СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Михаил Булгаков
«Белая гвардия Глава 14.»

"Белая гвардия Глава 14."

Они нашлись. Никто не вышел в расход, и нашлись в следующий же вечер.

"Он", - отозвалось в груди Анюты, и сердце ее прыгнуло, как Лариосикова птица. В занесенное снегом оконце турбинской кухни осторожно постучали со двора. Анюта прильнула к окну и разглядела лицо. Он, но без усов... Он... Анюта обеими руками пригладила черные волосы, открыла дверь в сени, а из сеней в снежный двор, и Мышлаевский оказался необыкновенно близко от нее. Студенческое пальто с барашковым воротником и фуражка... исчезли усы... Но глаза, даже в полутьме сеней, можно отлично узнать. Правый в зеленых искорках, как уральский самоцвет, а левый темный... И меньше ростом стал...

Анюта дрожащею рукой закинула крючок, причем исчез двор, а полосы из кухни исчезли оттого, что пальто Мышлаевского обвило Анюту и очень знакомый голос шепнул:

- Здравствуйте, Анюточка... Вы простудитесь... А в кухне никого нет, Анюта?

- Никого нет, - не помня, что говорит, и тоже почему-то шепотом ответила Анюта. - "Целует, губы сладкие стали", - в сладостнейшей тоске подумала она и зашептала: - Виктор Викторович... пустите... Елене...

- При чем тут Елена... - укоризненно шепнул голос, пахнущий одеколоном и табаком, - что вы, Анюточка...

- Виктор Викторович, пустите, закричу, как бог свят, - страстно сказала Анюта и обняла за шею Мышлаевского, - у нас несчастье - Алексея Васильевича ранили...

Удав мгновенно выпустил.

- Как ранили? А Никол?!

- Никол жив-здоров, а Алексей Васильевича ранили.

Полоска света из кухни, двери.

В столовой Елена, увидев Мышлаевского, заплакала и сказала:

- Витька, ты жив... Слава богу... А вот у нас... - Она всхлипнула и указала на дверь к Турбину. - Сорок у него... скверная рана...

- Мать честная, - ответил Мышлаевский, сдвинув фуражку на самый затылок, - как же это он подвернулся?

Он повернулся к фигуре, склонившейся у стола над бутылью и какими-то блестящими коробками.

- Вы доктор, позвольте узнать?

- Нет, к сожалению, - ответил печальный и тусклый голос, - не доктор. Разрешите представиться: Ларион Суржанский.

Гостиная. Дверь в переднюю заперта и задернута портьера, чтобы шум и голоса не проникали к Турбину. Из спальни его вышли и только что уехали остробородый в золотом пенсне, другой бритый - молодой, и, наконец, седой и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке, профессор, самого же Турбина учитель. Елена провожала их, и лицо ее стало каменным. Говорили - тиф, тиф... и накликали.

- Кроме раны, - сыпной тиф...

И ртутный столб на сорока и... "Юлия"... В спаленке красноватый жар. Тишина, а в тишине бормотанье про лесенку и звонок "бр-рынь"...

- Здоровеньки булы, пане добродзию, - сказал Мышлаевский ядовитым шепотом и расставил ноги. Шервинский, густо-красный, косил глазом. Черный костюм сидел на нем безукоризненно; белье чудное и галстук бабочкой; на ногах лакированные ботинки. "Артист оперной студии Крамского". Удостоверение в кармане. - Чому ж це вы без погон?.. - продолжал Мышлаевский. - "На Владимирской развеваются русские флаги... Две дивизии сенегалов в одесском порту и сербские квартирьеры... Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте части"... за ноги вашу мамашу!..

- Чего ты пристал?.. - ответил Шервинский. - Я, что ль, виноват?.. При чем здесь я?.. Меня самого чуть не убили. Я вышел из штаба последним ровно в полдень, когда с Печерска показались неприятельские цепи.

- Ты - герой, - ответил Мышлаевский, - но надеюсь, что его сиятельство главнокомандующий, успел уйти раньше...

Равно как и его светлость, пан гетман... его мать... Льщу себя надеждой, что он в безопасном месте... Родине нужны их жизни. Кстати, не можешь ли ты мне указать, где именно они находятся?

- Зачем тебе?

- Вот зачем. - Мышлаевский сложил правую руку в кулак и постучал ею по ладони левой. - Ежели бы мне попалось это самое сиятельство и светлость, я бы одного взял за левую ногу, а другого за правую, перевернул бы и тюкал бы головой о мостовую до тех пор, пока мне это не надоело бы. А вашу штабную ораву в сортире нужно утопить...

Шервинский побагровел.

- Ну, все-таки ты поосторожней, пожалуйста, - начал он, - полегче... Имей в виду, что князь и штабных бросил. Два его адъютанта с ним уехали, а остальные на произвол судьбы.

- Ты знаешь, что сейчас в музее сидит тысяча человек наших, голодные, с пулеметами... Ведь их петлюровцы, как клопов, передушат... Ты знаешь, как убили полковника Ная?.. Единственный был...

- Отстань от меня, пожалуйста!.. - не на шутку сердясь, крикнул Шервинский. - Что это за тон?.. Я такой же офицер, как и ты!

- Ну, господа, бросьте, - Карась вклинился между Мышлаевским и Шервинским, - совершенно нелепый разговор. Что ты в самом деле лезешь к нему... Бросим, это ни к чему не ведет...

- Тише, тише, - горестно зашептал Николка, - к нему слышно...

Мышлаевский сконфузился, помялся.

- Ну, не волнуйся, баритон. Это я так... Ведь сам понимаешь...

- Довольно странно...

- Позвольте, господа, потише... - Николка насторожился и потыкал ногой в пол. Все прислушались. Снизу из квартиры Василисы донеслись голоса. Глуховато расслышали, что Василиса весело рассмеялся и немножко истерически как будто. Как будто в ответ, что-то радостно и звонко прокричала Ванда. Потом поутихло. Еще немного и глухо побубнили голоса.

- Ну, вещь поразительная, - глубокомысленно сказал Николка, - у Василисы гости... Гости. Да еще в такое время. Настоящее светопреставление.

- Да, тип ваш Василиса, - скрепил Мышлаевский.

Это было около полуночи, когда Турбин после впрыскивания морфия уснул, а Елена расположилась в кресле у его постели. В гостиной составился военный совет.

Решено было всем оставаться ночевать. Во-первых, ночью, даже с хорошими документами, ходить не к чему. Во-вторых, тут и Елене лучше - то да се... помочь. А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не сидеть, а находиться в гостях. А еще, самое главное, и делать нечего. А вот винт составить можно.

- Вы играете? - спросил Мышлаевский у Лариосика.

Лариосик покраснел, смутился и сразу все выговорил, и что в винт он играет, но очень, очень плохо... Лишь бы его не ругали, как ругали в Житомире податные инспектора... Что он потерпел драму, но здесь, у Елены Васильевны, оживает душой, потому что это совершенно исключительный человек, Елена Васильевна, и в квартире у них тепло и уютно, в особенности замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешь себя оторванным от внешнего мира... А он, этот внешний мир... согласитесь сами, грязен, кровав и бессмыслен.

- Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете? - спросил Мышлаевский, внимательно всматриваясь в Лариосика.

- Пишу, - скромно, краснея, произнес Лариосик.

- Так... Извините, что я вас перебил... Так бессмыслен, вы говорите... Продолжайте, пожалуйста...

- Да, бессмыслен, а наши израненные души ищут покоя вот именно за такими кремовыми шторами...

- Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, как у вас в Житомире, а здесь, в городе, пожалуй, вы его не найдете... Ты щетку смочи водой, а то пылишь здорово. Свечи есть? Бесподобно. Мы вас выходящим в таком случае запишем... Впятером именно покойная игра...

- И Николка, как покойник, играет, - вставил Карась.

- Ну, что ты, Федя. Кто в прошлый раз под печкой проиграл? Ты сам и пошел в ренонс. Зачем клевещешь?

- Блакитный петлюровский крап...

- Именно за кремовыми шторами и жить. Все смеются почему-то над поэтами...

- Да храни бог... Зачем же вы в дурную сторону мой вопрос приняли. Я против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов...

- И других никаких книг, за исключением артиллерийского устава и первых пятнадцати страниц римского права... На шестнадцатой странице война началась, он и бросил...

- Врет, не слушайте... Ваше имя и отчество - Ларион Иванович?

Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему так симпатично все общество, которое даже не общество, а дружная семья, что он очень желал бы, чтобы его называли по имени "Ларион" без отчества... Если, конечно, никто ничего не имеет против.

- Как будто симпатичный парень... - шепнул сдержанный Карась Шервинскому.

- Ну, что ж... сойдемся поближе... Отчего ж... Врет: если угодно знать, "Войну и мир" читал... Вот, действительно, книга. До самого конца прочитал - и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер. У вас десятка? Вы со мной... Карась с Шервинским... Николка, выходи.

- Только вы меня, ради бога, не ругайте, - как-то нервически попросил Лариосик.

- Ну, что вы, в самом деле. Что мы, папуасы какие-нибудь? Это у вас, видно, в Житомире такие податные инспектора отчаянные, они вас и напугали... У нас принят тон строгий.

- Помилуйте, можете быть спокойны, - отозвался Шервинский, усаживаясь.

- Две пики... Да-с... вот-с писатель был граф Лев Николаевич Толстой, артиллерии поручик... Жалко, что бросил служить... пас... до генерала бы дослужился... Впрочем, что ж, у него имение было... Можно от скуки и роман написать... зимой делать не черта... В имении это просто. Без козыря...

- Три бубны, - робко сказал Лариосик.

- Пас, - отозвался Карась.

- "Что же вы? Вы прекрасно играете. Вас не ругать, а хвалить нужно. Ну, если три бубны, то мы скажем - четыре пики. Я сам бы в имение теперь с удовольствием поехал...

- Четыре бубны, - подсказал Лариосику Николка, заглядывая в карты.

- Четыре? Пас.

- Пас.

При трепетном стеариновом свете свечей, в дыму папирос, волнующийся Лариосик купил. Мышлаевский, словно гильзы из винтовки, разбросал партнерам по карте.

- М-малый в пиках, - скомандовал он и поощрил Лариосика, - молодец.

Карты из рук Мышлаевского летели беззвучно, как кленовые листья. Шервинский швырял аккуратно, Карась - не везет, - хлестко. Лариосик, вздыхая, тихонько выкладывал, словно удостоверения личности.

- "Папа-мама", видали мы это, - сказал Карась.

Мышлаевский вдруг побагровел, швырнул карты на стол и, зверски выкатив глаза на Лариосика, рявкнул:

- Какого же ты лешего мою даму долбанул? Ларион?!

- Здорово. Га-га-га, - хищно обрадовался Карась, - без одной!

Страшный гвалт поднялся за зеленым столом, и языки на свечах закачались. Николка, шипя и взмахивая руками, бросился прикрывать дверь и задергивать портьеру.

- Я думал, что у Федора Николаевича король, - мертвея, вымолвил Лариосик.

- Как это можно думать... - Мышлаевский старался не кричать, поэтому из горла у него вылетало сипение, которое делало его еще более страшным, - если ты его своими руками купил и мне прислал? А? Ведь это черт знает, - Мышлаевский ко всем поворачивался, - ведь это... Он покоя ищет. А? А без одной сидеть - это покой? Считанная же игра! Надо все-таки вертеть головой, это же не стихи!

- Постой. Может быть, Карась...

- Что может быть? Ничего не может быть, кроме ерунды. Вы извините, батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!.. Вы не сердитесь... но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку никогда бы не устроили... или Надсон, например.

- Тише, ты. Ну, что налетел? Со всяким бывает.

- Я так и знал, - забормотал Лариосик... - Мне не везет...

- Стой. Ст...

И разом наступила полная тишина. В отдалении за многими дверями в кухне затрепетал звоночек. Помолчали. Послышался стук каблуков, раскрылись двери, появилась Анюта. Голова Елены мелькнула в передней. Мышлаевский побарабанил по сукну и сказал:

- Рановато как будто? А?

- Да, рано, - отозвался Николка, считающийся самым сведущим специалистом по вопросу обысков.

- Открывать идти? - беспокойно спросила Анюта.

- Нет, Анна Тимофеевна, - ответил Мышлаевский, - повремените, - он, кряхтя, поднялся с кресла, - вообще теперь я буду открывать, а вы не затрудняйтесь...

- Вместе пойдем, - сказал Карась.

- Ну, - заговорил Мышлаевский и сразу поглядел так, словно стоял перед взводом, - тэк-с. Там, стало быть, в порядке... У доктора - сыпной тиф и прочее. Ты, Лена, - сестра... Карась, ты за медика сойдешь - студента... Ушейся в спальню... Шприц там какой-нибудь возьми... Много нас. Ну, ничего...

Звонок повторился нетерпеливо, Анюта дернулась, и все стали еще серьезнее.

- Успеется, - сказал Мышлаевский и вынул из заднего кармана брюк маленький черный револьвер, похожий на игрушечный.

- Вот это напрасно, - сказал, темнея, Шервинский, - это я тебе удивляюсь. Ты-то мог бы быть поосторожнее. Как же ты по улице шел?

- Не беспокойся, - серьезно и вежливо ответил Мышлаевский, - устроим. Держи, Николка, и играй к черному ходу или к форточке. Если петлюровские архангелы, закашляюсь я, сплавь, только чтоб потом найти. Вещь дорогая, под Варшаву со мной ездила... У тебя все в порядке?

- Будь покоен, - строго и гордо ответил специалист Николка, овладевая револьвером.

- Итак, - Мышлаевский ткнул пальцем в грудь Шервинского и сказал: - Певец, в гости пришел, - в Карася, - медик, - в Николку, - брат, - Лариосику, - жилец-студент. Удостоверение есть?

- У меня паспорт царский, - бледнея, сказал Лариосик, - и студенческий харьковский.

- Царский под ноготь, а студенческий показать.

Лариосик зацепился за портьеру, а потом убежал.

- Прочие - чепуха, женщины... - продолжал Мышлаевский, - нуте-с, удостоверения у всех есть? В карманах ничего лишнего?.. Эй, Ларион!.. Спроси там у него, оружия нет ли?

- Эй, Ларион! - окликнул в столовой Николка, - оружие?

- Нету, нету, боже сохрани, - откликнулся откуда-то Лариосик.

Звонок повторился отчаянный, долгий, нетерпеливый.

- Ну, господи благослови, - сказал Мышлаевский и двинулся. Карась исчез в спальне Турбина.

- Пасьянс раскладывали, - сказал Шервинский и задул свечи.

Три двери вели в квартиру Турбиных. Первая из передней на лестницу, вторая стеклянная, замыкавшая собственно владение Турбиных. Внизу за стеклянной дверью темный холодный парадный ход, в который выходила сбоку дверь Лисовичей; а коридор замыкала уже последняя дверь на улицу.

Двери прогремели, и Мышлаевский внизу крикнул:

- Кто там?

Вверху за своей спиной на лестнице почувствовал какие-то силуэты. Приглушенный голос за дверью взмолился:

- Звонишь, звонишь... Тальберг-Турбина тут?.. Телеграмма ей... откройте...

"Тэк-с", - мелькнуло в голове у Мышлаевского, и он закашлялся болезненным кашлем. Один силуэт сзади на лестнице исчез. Мышлаевский осторожно открыл болт, повернул ключ и открыл дверь, оставив ее на цепочке.

- Давайте телеграмму, - сказал он, становясь боком к двери, так, что она прикрывала его. Рука в сером просунулась и подала ему маленький конвертик. Пораженный Мышлаевский увидал, что это действительно телеграмма.

- Распишитесь, - злобно сказал голос за дверью.

Мышлаевский метнул взгляд и увидал, что на улице только один.

- Анюта, Анюта, - бодро, выздоровев от бронхита, вскричал Мышлаевский. - Давай карандаш.

Вместо Анюты к нему сбежал Карась, подал. На клочке, выдернутом из квадратика, Мышлаевский нацарапал: "Тур", шепнул Карасю:

- Дай двадцать пять...

Дверь загремела... Заперлась...

Ошеломленный Мышлаевский с Карасем поднялись вверх. Сошлись решительно все. Елена развернула квадратик и машинально вслух прочла слова:

"Страшное несчастье постигло Лариосика точка Актер оперетки Липский..."

- Боже мой, - вскричал багровый Лариосик, - это она!

- Шестьдесят три слова, - восхищенно ахнул Николка, - смотри, кругом исписано.

- Господи! - воскликнула Елена. - Что же это такое? Ах, извините, Ларион... что начала читать. Я совсем про нее забыла...

- Что это такое? - спросил Мышлаевский.

- Жена его бросила, - шепнул на ухо Николка, - такой скандал...

Страшный грохот в стеклянную дверь, как обвал с горы, влетел в квартиру. Анюта взвизгнула. Елена побледнела и начала клониться к стене. Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился в лице. Шервинский подхватил Елену, сам бледный... Из спальни Турбина послышался стон.

- Двери... - крикнула Елена.

По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский, за ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.

- Это уже хуже, - бормотал Мышлаевский.

За стеклянной дверью взметнулся черный одинокий силуэт, оборвался грохот.

- Кто там? - загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.

- Ради бога... Ради бога... Откройте, Лисович - я... Лисович!! - вскричал силуэт. - Лисович - я... Лисович...

Василиса был ужасен... Волосы с просвечивающей розоватой лысинкой торчали вбок. Галстук висел на боку и полы пиджака мотались, как дверцы взломанного шкафа. Глаза Василисы были безумны и мутны, как у отравленного. Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул на руки Мышлаевскому. Мышлаевский принял его и еле удержал, сам присел к лестнице и сипло, растерянно крикнул:

- Карась! Воды...

Михаил Булгаков - Белая гвардия Глава 14., читать текст

См. также Булгаков Михаил - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Белая гвардия Глава 15.
Был вечер. Время подходило к одиннадцати часам. По случаю событий, зна...

Белая гвардия Глава 16.
Многая ле-ета. Многая лета, Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а... вознесли д...