СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Иван Кокорев
«Очерки о Москве - ПУБЛИКАЦИИ И ВЫВЕСКИ»

"Очерки о Москве - ПУБЛИКАЦИИ И ВЫВЕСКИ"

Что такое публикация и вывеска - известно всем и каждому. Кому принадлежит честь изобретения их - грекам или римлянам, когда последовало это изобретение, во времена ли глубокой древности или под ведомством истории? - не место здесь и недосуг пускаться в разыскания. Для нас, русского люда, достоверно лишь то, что обе эти принадлежности развитой общественной жизни выдуманы не на берегах Волги, Днепра и Дона; публикация прикатила к нам вместе с первым кораблем, в одном и том же тюке, где заключались цивилизация, аттестация, рекомендация, амбиция, градация, генерация, вариация, грация, репутация, нотация, экскузация, профанация, мистификация, традиция, эрудиция, композиция, кондиция, конкуренция, сентенция, протекция и многое множество всяких акций, анций, инций и енций, содействующих обогащению отечественного языка; вывеска же приехала с зимним обозом натяжеле. Публикация породила у нас, в известном слое общества, поведенцию и надуванцию (ars naduvandi (Искусство надувать.), по выражению одного остряка), но еще продолжает ходить за море для усовершенствования; а вывеска обрусела, как немецкий булочник. Вот все, что можно и позволительно сказать об их истории, и чего, кажется, достаточно для приступа к современному быту той и другой. Была пора, когда слухом земля полнилась, язык доводил до Киева и г-жа Простакова верила, что извозчики лучше всякой географии знают дорогу; прежде по горло было дела кумушкам-вестовщицам и тем добрым людям, которые готовы пять раз на дню пообедать, лишь бы услужить через это ближнему... То ли ныне? Слухи под опалою скептицизма, языку не дают более веры, г-жи Простаковой с огнем не найдешь, удел кумушек - сватовство, а добрым людям, переименованным в порядочные (comme il faut), осталось на долю составлять партию виста... Человек сам стал машиною и требует, чтобы все шло у него, как заведенные часы, и никто не мешался бы не в свое дело. Встретилась ему какая надобность - продать, купить, заложить, - все, что только продается, покупается и закладывается, - он публикует, и дело в шляпе. Машина приготовит перья и бумагу, машина напишет публикацию, машина напечатает ее, машина разнесет во все концы вселенной, кликнет клич, - и будь желаемое хоть на дне морском, а явится оно перед чудодеем, как лист перед травою, по щучьему веленью, по его прошенью, вызванное могучею силою публикации. Рычаг, двигающий эту машину, не нужно называть: его слышат глухие, и видят слепцы; его зовут "презренным", а он сам презирает всех, потому что он и есть та точка опоры, которой искал Архимед, чтобы сдвинуть земной шар с места; и поэтому владетель полновесного груза смело плывет на всех парусах по-широкому морю, а у кого оказывается недовес в баласте или балансе, тот садится на мель, удит рыбу в мутной воде или мечтает да пишет стихи... Но

Пофилософствуй - ум вскружится!

Лучше вот целая кипа публикаций всякого рода, вида и цвета. Посмотрим: "Продается дом на веселом и бойком месте. Требуется лакей трезвого поведения, знающий поварскую должность, а в случае нужды - кучерскую. Иностранец ищет компаньона из русских с капиталом. Сбежала собака, приметами хвост и уши рубленые... Приведена шестерня караковых лошадей, из коих одна известного завода: отец Юпитер, мать Пенелопа..."

Ну, для нас это неинтересно. Мимо. Пусть читают те, кому о сем ведать надлежит. Далее. Мадам такая-то извещает, как о событии чрезвычайной важности, что модистка, которую она ожидала, приехала на днях из Парижа и привезла с собой большой ассортимент уборов а la то, а la это и а la ни то, ни се. Гастрономический (попросту - съестной) магазин уведомляет о первом транспорте свежих фленсбургских устриц, доброты доселе здесь невиданной, так что "оные даже пищат". Содержатель зубного кабинета публикует о получении из Америки "партии лучших искусственных зубов, превосходящих натуральные как в отношении прочности, белизны, так и удобства к жеванию и произношению". Рядом с этой публикацией какой-то добрый человек всенародно объявляет, что у него вставные зубы, которые он приобрел у одного зубоврача в столице, где "обретаются все блага жизни". Ну, эти известия не мешает принять к сведению.

А ведь в самом деле не ошибся добрый человек, сказав, что все блага имеются в столице. Вот кипа публикаций о разных увеселениях: каких здесь нет, и чем не потешает человек человека! Миновав обыкновенные театры, концерты и тому подобное, - потому что здесь не умеют писать порядочных публикаций, - далее видим: Олимп; Олимпический цирк; удивительные эквилибро-механико-гимнастико-конные представления; бриллиантовые фейерверки с великолепным табло; Венеру, проезжающую на огненной колеснице в гости к Плутону; медвежью травлю; концерты на барабанах и кошачьи (первые представляют сражение при Ватерлоо, последние играют польку-мазурку); воздушные полеты; картины живые и туманные; зверей и людей в натуре и из воску; панорамы, диорамы, косморамы; механико-оптико-магические фокус-покусы; египетское волшебство; Геркулесов, Адонисов, тирольцев, американцев, - все это в великолепно-пышных программах, "не щадящее трудов и издержек, ласкающее себя надеждою заслужить благосклонность почтеннейшей публики", возвещаемое в разных чудовищных публикациях (annonce-monstre), вершковыми буквами, украшенное нередко политипажами времен царя Гороха, - все это в состоянии наполнить пустоту обычной жизни людей, которые няньчают-ся с своим временем. Но только что готовишься запеть:

На радость жизнь нам боги дали

вдруг... улыбка замирает на губах, шутка улетает недоговоренная, лицо вытягивается, волосы топорщатся, дрожь пробегает по леденеющему телу... Из-за сборища игр и смехов, как тень в Гамлете, как гроб на пирах древних египтян, мрачно выглядывает следующая публикация: "Фабрика надгробных памятников... Рекомендуются почтеннейшей публике надгробные монументы в новейшем вкусе, с ручательством за прочность оных и за красивую отделку. Образцы можно видеть на всех кладбищах..." О ужас, ужас, ужас!.. Итак, должно умереть, а сперва сесть написать завещание: Вот здесь, когда меня не будет... поставьте памятник новейшего фасона, сделанный на такой-то фабрике... Умереть по милости этого зловещего memento, mori (Помни о смерти.), которое своим появлением отравило радостную минуту и грозит торчать, судя по двум почти годам, беспрестанно в глазах, нагнать тоску, истомить душу, уморить, пока не догадаешься умереть сам, не сделаешься потребителем изделий фабрики или заблаговременно не закажешь себе монумента в новейшем вкусе! Умереть во цвете лет, не дочитав всех публикаций, не посмотрев ни одной вывески!

Так назло, не хочу же, не стану умирать, не поддамся никакой фабрике, хоть распубликуйся она: у меня в руках "Истинный способ быть богатым, веселым, счастливым, здоровым и долговечным"; несомненная польза этого сокровища доказывается третьим изданием. Куплю его - и буду застрахован от всех бед и напастей, в том числе и от фабрики надгробных памятников. Мало того, обзаведусь всем, что может содействовать успешному осуществлению драгоценного "Способа". Разумеется, что потребуется прежде всего: "Копите злато, злато до конца..." Вот "Искусство наживать деньги", сочинение Ротшильда, денежного царя, а такой сочинитель уж, верно, не обманет. Стоит всего три гривенника. Хорошо; куплю я "Искусство", разбогатею, заживу пан-паном, все будет покорно моей воле, - и вдруг влюблюсь, потому что против молнии прекрасных глаз бессилен всякий "Способ"; влюблюсь и не буду любим взаимно: золото мое и сердце отвергнут, над вздохом улыбнутся, клятвам не поверят. Лишусь я сна и пищи, исхудаю, как скелет, и снова буду близок к надгробной фабрике. Что делать тогда?.. О добрая публикация! опять выручаешь ты несчастливца, и с сладостным трепетом сердца читаются следующие строки: "Нет более несчастья в любви, или истинный и вернейший ключ к женскому сердцу, искусство нравиться женщинам, основанное на изучении женской натуры и примененное к духу нашего века". Книга петербургского изделия, цена полтинник, а с пересылкой во все города Российской империи три четвертака. Покупаю этот алмаз любви, и, как говорили в старину, самая неприступная крепость женского сердца спускает предо мною флаг. Будущей супруге своей, вместо свадебной корзинки, дарю "Искусство быть всегда любимою своим мужем"; "Секреты дамского туалета"; "Лучшее приданое для молодых девиц, желающих быть счастливыми в супружестве"; сам запасаюсь "Супружескою грамматикою, посредством которой каждый муж может довести свою жену до той степени, чтобы она была ниже травы, тише воды", - и женюсь в полной уверенности, что буду наслаждаться супружеским счастьем, благодаря и вспоминая бумагопрядильную литературу.

Но не всякий выберет себе такую блистательную долю. Иной пожелает довольствоваться скромною умеренностью, провести свой век тихо, не беспокоя никого и не мешаясь ни во что. Хорошо. Да будет по его желанию. Год за годом, и вот придет к нему старость-нерадость и приведет с собой ватагу немощей. Лечиться скучно, расстаться с жизнью жаль. Что же делать в таком случае? Стоит только купить "Домашнего врача" (если лечебник Енгалычева уже потерял свой давний авторитет), посоветоваться с "Новейшим и вернейшим способом лечить все болезни смесью французской водки с солью", - и здоровье восстановится заново, в самом прочном виде. Это универсальные средства против всех болезней; а специальных и не оберешься: "Нет более геморроя"; "Лечение от запоя и пьянства"; "Трактат о болезнях волос"; "Симпатическое средство против сердечных болезней"... да всех и не сочтешь. Словом, перечитывая публикации, не надивишься, как скоро бумагопрядильная литература вникла во все подробности страждущего человечества, озаботилась о малейших его нуждах и во многом перещеголяла заморскую свою учительницу. Случится кому выжить из ума, ошалеть, - купи "Искусство сохранять память и приобретать, ее потерявши, не обман, а истину", - и ума прибудет палата; бегает какой-нибудь современный человек от долгов, пусть купит "Искусство не платить их", и кредиторы завоют; один бережливый человек желает сократить свои расходы, немаловажную статью в которых составляют счеты сапожника: пусть он пожертвует двугривенным на "Секрет носить сапоги и всякую обувь, не изнашивая", - и сапожный цех обанкрутится; выдумает он, то есть этот бережливый человек, лично, своею особою, заменить кухарку, - к его услугам "Русская поваренная книга, составленная обществом хозяек, под дирекциею знаменитого Яра"; захочет он обойтись без цырюльника, - вот "Способ бриться без бритвы, мыла и воды", придет кому охота посмеяться над готовым остроумием, - извольте разориться на "Зубоскала; Анекдоты всех веков и народов; Приятного и веселого собеседника", - и хохочите до упаду.

Бумагопрядильная литература доставляет "надежных управляющих, которые удесятеряют доходы с имений"; выращивает крыловскую спаржу; преподает "курс светских приличий"; сводит мозоли и бородавки; истребляет клопов и разных насекомых; изобретает новые печи, требующие вдвое менее дров; приготовляет блистательную ваксу, лучшую горчицу; отбивает хлеб у Боско, обнародывая его фокусы; делает солод без сушильни, сахар без заводов; топит сало без котлов; гадает на картах, кофе и бобах, - делает все, что угодно публике, только себя не дает провести на бобах. Лишь бы придумано было заманчивое заглавие ее изделиям да написана ловкая публикация, - и хлопотать более не о чем: земля русская велика и обильна, прокормит не одну тысячу дармоедов...

Мастерица бумагопрядильная литература составлять публикации; но и другие промышленности мало уступают ей в благородном стремлении завлекать публику. Послушайте:

"Не нужно нам более сальных свеч! Их могут теперь заменить такие-то..."

"NN et CR, портные (Marchands tailleurs) из Парижа. Большой ассортимент готового платья. Заказы, исполняемые в 24 часа (не на живую ли нитку?). Экспедиции (!!!) во все губернии. Они ангажируют публику не оставить их своим вниманием..."

"Смерть клопам, тараканам и прочим нарушителям спокойствия мирного крова человека! Нижеподписавшийся ручается своею честью..."

"Правда красильного искусства. Nec plus ultra (До последней степени.) совершенства: старые платья, без распарывания, чистятся и красятся заново в 24 часа..."

"Где вы обедаете, мой почтеннейший, что отрастили себе такую благостыню?" - спрашивает господин-спичка у господина весьма упитанного жизненною полнотою (как видно на политипаже, помещенном в заголовке объявления от одной гостиницы, под которым напечатан этот разговор). - "Постоянно там-то. Чистота, аккуратность, ловкость прислуги, умеренность цен, гастрономический шик на всех блюдах - вот девиз этого заведения, единственного в своем роде..."

Впрочем, русский человек иногда пересолит, занесет такую небылицу в лицах, что сейчас скажешь ему: "нет, брат, не наторел ты еще в надувательской системе". Зато залетные к нам гости, для которых Московия - обетованная страна, кипящая рублями и простофилями (bonhomme),- они тогда только попадают впросак, если какой-нибудь злой дух натолкнет их на мысль перевести свое широковещательное annonce (Объявление.) по-русски. Но на родном их диалекте, на этом конфетном языке, на котором чем больше слов, тем меньше дела, - здесь все шито да крыто. Немец занимается по большей части чернорабочими ремеслами, где дело говорит само за себя; притом солидная наружность и многозначительные ja, ja, so, so, - подымают его по крайней мере на десять процентов. Публикации здесь редко требуются; и француз жить без них не может, и дело у него не будет клеиться, и сам он затрется в толпе грошовых промышленников. Великолепная обстановка, бросающая пыль в глаза, размашистое, высокопарное объявление - вот что подымает его в гору, вот на чем выезжает он, первый в свете краснобай и непременно артист какой-нибудь профессии - хоть ножниц или щипцов. - "Messieurs et mesdames, - говорит он поучительным тоном, как с кафедры, обращаясь к нам, северным варварам: - до сих пор волосочесальное искусство в России находилось на самой низкой степени, нисколько не соответствующей прогрессу других частей цивилизации. Им занимались большею частью ремесленники, не чувствовавшие в себе никакого призвания к этому артистическому занятию. Надобно родиться куафером. Посвятив всю жизнь свою шевелюре, я нарочно покинул Париж, где находился членом одного из знаменитейших волосочесальных заведений, переплыл моря и явился в эту столицу с пламенным желанием принять на себя попечение о ваших головах и головках. Могу смело сказать, что я обладаю всеми сокровеннейшими тайнами куаферии, и успехи мои по этой части не оставляют желать ничего более. Кому не известно, что прикосновение артистического гребня решает участь головки, дебютирующей в свете, а мастерски приколотый цветок или грациозный локон определяют число побед на бале. Для человека хорошего тона прическа то же, что оружие для воина. С этой целью я открыл роскошно комфортабельный зал для стрижки и завивки волос, в котором находятся особые аппартаменты для дам. Здесь имеется все, что может удовлетворить самому прихотливому вкусу: большой запас настоящих французских волос, превосходный ассортимент готовых кос, париков, накладок, буклей, бандо, торсад, лучшие парфюмерии, косметики, феноменальная вода, окрашивающая волосы в одну минуту, и проч., словом, все, что принадлежит до моего искусства. Надеюсь, что публика" и т. д. Надейтесь, г. профессор гребенки, надейтесь; а мы на домашнем совете вздумаем думу крепкую: куда же девалась шелковая коса души-красной девицы, перевитая лентами, пересыпанная жемчугом? кто обрезал кудри русые добра-молодца? - подумаем, вздохнем да и пойдем стричься под приезжую гребенку a la что-нибудь пожалуй хоть a la Russe, если скажут нам, что Париж удостоил издать такую моду.

Стоит еще заметить в публикациях различные прилагательные, какими сопровождается слово продажа: продают - за отъездом, за излишеством, по ненадобности, по обстоятельствам, по нужде... Сметливые покупщики соображают пю этим эпитетам план приступа и ход дела: нужда человеку, воспользуйся ею, прижми его и несколькими удачными покупками составь себе славу умного человека. Впрочем, и продавцы не всегда промах, и слова: обстоятельства, нужда, отъезд - нередко одна приманка, на которую идет крупная рыба. Вообще, известное выражение "дешево и сердито" искушает не одного добропорядочного человека, и, пользуясь этим невинным желанием, многие магазины назначают, кроме громкой Фоминой недели, еще несколько недель в году для продажи "по самым дешевым ценам"; иные вдруг объявят, что спешат распродать ассортимент таких-то товаров "с необыкновенною, неслыханною уступкою", да и публикуют это добрый год, к удовольствию расчетливых покупателей и к пользе своего кармана. А один книгопродавец, которому досадно было видеть, как хватают барыши Ножевая линия с Панским рядом в Фомину неделю, объявил, что у него продаются литературные остатки!!!

Но не все же одни пуфы (по-русски - надуванья) встречаются в публикациях. Много в них вызывающего не одну насмешку; есть в них и горе и тайны, скрытые под формою букв: говорят они и мысли, лишь надо читать их

С толком, с чувством, с расстановкой.

"Одинокий пожилой человек ищет места управителя в надежде заслужить себе вечный приют усердием и честностью. Спросить там-то. Тут же продается канарейка, которая дерется на руке и поет". И вот представляется бедная комнатка-уголок в глухом переулке, в старом деревянном домике; убранство ее - ветхий стол, давно приговоренный к сожжению, стул без задка да матрас с чемоданом вместо подушки. Здесь, на хлебах у какой-то вдовы, приютился в ожидании места объявитель. Издалека притащился он в надежде основаться и дожить свой век в столице. Ни родных, ни знакомых - нет у него никого в огромном городе; был, правда, один сослуживец-однокашник, да он живет теперь в таких палатах, что и подойти страшно; верзила-швейцар стоит у дверей, докладывает по выбору, а на пришельца и не взглянул. Потолкался кое-куда будущий управитель - везде один ответ: "подождите". Ждет он и месяц, и два, и полгода, перебиваясь со дня на день последними крохами; наконец, и крохи под исход, и продавать более нечего, разве единственный заслуженный фрак. Хозяйка отдыха не дает: "когда же, батюшка, разбогатеешь ты деньжонками? Сама вдова горькая, бьюсь как рыба об лед". - "Дай напечатаю в газетах, авось, будет толк, навернется, может быть, какой приезжий помещик", - думает бедняга и отдает трудовой четвертак за скромную публикацию. Но если кому и нужен управляющий, кто поедет такую даль? А когда и завернет случайно наемщик, не сойдутся: не учился, дескать, рациональному хозяйству, осанки управительской не имеет, смирен больно, не сумеет прикрикнуть как должно, распечь кого следует... И опять тягостные дни бесплодного ожидания, опять пуще прежнего пристает хозяйка, грозит жаловаться... "Делать нечего, продам Анночку", - решается бездольный управитель; а Анночка - канарейка, вскормленная и обученная им в счастливые годы. Привез он с собою желтобокую певунью и век бы не расстался с нею, да нужда, авось дадут на редкость рублей двадцать... Новая публикация, новое мучительное ожидание. Кого-то бог пошлет - покупщика или наемщика? Ну, Анночка, прыгни, голубочка, на руку, запой в последний раз бриллиантовой флейтой с раскатами... Ох, нет, ни за что не расстануся с тобой!"

"Гувернантка, знающая языки французский, немецкий и музыку, желает поступить к малолетним детям в самую дальнюю губернию". Почему же в самую дальнюю, в глушь, в Саратов, в Оренбург? почему не здесь, в столице или в ближней губернии? Не высказывается ли тут желание унести далеко от суетной, шумной жизни, от любопытных взоров, от людских пересудов следы душевного горя, неизлечимой сердечной раны, и среди новых впечатлений, однообразного, скромного быта, заглушить в себе грустные воспоминания? Кто знает! Чужая душа, что лес темна.

"Проездом от Арбатских ворот под Девичье потерян старинный кинжал с простой деревянной рукояткой; доставивший его по адресу получит такую-то награду". Это что значит? Потерял антикварий, возивший показывать другому любителю старины свое приобретение, стоившее ему немалых хлопот; поднял потерю уличный мальчишка и, рассмотрев, что ножик крепкий, усердно отточил его на камне и определил исправлять какую-то домашнюю службу? Мигом разнесла публикация весть о дорогой для древно-любителя потере; но, увы! мальчишка не читает газет и ценит свою находку не на вес золота, которое мог бы получить от хозяина вещи, а дешевле обыкновенного ножа, потому что у этого последнего ручка-то костяная... А между тем бедный антикварий не знает себе спокойного часа; чуть стукнули в дверь - кто? не кинжал ли принесли? Займется делом - мысли бегут за мечтами, в строках мерещится узорчатая рукоятка с надписью, объяснение которой доставило ему столько удовольствий; забудется сном - сердце не на месте, и тревожная дума пробуждает ежеминутно.

Потеря другого рода - и другая сторона медали. "На маскараде в Большом театре обронено золотое кольцо, с медальоном из волос, на котором вырезаны литеры Н. И. 18..". Здесь как гадать? Действительно ли волею злой судьбы, потерян сердечный сувенир, или какое-нибудь остроглазое домино похитило его с согласия владельца за ужином tete-a-tete (Tete-a-tete (франц.) - наедине.)? Сожалеет ли потерявший об утрате, или с приятным чувством вспоминает о милой болтовне, которой предшествовало похищение кольца, и только для формы, для успокоения особы, с которой связало его кольцо лет пять тому, публикует во всеобщее известие о сомнительной потере? За неимением фактов решить трудно.

"Отставной унтер-офицер желает быть дядькой или смотрителем за домом; он же может быть камердинером, дворецким и поваром; знает мастерства: сапожное, башмачное и портное". Нет никакого сомнения, это суворовский чудо-богатырь. Бил он турок и поляков, в Париже пировал, под Варшавою стоял, - а теперь, уволенный вчистую, не хочет, да и не может жить без дела: со скуки пропадешь. Нет нужды, что на плечах он носит за шестьдесят: любого двадцатилетнего парня заткнет за пояс. Прошел он сквозь огонь и воду, едал хлеб не из семи печей, - так ему всякая должность знакома, как свои пять пальцев, ничего из рук не вывалится. И малюток он будет няньчить, и за подростками присматривать, и взрослым прислуживать, и кушанье какое угодно состряпает, и платье заново поставит. Не упускайте же такого клада, благо сам в руки дается; а ты, храбрец-кавалер, здравствуй на многие лета!

"Душеприказчики покойного NN (по слухам - миллионера) сим вызывают, по неизвестности местопребывания, единственного его наследника (такого-то), в установленный законом срок, для вступления во владение завещанными ему благоприобретенными капиталами покойного". Итак, оказывается, что богатые дядюшки существуют не в одних романах. Где-то и как застанет счастливца нежданная весть? Может быть, под железным гнетом обстоятельств, в долгу как в шелку; может быть, у него не найдется и рубля, чтобы угостить первого, кто, как живой водою, вспрыснет его этим известием, - у него, который через сутки, отуманенный волшебным превращением, не будет знать, что делать с своим богатством!

Но ведь это одни мечты, работа воображения, заметит иной положительный человек. Спорить не буду; а если угодно вам положительности, потрудитесь прочесть заключительную нашу публикацию: "Отдаются под верные залоги от 30 до 50 тысяч рублей серебр.". Кажется, увесистее нельзя и требовать, даром что напечатано неказисто. Скорее же, скорее все, владеющие верными залогами, садитесь - не на ковер-самолет, изгнанный из употребления, а на паровоз - и спешите по адресу, пока не упредили вас.

Паровоз - эмблема нашего парового века, требующего, чтобы всякий мало-мальски разумный человек хоть бы рысцою, да бежал и успевал за его семимильными шагами, под опасением, в случае обыкновенной ходьбы, прослыть отсталым от века, - паровоз, и ты попал в публикацию "Магазин под знаком паровоза". Что ж это такое? Да ничего более, как вывеска, изображающая паровоз, который мчит на себе колесную мазь, чернила, лошадиные лекарства да бритвы с ремнями, потому что эти предметы, вероятно, выражающие дух века, продаются в означенном магазине.

Следовательно, вывеска - это указатель, способствующий отысканию какого-либо предмета, и название свое получила от того, что вывешивается. Это ясно и не требует никаких филологических изысканий. Публикация - указатель временный, вывеска - постоянный. В древности всякий, занимавшийся какою-нибудь промышленностью, вывешивал признак, по которому легко было бы найти его без расспросов. С распространением образованности обычай этот, по многим причинам, оказался неудобным, слово заменило дело, и возникла новая отрасль живописи - вывескописание. Впрочем, следы древнего обычая сохранились местами еще и доныне; обручник вывешивает над своею лавочкою-мастерскою связку обручей; местопребывание стекольщика означается неказистой рамкой из разноцветных стекол, иногда с изображением долота; лавку шорника указывает висящий на дверях хомут или дуга; на притолоке у дышащего паром окна калачника торчат "крупичаты-горячи". Но скоро-скоро эти незатейливые приметы уступят место вывескам, и скоро все будет вывеска...

Постепенное усовершенствование этих последних можно видеть и в настоящее время; но скромные остатки старины как-то совестятся стоять рядом с надутыми произведениями современности, и почтенная, изъеденная временем наружность их боится сравнения с блестящей золотом и разными узорочьями, видной на всю улицу. - "Ваеннай и партикулярный партъной Иванъ Федаравъ" - прячется подальше от "Marchand-Tailleur de Paris" (Портной из Парижа.); "Авошенная лафка" живет в захолустье от "Магазина колониальных товаров"; "Перукмахер и фершельных дел мастер, он же отворяет жильную, баночную и пиявочную кровь", изобразивший важнейшие моменты своей деятельности на вывеске, украшенной кавалером с дамою, не смеет приютиться рядом с великолепным "Salon pour la coupe de cheveux" (Салон для стрижки волос.). "Въхот взаведения растеряцыю" - устроен на почтительном расстоянии от "Hotel de Dresde"; смиренная домашняя вывеска - лоскуток бумаги, возвещающая, что "Всем доме одаетца каморка", краснеет, глядя через улицу на затейливую дощечку с надписью: "Chambres garnies a louer" (Сдаются меблированные комнаты.).

Антикварию городской жизни любопытно будет заняться исследованием стародавних вывесок; "блюстителю русского языка" может прийти охота побалагурить насчет их ссоры с грамматикою, но нам решительно некогда: животрепещущая современность раскидывается перед нами такой великолепной картиной, поражает столькими диковинами, что нет никакой возможности устоять против ее обольщений.

Кузнецкий мост, Тверская, Никольская, Ильинка - какое зрелище пред очи представляете вы? Домище на домище, дверь на двери, окно на окне, и все это, от низу до верху, усеяно вывесками, покрыто ими, как обоями. Вывеска цепляется за вывеску, одна теснит другую; гигантский вызолоченный сапог горделиво высится над двухаршинным кренделем; окорок ветчины красуется против телескопа; ключ в полпуда весом присоединился бок о бок с исполинскими ножницами, седлом, сделанным по мерке Бовы-королевича, и перчаткою, в которую влезет дюжина рук; виноградная гроздь красноречиво довершает эффект "Торговли российских и иностранных вин, рому и водок".

Это вывески натуральные, осязательно представляющие предметы; а вот богатая коллекция вывесок-картин: узкоглазые жители Срединного царства красуются на дверях чайного магазина; чернокожие индийцы грациозно покуривают сигары при входе в продажу табака, а над ними длинноусый турок, поджав ноги, тянет наслаждение кейфа из огромного кальяна; пышные платья и восхитительные наколки обозначают местопребывание парижской модистки; процесс бритья и пускания крови представляет разительный адрес цырюльни; различные группы изящно костюмированных кавалеров образуют из себя фамилию знаменитости портного дела; ряд бутылок, из которых бьет фонтан пенистого напитка, с надписью "эко пиво!" приглашает к себе жаждущих прохлады; Везувий в полном разгаре извержения коптит колбасы; конфеты и разные сласти сыплются из рога изобилия в руки малюток, а летящая слава трубит известность кондитерской; ярославец на отлете несет поднос с чайным прибором; любители гимнастики упражняют свои силы в катании шаров по зеленому полю...

Но что ж тут удивительного? Товар лицом продается, а публика, хоть и почтенная особа, однако любит разные приманки. Все это тешит взор, а сердце ничуть не шевелит: надписи, надписи - вот отчего оно бьется сильнее обыкновенного. Какой прогресс, какое быстрое развитие, какая скороспелость!.. Смотришь - и не верится, начнешь думать - и мысли врозь от радости. Русский дух насолил не одному порядочному человеку, а здесь его и видом не видать, и слыхом не слыхать, и баба-яга может разъезжать безбоязненно во все четыре стороны. Париж, настоящий Париж, то есть, разумеется, самый заманчивый уголок его, в футляре и за стеклом, чтобы наш северный мороз не пошутил с залетным гостем... A la mode du jour, au pauvre diable, a la coquete, a la renommee, a la confiance, a la locomotive, au Rocher de Cancale, a la ville de Paris, a la ville de Lyon, a la ville de Moscou... (Часто встречавшиеся вывески французских магазинов "Последние моды" - "Дешево" - "Кокет" - "Репутация" - "Доверие" - "Двигатель" - "Скала Канкаль" - "Париж" - "Лион" - "Москва"...) Позвольте, как же это Москва попала в Моску, и из златоглавой первопрестольной столицы-матушки сделалась виллой? Да так! Век приказал, а кто смеет спорить с веком: поневоле нарядишься в маскарад...

Мало ли чего не знала и о чем не воображала добрая старушка прежде! Были у ней, например, просто лавки да ряды, что ломились под товарами; прошло не много, не мало лет - и магазины затерли лавки чуть не в грязь; минуло еще годков десять - приехали депо, и теперь, куда ни погляди, везде депо: у хлебника депо печенья, у табачника главное депо сигар, у помадчика депо благовонных товаров, здесь депо пиявок, там депо дамских кос... Потом пожаловали пассажи, галереи, маленькие базары и a la, которые, по-видимому, имеют волшебную силу притягивать к себе русские кошельки и опорожнять их a la так или сяк. Прежде, например, один русский человек, портной по профессии, Иван по имени, Иванов по отчеству, вздумал написать на своей вывеске, что он "из немцев", вздумал единственно потому, что немцам на Руси шибко везло, - написал и сел у моря ждать погоды. Куда! не тут-то было: земляки подняли такую тревогу, такой хохот, что чуть не сжили бедняка со свету. А потом, лет через двадцать появились freres Kousmin, freres Pantelejeff, Wolkof pere et fils, Williamson Koubasoff (Братья Кузьмины, братья Пантелеевы, Волков отец и сын, Вильям сын Кубасов.) (в паспорте значится: Василий Васильев из Коломны), Егор обратился в Жоржа, Федор в Теодора, - и ничего, все с рук сошло, и теперь еще сходит, потому что "нам без немцев нет спасенья", и смесь французского с нижегородским долго еще будет теснить смиренный русский язык... Прежде, например, Москва в простоте сердца верила, что запрос в карман не лезет, и что если изба красна углами, то и лавка хороша не зеркальными окнами, не лаковыми шкафами, не в барашки завитым commis (Продавцом, заведующим.) и не вертлявою dame du comptoir (Продавщица.). Вдруг подул ветер с полуночи, и все перекувырнулось вверх ногами, и русский человек, особенно бородка, сделался таким плутом, что без обману и часу не проживет, и торговаться стало стыдно, mauvais ton (Дурной тон.), и в лавках наступили холод с темнотою, и сидельцы разжалованы были в неучи. Prix-courant, pris-fixe (Прейскурант, цена без запроса.) - как магнит, потянули к себе покупателей, и добрые люди, не морщась, приплачивали по пятидесяти процентов и за комфорт магазина, и за галантерейное обхождение commis, и за улыбочки конторщицы: дорого, дескать, да мило. Счет всегда круглый, рубли да рубли en argent и удивительно как округляет карман. К счастью, снова проглянуло солнышко и разогнало туман, застлавший было всем глаза. Перекрестился русский человек, нанял целый дом, разубрал его как следует, битком набил товарами собственных своих трудов, обозначил скромной надписью: "Русские изделия" - и заторговал на славу. Десятки тысяч рублей оборачиваются здесь ежедневно, сотни тысяч переходят из рук в руки в других местах, где дело делается по-русски, не в затейливом магазине, а просто в лавке, в полутемной палатке, не обозначенной даже и вывескою. И если покупателю нужны не bijoux, не parfumerie с galanterie и не bonbon'ы (Ювелирные украшения, парфюмерия, галантерея, конфеты.) да разные вздоры, он может смело, с полным доверием к старинному "праву-слову", обратиться к земляку, помня, однако, что на грех мудреца нет, и в семье не без урода.

"Но вкус, - слышатся возражения, - вкус: кто даст нам его? Ведь мы и с заграницею торгуем одними сырыми, грубыми произведениями: салом, кожами, пенькою!" О вкусах никто и не спорит, господа. Законодательство по этой части, издание мод, острот, любезностей, болтовни и всяких вздоров пусть и остается, по праву давности, за великой нацией. Например, касательно одежды - пусть они одевают нас, лишь бы в лапти не обули; пусть чистят наши перчатки, лишь бы вовсе нас не обчистили; касательно волос - пускай привозят сюда французские, лишь бы наши при нас остались; касательно болтовни - пускай тешатся сколько душе угодно, только бы не нам пришлось платить за чужие грехи, и прочее, и так далее.

Впрочем, это дело уже решенное, и отставные учителя наши давно пользуются своими преимуществами безданно, беспошлинно. Вон - длинный ряд вывесок, возвещающих место жительства разных артистов по части гребенки, иголки, шила и ножниц: это все знаменитости. Такой-то, одна фамилия, без всяких атрибутов ремесла, - и фамилия эта гремит. Мало того: если Пьер был знаменит, то и Жан, называя себя его successeur (Преемник.), пользуется такою же известностью; если основатель магазина нажил своей профессией дом, то его преемник питает надежду нажить два...

Может быть, надоело глазеть на мертвые вывески, - так смотрите на живые, на ходячие: не одна Москва - весь свет полон ими...

Иван Кокорев - Очерки о Москве - ПУБЛИКАЦИИ И ВЫВЕСКИ, читать текст

См. также Кокорев Иван Тимофеевич - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Очерки о Москве - САМОВАР
I Кипит медный богатырь; полымем пышет его гневное жерло; клубом клуби...

Очерки о Москве - СБОРНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ
Что вам угодно? - Охотничье ружье, которое бьет наверняка в пятидесяти...