и боялись. Пила никогда не был колдуном, но слово это его забавляло.

Пила уж третью неделю не выезжал из деревни. Все подлиповцы сделались больны от мякины и Коры; продать нечего; дочь Пилы, Апроська, тоже захворала, жена его Матрена и парень Иван третьи сутки не встают. Пила не знает, что и делать, кому и как помочь, - травы его не действуют; надо бы купить мужи, да уехать Пила боится: как да все без него помрут? Наконец и у Пилы не стало муки, и он принялся мешать в мякину кору, и его тошнить стало. Хорошо еще, у него картофель есть, да корова дает немного молока: для себя достает, а если другим уделишь - у самого ничего не будет. "Экая беда! - думает Пила, - что теперь делать - не знаю. Уедь я, - все помрут, и Апроська, и Сысойко..."

Жена Пилы, Матрена, была такая же, как и прочие подлиповские женщины, часто хворающая, но несколько крепче прочих; она скоро выздоравливала.

Работы у Матрены никакой не было, кроме того, что она доила корову.. Она спала и во всем надеялась на мужа. Пила на нее смотрел, как на какую-то потребность, часто возил он ее с собой в лес и в город, приучал к какой-нибудь работе, но Матрена ничего не хотела делать, за что Пила бил ее, во время своей злости, как лошадь, чем попало.

Все дети их, Апроська девятнадцати лет, Иван шестнадцати, Павел четырнадцати и Тюнька трех лет, росли на произвол судьбы. Апроська была некрасивая девушка, худая, часто хворающая, ничего не делающая, как и мать.

Отец бил ее, Ивана и Павла, как и свою жену, за то, что ему не нравилось;

но Апроську Пила любил как будто даже более, нежели дочь.

У Апроськи на семнадцатом году был ребенок, но ребенок этот не дожил до приезда священника, и когда он умер, его зарыли в лесу. Теперь отец знал, что Апроська опять скоро родит, и знал, что ребенок будет от Сысойки...

На Ивана и Павла Пила смотрел как на работников, не позволял им сидеть даром, не верил их болезням. "Какая хворость вам, эким парням? Я вон прежде не хварывал", - говорил Пила, когда парня лежали. Жалость к детям у Пилы была тогда, когда они уже ревели от боли. Пиле казалось неприятно это, жалко было ребят, потому что он бы мог замениться ими, и в то время он кормил их больше, насильно заставлял есть травы. Павел и Иван были забитые парни; умели нарубить дров, знали дорогу в село, но в городе никогда не бывали. Брат с братом жили так дружно, что никогда не расставались, работали вместе и старались отличиться друг перед другом. Начнет Иван плести лапоть. Павел тоже плетет лапоть и дразнит брата: "Уж тебе где смастюжить! то ли я! Смотри, как?" - "Эй, Пашка, не дразни! Ты смотри, как я делаю". Часто Пила посылал napней понаведаться к какому-нибудь подлиповцу; братья ходили вместе и проводили весь день в гостях. Если кто-нибудь работал, братья высматривали работу и дома старались сделать так же; если работы были обыкновенные у всех, они делали тут же, передразнивая и смеясь над девками и мужиками. С молодыми девками они обращались запросто, как с своей сестрой: передразнивали, щипали их за бока, ругали.

Это была их любовь. Пила поговаривал женить Ивана и сговорил ему одну девку, Агашку. Иван стал ходить к отцу Агашки, по научению Пилы, которое заключалось в следующих словах: "Дубина ты, как я погляжу, не знаешь, што баско... Пора тебе с бабой жить"...

- А пошто?

- Дурень ты! говорят, будет баско. - Ивану казалось смешно, он чего-то пугался, однако скоро уже постоянно ходил к Агашке. Эта любовь продолжалась полгода. Павел узнал от брата, что с девкой жить хорошо, тоже нашел себе девку.

Сысойко живет рядом с Пилой, и дома их не отделены друг от друга даже плетнем. Сысойко был самый бедный в деревне и редко бывал здоровым. Отец его ходил на медведей с чугунным ломом и брал его с собой. Но медведей было мало, так что в год они убивали много медведя три. Мясо медвежье они ели, а шкуру продавали в село за дешевую цену. Тогда, при отце, можно было жить, но вот уже два года, как отца загрыз медведь, а Сысойко, бывший с отцом, хотя и убил этого медведя, но медведь исцарапал ему плечо. Сысойко едва-едва дошел до своей деревни, сказал о беде Пиле и вместе с ним повез отца в село, захвативши с собой и убитого медведя. Священник не стал хоронить отца Сысойки, а почему-то призвал станового пристава. Становой привязался к Сысойке и Пиле, говоря, что не медведь загрыз отца Сысойки, а они уходили его и только для формы привезли медведя. Становому хотелось взять себе убитого медведя, и он взял-таки его и попросил священника отпеть покойника... С той поры Сысойко живет очень бедно: в лес бить медведей не ходит, стрелять дичь - пороху нет, продавать кадки и прочее не стоит, да и Сысойко умел только лапти плести. И вот Сысойко помогал в чем-нибудь Пиле, то есть вместе с ним искал лекарственную траву, ездил по нужде в село и в город, за что и пользовался от Пилы подачками хлебом и мясом; но так как он часто хворал, то и не мог всегда бывать с Пилой, и Пила навещал его. Пила и Сысойко так привыкли друг к другу, что по целым дням проводили вместе, ничего не делая, а лежа; если Пила хворал, да Сысойко был здоров, Сысойке казалось, что и он хворает, и наоборот. Пила и Сысойко в болезнях всячески старались угодить друг другу, а если Сысойко был здоров, то целую неделю жил у Пилы и спал на полатях с Апроськой.

Сысойко и Апроська росли вместе, но тогда у них были только детские отношения; такие же отношения были и тогда, когда Сысойке было восемнадцать лет, а Апроське шестнадцать, но скоро они уже изменились. С первого же времени молодые люди привязались друг к другу - обоим им было скучно, когда они не видели друг друга по неделям, а потому часто наведывались друг о дружке у Пилы и сходились - или Сысойко в доме Пилы, или Апроська в доме Сысойки.

Сысойке страшно опротивела жизнь в своем дому: каждый день и даже ночь ревели его маленькие брат Петр четырех лет и сестра Пашка двух лет, которые мерзли с холоду и постоянно голодали. Эти маленькие дети, не умеющие еще выговаривать и ходить, постоянно лежали или сидели полунагие, одетые в несколько тряпок, сшитых наподобие мешков. На них не обращалось внимания ни Сысойком, ни матерью, которая, больная и сумасшедшая, постоянно лежала на печке и охала. Куда Сысойко ни посадит детей, там они и сидят, там и ползают. А если Сысойко садил их на полати, что случалось очень редко, то ребята то и дело получали колотушки... Он даже нарочно садил их на голый пол, для того, чтобы они скорее умерли, нарочно не давал есть, думая, что они помрут; но ребята кричали с каждым днем хуже, - Сысойко злился, хотел их пришибить чем-нибудь, но ему было жалко, он чего-то боялся... Пила жалел детей и всегда приносил им что-нибудь; при появлении Пилы дети начинали плакать и махали ему руками. Сысойко, когда бывал здоров, по неделе не заглядывал в свою избу, а терся у Пилы или где-нибудь с Пилой; об сестре и брате и, наконец, о своей матери он не думал в это время; он рад был, что наконец-то нет их, не слышатся крики, не ворчит и не охает старуха.

Хотелось Сысойке жить у Пилы; да Пила говорил: нет, брат, изба моя махонькая, куда же я тебя пущу с ребятами и матерью?

- Да я один... - напрашивался Сысойко.

- Уж не говори. Те ребята-то все же брат да сестра... Ну да хоть помрут, не жалко, а мать-то? Она, брат, родила тебя.

- А ты лучше живи там да сюда ходи, - заметила Матрена.

Сысойке еще хотелось жить одному с Апроськой да с Пилой. "С Апроськой баско. Пила хлеб носит", - думал Сысойко. Но где жить? В своем доме нельзя

- мать и ребята; Пила не пускал, да у него и жена, и дети. Долго Сысойко ломал голову на этот счет, да ничего не выдумал. Пила тоже думал: как бы устроить, чтобы Сысойке было лучше. Хоть и жаль Апроськи, и надо же ей жить с Сысойком, потому, что поп так велит (То есть велит венчаться), да и от Апроськи будут дети рождаться: но где жить? Жить в его доме нельзя, потому что у него свое семейство, парни, того и гляди, приведут в дом по девке, а как поп велит им жениться, то и самому тесно будет. Отдать Апроську Сысойке, чтобы она жила в Сысойковом доме, - там мать сумасшедшая, ребята ревут маленькие... Но до того, чтобы выстроить Сысойке избушку, Пила не додумался. Он на том и решил: уж пусть живут так, как теперь; а как помрет старуха Сысойкова да маленькие ребята, тогда и можно Апроську Сысойке отдать. А поп приедет, ну и венчать можно. И ребята пойдут от Апроськи, все же лучше, опять к попу можно съездить. "Только те не помирают. Уж померли бы скорее, пользы-то от них нет - только мука одна", - думал про себя Пила и сообщал об этом Апроське и Сысойке, которые с своей стороны тоже соглашались в этом мнении с Пилой, и стали ждать да ждать, чтобы те умерли...

III

Пила принес в избу Сысойки охапку дров. Бросив их на пол около печи, он заглянул в печку. Там лежали мальчик и девочка нагие.

- Эй вы, лешие! Вылезайте!.. спалю тожно... - кричал Пила.

Из печки не слышно было ни голоса, ни движения. Пила потащил из печки за ногу мальчика. Мальчик был мертвый.

- Ишь ты!-сказал Пила и стал щупать мальчика. - Помер.

- Кто? - спросил Сысойко.

- Парень.

- Ну, и ладно... А девка-то? - спросил Сысойко и высунул голову с полатей.

Пила вытащил за ногу и девушку. Она была мертвая. Левый висок ее был чем-то проломлен; лица ее незаметно было: все оно запеклось от крови, и на нем засох мусор от печки.

- Сысойко, гли! (смотри). Сысойко плохо видел с полатей.

- А што, померла?

- Слеп ты, што ли? Гляди, убита!..

- Вре?!

Пила положил мальчика и девушку на лавку и долго смотрел на них жалобно.

- Слышь, Сысойко? Ты убил девку-то?

- А пошто?

- Право, ты?

- Цуцело ты. Пила! Што я, медведь, што ли, эк ты! - Сысойко не стал и говорить больше, а спрятал голову в полушубок.

Пила нащепал березовой лучины, достал на трут кремнем огня, зажег лучину и стал смотреть в печку. В ней лежал большой камень, отвалившийся с неба печки. Теперь Пила понял, что не Сысойко убил девку, а этот камень сам отвалился. Только как же на парня камень не упал, а на одну девку?

- Смотри-кась, экой камень-то! - сказал Пила Сысойке, показывая ему камень.

Сысойко посмотрел и разинул рот от удивления, но ничего не сказал.

Пила склал в печку дрова, зажег. В избе сделалось светлее.

Пила опять подошел к ребятам. Жалко ему стало ребят. "Эх, голова-то как раскроена... Мальчонки, мальчонки! Жить бы вам долго, да што жить-то?

Лучше, как померли. Вот, Сысойко, и померли ребята!.."

- Померли. Теперь я к тебе пойду.

- А мать?

- Помрет.

В это время простонала на печке старуха и что-то несвязно пробормотала. На это ни Пила, ни Сысойко не обратили внимания.

Пила стал рассуждать, что делать с ребятами. Зарыть их так - поп узнает, и тогда беда; ехать к попу - будет денег просить... Пиле хотелось ехать в село; у него не было хлеба, и он ждал только удобного случая ехать туда. Случай этот выпал - везти хоронить детей.

- Ну, пошто ребят туда везти? Зарыть бы здесь в лесу, так нет ишшо, деньги давай, - сердился Пила.

- Ты не вози, - сказал Сысойко.

- Ишь ты! Как наедет - лучше будет? Нет уж, свезу.

В избу прибежал Павел.

- Апроська зовет! ись, бает, хочу.

- А ты што? нету што ли, картошки-то?

- Молока просит.

- Поди подои корову-то.

- Я доил, да нету молока-то.

Пила ушел в свой двор. Стал доить корову, у той не было молока.

- Родить тожно хочет, - сказал про себя Пила.

Пила ушел в свою избу. В его избе было немного чище и светлее.

Отсутствие одежды и других вещей здесь было такое же, как и у Сысойки. На печке лежала Апроська, некрасивая, худая девушка. На полатях сидели: Матрена, Иван и Тюнька. Все они ждали молока. Матрена жевала картофель.

- Ты ушел и утонул; дома хоть помирай... - ворчала Матрена.

- Чиво помирай! Вон ребята Сысойковы померли. Сысойко, гляди, помрет, а старуха уж поди теперь померла.

- А Сысойко? хворат? - спросила Апроська.

- Сказано, помират.

-А молока принес?

- Где возьму? Вон корова-то родить тожно хочет, нету молока-то.

Матрена заворчала.

- Уж у тебя все так. Когда я дою, всегда молоко есть... Уж изленился ты совсем.

- Я те, стерво! Поворчи, што я тебя не отщепаю!

Пила ушел из избы рассерженный. Он вошел в третью избу, к соседу Морошке. Морошка был нездоров, нездоровы и дети. Жена его плела лапти.

- Нет ли продать чего? - спросил Пила жену Морошки.

- А ты в город?

- В город. Вон у Сысойки ребята померли; надо к попу везти.

- Ладно. Вон тамо лапти складены, возьми.

Пила взял две пары лаптей и пошел домой.

- Нет ли у те травки? - просила жена Морошки.

- Как нету!

- Дай, родной!

-Ну, погоди, Пашку пошлю... А Агашка как?

- Ой, и не говори!

- Ванька у меня тоже... Вон с Пашкой ничего не делается...

Иван был жених Агашки.

На другой день Пила сделал ящик в виде гроба, положил в него два маленьких трупа, завернутые в мешки, заколотил ящик с досками и повез на дровнях в село, вместе с двумя парами лаптей и тремя берестяными бураками от Морошки.

IV

В село Пила приехал ночью. Переночевав у знакомого крестьянина, он утром отправился к священнику. Известно, что в сельских церквах служат только по воскресеньям и в большие праздники. Так и теперь церковь была заперта, и к ней не было даже дороги проложено, то есть незаметно было следов человеческих с дороги. Священник долго не соглашался хоронить детей.

Пила несколько раз ездил к нему, и вот уже в пятый раз приехал к нему и ничего не дает. Священника это просто до слез проняло.

Он стал надевать худенькую с заплатами рясу.

- Вот что, Пила: ты в пятый раз ко мне приехал, а ничего не привез.

Смотри, у меня на ногах-то лапти! - Священник был в лаптях. Пила в этом не видел ничего удивительного; ему смешно показалось.

- Тебе смешно, а мне плакать хочется. Вот уж шестой год живу здесь, а ничего не приобрел. Просил, чтобы перевели, да выговор получил.

Пила плохо понял.

- Так мне надоело житье с вами! Уеду я таки от вас.

- А ты уедь, право! - сказал Пила.

- И уеду!

- А ты теперь уедь.

- Не пускают. Да и что толку в том, что я уеду! Пошлют другого на мое место, и тогда вам хуже будет.

- Ишь ты. А ты не поедешь?

- Не пускают.

Священник кликнул дьячка и послал его с Пилой в Церковь.

- Пила, дай корову? - сказал Пиле дьячок.

- Ишь ты! А я-то как?

- Ты купишь. Пила захохотал.

- А если не дашь, и отпевать не будем.

- А я сам зарою.

- Право, отдай... Были бы деньги, не стал бы просить. Вот у нас сынишко подрос, надо в училище везти, да дать там смотрителю; а что я дам?

- говорил дьячок, чуть не плача. Пиле сделалось жалко.

- Ты, Пила, не чувствуешь этого... Ты не поверишь: детей обучить надо, а детей-то шестеро, да жена... - Дьячок плакал.

- Не ты один такой, ты на нас погляди: мы-то как живем!

Дьячок только рукой махнул.

- Ну-ко, Пила, открой гроб!

- А пошто?

- Так нельзя.

- Да ты уж совсем зарой, а то земля-то в глаза насыплется.

- Ну, открой. Тебе говорят, нельзя так... Кто тебя знает, что ты привез тут. Пиле обидно стало.

- Цуцело ты, как я погляжу! Сказано, Сысойковы ребята.

- Хочешь, станового призову?

Пила струсил и открыл топором одну доску.

- Ты другую открой.

Дьячок раскрыл один мешок. Мальчик лежал лицом кверху; дьячок осмотрел его всего - мертвый. Жалко ему стало мальчика. Раскрыл другой мешок.

Девушка лежала на животе. Стал и девушку осматривать дьячок и, как взглянул на лицо, с ужасом отступил.

- А, так ты так-то хочешь нас провести! Что это такое? Пила испугался.

- Батшко, не я!

- Врешь! Кайся, разбойник!

- Ты не кричи - эк, испугались! Медведей бивал!

- Так ты еще запираешься? Сейчас станового призову. Пила повалился в ноги,

- Батшко, не губи!.. Камнем девку-то пришибло в печке! Што хошь возьми... не губи...

- Рассказывай, как было!

Пила рассказал все. Дьячок верил и не верил. Он стал еще смотреть на лицо девушки: кажется, и камнем из печки пришибло, кажется, и другой кто-нибудь убил. Он затруднялся: поверить Пиле или нет?

- Не верю я тебе, я пойду к становому.

- Батшко, не губи! Я те все сказал... Што я, зверь, што ли?.. Сысойко хворат, старуха тоже... А эти в печке дрыхнули... Я так и увидел камень на лице-то.

- Целуй крест! Пила поцеловал.

- Клянись, что не ты убил.

- Эх ты! Я вон и Сысойку спрашивал, он заревел только, жалко стало. А ты говоришь: убил, убил!.. Эх ты!.. Я вон только восемь Медведев убил...

Дьячок опешил. К подобным выходкам он уже привык.

- Давай корову!

Пила опять повалился в ноги. Жалко ему было коровы, а как он да к становому пойдет?

- Не погуби, батшко!

- Так не даешь коровы?

- Не дам.

- Ну, и не давай. - Дьячок пошел из церкви и увидев постороннего крестьянина, позвал его: - Ступай, Семен, за крестьянами, да позови станового.

- Батшко, не зови! Дам корову!.. - кричал Пила.

- А не дашь?

-А дам, только станового не зови....

Дьячок сказал Семену, что станового и людей не нужно.

- Ну, теперь, Пила, ступай за коровой, а схороним после.

- Ты теперь зарой.

- Сказано, приведи корову.

- Варнак ты, варнак!..

В это время подошел пономарь с ружьем.

- Ну, и погодка анафемская, - сказал он, - шел-шел и воротился. Порох забыл... Ах, будь ты проклят!..

- Вот что, Гаврилыч. Пойдем-ка в Подлипную за сбором.

- Ну уж, черта два получишь!

- Ты посмотри вот на ребенка, что они делают. Пономарь посмотрел на лицо ребенка.

- Ах ты, разбойник! Ах ты, мерзкая душонка! Сходить за становым?

- Нет. Он корову хотел дать.

- Обманет, стерво!

- Обманет, тогда к становому уведем.

- Ну, Пила, молодец! Дьячку ты даешь корову, а мне дай лошадь!

- Я те дам лошадь.

- Что? - Пономарь схватил Пилу за бороду. Пила толкнул его так, что он упал на пол. Пиле смешно стало.

- Што? Я, бат, восемь Медведев убил.

- Собирайся, Гаврилыч.

- Чай, надоть отцу Петру про дело-то рассказать?

- Скажем и ему.

Через два часа Пила вез в Подлипную на своей и поповской лошадях, запряженных в поповские сани, попа и дьячка.

V

Дорогой в Подлипную Пила долго ругался. Ругал он и священника, и дьячка. Вины за собой он никакой не знал: ребята не его, за что же корову-то с него просят? Уж лучше бы самому зарыть ребят в лесу... А корова-то какая славная; теленка скоро родит; можно будет продать теленка-то да хлебушка купить... Говорила жена: не езди, не бери ребят. Так нет... Священник с дьячком рассуждали: как поступить с подлиповцами; все они ничьего не дают, никакие страхи их не берут и веровать-то они по-христиански не хотят...

Наконец приехали в Подлипную. Священник и дьячок вошли в избу Пилы и влезли на полати, потому что в избе было холодно, да к тому же они хорошо прозябли. У дьячка был в запасе бурак с водкой. Семейство Пилы осталось на печке. Апроське было немного легче, но она все лежала. Иван все хворал.

Матрена ходила.

- Ну-ко, Матрена, дай нам закусить, - просил священник.

- Да что я тебе дам-то? Хлебушка нет, молока нет, Кору нынче едим...

- Поди, посбирай в деревне.

- Где уж, там ни у кого нет хлебушка. Вон Пила не привез ли... - Пила действительно привез две ковриги хлеба и несколько фунтов муки. Пила распрягал лошадей, ругая дьячка. Павла он послал к подлиповцам: "Беги ко всем, скажи: поп, мол, наехал, тащи, мол, образа в угол..." Павел ушел и сделал так, как велел Пила. У подлиповцев до сей поры все образа были где-то на полатях; теперь Павел поставил их на полки в передних углах.

Пила принес в избу хлеба, отрезал несколько ломтей и роздал священнику, дьячку и своему семейству. В несколько минут одной ковриги не стало.

- Ты, тятька, снеси Сысойке-то! - просила Апроська Пилу.

- Эй, ты, Пила! хошь водки? - кричал с полатей дьячок, уже опьяневший.

- Давай.

Пила хлебнул из бурака.

- Смотри, не обмани... Обманешь, трех дней не проживешь, - продолжал кричать дьячок.

-Молчи, оттаскаю за волосы-те! - ворчал Пила.

Дьячок соскочил с полатей, хватил было Пилу за бороду, да Пила его на пол бросил.

- Ты знай, у меня сила, а ту що! - бахвалился Пила

- Ну пойдем к подлиповцам, - сказал священник, слезая с полатей. - А ты, девка, все еще не замужем? - спросил он Апроську.

-Нет, батшко.

- То-то, смотри. Найду ребят, беда тебе будет!

- Ужо тепло будет, повезу ее, - сказал Пила.

- Ты давно мне говоришь. С кем ты ее хочешь свенчать?

- А с Сысойком.

- То-то. Ну, пойдем.

Пила повел священника и дьячка к Сысойке. С собой он захватил полковриги хлеба. Сысойке было легче, но он все еще лежал. В избе холодно и темно.

- Зажигай лучину! - командовал дьячок.

Лучину зажгли.

Священник стал смотреть в передний угол: есть ли икона.

Икона была.

- Эй, вы, черти! Отчего никого нет? - кричал дьячок.

- Да больны они, больно больны, - сказал Пила. Сысойко спрятался в угол на полатях и молчал. Мать его по-прежнему стонала.

Переночевав у Пилы, священник и дьячок поехали в село. Пила ехал за ним на дровнях; за дровнями шла Пилина корова с веревкой на шее.

Как ни горько было Пиле вести корову в село, но он, из боязни, чтобы не погубил его становой, решился-таки отдать ее. "Ужо, как помрет Пантелей, возьму его корову себе. А не помрет, из другой деревни уволоку", - думал Пила.

Матрена, как Пила стал привязывать корову к дровням, поленом ударила Пилу, дьячка обругала, как только могла, и, может быть, убила бы Пилу за корову, да у нее силы не было: Пила и дьячок до того избили ее, что она едва-едва добралась до своей избушки. Матрена больше всего в своей жизни любила корову. Корова для нее была больше нежели дети: дети ей ничего не давали, а корова снабжала всю семью молоком и летом не просила есть, а питалась в лесу, сама находила пищу для себя; только зимой Матрена наваливала ей сена каждое утро. А теперь как она будет жить без коровы?..

VI

Пила приехал в село вечером. Заплакал Пила, как заперли его корову в чужую стайку. Хотел он увести корову ночью, да двери стайки были на замок заперты. На другой день отпели умерших, а Пила с церковным сторожем едва-едва сделали на кладбище маленькую ямку и. свалили туда гроб, потом завалили яму землей и снегом. После этого Пила пошел к дьячку просить денег. Дьячок сжалился над Пилой, дал ему пятнадцать копеек серебром. Пила был очень доволен этими деньгами и даже повалился в ноги.

Выйдя из двора дьяческого, Пила долго стоял у своей лошади. Его сильно давило горе. Он лишился, коровы, которая кормила его. Как он теперь без коровы будет жить? Как семья его пробьется до лета? Не корова бы, что бы было с ними? Пиле все теперь опротивело, проклял он свою жизнь, долго бил свою лошадь, сам не зная за что, сел на дровни, стегнул лошадь, лошадь пошла по улице. Пила не знал, куда ехать, и пустил лошадь на произвол.

Лошадь дошла до лесу. Дорога вела в деревню. Пила не поехал в деревню, а поехал в город.

В городе Пила шатался две недели. Жил он подаянием добрых людей.

Придет в дом, попросит ради Христа, ему дают, кто ломтик хлеба, кто грошик.

Ломтей у Пилы накопилось много; деньги шли на водку. Хотел он купить на рынке корову, да просили десять рублей. Видел он дьячка своего сельского, тот сказал ему, что корову он подарил по начальству. Узнавши, где корова, Пила две ночи сряду ходил к воротам нового ее хозяина, да все ворота заперты; перелез он через заплот, да и там не нашел коровы, а зарубив топором двух свиней и перебросив их через заплот, увез в лес и там зарыл в снегу.

Пила собрался ехать, как увидел около питейной лавочки толпу мужиков: зырян, вотяков, пермяков и крестьян Вологодской и Архангельской губернии.

Пилу любопытство взяло, и он спросил одного из толпы:

- Што, ребя?

- Ништо, - сказал один крестьянин.

- Ты откедова?- спросил Пилу другой крестьянин.

-А подлиповец! А вы-то?

- А мы бурлацить.

- Лиже! А поште?

-Бают: баско, богачество, бают...

Пила задумался. Каждую зиму он видел около этого кабака толпу мужиков, каждую зиму он слышит, что они идут бурлачить, богачество, бают, от бурлачества получают. Прежде Пила не верил мужикам, говорящим про богачество, и не спрашивал, что такое бурлачество; теперь ему опротивела жизнь, мужики раззадорили его. Не лучше ли бурлачить? - спросил сам себя Пила: А Сысойко?.. а Апроська? Ну их к лешим и с бурлачеством!.." Апроська показалась Пиле милее бурлачества... "Уйди там, а куда... Ну, уйди - и тю-тю..." - думал Пила. Однако он снова, подошел к бурлакам.

- А вас много?

- Не все ошшо. - Их было человек тридцать.

- А далеко?

- Далеко.

- А што робить?

- Плыть.

- Э! А скоро идти-то?

- Скоро.

Пила ушел от бурлаков и поехал в Подлипную. Дорогой он думал: "Идти в бурлаки или нет? Бурлачество, бают, - хлеба много... А в деревне што! тот болен, другой помирает, третьего везти хоронить надо, да поп еще привяжется. Эх!.. Надоела эта жизнь!.. Дай пойду в бурлаки... Надоели подлиповцы; пусть помирают, мне не пособить. Только выздоровеет Сысойко и Апроська, возьму их с собой..." Пиле эта мысль хорошею показалась, он захохотал и решился во что бы то ни стало уйти с Апроськой и Сысойком бурлачить, сам не зная, что это за дело такое, веря в слово богачество и в надежду иметь всегда много хлебушка... "Уйду же я, уйду! Уж не поклонюсь боле никому, не дам коровы. Что я без коровы-то? Вон везу две свиньи, да что толку - не живые. И станового теперь не боюсь..." При мысли о том, что он будет бурлачить, Пила чувствовал какую-то легкость, свободу, удовольствие и никого не боялся...

До Подлипной Пила ехал четыре дня, Ночи он спал в деревнях. Каждую ночь ему мерещилось бурлачество, или он идет куда-то на гору с Сысойком, Апроськой и всеми подлиповцами, Сердился Пила: зачем" то прочие подлиповцы идут, зачем и Матрена тут? и старух" Сысойкова тут?.. Идут они долго-долго, все гора, и конца нет. Вот один свалился с горы, за ним другой и прочие, и Пила в страхе кричит и пробуждается, "Не дошли..." - ворчит Пила и силится заснуть, чтобы увидать что-нибудь получше - хорошо ли бурлачить... Ему опять кажется, опять он с своим семейством и подлиповцами на поле, и все рубят дрова. Рубят-рубят, а дров нет, Где же Сысойко и Апроська?.. Жалко стало Пиле, стал он искать их, нашел: лежат в подлиповском болоте мертвые -

медведем изгрызены... Заплакал Пила, заревел... Проснулся, на глазах слезы... Живы ли Сысойко и Апроська?.. Сердце дрогнуло у Пилы: "А что, если померли?.. Пила не мог придумать, что будет с ним, если помрут Апроська и Сысойко, Он только и придумал! "А пошто я-то не помру? Я-то на што живу?.."

В первый раз в жизни Пила почувствовал сильное горе, Его мучила не корова, а Сысойко и Апроська...

Мысль о Сысойке и Апроське всю дорогу мучила Пилу; всю дорогу он не находил покоя. Зол сделался Пила, и боядся он приехать в деревню, точно в ней сто медведей засели...

VII

Приехав в деревню, Пила прямо отправился к Сысойке. Домой он побоялся прийти. В избе было темно и холодно, не слышно ни звука, ни шороха... У Пилы сердце дрогнуло.

- Али померли? - сказал Пила.

Пила не получил ответа. Хотелось ему удостовериться, залезши на полати, да боялся Пила. В первый раз в жизни Пила побоялся покойников.

Однако Пила залез на печку. Там лежала мать Сысойки. Пила заглянул на полати, никого нет. Полегче сделалось Пиле. "Таперь Сысойко у меня... мать, верно, померла", - сказал он весело. Стал он щупать старуху: старуха холодная, не дышит, лицо зелено-красное, глаза открыты, так строго смотрят... Пила струсил старухи, соскочил с полатей, плюнул на печку и убежал на улицу... "Ишшо загрызет, стерва!" - ворчал Пила.

В свою избу Пила вошел весело. Как только он вошел, на него закричала Матрена.

- Што, дьявол!.. Всех нас уморить, што ли, захотел?.. Вон Апроська-то померла!..

Пилу как обухом кто ударил по голове, он рот разинул и тупо смотрел на печку, где сидел Сысойко, бледный и такой сердитый... Жена все ворчала.

- Ишшо не околел ты, черт!.. Другие мрут, а ему и смерти нет!

Пиле горько сделалось. Ударил он жену и полез на печку. На полатях лежала Апроська. Она была такая же, как и две недели тому назад, только не дышала. Пила не верил, что она умерла, стал он ее толкать, она не шевелится... Взвыл Пила, убежал на улицу, забрался в стайку и долго там плакал... В стайке спали Павел и Иван. "Помру ли я?"- спросил сам себя Пила. "Уйду отсель! уйду!.." - закричал он и вышел из стайки. Пила хотел ехать, но ему жалко стало Сысойки, да и что делать с Апроськой? Везти надо ее, опять надо к попу ехать.

Пила вошел в свою избу. Матрена выла на печке, Сысойко дико смотрел на Апроську. Он не плакал, а видно было, что его страшно мучило горе. Он любил Апроську сильно, хотел с ней всегда жить, вот умерли ребята его матери, умерла и мать. Зачем же Апроська померла? Он-то зачем не помер? Дик и зол сделался Сысойко, теперь он походил на собаку, лишившуюся своего детища, он готов был бог знает что сделать, только бы Апроська была жива, готов был помереть, но не знал, как помереть...

Пила так же мучился, как и Сысойко. Он сел с Сысойком на полати и долго смотрел на Апроську, потом вскричал: "Апроська!.." Апроська не двигалась, Пила заревел, заплакал и Сысойко. Долго плакал Пила, да не помог слезами горю. Он опять вышел на улицу, сел на крылечко и стал думать...

Сначала ничего он не придумал, все Апроська мучила его; потом ему опротивела своя изба, вся деревня. Пила вскочил как бешеный, и сказал сам себе: "Что я за чучело? Что мне жить-то? пойду из Подлипной, наплюю на их всех... Без Апроськи что за жизнь?" Он вошел в избу.

-Сысойко, айда отсель! Пойдем бурлачить!

- Не пойду. - Сысойко еще не верил тому, что Апроська умерла. "А может, она так..." - думал он.

- Э, дура, голова! Пойдем! бурлачество - баская штука, богачество получим, а хлебушка эво! ужасти!.. Сысойке не хотелось идти. Пила стал уговаривать его; Сысойко только ругался.

- Ну, и околевай, черт! Я один пойду, ребят с собой возьму.

Пила стал думать, что теперь делать с Апроськой. Матрена ругается за корову, говорит: вези опять, отдай лошадь... "Ну уж, теперь с меня он шиш возьмет!" Однако он все-таки решил везти Апроську и мать Сысойки к попу...

"Коли просить чего станет, я и к набольшему его пойду... Бает, у меня начальство есть".

На другой день по приезде в Подлипную он принялся делать гроб с Сысойком, Иваном и Павлом. На третий день они уложили в гроб мать Сысойки и Апроську в такой одежде, в какой они умерли. На обеих их были худенькие полушубки, худые лапти, Сысойко надел на руки Апроськи свои рукавицы и положил ей на грудь ковригу хлеба. В этот же день Пила с женой, детьми и Сысойком, положив гроб на Пилины дровни, отправились в село. Гроб был прикрыт досками и обвязан веревкой. На нем сидели Пила и Сысойко. На Сысойковых дровнях, запряженных в Сысойкову лошадь, ехали Матрена, Павел, Иван и Тюнька.

Дорогой Пила уговаривал Сысойку идти бурлачить. Сысойко ругался и наконец понял, что в деревне ему тошно жить, согласился идти с Пилой туда, где хлеба много. Только как же без Апроськи?

- Уж не воротишь. Жалко, а нешто делать, - говорил Пила, вздыхая.

- У, Апроська! стерво ты... леший!.. - вскричал со злостию Сысойко.

Ему слишком было обидно, что Апроська померла.

Дьячок удивился, когда увидал перед своим домом подлиповцев.

Этот день был теплый, каких в этом краю мало бывает зимой. Солнце грело, с крыш капало, ветру не было. Пила подумал, что лето скоро.

- Гли, Сысойко, солнце-то! - говорил Пила, весело указывая на солнце.

- Лето тожно скоро... Ишь как баско.

Сысойку это не порадовало, а возмутило. Он все думал об Апроське.

- А пошто она издохла?.. Пошто? - вскричал Сысойко.

- Пошто? - спросил и Пила, и ему тоже обидно сделалось.

Вышел дьячок:

- Ну, что, братцы?

- Што! Знамо - што... - сказал Пила с сердцем. Он и Сысойко теперь походили на зверей; вокруг них собралось много крестьян, которым Матрена и Павел толковали, как померла Апроська, и которые жалели и умерших, и Матрену.

- Кто опять умер? - спросил дьячок.

- Кто? Как бы не ты, жива бы Апроська-то была... - ворчал Пила.

- Ну, полно, Пила... Она теперь покойная...

- Знамо... Зажмурила шары-те. Оттого и померла... Крестьяне между тем с участием расспрашивали Матрену и Сысойко, отчего умерла Апроська.

- Он у меня корову взял! - сказал Пила, указывая на дьячка.

- Вре?!

- Врать, што ли, стану!

- Это не твою ли он как-тось в город спровадил?

- А чью не то... Взял да и тю-тю, к набольшему уволок. Дьячку стыдно сделалось. Он знал, что в подобных случаях крестьяне пристанут за своего брата, изобьют его еще да жалобу напишут.

- Братцы, я купил у него корову!

Пила обругал дьячка.

- Купил ты! купил?

- Врет!.. увел!.. - голосили Матрена, Сысойко и Павел.

Крестьяне отошли от Пилы, собрались невдалеке в одну кучку и стали толковать между собой.

- А что, дядя? Дьячок-то вор!..

- Айда к становому!

Крестьяне ушли к становому, Пила и Сысойко с ними же. Дьячок воротился домой; Матрена с детьми осталась на улице.

Крестьяне с полчаса стояли у дома, где жил становой пристав. В это время дьячок послал своего сына с запиской, что крестьяне из Подлиповки -

Пила и Сысойко взбунтовали крестьян и хотели избить его. Становой рассвирепел. Вместо того чтобы разобрать дело, он раскричался на мужиков?

- Так-то вы?.. Буянить!.. Да я вас всех перепорю.

- Да мы ништо...

- Молчать! пошли по домам!

Надо заметить, что Пила при появлении станового спрятался за крестьян, Сысойко спрятался за Пилу.

- Кто Пила! Кто Сысойко! - закричал становой.

Все струсили... Крестьяне показали на них.

- В чижовку! я вас!.. Я вам задам лупку!

От чижовки и от лупки наших подлиповцев спас священник, шедший в это время к становому.

- Что! жаловаться? - спросил он сердито подлиповцев.

- Батшко, не губи!.. - молился Пила. Он думал, что его уведут куда-нибудь на съедение зверям.

- Василий Иваныч, простите его, - сказал священник становому приставу.

- Не для чего эдаких скотов прощать... Ну, да пусть идут.

- Ступайте в церковь, я сейчас буду. - Священник ушел к становому, крестьяне по своим домам, а Пила и Сысойко поехали к церкви. Церковь была отперта сторожем. Поставивши гроб среди церкви, Пила и Сысойко с Павлом и Иваном отправились на кладбище.

- Неужели тут все люди?.. - спросил Сысойко.

- А кто не то. А ты помнишь, где отец-то твой лежит?

- Кто ево знает!

- А вон на той стороне, - туда и пойдем копать; а вон тамо ребята.

Пила и Сысойко отгребли снег, потом топорами прорубили неглубокую яму.

Эта работа продолжалась с час, до тех пор, пока за ними не прибежал сторож.

В церкви священник и дьячок начинали уже отпевание. Дьячок стоял около священника, на котором была надета ветхая риза. В руках у священника было кадило. В церкви теплилась одна лампада и горели две свечки. Гроб был открыт. Пила и Сысойко стояли около гроба и смотрели на Апроську. Они не молились, а думали; жалко им было и досадно, что Апроська умерла, что ее в землю скоро зароют; а как да старуха-то съест ее?..

- Надо бы другой гроб-то! - сказал Сысойко.

- Поздно уж.

Пилу и прежде, и теперь одно занимало: зачем это священник какой-то штукой с дымом таким баским машет? Это занимало и детей его, и Сысойку.

- Батшко, ты не хлесни Апроську-то, - сказал Пила.

Священник молчал.

- Право, брось! Ишшо вырвется...

Священник стал убеждать Пилу, что он делает нехорошо, что это так законом установлено. Наконец священник кончил отпеванье, посыпал трупы землей и велел подлиповцам нести гроб.

С полчаса Пила возился с Сысойком. Сысойко просил еще посмотреть на Апроську, а Пила хочет закрыть гроб и увязать веревкой.

- Пила, я ошшо погляжу!

- Ишшо не нагляделся!

- Пила, я Апроське нос откушу!..

- А это вишь! - Пила показал Сысойке кулак.

- Пра, откушу!

- Не тронь!

- Дай?!

Сысойко расцапался с Пилой. Дьячок и сторож выпроводили подлиповцев из церкви и с двумя крестьянами вытащили гроб на улицу.

На кладбище Пила увязал гроб веревкой, покопал еще яму и с Сысойком и ребятами опустил гроб в яму.

- Пила, дай погляжу!

- Ну уж, развязывать не стану.

- Я завяжу.

Пила толкнул Сысойку и стал засыпать гроб землей. Засыпав землей и снегом яму, Пила и Сысойко воткнули в курган два топора.

- На, Апроська!.. Не жалуйся, што обижали тебя...

Дети Пилы ушли к матери за церковную ограду. Матрена не пошла на кладбище; она плакала у церкви.

Пила и Сысойко с полчаса стояли у кургана. Они большую часть времени молчали, смотрели на топоры; жалко им топоры-то, а может, Апроське понадобятся они. Надо бы с ней положить... "Ведь вот Апроська-то жила-жила, а теперь вот тут..." - говорил Пила и плакал:

- Как бы ее старуха не съела. Пошто же это в землю-то зарыли?-говорил Сысойко.

- Пошто! Што с ней, мертвой-то?

- А мы возьмем, уволокем!

- Ну-ко, возьми! Уж теперь их нет тута.

- Вре?!

- Поп бает, улетели!

- Ах, ватаракша! да мы зарыли-то, не поп?

- Ну, бает, как зароем - и тю-тю...

Вдруг Сысойке послышался стон из земли, он пустился бежать и, запнувшись о пень, упал.

- Эк, те бросило! - захохотал Пила.

- Пишшит!.. Ай, пишшит!! - кричал Сысойко.

Пила струсил.

- Кто пишшит? - крикнул он.

Пила услыхал из могилы стон и стук... Пилу морозом обдало, он не мог двинуться с места... Из могилы раздался еще глухой, протяжный стон, похожий на визг. Пила бежал. Добежав до ворот, он закричал: "Сысойко! беда!"

Сысойко лежал на своем месте, боясь встать... Ему слышался еще стон. Пила тоже не шел к Сысойке. Оправившись от испуга, он сжал кулаки и стал ворчать: попишши ты у меня! Я те ужо... Эк те взяло!.. Сысойко!

Сысойко опять пустился бежать и, прибежав к Пиле, кричал:

- Ай, беда! пишшит! все пишшит...

- И теперь?

- Теперь... - Сысойке и теперь казалось, что пишшит. Пила уже не слышал стона.

- Кто же пишшит-то!.. Витер? - спрашивал Пила.

- Апроська!

- Уж молчал бы... Знаешь ты черну немочь.

- Апроська!

- Ну нет, Апроська улетела... Вот так штука!.. Обоих их любопытство брало, что это за штука такая? Идти разве послушать, да боялись они, их трясло.

- Уж не Апроська ли?.. - сказал вдруг Пила.

- Я те баял...

- Подти туда!

Сысойко побежал за ограду. Пила пошел за ним.

- Леший! Право... черт! Подем, поглядим тамока, - уговаривал Сысойку Пила.

Сысойко не шел.

Пила и Сысойко сказали об этом Матрене и ребятам, и те испугались.

Сказали они и крестьянам, те сначала не поверили, потом пошли на кладбище, но так как там ничего уже не слыхали, то и обругали Пилу и Сысойку.

Предмет любви Пилы и Сысойки - Апроська - была живая похоронена.

Интересно было бы знать, что бы сталось с ними тогда, когда бы она пробудилась от летаргии в то время, как Пила ладил веревку обвязывать гроб.

Вероятно, они разбежались бы, а может быть, и убили бы ее.

VIII

После зарытия Апроськи в землю и после слышанного Пилой и Сысойком стона из могилы горе обоих усилилось. Они ни ходили как полоумные, взбешенные, и как ни были глупы оба, но у обоих явилось в их мозгах сомнение насчет смерти Апроськи. Оба они сильно любили Апроську. Апроська, может, и не померла. Зачем же она целую неделю не шевелилась? ведь Сысойко безвыходно был у Пилы, сидел около Апроськи, лил слезы горькие, лежал с ней и ругался... Апроська не двигалась, даже глазом не моргнула. Кто же ревел-то? Поблазнил... Стой! Обоих стало мучить то, как же от мертвых запах скверный, лица гадкие; вон мать Сысойки, к примеру: лицо зелено-красное, вонь, хоть рот и нос рукавицей затыкай; вон Сысойковы ребята померли, тоже запах и лица другие; а Апроська не переменилась: лицо как у живой, да еще теплое, точно спала, и запаху нет. Что бы это значило? А как она да не померла?

- Слышь, Пила, пойдем туда, уволочем Апроську.

Пила молчал. Ему тоже хотелось сходить на кладбище, но он боялся.

- Пойдем! - уговаривал его Сысойко.

Пила и Сысойко решились ночью идти на кладбище.

Наступила ночь. Луна. Морозит. Пила и Сысойко перелезли через кладбищенский плетень, взяли лежащие у церковного крыльца две железные лопаты и пошли к могиле, где лежала Апроська. Они шли молча; молча взяли с кургана топоры и стали отгребать землю. Обоих их трясло, но они, из любви к Апроське, работали что было сил, до того, что их брал пот. Вот и гроб...

Пила и Сысойко молчат и молча идут от могилы в сторону... Но Сысойко оказывается храбрее Пилы; он берет топор, рассекает веревку, берет крышку с гроба... Пила в это время спускается к нему, - ему завидно, что Сысойко один с Апроськой.

- Давай потащим Апроську? - говорит Пила, а сам дрожит.

- Давай. - Пила и Сысойко один за голову, другой за ноги подняли Апроську. Апроська молчит.

- Ишь, стерво!..-кричал Пила. - Поднимай!-Подняли. Смотрят. Лицо затекло кровью, руки искусаны...

Дрогнули сердца у Пилы и Сысойки; морозом их обдало.

- Померла! - вскричал Сысойко и опустил ноги Апроськи; у Пилы тоже опустились руки. Апроська грохнулась на гроб, около ног Пилы и Сысойки...

Они струсили и убежали из ямы.

- Эк ее бросило! - сказал Пила. Сысойко молчал. Он опять вошел в яму.

Пила подошел к яме и смотрел, что делает Сысойко.

Сысойко схватил Апроську за голову и стал смотреть.

- Апроська?! - закричал он. Апроська молчала. Пила сел на наваленную от могилы землю и свесил ноги.

- Запишши, Апроська!.. - кричал Сысойко. Апроська молчала.

- Убью! - закричал опять Сысойко.

Наконец Пила и Сысойко уверились в том, что Апроська умерла. Им сделалось легче. Они по-прежнему зарыли гроб, взяли топоры и ушли с кладбища так же, как и прежде, молча... "Апроська умерла, убилась, задохлась. А я-то пошто живу!" - думали Пила и Сысойко.

- Пила, заруби меня, - сказал Сысойко.

- Э!.. ты заруби.

Оба они думали о смерти; но все-таки обоим им казалось страшно умереть, обоим хотелось еще пожить...

- Поедем, Сысойко!.. Поедем, - говорил Пила.

- Куда к лешим?

- Бурлачить.

- Убей меня!..

- Богачество там... Ну, что в деревне? Апроськи нет. Эх, горе! - Пила заплакал.

Сысойко изругался; в ругани он хотел излить все зло на эту жизнь, - на все, чего он не понимал...

- Пойди ты в Подлипную... Ну, что там? - помрем.

- Пойдем, Пила, пойдем, братан... Эх, Пила!!! Горе обоих велико было.

Для обоих мир этот казался тяжелым, невыносимым. У них не было отрады. При всей бедности, без Апроськи, они думали: как жить теперь?

- Пойдем вместе, - сказал Сысойко. - Веди, а в Подлипную шабаш!

- Уж ты иди, не отставай... Сысойко! умри ты - беда мне...

- Мне тоже!..

До утра оба они не спали. Когда они уснули, то им померещилась Апроська с искусанными руками, и они слышали откуда-то стон. Они спали недолго и, пробудившись, стали звать Матрену, Павла и Ивана в город.

IX

Когда была жива Апроська, Матрене было все равно, что есть у нее дочь;

не будь дочери, Матрене было бы тоже все равно; есть человек - ладно, а впрочем, пожалуй, и не надо бы: хлеб лишний идет; только ровно веселее с девкой-то, да и грудью ее Матрена кормила, как кормила и прочих детей.

Только в этом и заключалась любовь матери к дочери. Когда умерла Апроська, Матрене жалко стало ее, а почему жалко, она сама не могла понять. Она плакала, что не увидит уже Апроськи, не будет говорить с ней, и сама не знала, чего бы такого попросить у бога, а только со слезами говорила:

"Апроська померла!.. Ах, пошто ты померла? Пожила бы ты ошшо чуточку, поглядела бы я ошшо на красно солнышко..." Слова эти были заимствованы Матреной у других женщин, плакавших и причитавших по усопшим, и все-таки они-были искренние, задушевные; больше этих слов Матрена ничего не придумала хорошего. Матрене жалко стало Апроськи, а потому ей тоже не хотелось ехать в деревню. Без Апроськи пусто теперь дома. Подумай Матрена об этом при жизни Апроськи, представь себе то, что Апроська, как и все, может умереть, теперь бы ей не так жалко было Апроськи. Но Матрена никак об этом не думала: она хотя и видела умерших женщин, но никак не могла представить себе того, что Апроська может умереть? она не могла до сих пор понять: что это такое делается с людьми, когда умирают, и зачем их зарывают в землю? Матрена даже не верила, что и она может умереть, а если говорила о своей смерти, так только так себе, зря, и то когда сердилась. Скажи ей кто-нибудь: и ты, Матрена, тоже помрешь, и тебя в землю зароют, Матрена тому бы в лицо плюнула и обругала бы...

Когда Пила стал звать Матрену бурлачить, она думала, что бурлачить -

баско, и согласилась.

Итак, подлиповцы - Пила с женой и детьми и Сысойко - отправились бурлачить.

X

Подлиповцы приехали в город часу в пятом вечера. Они остановились у содержателя постоялого двора, Терентьича. Терентьич знал Пилу, который часто прислуживал ему, и потому пустил подлиповцев даром. Кроме подлиповских лошадей, во дворе была только одна лошадь. Пила достал хозяйского сена, утащил из незапертой стайки овса и стал кормить лошадей.

Подлиповцы отправились в избу. В ней было до двадцати мужиков: пермяков, черемисов и вотяков. Половина из них лежали на печке, на полатях и на лавках, половина сидели за большим столом и хлебали что-то вроде щей. В избе не было огня, хотя было очень темно.

- Бог на помочь! - сказал Пила.

- Ладно. Ты откедова? - спросили его сидящие за столом.

- Подлипную знаешь?

- Кто те знает? Вячкой или чердьнский?

- Чердынский.

- Колдун, ребя!

Пила подумал: "Сделаю я с вами штуку".

- Эк, вас сколь! Бурлачить?

- Э!

- А эта баба-то тоже?

- Тоже.

- Баб, бают, не берут.

- Ее возьмут... Она килы садит.

Сидевшие за столом вытаращили глаза на Матрену.

- Верьте вы ему, ватаракше... Он вон Апроську уморил! - ворчала Матрена.

- Слышь, беда!.. чурайся! наше место свято!.. - шептались мужики.

Пилу манил запах щей, и он подошел к столу.

- Экую ты гомзулю-то взял!.. Смотри, обтрескаешься! - сказал Пила одному мужику, оплетавшему большой ломоть хлеба. Мужик спрятал кусок за пазуху. Четыре мужика вылезли из-за стола, за ними вышли и прочие.

- Экой лешой, и ись-то не дает!

- Шаркни его по башке-то.

- Топором ево! - кричали мужики.

- Садись, Сысойко. - За стол уселись все подлиповцы - Пила, Сысойко, Матрена с Тюнькой, Павел и Иван.

Мужики боялись Пилы и Матрены. Они давно наслышались, что все чердынские крестьяне колдуны, а колдун, по их понятиям, опасный человек, да и не человек, а черт не черт, а что-то особенное: и человеком ходит, и невидимкой делается, с нечистой силой знается, медведем бегает, сорок летает и проч., и проч... Не спавшие мужики стали смотреть на Пилу и Матрену, сидевшие за столом и вышедшие из-за него стояли у печки и у порога, доедая куски хлеба, и молча смотрели на подлиповцев, ожидая какого-нибудь чуда.

Пила, его семейство и Сысойко принялись доедать лежащий на столе хлеб и налитые в большую чашку скоромные щи.

- А ты наперед заплати деньги, тогда и распоряжайся, - сказала хозяйка и утащила чашку со щами.

- Заплачу, - сказал Пила.

- Заплатишь ты! Сколько ел, а все не платил.

- А ты погляди, кто у те в чашке-то сидит?..

- Кто сидит?.. - спросила хозяйка.

- Дай сюды, покажу! - Пила подошел к хозяйке.

- Что ты врешь?

- Ослепла! Гляди, мышь!

- Ах вы, погань экая!.. - сказала хозяйка. - Вы хлеб-то весь испоганите. - Она хотела взять хлеб, но Пила сказал ей, что в ковриге лапка чья-то видится. Хозяйка прижалась к печке и стала смотреть на подлиповцев, как они охобачивали хлеб. Щей уж не было. Мужики дивились.

- Ишь, якуня-ваня, што диется!

- Подем!

- Ты учись, научит...

Так толковали мужики.

- А я ишшо не то сделаю, - бахвалился Пила.

- Ой!

- Пойдем, ребя!

- Айда. - Стоявшие мужики ушли.

Хозяйка верила всем предрассудкам и страшно боялась колдунов. Пилу она и прежде считала за колдуна, потому что он хитрил над мужиками и возил с собой какие-то травы, которые и ей давал. Увидев теперь, что его испугались мужики, она тоже струсила. Хотела скликать мужа-хозяина, но в то же время ей хотелось выслужиться и Пиле.

- А ты килы садишь?

- Эво! Тебе, што ли, надо?

- Не мне, а Терентьихе. Проходу мне нет от нее; все говорит: уж какова ни будь, да буду я тебе!

- А много ли дашь?

- Да денег-то нет...

- Кормить станешь? - Ладно, только сделай килу.

- Уж сделаю!

Мужики с печки, полатей и лежащие на лавках слушали Пилу и переговаривались между собой.

Сытно наелись подлиповцы. Целую ковригу съели.

- Што, Сысойко, наелся?

- Баско! Ошшо бы...

- Нету боле, - сказала хозяйка.

- Ну, таперь спать. - Пила полез на полати.

- Убью! Не ходи... - закричал один мужик.

- А ты гляди: кила у тебя на роже-то! - сказал Пила. Мужик испугался и ушел с полатей, за ним ушли и прочие. Они улеглись на пол. Подлиповцы залезли на полати и расположились спать, не раздеваясь, так же как и прочие мужики.

- Учись, Сысойко! Всему научу, - хвастался Пила.

- Ты врешь все.

- Хошь килу?

- Нет.

- То-то... Уж я, брат, што захочу, все сделаю.

- А зачем Апроська померла?..

- Так ты колдун? - спросил один мужик с печи.

- Колдун.

- Глиже! У нас тоже есть колдун: што захочет, так и будет. Баба есть такая, в трубу вылетает.

- А вот эта баба-то - беда! - сказал Пила про Матрену.

- Ой ли?

- Верь ты ему, варнаку! - отплюнулась Матрена.

- А ты молчи! - крикнул на нее Пила.

- Што молчать-то!.. - Матрена знала, что Пила не колдун; а впрочем, кто его знает. Пила слишком заврался.

- Ребя, бабы-то нет уж!

- Ой!

- Улетела! А ты молчи! - шепнул Пила Матрене, которая лежала у стены.

Мужики струсили.

- Как улетела? - спросили они, а заглянуть на полати боялись.

- Да она откедова?

- Кто ее знает. Села ко мне на лошадь: вези, говорит...

- А ты бы ее топором, топором, так бы и хлестал.

- Бил - не берет...

- Куды же она улетела?

- А кто ее знат. Она вон к ейной бабе улетела.

- Это к Терентьихе? - спросила хозяйка, дрожащая от страха...

- К ей.

- Слава те господи!

- А ты зачурайся, - сказал хозяйке один мужик, лежащий на полу, Подлиповцы стали засыпать. На полатях было так тепло, что подлиповцы ни за что бы не сошли и спали бы долго, долго. Они уснули скоро. Во сне им мерещилась Апроська, и они часто кричали со сна: "Апроська! пишшит!"

Мужики, бывшие в избе, долго еще толковали насчет Пилы и рассказывали разные случаи об колдунах, слышанные ими от людей.

- Недавно, - говорил один, - у нас, значит, свадьба была. Баско гуляли. Ладно. Вот и появись колдунья, и запела по-куричьи: съем, бает...

Беда! Так и бегает за бабами! Ну, и драло все, а кто на печку залез да кринки на голову и поодевал... Она, будь проклята, и давай кринки на пол кидать, кою бросит, и разобьется... Ужасти!

Мужики крестились и охали.

- Это што, - говорил другой. - Вячки - те лучше ваших чердьнских. У нас, братчи, колдун издох. Как ноць, и перевернетца, и побежит, и побежит!.. Привезли его в черковь, черковный пеун и давай отцытывать, а поп и давай махальничей махать. Махал, махал долго, а колдун и давай зубами цакать... Пеун побег, а поп и хлобысни колдуна-то цитальницей... Колдун и помер.

- У вас што в Вятке-то. У нас лучше есть...

Лежавшим на печке не спалось. Один из них достал огня на лучину, все четверо, лежавшие на печке, заглянули на полати: там все подлиповцы храпят, и Пила тут, и Матрена тут.

- А баба-то прилетела!

- Хлобысни бабу-то!

- Ты хлобысни...

Пила в это время проснулся, взглянул... Мужики испугались и слезли с печки... Пила влез на печку и уснул на ней один. Он спал лучше всех.

Подлиповцы пробудились на другой день поздно. Хотелось им еще поспать, да хозяин сказал, что у них одной лошади нет. Пила и Сысойко соскочили, один с печки, другой с полатей, вышли во двор; действительно, не было лошади Пилы с дровнями и двумя топорами.

Пила выругал хозяина, говоря: ты украл мою лошадь. Хозяин тоже выругал Пилу, говоря, что лошадь украл не он, а, наверное, мужики, ушедшие из избы вечером. Пила пошел с Сысойком по городу отыскивать свою лошадь. Но город не Подлипная: в городе скорее заблудишься, нежели отыщешь лошадь. Пила вошел в соседний с постоялым двором двор, там кучер выругал его и погрозил отправить в полицию; в третьем он натолкнулся на какого-то барина, барин прикрикнул на него... Пила постоял на улице, подумал, куда идти искать?

"Пропала лошадь, не найдешь. Вот если бы я колдун был, уж не украли бы лошадь", - ворчал Пила. Горе его велико было, лошадь - товарищ крестьянина.

Куда он теперь денется без лошади, пожалуй, и бурлачить нельзя. "Оказия!

Ах, воры!.. И смерти-то на вас нет..." Изругался Пила сильно; долго ругался, ругал и Матрену, и Сысойку, и мужиков, и Апроську выругал, а лошади не отыскал.

По дороге шли вчерашние мужики.

- Вон он, колдун-то! - сказали несколько мужиков.

Пила выругал их.

- Ишь он, черт-то! Видно, мяконьких наклали.

Пила опять выругал их.

- Лошадь украли! - крикнул он.

Мужики захохотали. Пила бросился на мужиков, как медведь; одного сшиб с ног, другого повалил на снег, третьему нос разбил... Мужики разбежались от него.

- Смешно, лешие?.. лошадь украли, дьяволы!.. - ругался Пила.

Пошел он опять на постоялый двор. Там было шесть мужиков. Пила все ругался.

- А ты не ругайся, и мы ругаться-то мастаки... Тебе на што лошадь-то?

В бурлаки с лошадями не берут, - не нужно. А ты вот продай эту. - Пила еще хуже заругался. Мужики стали сбивать Сысойку продать лошадь. - Ты-то пойми, какая у те лошадь-то: ишь, худая, того и гляди издохнет. А ты продай.

- Ты свою заведи да продай, - ворчит Пила.

- Были они, свои-то, да тоже продали.

- Што ты, собака, пристал: продай да продай!

- А посмотри завтра, и этой не будет.

Однако мужики сбили Пилу.

- Ты врешь, што лошадь не надо? - спросил Пила, поняв, что им нечем будет кормить лошадь.

- Што врать-то, дело говорю. Рубля три дадут...

- Экой прыткой... Пять давай! - Пила больше пяти рублей не знал и счету: для него пять рублей уже богачество было.

- Не продам! - сказал Сысойко.

- А оно гоже, Сысойко, толкуют! Лошадь-то, того и гляди, издохнет; уж моя ходила чуть-чуть, а эта - ишь, какая пигалица, самому ошшо надо везти.

Пила и Сысойко решили продать лошадь и тут же продали одному крестьянину за три рубля. Получивши два рубля, Пила и Сысойко поехали с крестьянином в питейную лавочку. У питейной лавочки стояло с пятнадцать мужиков.

- Эй ты, лешой! Где баба-то? - спросил Пилу мужик, спавший в постоялой избе.

- Што баба?.. Вот лошадь украли.

- А я, бает, колдун.

- Поговори ты у меня, шароглазый пес.

Мужики осмеяли Пилу, Пила обругал их.

В питейной лавочке пили водку три мужика. Крестьянин, купивший Сысойкину лошадь, поставил полштофа водки и стал потчевать подлиповцев.

Сысойко никогда не пивал еще водки, со стакана его разобрало. В лавочку вошло еще человек шесть. Попойка продолжалась с час; Пила, захмелев, пропоил еще рубль. Мужики стали петь и плясать и кричали до ночи, когда их вытолкали на улицу. Мужики орали песни или рассуждали о бурлачестве.

- Баско бурлачить! - заметил Сысойко, уже пьяный, поддерживаемый Пилой, который тоже пошатывался вперед и назад, направо и налево.

- Баско, - ответил один мужик.

- А что делать-то? - спросил Пила.

- Плыть. Реки эво какие! Большищие-пребольшущие.

- Лиже ты! А близко?

- Далеко. Теперь будет Соликамско-город, потом Усолье-город, Дедюхино...

- Вре!

- Пра. Там Чусова-река, Кама-матушка... Вот дак река! А там, бают, Волга, супротив той Кама што! А идет она с тово свету, и конца ей нету...

- На ней, бают, атаман Ермак, - силища у него у! какая была! он, бают, города брал; никто ему не смог перечить...

- А там люди-то есть же? - спросил Пила.

- Есть, да иные, бают.

- Вот, Сысойко, куда мы подем! Ты мне должен спасибо сказывать, каракуля ты экая... - говорил Пила.

Пила и Сысойко отстали от мужиков, шли кое-как: Пила хвалился тем, что он сила и колдун, Сысойко почти спал и только нукал да звал. Шаг за шагом ноги обоим изменяли, и они, рассудив, что лучше тут уснуть, улеглись середи дороги и, в первый раз в жизни, забыв о житейских дрязгах, о своем горе, уснули в обнимку. Зато утром они проснулись в месте грязном месте прохладном и душном, среди незнакомых лиц, мужиков и каких-то, "кто их знает каких", людей...

Благодетельная полиция сжалилась над подлиповцами, спавшими середи улицы на дороге, и стащила их в чижовку.

XI

Пила и Сысойко никак не могли понять, где они и что это за люди такие.

Помнят они, что были в кабаке, а как сюда забрались? Они даже струсили: уж не на тот ли свет они забрались, уж не бурлачество ли это? Пошел Пила к дверям, двери заперты. Пила удивился. Люди его забавляли: они говорили такие слова, что Пиле смешно стало. Спросил он их:

- А што, бурлачество это?

Те осмеяли его. Пила выругал их и улегся опять на пол около Сысойки.

- А баско, Сысойко. Спи знай, ишь сколь людей-то, и люди-то все какие-то востроглазые. - Пила и Сысойко уснули. Однако им не позволили долго нежиться. Пришел в чижовку квартальный с казаками и растолкал их ногами. Пила и Сысойко испугались и встали.

- Кто вы такие? - крикнул на них квартальный. Пила струсил.

- Мы-те? - спросил он.

- Да что ты, скотина, не отвечаешь?

- А ты знаешь Подлипную?

- Что?

- А ты не кричи! Эк, испугались!.. - сказал Пила и пошел к дверям.

Квартальный ударил Пилу по лицу, Пила стал ругаться и полез в драку...

- В острог его, каналью! В кандалы заковать! - свирепел квартальный.

- Эк, испугались? Туды тоже, и с лапищами лезет!.. Я, бат, восемь медведев убил.

Долго возились с Пилой и Сысойком солдаты; хочется солдатам кандалы надеть на ноги подлиповцев, а они ругаются; одному солдату такую затрещину дал Пила, что тот и свету божьего невзвидел... Солдаты связали им руки, но и тут Сысойко укусил одному солдату руку. Подлиповцев вытолкали из полиции, и два дюжих солдата повели их в острог.

Пила и Сысойко никогда не видали арестантов, не знали, что за острог, не понимали, что такое делается с ними. Впрочем, они струсили. Уж не на смерть ли их ведут? Пила боялся солдат.

- Поштенный, а поштенный, куда это мы? - спросил Пила робко одного солдата.

- Куда? Знамо, в острог.

- А это што?

- Не бывал коли, - увидишь. Заворовались, сволочи!

- Поругайся ты, востроглазый!

- Видно плута.

- Право, не ругайся, всего изобью. - Пила рванул было руки, да руки крепко связаны назад. Пила чувствовал, что он ровно без рук сделался. Он пошел в сторону, за ним пошел и Сысойко.

- Куда! Куда! - закричали солдаты.

Пила и Сысойко пустились бежать. Солдаты их догнали я избили. Пила и Сысойко ругались, ругали друг друга.

- Баял я те, не пойду! - ворчал Сысойко.

- Молчи, пучеглазый! Не ты бы, дак не пошел бы я.

- А ошшо бает: я колдун! - Сысойко выругал Пилу. Пила плюнул в лицо Сысойки, Сысойко тоже плюнул в лицо Пилы.

- Смирно вы, дьяволы! - закричал на них один солдат.

Пила и в солдата плюнул... Солдат опять избил Пилу. Кое-как солдаты довели подлиповцев до острога и сдали офицеру. Смотритель втолкнул их в большую избу, темную, сырую, холодную и грязную, с удушливым запахом махорки. Руки им развязали.

- Ишь, черт, куда попали! - ворчал Сысойко.

- Молчи, собака, зверь ты эндовой, мохнорылый пес!..

- Издохнешь, пигалица!..

- Тьфу... мохнорылый пес! - Пила плюнул в лицо Сысойки, тот тоже плюнул. Завязалась драка. Их оглушили хохотом тридцать человек арестантов с кандалами, лежащих на нарах и под нарами. Двадцать арестантов окружили подлиповцев и ровняли их.

- Я восемь Медведев убил, а ты што? - ругался Пила.

- Сам я одново убил... Экой прыткой!

- Ай да молодцы! Ну-ко, ишшо? - кричали арестанты.

- Што ишшо? Подойди, пес! - кричал Пила одному арестанту.

- Ты много ли душ-то сгубил?

- За убийство, энамо, попался?

Пила схватил попавшийся под руки ушат и поднял его в порыве ярости, его облило чем-то вонючим. Все хохотали, даже Сысойко смеялся. Пила бросился на арестантов, Сысойко тоже бросился, но арестанты избили их.

- Не хочу я знаться с вам! - сказал Пила. - Айда, Сысойко.

Пила пошел к двери: двери были заперты. Пила стал стучать в двери и услышал: что стучишь, сволочь? сиди!

- Я те дам, сиди! - Пила и Сысойко, что есть мочи стучали в двери кулаками и метлой, валявшейся на полу.

- Храбер! - кричали арестанты.

- Ты, Сысойко, за меня держись... Как отопрут, мы и выскочим, а то съедят здесь. Ишь, какие рожи-то... - Сысойко взял в обе руки полы полушубка Пилы. Загремел замок, двери отворились, Пила и Сысойко выскочили.

Но их поймали. Смотритель их жестоко отпорол розгами и втолкнул в какую-то темную конурку. Пиле и Сысойке так обидно сделалось от боли и от всего, что было с ними, что каждый из них хотел что-нибудь сделать этим злым людям.

Оба они лежали вместе на животах; руки были завязаны на спине. Они не могли даже повернуться; так их избили и истерзали?..

- Сысойко!.. - стонал Пила.

- Пила!.. Ох, больно!..

- Ну, теперь помрем...

Пила начал ругаться, Сысойко тоже, и оба страшно ругались и грызли рогожу, на которой лежали.

XII

На другой день подлиповцев повели в полицию. Пила и Сысойко шли молча, едва переступая от боли. Лица их избиты; от ран на них запеклась кровь.

- Эк, тебя избили, - сказал жалобно Пила Сысойке.

- И тебя, бат, тоже: глаза-те у тебя эво какие! а нос-то-беда!.. -

стонал Сысойко.

Несмотря на боль, обоих забавляли ружья солдатские.

- Што же это торцыт, Сысойко? Вострое - нож не нож?

- А ты спроси!

- Нет, ты спроси.

- Боюсь, изобьют; ошшо пырнет востреем-то...

Пила не утерпел, спросил-таки солдата:

- А это, поштенный, что у те?

- Што-што?

- А на ружье-то торцыт?

- Это ружье, а то штык.

- Эво, не знают, што ли, ружья-то! Медведев вон ломом бил, а рябков ружьем стрелял, знаю.

Солдаты хохотали:

- Будет вам жару и пару!

- Ошшо?

- И как еще вздернут-то.

- А пошто?

- А за то, не ходи пузато. Не делай убийства.

Пила и Сысойко молчали.

В полиции были городничий и судебный следователь.

В присутствие вели Пилу одного.

Судебному следователю жалко стало Пилу при виде его особы, избитой и худой. Ему сказали только, что есть два важных преступника, которые бежали от стражи и были пойманы. Обстоятельство дела началось с донесения квартального, который писал, что Пила и Сысойко валялись пьяные ночью на улице, были приведены в полицию и там произвели буйство.

- Кто ты такой? - спросил судебный следователь Пилу.

Пила повалился в ноги судебному следователю.

- Не губи, батшко! Вон корову увели, лошадь украли... Апроська померла... Всего избили... Смерть тожно скоро...

Городничий улыбнулся.

- Притворяется, каналья!

- Встань! - сказал следователь.

Когда Пила встал, следователь велел развязать Пиле руки.

- Ты говори откровенно: кто ты такой?

- Чердынской.

- Крестьянин?

- Хресьянин.

- Какой деревни?

- Деревни Подлипной, обчество Чудиново.

- Чем занимаешься?

- А што делать-то?.. Хлебушка нет, кору едим... Вон Сысойковы ребята померли, корову за них увели... А там Апроська померла, Сысойкова мать померла, я и пошел бурлачить... Вон Матренка с ребятами у Терентьича на постоялом живет... Пусти, батшко, бурлачить-то!.. Ослободи!..

- А как зовут тебя?

- Зовут меня Пила.

- Имя и отчество?

- Туто все: Пила родился, Пилой помру... Зовут еще Гаврилком, да это только дразнятся, а Пила настоящее; все так зовут: и поп, и Терентьич здешний.

- Зачем ты драться лез?

- Где-ка?

- А как тебя пьяного сюда привели и как потом квартальный стал тебя спрашивать.

- Кто его знает, кто он. Я с Сысойком лежал, а он с архаровцами пришел и давай пинать меня, потом и хлестнул... А я, бат, сам восемь медведев убил, никому не спущу... Больно прыток!... Ишшо не то ему сделаю... Ишшо вот железки, собака, надел...

- Ты не ругайся, а говори дело.

- Уж как умею... А уж не спущу... Вон архаровцы всего избили, а там еще хлестать стали... Беда!.. - Пила плакал.

- Он, кажется, не виноват! - сказал следователь городничему.

- Притворяется, собака.

Позвали квартального. Как только вошел квартальный, Пила чуть не бросился на него.

- Вот он, ватаракша! Ну-ко, подойди ко мне! Подойди.

- Молчать! -сказал городничий.

Пила присмирел.

- Вы его привели в полицию ночью? - спросил следователь квартального.

- Казаки.

- Он говорит, вы его били.

- Ах он каналья! Он и спал пьяный, я стал будить его и другого, они ругаются. Стал спрашивать, кто они такие, этот разбойник и полез на меня. Я и велел заковать в кандалы и отвести в острог.

- Зачем?

- Да помилуйте, он всех перережет!

- Ах ты востроглазый черт!.. Я те дам!!! Ты меня бить-то стал, а уж тебе где со мной орудовать. На тебе и надето-то што!.. Пигалица, право!

- Он вот и теперь ругается. Да он, может быть, беглый какой-нибудь.

- Есть у тебя паспорт? - спросил следователь Пилу.

Пила не понимал.

- Это как?

-Получал ты когда-нибудь паспорт из волостного правления?

- Какой прыткой! Поди-ка, возьми наперед.

- Знаешь ты, что такое паспорт?

- А пошто?

- Тебе не давали никакой бумаги?

- Нету!

Следователь доказал Пиле лежащий на столе паспорт.

- Баско! - осклабился Пила.. - А ты дай мне! - Пиле понравился кружок с орлом на паспорте. - А это какая птича-то?

- Есть у тебя квитанция в платеже податей?

Пила не понимал этих слов.

- Это опять как? - спросил он.

- Платил ты подати?

- Сам бы взял ошшо, да не дают, вон Христа ради пособираешь да купишь хлебушка. Эк ты!..

Пила сделался развязнее. Следователь понравился ему.

- Вот што, поштенный, дай мне хлебушка, Христа ради!.. Вот у меня Сысойко, того и гляди, помрет; а Матрена с ребятишками померла уж поди.

- На что же ты пьянствовал?

- А я лошадь Сысойкову продал хресьянину; хресьянин и повел нас, меня да Сысойку, в кабак; хресьяна чужие пришли, ну и пили... За лошадь два рубля получил, как хватился в том месте, где меня впервые избили, и тю-тю денег... Обокрали...

Следователь был человек молодой и понимал дело. Ему жалко было Пилу.

- Сколько тебе лет? - спросил он Пилу.

- Да вот, поди, лето скоро будет... Летом-то баско...

- Неужели ты не знаешь себе лет?

- Прокурат ты, как я погляжу! Помер бы я, да не могу... Вчера вот подумал, совсем помру, а нет... Вон Апроська сперва померла... Ах, девка, девка!.. - Пила вспомнил, как он видел ее в могиле.

- Кто она тебе?

- Девка, Матрена родила.

Следователю не раз приводилось иметь дело с подобными крестьянами. По своей глупости, они ни за что ни про что попадали в беду. Назад тому год, до него, подобных крестьян обвиняли в разных разностях, приговаривали к каторге, и они, терпя наказания и разные муки, шли в далекие страны, сами не зная, что с ними делается, и гибли, как гибнут измученные животные.

Прежним следователям никакого не было дела до участи этих бедных крестьян, им только нужно было скорее сдать дело в суд, который решал по тем данным, какие были в деле. Счастье Пилы, что его стал спрашивать не становой и не городничий, а такой следователь, каких у нас еще очень немного.

- Если ты окажешься прав, мы отпустим тебя, - сказал Пиле следователь.

Пила повалился в ноги следователю...

- Батшко! пусти скоро!.. Куды я без Сысойки денусь, и его пусти, ведь вон там парни ошшо. - Пилу вывели в прихожую.

Позвали Сысойку. Сысойко оказался еще глупее Пилы, говорил то же, что и Пила даже не знал своего настоящего имени, а говорил: "Я Сысойко, и все тут".

Позвали Матрену и ребят Пилы. Те рассказали все, что умели и знали, а Матрена выла об Апроське. Хозяин постоялого двора сказал, что он знает Пилу несколько лет, что он вреда не делает, а больно беден. Спросил следователь и арестованных при полиции, те показали, что квартальный первый ударил Пилу. Служащие полиции показали, что квартальный в тот день был пьян. Пилу и Сысойку расковали и оставили при полиции под арестом, до тех пор, пока не получат донесения от станового пристава, заведывающего Чудиновской волостью, о том, есть ли там Пила и Сысойко и какие настоящие их имена.

XIII

В полиции Пила и Сысойко жили с месяц. Жили они в небольшой комнате, называемой чижовкой, грязной, с тремя лавками, двумя небольшими окнами, с решетками и с разбитыми стеклами в рамах, заклеенными в нескольких местах бумагою. Клопов, блох и вшей в ней находилось бесчисленное множество, и эти насекомые то и дело что насыщались кровью своих жертв - несколько человек, постоянно находящихся в чижовке. Иногда в чижовке было человек десять, иногда и пять. Люди эти были большею частию пьяницы, найденные ночью на улицах полициею, люди, нанесшие обиды разным подобным же им людям, не платящие долгов, уличенные в воровстве и разных преступлениях, которые сидели тут же по неделям, а потом или предровождались в острог, или выпускались.

Пиле и Сысойке весело было с этими людьми; но они все-таки им не нравились. Они поняли, что чижовка такое место, куда садят только "негожих людей, да и люди эти все ругаются да говорят такие слова, что ужасти".

Первую неделю Пила привыкал к этой праздной жизни и удивлялся, какой это добрый человек носит им хлеб, хоть и не свежий, а все же настоящий, и воду носит. Но когда он узнал от солдат, что он под судом, и хлеб дается ему казенный, или царский, и когда товарищи его надоели ему, он не залюбил эту чижовку и всех людей, которые в ней жили, и постоянно ругался с ними.

Первым делом его храбрости в чижовке было то, что он согнал с одной лавки двух женщин и расположился с Сысойком на место их. Это было на второй неделе их заключения. Все они спали на полу, в своей одежде, на своих кулаках, так как постлать и положить под голову нечего было; но, привыкши спать на полатях и поняв, что спать на лавке лучше, чем на полу, где постоянно ходят и наступают на них, Пила во что бы то ни стало задумал отнять одну лавку. Как он ни приступал, его не пускали на лавки и даже гнали, когда он садился. Но вот одна лавка опросталась: лежавшие на ней арестованные были выпущены, и на их месте расположились две молодые женщины, обвинявшиеся в воровстве. Пила узнал, кто эти женщины, и не залюбил их. Когда на другой день потребовали их к допросу, Пила и Сысойко тотчас заняли их место. Заметивши это, другие арестованные, перебивающиеся так же, как и подлиповцы, обиделись.

- Вы, сволочи, зачем легли?

- А што?

- Тут занято, почище вас есть.

- Поговори, ты, собака!.. Мы, брат, раньше тебя живем.

Как их ни ругали арестованные, Пила и Сысойко только отругивались, а с места не шли.

Пришли женщины и, увидев, что им, кроме пола, лечь некуда, стали толкать Пилу и Сысойку. Те притворялись спящими. Когда женщины потащили Пилу, Пила ударил одну из них так, что та упала на пол.

- Что ты, собака, дерешься?

- Што? Ну-ко, подойди ошшо? Подойди!..

- Ты наше место занял.

- Я те дам "занял"? Прытка больно!..

В чижовке все хохотали.

- Да пустите, черти! - просили женщины.

Пила лег лицом к стене и ворчал: я те пушшу, ватаракшу. Ты то пойми: за что мы-то сидим? - Женщины стали ласкать Пилу.

- Какой ты хороший! - говорила одна.

- Я те - "хороший"... Прытка больно!..

Одна женщина обняла Пилу.

Пила опять ударил ее.

- Сказано, не тронь! и все тут! А с тобой уж не лягу, у меня воя Апроська была, а ты чужая...

Подлиповцы каждый день топили печки в полиции и у городничего;

случалось, проводили по целому дню в кухне городничего, что-нибудь работая.

Дни эти были блаженные для них: они были несколько свободны, их кормили щами, жарким и даже кашей. Сам городничий понял положение Пилы, тем более что жена его, Матрена, просила городничего пустить ее в чижовку жить с ребятами. Они теперь жили у одной нищей за пятнадцать копеек в месяц и собирали Христа ради. Однако городничий не дозволил Матрене жить в каталажке, а погрозил отправить в Подлипную.

Казаков и солдат подлиповцы не любили, но боялись их; те, зная о подлиповцах, обращались с ними добрее, чем с прочими арестованными, и часто шутили. По мнению солдат и казаков, подлиповцы были очень глупы и дики;

раздразнить их ничего не стоило: осердившись, подлиповцы лезли драться на того, кто сердил; но не все из солдат были такие: один из них часто отговаривал подлиповцев от ругани и драки. От этого же солдата они узнали, кого надо бояться, кого бить, кому как говорить, кому кланяться, кому нет.

Подлиповцы узнали также, что их становой и сельский поп еще не большие лица, а в городе есть выше их: исправник, городничий, судья, а над полом благочинный, и что над этими лицами еще есть старше, они живут в губернском городе, и над теми тоже есть старшие... Подлиповцы только дивились этому и плохо верили. Говорили им также, что этот город не один и земля велика;

подлиповцы только смеялись.

В продолжение месяца подлиповцы узнали больше, чем живши до этого времени; например, они узнали, что есть места лучше и хуже Подлипной, есть люди богатые и такие, которых ни за что обижают и делают с ними не силой, а чем-то иным, все, что только захотят, как. это было и с ними: в Подлипной они боялись только попа и станового, а здесь многие их обидели - избили и отодрали и теперь никуда не пускают. Узнали, что такое паспорты; узнали также, что так жить, как жили они, нельзя, а нужно идти в другое место.

Пиле и Сысойке опротивела не только деревня, село, но даже город, и они задумали, как выпустят их, тотчас же идти бурлачить и вести себя скромнее.

Наконец, Пилу и Сысойку выпустили из полиции.

- Куда теперь? - спросил Сысойко Пилу.

- Знамо, бурлачить.

- Айда! А мы Пашку да Ваньку возьмем?

- Возьмем.

- И Матрену?

- А не то как? Ну, и времечко! и городок!.. Сколько бед-то.

- Одно к одному и идет. Апроськи нет, пишшит, поди, стерво. Лошади -

тю-тю...

- А там, бают, лучше.

- Опять бы беды не было?

Насобирав на дорогу хлеба, купив на собранные деньги два мешка и по две пары лаптей, подлиповцы с Матреной и детьми ее отправились бурлачить. К ним пристали еще четыре крестьянина Чердынского уезда, отправляющиеся бурлачить в третий раз.

XIV

Подлиповцы и прочие крестьяне очень бедно одеты; но последние, по одежде, все-таки несколько богаче первых. На них надеты овчинные полушубки, во многих местах изодранные, зашитые серыми нитками или дратвой, с заплатами кожи, холста и синей нанки; под полушубком видится поддевка из толстой сермяги, также, вероятно, с заплатами, на головах большие шапки из бараньей шкуры, тоже с заплатами; на ногах новые лапти; мочальными бечевочками обвязаны серьге, с синими из нанки заплатами штаны, по колени не закрытые ничем; в руках - или небольшие кожаные рукавицы, тоже с заплатами, но они не одни надеты на руки: под ними есть варежки, когда-то связанные из шерсти, а теперь обшитые холстом, - или большие собачьи рукавицы, то есть сшитые из белых собачьих шкур с шерстью. Но Пила и Сысойко одеты еще хуже: на них полушубки из овечьей и телячьей шкур, чуть-чуть прикрывающие колени. Полушубки эти распластаны во многих местах, дыры ничем не зашиты, сквозь них видятся серые изгребные рубахи и грудь, так как у горла нет ни пуговиц, ни крючков, и они опоясаны ниже пупа толстыми веревками. От полушубков болтаются о колени клочки кожи. Шапки у них из телячьих шкур, тоже с дырами, ничем не зашитыми; синие штаны, обвязанные по колени веревками от худых лаптей, тоже с дырами, и сквозь дыр видно тело; лапти худые, из носков выглядывают онучи; рукавиц не было ни у Пилы, ни у Сысойки: их украли в полиции. Матрена была одета в такой же полушубок, как и подлиповцы, и такие же лапти, с тою только разницею, что колени ее прикрывала синяя изгребная рубаха, а на голове худенький платок, подаренный ей в городе. Матрена была опоясана веревкой, и за пазухой ее сидел трехгодовалый Тюнька. На руках Матрены были варежки, такие же, как и у крестьян, шедших с ними. На Павле и Иване не было вовсе шерсти, а сверх худых рубах надеты серые поддевки, ноги и колена прикрывали тряпки, завязанные бечевками от худых лаптей; на руках большие кожаные рукавицы с дырами; на головах шапки из крепкого войлока. У каждого из наших путешественников болтается на спине по котомке с хлебом, по паре или по две пары лаптей; у Пилы, кроме этого, болтается еще вместе с лаптями худой сапог, найденный им в городе где-то среди дороги, вероятно брошенный по негодности. Для чего взял Пила этот сапог, он и сам не знал, а понравилось.

"Баская штука-то! ужо продам!" - говорил он, и действительно продавал в городе этот сапог, только никто его не взял.

Идут наши подлиповцы по большой дороге, ухабистой и частью занесенной снегом; идут по сугробам и ругаются. Мороз, как назло, щиплет им и щеки, и колени, и пальцы ног и рук, и уши; хорошо еще, что по обеим сторонам лес густой и высокий. Подлиповцы привыкли к холоду, и их только злят проезжие в повозках и с дровами: нужно сворачивать в сторону; а как своротил, так и увяз в снегу по колени, а где и больше. Больше всего доставалось Павлу и Ивану; они в первый раз в жизни шли куда-то далеко; прежде они ездили на лошади, и хоть холодно им было, но все же не вязли в снегу.

"Зачем это тятька и Сысойко коней продали? -рассуждали они, - ехали бы мы, ехали баско; а то иди, иди, конца нет..." Они шли два часа, и им показалось это долго, они устали; им щипало пальцы ног и рук, носы забелелись, ушли тоже.

- Тятька, помру! - кричал Павел.

- Тятька, не пойду! - кричал Иван.

- Я вам дам! - сказал Пила и обернулся назад. Жалко ему стало ребят.

- Што, щиплет?

- Аяй!

- Три нос-то да уши-те. Три хорошенько рукавицами-те! - кричал один крестьянин, а другой стал тереть Ивану щеки, нос и уши.

- Ой, ноги щиплет! - кричали Иван и Павел.

- Беги! Вперед беги, прыгай, тепло будет! - Ребята пустились бежать и стали скакать.

- Ай, мальчонки!

- Брать бы не надо.

- Што им в деревне-то делать; помрут!

- Так оно. Гли, чтобы не замерзли!

- Не околиют.

Но и тут Пила отобрал от Павла рукавицы, и поэтому Павел отнимал у Ивана рукавицы, Иван отнимал их, в свою очередь, у Павла, - так что эта борьба смешила наших путешественников.

Лучше всех было Тюньке. Ему тепло было на груди матери, а когда ему было холодно, то он плакал и кричал, а мать колотила его. Подлиповцы и товарищи их шли большею частию молча. У всех была какая-то тяжелая неопределенная дума, какая-то тоска и радость: всех тяготила мысль о прошедшем, радовало будущее, хотелось скорее получить богачество. Пила и Сысойко думали о прошедшем, об своих горестях и о том, что-то будет в бурлачестве. Сколько проехало мимо них повозок с теплыми шубами! Подлиповцы им кланялись, снимая шапки и удивляясь звону колокольчиков, и долго стояли на одном месте, глядя на удаляющуюся повозку. Сидевшие в повозке не только не кланялись им, но и не глядели на них, а если и глядели, то как-то с презрением. Эти господа едва и трудились думать о бедняках. Они не знали, сколько потерпели горя Пила и Сысойко, не знали, что вся жизнь их была одни лишения, несчастья, горькие слезы; что они не могли оставаться в своей деревне; что им надоела своя родина, и вот они бегут от нужды, идут в мороз куда-то в хорошее место, где будет им лучше, где будет много хлеба, где они будут свободны. Далеко ли им идти, они не знают, а уж коли пошли, пойдут, таки авось будет хорошо, а назад незачем. Будь хоть там богачество, - они назад не пойдут: там они лишились Апроськи, коровы, лошадей, там их избили и измучили...

Товарищи Пилы и Сысойки, уже не молодые люди, также ругались и также сетовали на свою горькую, безотрадную жизнь; им также опротивела своя деревня, и они вот уже третью зиму оставляют свои семейства на произвол судьбы. Понятия их были не лучше, чем у подлиповцев. Они разнились от подлиповцев только тем, что были люди уже бывалые, видели города, испытали бурлацкую жизнь, словом, были люди тертые. Как ни трудно была бурлацкая жизнь, все же она им казалась лучше, чем в своей деревне, где они жили только два месяца в году и скупали о бурлачестве. Теперь они решились не ходить в свои деревни, а жить в городах на время зимы. Только жалко им было своих семейств, но что же делать: баб бурлачить не берут, а сыновья еще маленькие. "Пусть сами идут добывать хлеб", - говорили они. Пила их ругал за это, но крестьяне были своего убеждения: они уже обурлачились, стали отвыкать от баб и разных удовольствий... Вот что рассказывали подлиповцам эти крестьяне. - Спервоначалу баско. Турнут тебя на барку и заставят грести. Гребешь это, гребешь день и ночь, в рубахе гребешь... спотиешь, а барку несет по воде чуть-чуть, потому, значит, железа в ней много. Почнет витер, так барку-то и давай качать туды да сюды... А на Чусовой так наша барка летось о камень хлобыснулась и потонула; один бурлак, молодой парнюга, дай бог ему на том свете баскую жизнь, потонул, родной, так и не искали; бают, после вынырнул, да уж мертвый... Нас было много; робить заставили, значит, вытаскивать железо да барку, как воды меньше стало.

Опосля уж на другую барку сели... Плыли долго... Городов много видели...

Чудеса. А какие там махины бегают по воде-то с колесами, да с печкой, трубища в сажень, а где и больше... Пра! А как сцапает две либо три огромнеющие махины, только без колес, и волокет так прытко и к верху, и к низу. Баско... Только трудновато на барке-то, а все же ровно лучше. А таперь хлеб там акой есть: белый, - чарский, бают. Все бы ел да ел, дорого только... Какие тамо яблоки да арбузы... Баско!.. Сладко там!

Пила и Сысойко слушали и губы облизывали... Они во всем верили товарищам и от души полюбили их.

- А вы нас туда и ведите!.. На самое такое место... - говорил Пила.

- Уж приведем, спасибо скажешь... А назад уж мы не подем, шабаш!

- И мы не подем.

Наконец попалась им деревня. Все они разбрелись по домам. Добрые хозяева, расспросив их, куда они идут, пустили их на печки. Подлиповцы и товарищи их, отогревшись на печках, закусив тем, что дали им хозяева, которые были немного позажиточнее подлиповцев, отправились опять в путь.

Подлиповцы и их товарищи пять дней шли, пять ночей спали в деревнях, пять дней мерзли на холоде, оттирали свои щеки рукавицами и бегали по дороге, отогревая ноги, ругали холод, ветры и вьюгу, пять ночей отогревались на печках, а конца все нет. Пилу и Сысойку брало сомнение: куды это они нас ведут! Часто спрашивали крестьян: а скоро придем?

- Да теперь скоро Усолье, там и возьмут нас, - отвечали им крестьяне.

Пила и Сысойко после этого терпеливо стали ждать конца и шли веселее.

Деревни здесь попадались чаще, с виду они были лучше чердынских, и людей в них больше на улице, и все что-нибудь да делают: то бревна распиливают, то избу строят, то дрова куда-то да сено везут.

- Вот здесь баско!.. - говорил Пила.

- И хлеб-то здесь баские, - говорил Сысойко. Иван и Павел часто мерзли от холода; крепко их пробивало ветром: часто они плакали, садились на дорогу; но Пила колотил их и заставлял идти. Ребята шли и плакали... На шестой день они пришли в Усолье.

XV

Усолье большое село, расположенное на берегу реки Камы. Оно очень красиво на вид; соляные варницы его рисуются на берегу реки Камы; зимою строятся барки и баржи, весною река оживает; всюду, с отплытием льда, снуют бедные мужики и спешат куда-то; сплавляются барки вниз, пароходы, зимовавшие на Каме, оживают от своего сна, бегут к низу одни или потащат за собою баржи. Цель этих пароходов, - дать пищу жителям. По мелководью Камы выше Усолья, и, большею частью по ненахождению хороших лоцманов, знающих Каму от Усолья до Чердыни, буксирные пароходы ходят от Перми только до Усолья, и то весной и до половины лета. От Перми до Усолья только два пассажирских парохода. Сбыт Усолья - соль, но соль постоянно сплавляется коноводками, большими барками, в которые помещаются десятки тысяч пудов соли и которые большею частию действуют лошадьми. Усолье богатое село; в нем живут зажиточные купцы; остальной люд большею частию пробивается около варниц усольских и дедюхинских, завода, находящегося вблизи от Усолья.

Несмотря на то, что и в Соликамске есть варницы и в двенадцати верстах от него стеклянный Ивановский завод, город этот, как и Чердынь, беднее Усолья, потому что сбыт всех материалов из него шлется в Усолье, оттуда идет в Пермь и дальше, большею частию по реке. Соликамские жители всегда закупают в Усолье хлеб и другие необходимые вещи.

Наши подлиповцы рот разинули при виде хороших домиков и особенно варниц: все какие-то столбы стоят, а промеж их, на верху, перекладины; дома большие, с большими лестницами до самой крыши; мужчины и женщины по лестницам какие-то мешки таскают. Везде народ что-нибудь делает: кто дрова, доски, бревна везет; бабы или ругают мужчин, или поют звонкие песни, мужчины щиплют их, они визжат и колотят их кулаками или мешками. Всюду оживление, суетня, - иная жизнь, неизвестная доселе нашим подлиповцам...

"Эко, диво! Вот бы поробить!.. А это што? Ишь, домина-то какая, не широкая да высокая, а вверху штука какая-то: то поднимается, то унырнет..."

- Это, братцы, соль добывают. Вишь ты эту махину-то, што штучка-то укурнется да вынырнет, - этот насос, а столбы-те эти с перекладинами тоже штучка... вишь перекладину-то: это желоб. Соль идет в варницу.

- Вре!

- Пра! Только соль-то не такая, какую мы едим, а черная: в варнице, -

вишь, где из трубы дым-то идет, - там она варится и делается белой, настоящей солью,

- Лиже ты! Ах, цуцело! Это соль-то, што на хлеб сыплем! - удивлялся Пила.

- Она и есть.

- Вре!

- Ну. А ты сам погляди.

Товарищи повели подлиповцев в насос. Там четыре лошади, погоняемые одним мальчуганом, шли кругом столба с колесами. Колеса двигались, их много, большие и маленькие. Подлиповцы ничего не понимали, не понимали и товарищи их, как соль добывается. "Лихо, бат, колеса-те ворочаются, смотри, какие большие. Спереди-то ровно ничего: то укурнется, то вынырнет какая-то штучка, а здесь вишь ты!.." - рассуждали товарищи подлиповцев. Мальчуган погонял лошадей. "Эй, вы, черти! Пссю! Я вас!" - и он бил их палкой. Как должно быть скучно, его занятие погонять лошадей вокруг столба целый день, а может быть, и неделю?.. Павла и Ивана задор взял: им завидно стало. Обоим хотелось так же погонять лошадей, как погонял этот мальчуган. Они пристали к нему, попросту, как к обыкновенному деревенскому мальчугану. Мальчуган обругал их. Подлиповцы вышли. Этот мальчуган был тертый калач, испытавший нужду и горе с детства, человек заводский; а наш заводский мальчик не уступит взрослому заводскому человеку, который толковее и злее крестьянина.

Заводский человек больше зол на свою судьбу, чем крестьянин.

Крестьянин (я беру государственного) работает на себя, сколько ему хочется;

с него требуют только подати, спрашивают рекрута, да он должен понравиться, то есть удовлетворить станового. Заводский человек не то. Нанялся он в рабочие (я беру не то время, когда эти люди были крепостными и когда с ними делали, что хотели), назначили ему в месяц, понедельно или поденно плату и говорят: вот тебе работа, - непременно, чтобы она была кончена. Не кончил работник к сроку работу или прогулял несколько дней, то есть почему-нибудь не пришел на работу, ему не дадут жалованья. Если рабочий делает не так и мастера замечают, что он ленится, его прогоняют, не заплатив платы. И так часто заводскому человеку приходится искать работы долго и голодать, потому что он идти в старое место боится; но куда пойдешь? как оставишь свое семейство, которое живет только им одним? И вот он за какую бы то ни было плату готов опять работать на том же заводе: "пусть делают, что хотят, а я буду робить"... Он работает день, на ночь уходит домой в надежде, что получит деньги утром; не утром, а в первом часу, прикащик, явившийся посмотреть, работают ли люди, гонит от себя рабочих: прикащик человек богатый, он чувствует, что он сила, что он все, что он имеет рабов... а этим рабам есть нечего, убиваются их жены, голодают дети?..

Вот почему рабочий человек ко всему относится с ненавистью. Ни работа его не радует, ни свое семейство; он всю жизнь свою мучится: он еще в детстве знает, что он за человек, в детстве начинает привыкать к работе, и, наконец, поступив в рабочие, видит угнетение, его бьют... Ушел бы, да боится: он только и умеет дрова рубить, да сено косить, да соль варить -

или что-нибудь подобное, к чему он приучился еще с восьми лет.

Все заводские мальчики смышленее крестьянских мальчиков: мальчик шести лет уже бегает по заводским улицам с другими мальчиками, с товарищами, не боится старших; видя то, что делают старшие и что особенно его забавляет и нравится ему, он делает то же самое, один или с товарищами, он так же ругается, как и взрослый, и кого ненавидят старшие, того ненавидит и он.

Товарищи Пилы повели подлиповцев в варницы, В варнице печь огромная;

пламя в ней так и разливается; жара нестерпимая, а мужики то и дело бросают в нее большущие поленья... "Диво! Откуда и лесу-то столь добыто? Вот бы тут остаться... тепло было бы, да вон и семь мужиков, сидя в углу на земле, каждый оплетает большие гомзули хлеба, да что-то из большого котла хлебают..."

- Это што? - спросил Пила одного работника, показывая рукой на печь.

- Слеп, што ли?.. Ишь, печь!

- Знамо; ровно печь...

- Ну, и не спрашивай... Ково вам надо?

- Да мы так, поглядеть, - сказал один товарищ подлиповцев.

- Эка невидаль! Заставить бы вас поробить, так покаялись бы.

Пила не понимал: чего тут трудного? уж не горят ли тут люди? "Вон поп баял, как помрешь, так в огонь и бает, турнут... и никогда, бает, не сгоришь. Boт этот огонь-то и есть..." Ему страшно сделалось.

- Подем, ребя! Ошшо спалят! - говорит Пила товарищам. Товарищи разговаривали с рабочими.

- Уж как трудновато. Не знаем - дрова в кучу складывать, не знаем -

бросать в печь, - говорил один из работников.

- Эй вы, черт!.. что встали? Помогай дрова таскать! - кричал один мужик, бросая в варницу дрова, привезенные на семи лошадях. Подлиповцы с товарищами стали бросать к печке дрова. Подлиповцы охотно работали, их пробирал пот, им хорошо показалось носить дрова и бросать их в кучу.

- Баско, Сысойко!.. - говорил Пила, осклабляясь.

- Баско...

- Ты говори спасибо: не я, так съели бы тебя тамока.

- Ну их к цорту на кулицки. А мы не пойдем отселева?..

- Коли бурлачество - баско... только лиже печь-то, огнище-то эво!

Спалят ошшо...

- Нет уж, в друго место подем.

- А вы откелева? - спрашивали между тем работники товарищей подлиповцев.

- А чердынские. Знашь Егорьевскую волость?

- Нет.

- А вы здешние?

- Мы дедюхинские; преж казенные были, теперь вольные стали.

- И подать не платите?

- Кои года выслужили, не платят. А вы куда?

- Бурлачить.

- Плохо. Бурлачить, сказывают, ныне не то, что прежде. Пароходов много развелось. Вон прежде у нас и заведения такого не слыхали, а нынче пароходов много ходит, а там, в губернском, пропасть их.

Товарищи подлиповцев повели их в самую варницу. Там в огромном котле, наподобие ящика в несколько сажен длины и ширины, что-то варилось, только виделась седая пена, которую изредка мешали рабочие; над котлом разные перекладины поделаны да доски; на них не то снег, не то что-то серое, и что-то каплет в котел с досок. В одном месте рабочие бросали лопатками пену на эти доски. В правом углу, при входе, из стены что-то черное уставилось, и от него желобок к котлу сделан. Сысойко дернул за кран; потекло черное, густое, не баско пахнет...

- Што же это? - дивился Сысойко.

- Это рассол...

- Не замай! Што трогаешь! - закричали на Сысойку работники и, оттолкнувши его, завернули кран. Пила и Сысойка пристали к рабочим.

- Это что же?

- А вы куда? Сюды нанимаетесь?

- Нет. Мы бурлачить.

- Ишь ты...

- А ты скажи: што это за штука? - спрашивал Пила, указывая на котел.

- Это - котел. Вот оттудова, где крант-то, что черное-то бежит, рассол сюда пускаем, он переваривается в котле-то, потому, значит, под котлом-то печь... А это, вверху-то, полати, тут соль делается. Опосля она в амбары сыплется.

- Так это соль-то и есть?

- Она и есть. - Один работник достал с полатей на лопату соли и показал подлиповцам: - Вишь, какая!

- А ты дай нам соли-то?

Работник дал. Пила склал ее в мешок, в котором был хлеб.

- Да ты заверни чем-нибудь соль-то, она хлеб испортит.

- А пошто?

- Сырой сделается.

Пила не знал, что делать: неловко, как хлеб испортится, "выбросить разве соль-ту", - да жалко соли-то попуститься. "Дай лучше съедим".

Подлиповцы расположились сеть хлеб, посолив его круто солью, до того, что есть вовсе нельзя было. Однако они соль эту ссыпали на другой кусок.

Наевшись, подлиповцы еще попросили соли и завязали, каждый по равной части, в концы пол своих полушубков, спросив предварительно: а ничего, не съест соль-та?..

Всему дивились подлиповцы в варнице, все их забавляло; хотелось им остаться тут, да товарищи торопили их к реке. Они пошли. На берегу реки и на льду ее работались барки, полубарки и баржи крестьянами. Подлиповцы в первый раз видели все это.

- Видишь эти штуки? - спросил один товарищ Пилу.

Пила посмотрел: домины не домины, а с окнами, трубили огромные, посередине ровно колеса. В реке стояли три парохода.

- Это вот барки; на них мы и поплывем. А эти вот, с колесами-те, то и есть, што мы баяли: больно прытко бегает и волокет за собой много...

много...

- Э, да ты прокурат! Ну как на колесах по воде бегать-то? Поди-ко, не знают!..

- А так.

- Ну, не морочь. Вон я сколько раз был на реке Каме, так там колес-то нету, а вон эдакие устроены, - говорил Пила, показывая на одну лодку.

Все подошли к пароходу. Пила и Сысойко сначала боялись подойти.

- Не ходи близко, пырнет! - говорил Пила Сысойке.

- А ты подойди!

- Я подойду. - А сам ни с места. Однако, видя, что товарищи их, Павел и Иван подошли близко, они спросили товарищей:

- А ничего, подойти-то можно?

- Можно, не укусит... - Пила и Сысойко подошли.

- Он, братцы, железный, - говорил один товарищ.

- Вре?

- Пра! И как бежит - свистит... ужасти!

- Ах, черт! - дивились Пила и Сысойко. - Как же он с колесами? Да и колеса-то какие-то другие, а не наши... Там, поди, лошадь где-нибудь спрятана...

- Это, вишь ты, для виду колесо, а выходит, по-здешнему перья. Как пустят его, он и почнет загребать, и почнет... да так скоро, мигнуть не успиешь.

- А пошто он теперь стоит?

- Пото: река замерзла. А как пройдет лед, он и побежит.

- А скоро?

- Когда тепло будет.

- А теперь побежит?

- Теперь нельзя, ишь, привязан. - Подлиповцы посмотрели на канат: толстая штука; им в первый раз приводилось видеть подобную вещь. Они захохотали.

- Силен, собака. Ишь какую веревку-то на него надели... А как он да перегрызет?

- Летом убежит... Летом, бают, он на цепи стоит: якорь такой с цепью бросают в воду.

- Ах, черт! ах, леший!

Долго дивились подлиповцы над пароходом и плохо поняли, что это за штука такая. Потом они пошли к баракам.

- Это што? - спросил Пила, указывая на большое пространство, занимаемое рекой.

- Это река Кама.

- Вре! Да Кама и у нас есть, только далеко, два дня ходу.

- Это все Кама.

- Экая цуцело!..

- Куда бог несет? - спросили их рабочие.

- Бурлачить.

- На Чусовую пробираетесь?

- На Чусовую.

- А вы какие?

- Чердынские.

- Так оно. У нас есть чердынские.

- Кто?

- Да с Прокопьевской волости двое, да из Чудиновской семеро.

- Ишь, черти! А у вас нет ли чего робить?

- Теперь нету. А вы на базар ступайте, там много бурлаков. Бают, прикащик какой-то скоро будет нанимать на Чусовую,

- Ладно... А вы почем робите?

- Да рядились по пяти рублев, только опаска есть, как бы не обмишурились. Вон в прошлую зиму робили, робили, а получили только три рубля.

- А эти мальчонки-то с вам?

- С нам.

- Ой, не возьмут?

- Спехаю, - говорил Пила про своих детей. Подлиповцы с товарищами пошли на рынок.

Федор Решетников - Подлиповцы - 01, читать текст

См. также Решетников Федор Михайлович - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Подлиповцы - 02
XVI На рынке они увидели до шестидесяти человек крестьян, одетых очень...

Тетушка Опарина.
Рассказ Бывши в дороге прошлым летом между Е. и Т., я захворал. Ехал я...