СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пантелеймон Сергеевич Романов
«Три кита»

"Три кита"

Как только прошел слух, мужики сейчас же выбрали комитет. А в комитет избрали трех человек: Николая-сапожника, Степана и лавочника.

Николая выбрали за то, что он очень долго говорить мог и выдумывать то, чего до него никто не выдумывал.

Степана выбрали за то, что у него душа была уж очень хорошая, он всегда говорил о том, чтобы всем было хорошо и чтобы все было по справедливости, и все были бы равны.

И совесть у него была замечательная. Он скорее своему готов был отказать, но чужому никогда не отказывал.

Лавочника выбрали просто от хороших чувств. От этих же чувств выбрали бы и помещика, чтобы показать, что они зла не помнят, но не решились, побоявшись молодых, которые должны были скоро вернуться с фронта. И потому остановились на лавочнике.

- Он хоть жулик номерный, но деляга,- говорили мужики.

- Без жулика нешто можно, потому он тебе все знает, где, как и что. Может, он не для себя только будет стараться, а и для обчества.

- Довольны своими? - спрашивали соседние мужички из слободки.

- На что лучше. Одно слово - три кита. На подбор.

Деятельность избранных распределилась очень хорошо. Николай работал головой и языком. Он добивался главным образом того, чтобы устроить жизнь так, как еще нигде не было. И потому он взял на себя разработку планов, проектов.

- Главное дело - выдумать,- говорил он,- а сделать-то всякий дурак сделает.

Но у него был один серьезный недостаток: он свои планы никогда не согласовывал с жизнью. Чем меньше возможности было выполнить на деле то, что он придумал, тем для него было лучше: значит, так сразу далеко шагнул, что и рукой не достанешь. Значит, голова работает.

А голова, действительно, хорошо работала: не проходило дня, чтоб его не осеняла новая идея. Идей этих было столько, что он едва успевал их выкладывать, и даже часто сам забывал сегодня о том, о чем говорил вчера.

- Что ж ты, черт! Ведь вчера совсем другое говорил! - кричали ему мужики.

- Нешто все упомнишь,- отвечал Николай,- хорошо у вас одно дело, а я обо всем думаю.

Начал он с того, что деревню сразу превратил в столицу. По его плану, нужно было открыть школу для взрослых, столярную мастерскую, агрономические курсы, народный дом, пчеловодные курсы и театр. И все сразу и в разных помещениях, чтобы путаницы не было.

- А денег откуда возьмешь? - спрашивали мужики.

- Ерунда. По копейке со всех соберем, вот тебе и школа для взрослых.

- А насчет столярной мастерской?

- Ерунда. По две копейки со всех соберем, вот и все.

- А на агрономические курсы, значит, по три будет?..

На другой день школа и курсы отменялись, потому что у Николая мысль направилась куда-нибудь совсем в другую сторону. И мужики облегченно вздыхали при мысли, что одна копейка, две копейки и три копейки останутся в кармане. И чувствовали даже повышенное расположение к Николаю, что он так хорошо говорил, и в конце концов ничего не придется платить за это.

Такие перемены в решениях и планах Николая происходили оттого, что он никак не мог утерпеть, чтобы не говорить о задуманном со всяким встречным или первым попавшимся под руку приятелем, И если таких приятелей попадалось десятка полтора, то к вечеру задуманное до того ему надоедало, и так он уставал от него, точно работал целую неделю день и ночь.

- Как у тебя голова только терпит? - говорили мужики.

- Что ж сделаешь-то, время такое, надо стараться,- отвечал Николай,- зато теперь про нас в газетах пишут.

И, правда, писали, что в таком-то селе открылась школа для взрослых, народный дом, пчеловодные курсы и т. д. Это происходило потому, что Николай в волостном комитете рассказывал председателю, как о задуманном, председатель волостного комитета рассказывал в уездном комитете, как о начатом, председатель уездного рассказывал в губернском, почти как о законченном, в расчете на то, что пока он до губернии доедет, там уж обделают дело. А тот печатал в газете, как об открытом.

И не только не видели никакого убытка от деятельности Николая, а частенько получали и кое-какую выгоду. Николай вдруг решит разобрать на школу помещичью кухню. Разберут с удовольствием. Но школу класть еще не начали, как у Николая новая идея.

А кирпич лежит свободный.

А в хозяйстве он каждому нужен.

И когда Николай решит общественную библиотеку построить, наложивши на каждого по четыре копейки, то оказывается, что четырех копеек платить не придется, потому что и никакого кирпича нет.

Пойдет посмотреть на то место, где лежал кирпич - его и, правда, нет.

- Ну, и черт с ним,- скажет Николай,- какая тут библиотека, когда бани нету, ходим все как черти немытые.

Библиотеку откладывали.

- Вот это другое дело,- говорили старички,- в баньке попариться не грех, это всякий с удовольствием.

- Взносы небось придется на нее делать? - спрашивал кто-нибудь.

- Нет,- отвечал Николай,- вот амбар помещичий приспособим, перегородки из закромов высадим - и ладно.

Перегородки высаживали, и, когда приходили к нему за дальнейшими указаниями, он раздраженно кричал:

- Ну, какого черта еще прилезли? Чего вам?

- Насчет бани...

- Насчет какой бани?

- Обчественной.

- Вот надоели с этой баней. Всю жизнь сидели без бани - ничего, а то вдруг им баня понадобилась.

- Да нам не к спеху.

- Не к спеху, а лезешь?..

Баню пока откладывали.

- А перегородки себе взять можно? - нерешительно спрашивал кто-нибудь.

- Можно.

- Вот так до весны подработаем,- везде чисто будет.

Когда выбирали Степана, который старался всегда, чтобы все было хорошо, то каждый думал, что раз Степан - хороший человек, то он уж не откажет, если, к примеру, пойтить насчет леску попросить.

И так как каждому что-нибудь было нужно, то поэтому к Степану шли все.

И он никому не отказывал. Писал на бумажке какие-то крючки и отправлял к лавочнику для выполнения.

Но получалось всегда так, что одному даст,- глядишь - обидел другого. Написал одному выдать корову, отобрав ее у прасола, мужичок ушел, благословляя Степана. А через минуту прибежал прасол, прося написать бумажку о том, что его корова не подлежит реквизиции. Степану как-то неловко было отказать и этим обидеть человека. Он написал и прасолу. И когда мужичок прибежал, запыхавшись, и показал прасолу бумажку насчет коровы, прасол, прибежавший еще более запыхавшись, показал ему тоже бумажку насчет той же коровы.

Когда разговор заходил о том, чтобы делить помещичью землю, Степан первый присоединялся к этому, говоря, что несправедливо одному владеть тысячей десятин, когда у мужика и пяти нету.

Но, когда разговор заходил о том, чтобы в это воскресенье начать делить, Степану становилось жаль помещика,- тоже человек, и он говорил, что лучше подождать.

- Как там решат всем народом, так тому и быть. Немножко и подождать-то. Скоро соберутся.

- Да до каких пор ждать-то! Жрать нечего,- говорил кто-нибудь.

- Ну, я тебе записочку к арендатору напишу, он тебе муки даст.

- Что ж ты одному только напишешь, а остальные облизываться будут?

- Зачем одному, можно и не одному.

И все, окружив Степана, получали записки и бежали к арендатору за мукой.

- Вот человек, вот это душа. Чтобы он когда-нибудь тебе в чем-нибудь отказал,- примеру еще такого не было,- говорили мужики.- Не ошиблись, выбрали.

- На душу гляди, никогда не ошибешься. А минут через десять прибегал арендатор и торопливо говорил:

- Голубчик, дай скорей записочку, а то всего оберут, сукины дети.

И чем Степан был добрее ко всем, тем больше его начинали ненавидеть. И дошло наконец до того, что не могли слышать одного его имени, чтобы при том не помянуть своих и чужих родителей.

Лавочник, сообразно своему призванию, занялся хозяйственной частью, главным образом, кооперативом, куда посадил своего племянника, у которого нос постоянно был в саже, а правая рука почему-то поднималась вместе с левой.

Но лавочник свое призвание, имевшее определение номерного, направлял односторонне: только для себя, забывая при этом об обществе. Поехал к Пасхе за товаром и привез почему-то одного мыла. Дешево очень было. Все подходили к прилавку, на котором лежали бруски серого мыла, и, потрогав руками, отходили.

- Хочешь умывайся, хочешь разговляйся,- сказал Сенька.

- Бани не построили, зато мыла сколько хочешь.

И так как мыла за глаза было много, то лавочник от себя стал сбывать его. Деньги за проданный крестьянам помещичий скот тоже поступили к нему.

- Квиток-то дашь? - спрашивал иногда какой-нибудь мужичок, только что внесший за корову деньги.

- Какой же тебе квиток,- говорил лавочник,- я вот тут тебя запишу.

Он ставил на клочке бумажки какой-то крючок и совал бумажку себе в карман, где у него были еще такие же бумажки.

- Не спутались бы,- говорил мужичок,- по разным карманам бы разложил.

- На каждого черта особый карман, что ли, буду готовить? - отвечал лавочник,- жирно будет, облопаетесь.

А потом и, правда, оказалось, что бумажки спутались: неизвестно, кто платил, кто не платил, и выходило так, что будто вовсе никто не платил, потому что, когда понадобились деньги на покупку товара, денег никаких не оказалось.

- Да ведь бумажки-то ты с нас брал? - закричали все в один голос.

- Брал,- ответил лавочник.

- Крючки-то свои ставил?

- Ставил.

- Ага, ставил? Так где ж они?

- Кто?

- Да бумажки-то эти с крючками?

- Он, должно, не в тот карман их клал...

- Чего галдите, вот ваши бумажки. Все тут записано. Проверяй.

И вынул из кармана пачку смятых истертых бумажек. Все посмотрели на бумажки и замолчали.

- Вывернулся, черт...

- Этот всегда вывернется. Вот отчетность бы завести, тогда бы они попрыгали. А деньги-то у тебя где?

- Деньги разошлись. Где ж им быть? Что я их съел, что ли? Очень мне нужны ваши деньги! - кричал уже лавочник.- Ежели бы я квитанций вам не показал, могли бы орать, а раз все тут, значит, и не галдите.

- Товар надо осмотреть,- сказал кто-то.

- Правильно. Веди в лавку. Зови дьячка для контролю.

Пришли в лавку, стали проверять. Оказалось, что в кассовой книге, в графе, где стоят рубли и копейки, записано "поступило три свиньи".

- Что-то они не в ту закуту попали,- сказал дьячок, держа желтый табачный палец на графе и повернув к мужикам голову с подпрятанной под воротник полукафтанья косичкой.

Ближние к дьячку нагнули головы к книге.

- Ты бы поаккуратней писал-то,- сказал кузнец малому,- тебе тут рубли нужно писать, а ты свиней сюда нагнал!

- Это я спутался, их вон куда надо...- сказал черноносый малый, полез правой рукой почесать затылок, и левая стала подниматься.

- Ты, должно быть, не той рукой писал...- сказал Сенька.

- Поаккуратней надо,- сказал член комиссии,- а то, за тобой не догляди, ты к весне тут целое стадо разведешь.

- Правильно, что ли? - спрашивали задние.

- Черт ее знает! Уж очень намазано чтой-то... Про свиней прочли, а про деньги чтой-то ничего не разберешь.

- Это я тут ошибся да пальцем растер,- сказал малый недовольно.

- Зачеркивал бы. А то скоро кулаком по всей книге начнешь мазать.

Когда же с лавочником заговорили о земле, то он, сам имевший 20 десятин купленной, говорил:

- С этим надо подождать, как там решат. Сейчас пока только налаживаем. Без закону нельзя. Вот соберутся, тогда... Зато мы с вас никаких налогов не берем.

Если кто-нибудь приходил к нему с запиской от Степана, который просил выдать просителю кирпича на хату, лавочник говорил:

- Нету кирпича. На школу пошел.

- Да ведь школы-то нету?

- Школы нету потому, что курсы решили строить.

- Да ведь курсы-то не построили?

- А, черт, пристал... У Николая спрашивай.

Проситель шел к Николаю.

- Кирпич из разломанной кухни брал? - спрашивал Николай.

- Брал...

- Ну, так какого же черта лезешь!

И выходило так, что все терпели от троих. С одной стороны, от пустой головы Николая, с другой - доброй души Степана, с третьей - от односторонне направленного номерного дара лавочника.

- Этому черту в святые надо было идти, а не обчественными делами заниматься,- говорили про Степана.

- Вот засели, окаянные, на обчественную шею. Когда ж это с фронту придут?!

- Кто же это вам удружил таких? - спрашивал кто-нибудь из мужиков.

- Сами, конечно. Кто ж больше? Ведь это какой народ...

Пантелеймон Сергеевич Романов - Три кита, читать текст

См. также Романов Пантелеймон Сергеевич - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

ТРИНАДЦАТЬ БРЁВЕН
Мужики деревни Свиной Рог имели луга за рекой и всю жизнь мучились во ...

ТЯЖЕЛЫЕ ВЕЩИ
На базарной площади, где прежде торговали готовым платьем, железом, го...