СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Пантелеймон Сергеевич Романов
«Русь - 13»

"Русь - 13"

Часть IV

I

С момента объявления войны вся Европа пришла в лихорадочное движение.

Она была похожа на загоревшуюся с разных концов деревню, когда люди стоят и с замиранием сердца ждут, куда кинет ветер, какая ещё изба загорится.

Так и здесь все с нетерпением ждали, какая ещё держава выступит.

В состоянии войны находились уже пять государств. С одной стороны - Германия, Австрия, с другой - Россия, Франция и Сербия.

И уже это давало небывалую в истории цифру войск - около пятнадцати миллионов человек, призванных под ружьё.

По единодушному заключению правительств России и Франции, Германия была признана инициатором загоревшейся войны и мечтала о том, чтобы расширить посредством захватов свою территорию и укрепить своё влияние над миром.

Тогда как Россия выставила на своём знамени самоотверженную защиту свободы единоверных славян и не помышляла ни о каких захватах (кроме приобретения Константинополя и проливов, а также отобрания Армении у турок и освобождения Галиции из-под власти Австро-Венгрии).

Франция, выступившая "по долгу чести" как союзница России, была вполне солидарна с ней в высоких освободительных целях.

Она, со своей стороны, жаждала освободить Европу от бронированного кулака Германии, тем более что таким путём ей можно было отобрать у Германии Эльзас и Лотарингию и многое другое, что ещё задолго до выступления Германии было обусловлено и точно договорено между Россией и Францией.

Выступление Японии и Черногории, а в особенности Бельгии на стороне России и Франции было встречено ими с таким восторгом, что на время даже забыли о Сербии, первоначальной жертве германского империализма.

Глаза всех были устремлены на Англию, владычицу морей. Её выступление на той или на другой стороне было бы роковым для тех, кто оказался бы её противником.

Англия молчала. С одной стороны, в качестве официального посредника мира всё ещё надеясь на предотвращение дипломатическим путём ужасного бедствия, с другой - боясь, как бы из-за её слишком поспешного выявления своей позиции не расстроилась уже разгоравшаяся война. Последнее лишало её возможности ослабить некстати возросшую мощь Германии и заодно отобрать её африканские колонии.

Наконец, 23 июля, когда германские войска вторглись в Бельгию, Англия объявила о своём выступлении на стороне России и Франции.

Освободительный характер войны, отсутствие захватнических целей и сознание своей правоты давали державам тройственного согласия высокое одушевление и моральный подъём.

Русская интеллигенция говорила, что эта война является самой благородной из всех ранее бывших войн именно потому, что её цель - защитить слабейшего и сохранить мир в Европе, который нарушила Германия.

Но если бы в тот самый момент, когда улицы и площади всех столиц Европы были покрыты толпами патриотически настроенной публики, Германия с Австрией отказались бы от своих требований и война прекратилась - то все эти люди были бы поражены, как громом, раздавшимся среди ясного неба.

Разочарование и упадок духа больше всего охватили бы, конечно, воинственно настроенных промышленников. А многие почувствовали бы, что у них украдена надежда на яркую перемену жизни и новую романтику.

Так бывает, когда скучающие гости приготовились было к блестящему фейерверку и весёлой прогулке, но вдруг из-за плохой погоды отменилось и то и другое.

II

Современники писали и говорили, что не было ни одной сколько-нибудь значительной группы, которая высказывалась бы против войны.

В самом деле, начавшиеся было во время приезда Пуанкаре по всей России забастовки с баррикадами на улицах, как протест против подготовлявшейся со стороны правительств России и Франции бойни, были сравнительно легко ликвидированы, бунты среди призванных запАсных также легко и быстро были усмирены, за исключением Барнаула, где пришлось пустить кровь несколько раньше, чем предполагалось.

Даже у большинства рабочих, как сообщали правительственные газеты, после принятия министерством внутренних дел соответствующих мер, "стал наблюдаться заметный поворот к патриотизму, и все нездоровые социалистические настроения были быстро изжиты". За границей было то же.

Ещё за день до того, как раздался первый выстрел, и германская социал-демократия, и французские официальные социалисты, и английские тред-юнионисты - все рабочие партии, входившие в состав Второго интернационала,- говорили, что готовящаяся война явится империалистической бойней, вызванной буржуазией о б е и х коалиций. И все эти партии, организации и вожди, вроде Вандервельде, Густава Эрве и Шейдемана, призывали рабочих бороться против этой преступнейшей из войн.

Но едва только раздался первый выстрел, как Вандервельде удостоился неожиданной для него чести получить министерский портфель, Эрве внезапно охватил патриотический энтузиазм, а в Англии в органе британской социалистической партии "Жюстис" появилась статья, в которой говорилось, что они, социалисты, постараются употребить всё своё влияние к установлению возможно скорее разумного мира, н е с т е с н я я усилий правительства, направленных к одержанию быстрой победы на суше и на море.

Таким образом, западные социалисты стали верными союзниками своих правительств.

Общее единение нарушала только группа Розы Люксембург и русских большевиков во главе с Лениным, который и до первого выстрела, и п о с л е него писал, что "целью войны является борьба за рынки и стремление одурачить, разъединить и перебить пролетариат всех стран, натравить наёмных рабов одной нации против наёмных рабов другой на пользу буржуазии".

Либеральная русская интеллигенция, наследница Хомяковых и Киреевских, чувствовала, что наконец-то настал великий час, когда русский народ призван показать перед всем миром свою моральную силу и беспримерный патриотизм, которым издавна славилась Россия.

Патриотический подъём в самом деле вспыхнул с необычайной силой. Он проявлялся в бесчисленных манифестациях, торжественных молебствиях. Отравляли это настроение только рабочие. Так, например, проходя с манифестацией в Москве мимо дома генерал-губернатора, они запели "Дружно, товарищи, в ногу", а в Петербурге провожали призванных запАсных с красными флагами и революционными песнями.

Дворянство, земства, городские управления и отдельные лица - все они посылали телеграммы правительству с заявлениями о готовности защищать родину до последней капли крови.

И чем больше людей и учреждений посылало такие телеграммы, тем большее количество людей оказывалось вынужденным сделать то же, чтобы их молчание не было понято как проявление холодности и отсутствия патриотизма.

Вспоминались времена Минина и Пожарского. Говорили, что купечество и промышленники исполнят свою роль Мининых и дадут неисчерпаемые источники средств.

В состоянии этого подъёма хотелось, чтобы события начались как можно скорее и уж наверное.

Даже многие из принципиальных противников всякого насилия были готовы приложить свои силы к общему делу, но при условии, чтобы их помощь не служила убийству людей. А если бы и служила, то при условии, что эта война является последней.

И так как эта война, по их мнению, последняя, то каждый должен, не колеблясь, пожертвовать всем, отдать все силы без всяких разговоров на великое дело освобождения мира от грубой силы германского милитаризма. И враг тот, кто осмеливается говорить против войны!

Стали популярны слова Николая II, который сказал, что он не прекратит войны до тех пор, пока хоть один неприятельский солдат останется на его земле, и что он доведёт до конца войну, какою бы она ни была.

Это изречение, хоть и было повторением чужих слов (Александра I в войну с Наполеоном), влило новую струю подъёма и вызвало целую бурю энтузиазма с коленопреклонением столичной публики перед Зимним дворцом. Потом конец фразы переврали и стали говорить: "Доведём войну до конца, какой бы он ни был".

Это изречение и явилось лозунгом, под которым пошла вся буржуазная интеллигенция и который слил воедино почти все её враждовавшие до того группы.

III

Если бы в яркое солнечное утро 22 июля 1914 года посмотрели на Москву откуда-нибудь издали, например, с Воробьёвых гор, то показалось бы, что в ней всё обыкновенно, как всегда.

Так же блестела на лугу и на тенистом берегу под берёзами не высушенная ещё солнцем роса. Так же, как всегда, по другую сторону реки виднелись огороды с капустой, пустующие места, какие-то сорные, занавоженные пространства, которые всегда бывают на окраинах больших городов.

А за ними в тумане и утреннем дыму искрились и сверкали кресты церквей, полыхали на солнце вечно новым золотом купола соборов, темнели древние, как бы обросшие мохом столетий, кремлёвские башни. И надо всем этим возвышался блещущий, сверкающий золотом громадный купол храма Христа.

Была та тишина и ясность воздуха и резкость очертаний, какие бывают только в ясные предосенние утра. Но уже при самом въезде в город сразу было видно, что случилось что-то огромное, что подняло на ноги всю старую Москву с её тесными кривыми улицами, крестами старинных церковок, чайными, трактирами и булочными с кренделями в окнах.

Вниз по Тверской, по Лубянке и Мясницкой от Красных ворот, запрудив улицы и тротуары, шли толпы людей. Над головами их впереди колыхались портреты царя, короля сербского, несомые на длинных шестах, похожих на те, на которых носят церковные хоругви. Пение гимна, слышное ещё издали, отдавалось в переулках, сливаясь и мешаясь с пением других процессий.

Из раскрытых на утреннее солнце окон, высунувшись до пояса, смотрели те, кто не вышел на улицу, и что-то кричали, махали руками и платками.

- Поднялась, матушка,- сказала, перекрестившись, какая-то старушка в чёрной шали и с плетёной корзиной на руке, когда два людских потока - один со стороны Лубянки, другой - с Большой Дмитровки - соединились на Театральной площади в сплош­ное море голов.

В одном месте пели гимн, в другом - "Спаси, господи, люди твоя", и два мотива, перемешиваясь и перебивая один другой, сливались с бодрым и более скорым по темпу звоном колоколов ближней церкви в Охотном ряду.

Иногда поток останавливался, мальчишки перебегали на тротуар и вскакивали на тумбы, чтобы лучше видеть.

Какой-то военный говорил речь, стоя в остановившемся автомобиле. Что говорил, не было слышно, но вся залившая площадь толпа была полна одним чувством и только ждала заключительных слов, чтобы закричать "ура", замахать шапками, платками и тронуться дальше.

Крики толпы, речи ораторов, возбуждённый говор шедших в рядах людей, колоколь­ный звон - всё это сливалось в один поток звуков, наполнявших вместе с потоками утреннего солнца площади и улицы Москвы. И вдруг донеслись откуда-то совсем новые звуки, звуки полковой музыки, ещё более бодрые, ещё более отвечавшие тому чувству, ка­ким была полна толпа.

- Идут, идут! - закричали кругСм. И все, приподнимаясь на цыпочки, вскакивая на тумбы, на камни от чинимой мостовой и нажимая друг на друга, тянулись увидеть войска, первыми отправлявшиеся на позиции.

С горы Лубянской площади мимо старой Китайской стены шли ряды войск, поблёс­кивая на солнце мерно колеблющейся щёткой штыков и приковывая к себе общее внимание новой, странно-непривычной для глаза походной защитной формой.

Войска, казалось, без конца выливались сверху, занимая всю середину улицы и оттесняя на две стороны чёрную толпу народа.

Впереди блестевших на солнце медных инструментов оркестра ехали в ряд на красивых вычищенных тонконогих лошадях четыре офицера в фуражках и перчатках. Лошадь под одним, возбуждённая толпой и криками, всё повертывалась боком, поперёк движения, горячилась и гнула кольцом шею, роняя с удил пену. Офицер, пришпоривая коня, выравнивал его в голову с остальными, не замечая устремлённых на него взглядов всех бесчисленных людей, наполнявших площадь.

На углу Воскресенской площади, у ресторана Тестова, стоял человек в поддёвке, в белом картузе на курчавых волосах и разгоревшимися глазами провожал проходившие мимо него на Красную площадь шеренги солдат, мерно и звучно отбивавших шаг в своих новых, выданных для похода сапогах.

Он то оглядывался на махавших из окон платками, то в нетерпении поднимался на цыпочки и водил глазами по сторонам с тем беспокойно-приподнятым видом, с каким об­щительные люди, взволнованные зрелищем, ищут, с кем бы поделиться своим чувством.

- Владимир, и ты здесь? - сказал, подойдя к нему сквозь толпу, высокий и спокойный человек в сером костюме, серой шляпе и пальто, перекинутом на руку.

Спрошенный растерянно, как бы не отдавая себе отчёта, оглянулся, и вдруг всё его лицо, ещё отражавшее на себе настроение толпы, мгновенно преобразилось. В нём выразилось величайшее удивление и радость.

- Валентин!.. - закричал он, широко раскрыв объятия, так что близ стоявшие удив­лённо оглянулись,- чтоб тебя! Откуда ты? Ведь ты говорил, что в Питер поедешь?

- Туда я ещё не доехал. Задержали, как всегда, важные дела.

- Не доехал? - как эхо, повторил Владимир и сейчас же с другим выражением при­бавил: - Видал, сколько народища? Сила-то какая, сила-то! Вот она, Русь, матушка! Нас­тал великий час, как говорил Авенир. Именно, брат, великий час! Ура-а! - закричал он вдруг, как ужаленный, когда из-за поворота улицы показались казаки с лихо заломленными папахами и с пиками у стремян.

Он хотел было вскочить на свободную тумбу, чтобы взмахнуть картузом, но не попал ногой. Ближние, оглянувшись на него, сначала было засмеялись, потом тоже закричали "ура", и этот крик прокатился гулко по всей площади.

Где-то близко заиграл военный оркестр. Кто-то крикнул:

- Да здравствуют славные казаки!

И опять по всей площади, всё усиливаясь, прокатилось "ура", смешалось с музыкой, но не заглушило её, а слилось в сплошной гул.

- Первый раз их столько вижу,- восторженно сказал Владимир,- вот какие они!..

- Я уже во второй,- отозвался Валентин,- в девятьсот пятом году видел.

- Валентин, голубчик, пробьёмся на площадь! - говорил Владимир каким-то плачущим голосом.

- Что же, пробьёмся,- согласился Валентин.

- Ты что-то равнодушен, кажется? - спросил вдруг Владимир, внимательно и настороженно взглянув на Валентина.

- Ну, как равнодушен, я не равнодушен.

- То-то брат, нельзя,- момент такой.

Толпа, колыхнувшись, двинулась куда-то вперёд, и в очистившееся пространство ри­нулись новые толпы.

Старая дама в чёрной со стеклярусом шляпке испуганно поднималась на цыпочки и оглядывалась, точно потеряв выход. Барышня с молодым человеком в форменной судейской фуражке, до этого стоявшие на тротуаре прижатыми к стене, тоже бросились вперёд.

И все, подчиняясь не своему движению, а движению массы, шли вперёд, спираясь воронкой в воротах Иверской часовни. Проходили с гулким под сводами говором и выливались на широкое пространство Красной площади с её часами на Спасской башне и храмом Василия Блаженного, кресты которого виднелись из-за толпы.

На площади была та же сплошная, тяжко колыхавшаяся масса голов, над которыми в чистом воздухе поднимались, колеблясь и сверкая золотом наконечников, хоругви и портреты в золотых рамках.

- Ратников ополчения, говорят, призывают; уж расклеено.

- Куда так много сразу?

- Чем больше, тем лучше. Навалимся сразу всем народом, и готово! - говорили в толпе.

- Нет, это ошибка,- офицеров запаса призывают. Сегодня разъяснили.

- Ну, значит, моя очередь пришла,- сказал Валентин, прислушиваясь к разговору.

- Как? - вскричал Владимир.

- Так. Я офицер запаса. В японской войне был.

- От души поздравляю!

- Поздравлять тут, положим, особенно не с чем...

- Ну как же, милый, в такое великое время быть участником... Нет, ты что-то равнодушен, ей-богу, равнодушен! Как это в такую минуту даже ни разу не крикнуть?

- Что ж, и будем все кричать!

- Нет, ты не русский человек... Вон, вон, смотри, идут! Вот что такое русская душа: вчера ещё ходили все сонные, а сейчас что! Кликни клич, и все поднимутся. Ура-а! Пос­той, говорят что-то... Ура! Правильно, умрём за Сербию, всё отдадим! Верно: Минины и Пожарские.

- А ты знаешь, где эта Сербия? - спросил Валентин.

- Черт её знает, где-то на востоке. Дело не в этом, а в подъёме,- сказал, отмахнувшись, Владимир.

Он был в таком самозабвенном состоянии подъёма и возбуждения, что, казалось, ничего не был способен понимать.

- Ты один у отца или есть ещё кроме тебя сыновья? - спросил Валентин, оглядывая с каменного крыльца рядов бесконечное море народа.

- Один, брат...

- Значит, ратник второго разряда,- сказал Валентин и, замолчав, стал опять смотреть по сторонам.

Владимир тревожно оглянулся на Валентина.

- Как - ратник?.. - проговорил было он озадаченно, но в это время в толпе произошло движение и кругом возбуждённо заговорили:

- Розов! Розов!

Это был известный всей Москве, знаменитый своим необычайным басом протодьякон.

Издали было видно, как он, окружённый духовенством, взошёл на каменное, обведённое решёткой возвышение лобного места, развернул какую-то бумагу и, оправив сзади свои густо кудрявые волосы, приподнял лист в правой руке, как поднимает дьякон орарь, когда читает ектенью перед царскими вратами.

Вокруг всё стихло.

- Мы, божьей милостью...

Слова протодьякона слабо раздавались под открытым небом, и дальним было не слышно, но все они, притихнув, жадно смотрели, устремив на него отовсюду глаза.

Это был манифест объявления войны Германии.

Розов кончил и сложил лист. Запели "Спаси, господи, люди твоя", потом "ура" смешанным гулом, в одной стороне начинаясь, в другой кончаясь, перекатывалось по огромной площади.

- С кем же это, батюшка? - спрашивала какая-то старушка в платочке, прикрывая глаза рукой от солнца.

- С Германией... С Германией и Австрией. Да уходила бы отсюда,- задавят!

- Против двух, значит? Спаси, царица небесная!

Ещё что-то читали, говорили речи, кричали "ура". Проходили полки солдат со знамёнами и музыкой в одном направлении, навстречу им шли другие, смешивались звуками и мерным стуком тысяч ног и заворачивали на Ильинку.

Иногда какой-нибудь штатский вскакивал на первое попавшееся возвышение и говорил речь. Толпа, начавшая было редеть, опять собиралась в плотную массу около говорив­шего, как будто всем было жаль, что скоро кончилось возбуждающее зрелище, и не хотелось расходиться.

Издали доносились только отдельные слова речей и выкрики:

"Освободительная!.. Начали не мы... пойдём до конца, иначе народ не простит. Пойдём на все жертвы!"

- Ура, на все жертвы! - крикнул Владимир.

И когда наконец все стали расходиться, Владимир всё ещё возбуждённо говорил, кричал "ура" и размахивал зажатым в кулак картузом; потом, обращаясь к Валентину, сказал:

- Как раз, брат, перед Мининым и Пожарским стоим. Триста лет! Умру - не забуду.

- Да, история повторяется,- сказал Валентин; потом, глядя куда-то вперёд рассеянным взглядом, другим уже тоном прибавил: - А ты смотри, ведь тебя тоже могут заб­рать.

- Да ведь я второго разряда!

- Мало ли что второго разряда. Ты загодя поступил бы в какое-нибудь безопасное место.

Владимир тревожно посмотрел на приятеля и, замолчав, притих. Потом проговорил:

- Спасибо, брат, что сказал. Об этом действительно надо подумать.

IV

Было уже четыре часа. С Москва-реки сошло солнце, и только противоположный берег её с рядом домов на набережной был ярко освещён.

По улицам проходили поредевшие уже манифестации. Уставшие люди шли вразброд, большею частью перебегая на тротуары с булыжной мостовой.

В церквах звонили к вечерне.

- Мы что, на вокзал, что ли, идём? - спросил Владимир, продолжавший идти с каким-то рассеянным и пришибленным видом.

- Пройдём на вокзал.

- Эх,- сказал Владимир,- вот когда вдруг вспомнилось всё! Помнишь, как на даче у меня были? Вот жизнь-то была! Небось, Авенир сидит сейчас у себя на крылечке, в лугах за рекой заходит солнце, внизу река с паромом, ивовые кусты над рекой... Кончилось, брат, всё! Не вернуть... Вон, поехали... - прибавил он, указав на извозчичьи пролётки, обгонявшие их. В пролётках сидели офицеры с вещами и родные, ехавшие провожать их.

На вокзале, с его огромным широким входом и круглыми часами над ним, была сплошная толпа. Шинели офицеров, шляпы штатских, приподнятая возбуждённость, сплошной говор, слёзы женщин - всё это указывало на необычайность положения собравшихся здесь людей.

Офицеры, отправлявшиеся на позиции, все с новыми чемоданами, держались бодро; окружённые кучками родных и знакомых, шутили, курили, преувеличенно громко смеялись.

Какая-то старая дама в шляпке с лиловыми цветами, прижав к дрожащим губам платок, смотрела на молоденького безусого офицера, очевидно, сына, и крестила его каждую минуту. А он краснел и, недовольно оглядываясь, говорил:

- Мама, ну будет вам... на вас все смотрят.

В другом месте несколько молодых женщин в перчатках и шляпках стояли около двух офицеров, очевидно, родных братьев. Знакомые мужчины, пришедшие провожать, чувствовали себя неловко, так как всё уже было переговорено, шутить неудобно, а стоять молча - тягостно. И поэтому, когда показывалось какое-нибудь важное лицо, то все, как бы пользуясь благовидным предлогом, обращали на него всё своё внимание, перешептывались, указывая на него друг другу глазами. И только женщины, не отвлекаясь ничем, выказывали неослабевающую любовь и внимание к отъезжающим.

Раздался звонок, отозвавшийся тревожно, точно роковым ударом в сердцах тех, кто ехал, и ещё больше в сердцах тех, кто провожал. Забегали носильщики в фартуках с бляхами на груди.

- Мама, мы здесь! Петя, Иван Петрович пришёл! - раздавались то там, то здесь голоса. И голоса эти были не обычные, а наэлектризованные ожиданием мучительной и неизбежной минуты расставания, когда в последний раз близкие люди перешагнут порог вокзала на платформу, рассядутся по вагонам и поезд увезёт их в неизвестную даль.

И этот поезд, стоявший под стеклянным навесом вокзала, казался необычным поездом уже потому, что в нём не ехало ни одной женщины из тех, что в шляпках и вуалях приехали провожать. А присутствие сестёр милосердия с красными крестами и белыми косынками ещё более подчёркивало смысл того, куда ехали эти люди в офицерской и солдатской походной форме.

На одной из платформ, в промежутках между вагонами, стояли покрытые брезентом орудия, притягивавшие к себе взгляд всех провожавших.

Где-то заиграла музыка. Потом, торопливо расчищая кому-то дорогу, прошли военные. За ними - несколько хорошо одетых мужчин в штатском. И впереди них высокий военный с короткой седеющей бородой и орденом между распахнутыми бортами шинели. По пути его прохождения все офицеры вытягивались и щелкали шпорами.

Заиграли гимн. Все сняли шляпы, офицеры взяли под козырёк. Потом кто-то (не вид­но было за толпой) говорил выкрикивающим голосом речь, после чего закричали "ура" и стали махать платками и шляпами.

После второго звонка начались торопливые прощания. Знакомые, принуждённые быть свидетелями грустных сцен, несколько отходили или отвёртывались. Виднелись платки у глаз, руки, крестившие сыновей, мужей.

- Хуже нет - прощаться,- сказал Владимир, у которого защипало в носу и зачесались глаза.

А из товарных вагонов, где рассаживались солдаты, каким-то вызывающим диссонансом неслись звуки гармошки и слышался лихой присвист и по доскам топот ног, выплясывавших трепака. А внизу стояли женщины в платках и с дрожащими губами смотрели на эту пляску.

Наконец пробил третий звонок. Жён оторвали от мужей, отъезжающие вскочили на площадки вагонов и, празднично улыбаясь, махали платками через плечи и головы других. Поезд, сопровождаемый криками "ура", музыкой, медленно тронулся и, всё ускоряя ход, пошёл своими площадками вровень с высокой платформой. За ним бежали провожающие, обегая по перрону столбы, как бы пользуясь возможностью хоть ещё одно лишнее мгновенье увидеть родное лицо.

А когда скрылся последний вагон с зажжённым уже, несмотря на ранние сумерки, красным фонарём сзади, на перроне стало странно пусто, сиротливо. И людям, толпившимся на перроне, точно жутко стало возвращаться одним, когда ещё полчаса назад они ехали сюда со своими близкими на извозчиках, и ещё полчаса назад держали руки любимого человека в своих руках, как бы стараясь перед разлукой сильнее запомнить ощущение от прикосновения к этим рукам.

Около решётки столпилась публика. Там билась в истерике молодая красивая женщина, у которой шляпа сдвинулась набок и всё лицо было залито слезами.

Владимир весь сморщился, когда проходил мимо неё.

Когда вышли на площадь, он сказал, обращаясь к Валентину:

- Да... вот, брат, какая это штука-то...

- А ты думал - какая? - сказал, усмехнувшись, Валентин и прибавил: - Да, теперь началась серьёзная игра, в которой, вероятно, проиграют те, которые меньше всего ожидают этого.

- Куда же теперь? - спросил Владимир.- И вообще ты куда?

- Я сегодня спешно еду в Петербург, куда меня уже давно вызывали телеграммой.

Он остановился на площади, чтобы купить папирос, и вынул из портмоне пятирублёвый золотой.

Владимир испуганно схватил его за руку:

- Придерживай теперь золото. Трать лучше бумажки.

V

Но здесь случилось нечто до такой степени странное, что у Владимира всё спуталось в голове.

Валентин сказал:

- Ты любишь настоящих русских людей. Пойдём, я сведу тебя к одному человеку. Зовут его Фёдором Ивановичем Дурновым. Он питает пристрастие к церковному пению и благоговеет перед национальными талантами и выдающимися людьми. А сам занимается какими-то торговыми делами.

- Значит, свой брат,- сказал Владимир.- Идём.

Едва они отошли на несколько шагов от табачного киоска, как сзади раздался окликнувший кого-то неуверенный голос:

- Андрей Шульц?..

Валентин быстро обернулся.

- Черняк?.. - сказал он и остановился.

Сзади них шёл человек в пиджаке, с перекинутым на руку пальто и в очках, из-за которых пристально смотрели чуть прищуренные глаза. Снятую для прохлады шляпу он держал в руке.

Валентин ждал, когда незнакомец подойдёт к нему. А Владимир, поражённый тем, что у Валентина оказалось какое-то другое имя, прошёл несколько вперёд.

Валентин, против обыкновения, не познакомил его с этим неизвестным человеком.

До Владимира донеслось несколько фраз из их разговора:

- Ты что же, ликвидировался окончательно? После нашего петербургского разговора остаёшься на своей позиции?

- Да, очевидно, я на такие роли не гожусь.

- Я давно это думал,- отозвался иронически незнакомец.- Некоторые объясняли это тем, что теперь небезопасно стало работать,- прибавил он, осторожно оглянувшись по сторонам.

Валентин спокойно смотрел на своего собеседника, не думая, очевидно, возмущаться и протестовать против оскорбительных предположений.

- Но я-то думаю, что для тебя это не могло бы служить препятствием, ты не из робких,- прибавил Черняк.

- Дело в том, что я верю в бессмертие души и в загробную жизнь,- сказал Валентин.

Черняк покраснел, как краснеет человек, когда ему на серьёзный вопрос отвечают глумлением.

Он, прищурившись, посмотрел на Валентина через очки.

- Мне кажется, этот юмор здесь мало уместен... - сказал он.

- Ну, какой же юмор. В бессмертие души многие верят,- отвечал Валентин.

- Ну, как знаешь. Одним словом - до свидания.

- Всяческих благ.

Незнакомец ушёл, а Валентин с Владимиром пошли дальше. Владимир шёл несколько времени молча, потом спросил:

- Как он назвал тебя? Почему это так?

- Просто фантазия пришла человеку. Ты только не удивляйся этому слишком и не вздумай удивлять других, а лучше держи это покрепче при себе.

VI

Дом Фёдора Ивановича, к которому Валентин повёл Владимира, стоял на Пречистенке, во дворе. Это был двухэтажный деревянный особняк, с маленькими окошечками, какие бывают только в провинции - летом все уставленные цветущей геранью, зимой - густо запушённые морозными узорами.

Наверх вела крутая деревянная лестница.

- Вот где живёт Фёдор Иванович,- сказал Валентин.- Дом, как видишь, неказист, но сюда заглядывали и Москвин, и художник Коровин, и сам Шаляпин. Тут такие бывают пельмени, каких нигде не найдёшь.

Когда они поднялись по лестнице, Валентин уверенно дёрнул за ручку обитой клеён­кой двери, как будто знал, что она отперта. Дверь действительно оказалась отперта.

- Не рано? - громко спросил Валентин, войдя в тесную переднюю с вешалками и сундуком, и, по своей привычке пригнув голову, посмотрел в раскрытую дверь, ведущую в комнаты.

- В самый раз! - сейчас же отозвался низкий густой голос, переходящий в октаву, и на пороге показался человек - приземистый, широкий, с круглым лицом и двойным подбородком. Он был одёт в чёрный пиджак с отложным воротничком, открывавшим короткую апоплексическую шею.

Это и был сам хозяин. Он стоял в дверях, гостеприимно потирая руки, и ждал, когда гости разденутся.

- Только что за стол сели. Проводили друзей на войну, теперь, так сказать, помянуть их надо.

- Ты любишь всяких знаменитостей, так вот я привёл к тебе знаменитость, нечто вроде Минина и Пожарского: человек жертвует на войну, как верный сын родины, всё своё огромное состояние.

Фёдор Иванович, наклонив несколько набок голову, слушал, с почтительным удивлением взглядывая на Владимира, руку которого он уже держал в своей мягкой широкой руке.

Владимир, красный как рак, укоризненно взглядывал на Валентина, но, помня его предупреждения относительно слабости хозяина к выдающимся людям, не отрекался от приписываемого ему геройства.

- С таким народом да не победить! - сказал Фёдор Иванович и, тихонько обняв Владимира за талию, точно он был хрустальный, ввёл его, как особо почётного гостя, в столовую.

В тесной столовой с низкими потолками и тяжёлой мебелью за большим столом сидело много народа - актёров и художников, а также соборный регент, молчаливый человек с необыкновенно густыми бровями.

Обед только что начался, и первую рюмку хозяин предложил выпить за народного героя Николая Николаевича, только что назначенного верховным главнокомандующим.

Все, переглядываясь и улыбаясь, с полной готовностью исполнили желание хозяина.

Только один мрачный художник в чёрной блузе, с галстуком в виде банта, недовольно проворчал:

- Этот народный герой в девятьсот пятом году нас нагайками драл...

Все сделали вид, что не слышали его замечания.

Разговор, как и следовало ожидать, зашёл о войне. Говорили о том, что войну нужно приветствовать, а то русский человек зажирел и обленился. Тем более что она продлится не более двух месяцев, так как немцы, окружённые со всех сторон, сваляли порядочного дурака, сунувшись в эту авантюру.

Вспоминали отсутствующих, отправившихся на поле брани друзей и приятелей, пили за них, пили по предложению хозяина за Владимира, национального героя, "современного Минина и Пожарского", представителя славного русского купечества, который пожертвовал на алтарь отечества всё своё состояние.

Владимир, в своей франтоватой купеческой поддёвке со сборками на талии и с расчёсанными на пробор кудрями, только оглядывался кругом и на Валентина за помощью. Но Валентин со своей серьёзностью, соответствующей случаю, поднимал вместе со всеми за здоровье героя свой стакан.

- Русь, матушка, поднялась,- сказал Фёдор Иванович.- Призыв, прозвучавший с высоты престола...

- К чёрту престол! - сказал опять угрюмый художник, очень быстро запьяневший.

- Вася, неудобно... такой торжественный момент...

- Все равно, к чёрту!

- Ну, будь по-твоему,- сказал Фёдор Иванович, подмигнув гостям в знак того, что не стоит противоречить выпившему человеку.

Фёдор Иванович отличался редким добродушием и к людям подходил, как он говорил, "по душе, а не по убеждениям". Он со всеми был одинаково хорош: дружил с местным приставом, прятал у себя революционеров и их литературу, чем очень гордился.

Вошёл ещё гость. Он был в светло-сером костюме, с нервным бледным лицом, окружённым полоской бороды, как у норвежских моряков.

- А, Глебушка, садись, садись! - крикнул хозяин и, несмотря на свою толщину и одышку, быстро сбегал в соседнюю комнату и принёс стул.

Пришедший сел за стол. Он почти ничего не ел и много пил, ни на кого не глядя, как человек, переживающий какую-то внутреннюю драму. Потом вдруг увидел напротив себя Валентина. Сейчас же вскочил со своего места и пересел к нему.

- Ты нужен мне сейчас, как никто,- сказал он Валентину.

Тот едва заметно поморщился.

- По обыкновению горишь и не сгораешь? - сказал Валентин.

- Не иронизируй, Валентин, только с тобой я и могу говорить. А сейчас мне это очень нужно.

- Место не совсем удобное,- сказал Валентин и кивком головы указал на стол.

За столом уже всё перепуталось. Бесконечный строй пустых бутылок показывал, что великие события были встречены неплохо. Регент молча выпивал рюмку и, поставив её, моргая, каждый раз долго смотрел на неё. На другом конце стола шёл горячий спор. Но понять, о чём спорили, было уже невозможно.

Через некоторое время Валентин, подойдя к окну, раздвинул штору, и все с немалым удивлением заметили, что уже брезжит рассвет. Когда же синева рассвета стала окрашиваться в нежно-румяный цвет утренней зари, Валентин сказал, что сейчас необходимо посмотреть при восходе солнца на Ивана Великого.

- Он от тебя виден? - обратился Валентин к хозяину.

- От ворот хорошо виден.

- Тогда, не теряя ни минуты, идёмте.

Придерживаясь друг за друга, они ссыпались с крыльца и направились к воротам.

Сонный сторож испуганно смотрел на это шествие, даже протёр глаза и оглянулся по сторонам, как бы проверяя себя. К нему подошёл, чтобы сменить его, дворник.

- Ну, немцы, теперь держись,- сказал он, кивнув в сторону ковылявшей к воротам процессии, и начал мести двор.

Был тот тихий рассветный час, когда улицы Москвы ещё пусты и безмолвны, только кое-где на мостовой виднеется дворник, подметающий улицу, да дремлет на углу извозчик в старом лакированном цилиндре.

Путники, продолжавшие передвигаться гуськом, достигли наконец ворот. Руководимые Валентином, долго искали глазами колокольню Ивана Великого и показывали друг другу в разные стороны пальцами.

- Надо отслужить молебен,- сказал кто-то.

И, ввиду грозного для отечества момента, запели "Спаси, господи, люди твоя" под управлением регента с густыми бровями, причём каждый дул во что горазд, не обращая внимания на других.

Пьяный прохожий, с величайшим трудом перебиравшийся от одного фонарного столба к другому, долго стоял перед компанией, икая и покачиваясь взад и вперёд на подгибавшихся ногах, потом повернулся лицом тоже в сторону Ивана Великого и неслушающейся рукой стал креститься и кланяться.

VII

Расходиться стали, когда уже было совсем утро. Фёдор Иванович оставил Владимира у себя, так как тот после молебна едва доплёлся до дома.

Валентин по обыкновению был совершенно трезв.

С ним вместе вышел человек, похожий на норвежца,- Глеб, оказавшийся его товарищем по университету. Он, в шляпе, с перекинутым на руку пальто, шёл рядом с Валентином и потирал рукой лоб.

- У меня плохо, Валентин,- сказал он наконец.

- Нездоров, что ли?

- Это нездоровье другого порядка. Какой-то червяк сидит у меня в сердце, сосёт и не даёт покоя. Моя мысль облазила все щели, высосала все достижения человеческого мозга. Но всё это, так сказать, теория, а на практике я живу самой пустой жизнью, служу в городской думе и презираю всё, что делаю. Я устал и потерял веру в себя... Тебе всё равно, куда идти? Пойдём ко мне. Мне столько нужно тебе сказать.

- Пойдём,- согласился Валентин.

- Спасибо... Самое ужасное - это то, что нет ни одной мысли, так сказать, священной для меня, такой, за которую я мог бы отдать жизнь... Одно время я даже думал покончить со всем этим, то есть с собой,- сказал Глеб и замолчал.

- И вот теперь я встретил одну девушку, которая полюбила во мне это страдание моё. Нужно было отойти с самого начала... Но воля слаба... Я поддался искушению. Но тут опять сложность! - сказал Глеб, болезненно закусив губы,- так как она - сестра жены моей Анны. Конечно, для меня общественная мораль - чепуха, но я должен думать и о ней... И я, сознавая, что мораль - чушь и ерунда, во имя долга ставлю крест на своём чувстве и уезжаю на фронт. Вчера я объяснился с ней. Видишь, я презираю общественное мнение, а в то же время делаю благородный шаг и бегу от неё. Для чего?

- Не знаю,- сказал Валентин.

- Я тоже не знаю.

- Я летом встречал её, Ирину,- сказал Валентин.- Только ведь ты обманешь её.

- Я честный человек, Валентин! - горячо воскликнул Глеб.

- Потому и обманешь, что честный.

- Но ведь я отказываюсь от неё и уезжаю!

- Можно передумать и поехать с нею вместе.

- Бог знает, что ты говоришь,- сказал Глеб.

Они подошли к дому.

Глеб отпер дверь и, грозясь на Валентина, чтобы он не стучал, стал на цыпочках под­ниматься по широкой деревянной лестнице на второй этаж.

Они прошли в кабинет, где было полутемно от завешенных штор. Глеб раздвинул шторы, распахнул окно, и в комнату хлынул розовый утренний свет вместе с громким чириканьем воробьёв.

Весь кабинет до потолка был уставлен книжными полками и шкафами.

- Вот сколько книг! - сказал Глеб, указав на полки,- вся человеческая мудрость здесь.

Глеб посбросал прямо на пол с кресел книги и газеты, в одно сел сам, а на другое указал Валентину.

Он с минуту сидел и поглаживал задумчиво свои тонкие, нерабочие руки.

- Откуда у меня такая ненависть ко всякой устроенной и оседлой жизни? - сказал он наконец с недоумением.- Я не могу ни одного вечера побыть спокойно дома. Может быть, моё призвание действительно в том, чтобы бросить всё это, уйти куда-нибудь и отдаться суровой жизни? Тогда я, по крайней мере, не мучил бы своих близких... - Он вдруг весь сморщился.- Э, чёрт, не умею покупать! Уже вторые башмаки жмут.

Глеб стал снимать ботинки, запыхался и бросил.

- Тихон, Тихон! - закричал он вдруг так громко, что совершенно было непонятно, почему он с такой осторожностью шёл по лестнице.

В дверях показался заспанный слуга, с лысиной и седыми бакенбардами, в накинутом сером сюртуке.

Глеб, сидя в мягком глубоком кресле, досадливым жестом показал на свои ноги.

Тихон, встав на колени, начал расстёгивать пуговицы башмаков.

- Вина принеси.

И, когда Тихон ушёл, Глеб продолжал:

- И вот опять двоится: моё сознание переросло войну, политику я презираю, всякое убийство ненавижу, но я рад войне (одному тебе только могу это сказать), может быть, она как-то обновит жизнь,- сказал он, оглянувшись на входившего в кабинет Тихона с вином, и, вдруг сморщившись, крикнул: - Зелёные, зелёные! Сколько раз говорил, что к белому вину нужно зелёные фужеры подавать! И потом туфли. Видишь, я сижу в одних носках.

Глеб разлил вино в принесённые Тихоном зелёные фужеры, внимательно посмотрел на марку и, поджав губы, покачал головой, потом с сомнением попробовал.

- Впрочем, кажется, ничего. Ну, давай выпьем. Когда пьёшь, о многом забываешь... Но самое большое проклятие, Валентин, это бессилие чувства. Иногда кажется, что желаешь чего-нибудь со всей страстью, с исступлением, пока у тебя нет этого. А как только оно у тебя в руках, так всё улетает, ничего не чувствуешь! И стоишь с холодным недоумением и скукой...

Глеб мрачно задумался, потом сказал:

- Ни один человек не интересовал меня так, как ты. У тебя сознание никогда, очевидно, не двоится. Я давно слежу за тобой. Ещё в университете ты был для меня загадкой. Я никогда не мог понять, в ч ё м ты серьёзен? В чём ты н а с т о я щ и й?

Валентин, держа стакан в руке, рассматривал его на свет, чуть прищурив глаз, и ничего не говорил.

- Я хотел бы когда-нибудь посмотреть, каков ты наедине с самим собой. Ведь в жизни ты всё время валяешь дурака, вроде этого молебна с пьяными. Неужели ты так презираешь людей, что не снисходишь до серьёзных с ними отношений... Правильно я тебя разгадал?

- Как ты это сказал,- перебил Валентин Глеба, не ответив на его вопрос: - Желаешь иногда чего-нибудь со всей страстью, пока его у тебя нет, а как только оно в руках, так всё исчезает, ничего не чувствуешь и стоишь с холодным недоумением и скукой? Так ты сказал?

- Да... У тебя хорошая память. А что?

- Просто так.

Глеб сжал пальцами виски, как будто потеряв мысль, потом продолжал:

- В тебе есть дьявольский цинизм. Бог и дьявол для тебя как будто равноценные величины. Ты знаешь, что всё исчезнет, как и ты сам, поэтому ничего не принимаешь всерьёз. Но не маска ли это?

Глеб говорил это в крайнем возбуждении. Он останавливался, несколько раз начинал закуривать трубку, но, так и не закурив, продолжал:

- Ты прикидываешься славным малым, но не носишь ли ты в себе ужас самых пос­ледних вопросов, вопросов бога и смерти? Ведь с твоим умом нельзя не думать об этих вопросах, а если о них думаешь, то нельзя оставаться спокойным. Ты же всегда спокоен... Я-то не верю в это спокойствие. И часто думаю о тебе, не ищешь ли ты упорно серьёзного, священного, такого, перед чем даже ты мог бы остановиться и воскликнуть: "Благодарю тебя, жизнь, за то, что показала мне нечто такое, перед чем я могу наконец преклониться, теперь я могу ж и т ь!" Что, я, кажется, заглянул у тебя в такой уголок, куда ещё никто не заглядывал?

- А ведь ты плохо кончишь,- вместо ответа сказал Валентин,- ты плохо кончишь,- повторил он ещё раз,- и девочке этой плохо от тебя будет.

- Я не знаю, чем я кончу,- возбуждённо возразил Глеб.

- Да я-то знаю... Ну, прощай пока, я пошёл.

VIII

Города, земства организовались для широкой помощи власти в деле войны. Частные лица, дамы из общества - все проявляли необычайный патриотический подъём.

А в то же время нужно было хлопотать об отсрочках, заранее стараться поступить самим или устроить близких людей на должности, освобождающие от военной службы, или добиваться зачисления в штабы и на тыловую службу.

Для этого нужно было использовать все знакомства, все связи с людьми, от которых это зависело. И эти влиятельные знакомые, бывшие ещё вчера такими милыми, сегодня, осаждаемые толпами матерей, молодых жён, стали сухи, официальны и неприступны. И приходилось делать вид, что это естественно и неоскорбительно - унижаться и просить, перехватывать этих влиятельных людей в коридорах по пути в кабинет или просто при входе в учреждение.

Приходилось чувствовать оскорбительную зависимость от людей, вчера ещё ничтож­ных, о которых никогда не думали, что от них будет зависеть судьба сына или мужа.

Вчера ещё чопорные, люди высшего общества - пожилые и молодые дамы - часами простаивали в коридорах учреждений, чтобы поймать этих ничтожных людей.

И от непривычки обращаться с ними и от опасности положения тон у всех этих дам против их воли становился робким, приниженным, нелепо заискивающим. Но ради близких приходилось идти на это.

Хорошо было тем, кто за услугу мог отплатить услугой, то есть кто за освобождение от призыва мог повысить в чине лицо, оказавшее эту услугу. Но огромному большинству приходилось расточать унижения и многообещающие улыбки или просто хвостом ходить за лицом, от которого всё зависело.

И невольно, в связи с отсрочками и освобождением от воинской повинности, образовалась такая масса дел, что появилась необходимость организовать специальные учреждения.

Различные управления и учреждения - казённые и частные - просили о зачислении их в разряд работающих на оборону, чтобы иметь возможность давать служащим отсрочки. Это было необходимо ввиду того, что служащие, которым служба не давала гарантии от призыва, как крысы с тонущего корабля, заранее кидались искать те учреждения, где была надежда на отсрочки, и поступали туда.

А учреждения, которые по характеру своей работы не могли попасть в разряд работающих на оборону, просили, чтобы им давали возможность получить отсрочки для н е­з а м е н и м ы х работников.

Все те, кто не хотел идти на фронт, были похожи друг на друга по своим побудитель­ным причинам: им не хотелось умирать как раз в тот момент, когда они только что выбились на дорогу, не хотелось оставлять хорошего, с трудом добытого места, молодую жену или только что родившегося сына.

Из этого вовсе не следовало, что они не любили своей родины или были безразличны к её судьбе. Они любили её. Но каждый рассчитывал, что, если он один не пойдёт, от этого боеспособность армии нисколько не уменьшится.

Те, кто шёл на войну, распадались на несколько групп.

Первая группа - кадровые офицеры, в особенности привилегированные, на войну смотрели, как засидевшиеся в школе ученики смотрят на загородную прогулку. Им война могла дать возможность интересной жизни, власти, наград и приключений.

Вторая группа, огромнейшая по своей численности,- это те, которые шли потому, что их посылали и не идти всё равно было нельзя. Сюда входили миллионы крестьян и рабочих, а также всяких непривилегированных людей.

Третья группа - это штатские интеллигенты того порядка, что в войне видели очищающее таинство и освобождение народов Европы от материалистического духа Германии. Количество этих людей было сравнительно ничтожно на фронте и очень значительно в тылу и на нестроевой службе.

IX

В деревне среди помещиков не было такого подъёма, как в столице. Помещики были разрознены по своим усадьбам, хуторам и поместьям; их тревожила возможность остаться без рабочих рук. Главная масса народа схлынула в города на призывные участки, и в деревне остались только старики и женщины.

И если в городах торжественность обстановки приподнимала чувства даже у тех, кому предстояло защищать престол и отечество с оружием в руках, то в деревне наступившая вдруг тишина создавала настроение какой-то покинутости и обречённости. Здесь, сре­ди обитателей усадеб, была также тревога за мужей, за сыновей, те же хлопоты. Но здесь в значительной степени успокаивало то, что вершить дела будут свои люди, которых из года в год каждая семья видела у себя за винтом или преферансом зимой в старинной гостиной с печами, с тёмной дедовской мебелью и большой керосиновой лампой на овальном преддиванном столе.

Эти люди, конечно, предпочтут отправить больше мужиков, чем людей своего класса.

Говорили, что на приёме в городе будет сам предводитель, Николай Александрович Левашов. А так как доброта его была известна, то это обстоятельство значительно успокаивало.

Упоминали о том, что бедному Митеньке Воейкову, приятелю Валентина, должно быть, придётся идти тоже простым рядовым, так как он не кончил университета и не имеет никакого чина.

У Левашовых собирались выдавать замуж Марусю, младшую сестру Ирины, и была тревога за будущего зятя, кадрового офицера Аркадия Ливенцова, что он попадёт в действующую армию, не устроившись в штаб.

Кроме тревог за близких, в наступившей тишине деревни наводили страх призывные крестьяне. Они стали вдруг вызывающе развязны, при встрече угрюмы, с недобрым, прячущимся взглядом. Точь-в-точь такие лица были в девятьсот пятом году. И это внушало опасение и смутную тревогу помещикам и разночинным землевладельцам.

В особенности как-то потерялся и оробел сосед Митеньки, деревенский купец Житников. Он в своём просторном пиджаке с серебряной цепочкой на жилетке растерянно-за­искивающе улыбался, не получая ответа на улыбку, похлопывал по плечу отправлявшихся на фронт мужиков и просил получше сражаться, чтобы немцы не пришли сюда. При этом пугливо оглядывался, а по ночам совсем не спал, карауля амбар и лавку.

X

Митенька Воейков действительно переживал тяжёлые минуты. Он, не признававший государства как "первичной, роевой формы человеческого существования",- теперь был принуждён отправиться в призывной участок в город наравне со всеми. Он впервые реаль­но столкнулся с насилием над собой государства, которое принципиально презирал.

В состоянии полной растерянности и беспомощности он пошёл за канаву сада и стал возбуждённо ходить взад и вперёд под берёзами вдоль канавы.

Заходило солнце, в лощине у пруда уже легли длинные тени, от дороги, шедшей через сад, запахло отяжелевшей к вечеру пылью, и красные закатные лучи солнца пробивались сквозь листву сада, среди которой на макушках желтели и краснели созревающие груши и яблоки.

От шалаша тянуло дымком, и сторожа с трубочками сидели у костра, где в закопчённом котелке варилась пшенная каша с салом на ужин.

Кругом была деревенская тишина и мир.

И вот со всем этим придётся, может быть, завтра расстаться, уступив насилию государства!

- И как они не могут понять, что при наличии одного факта войны вся их культура гроша медного не стоит? - сказал с возмущением вслух Митенька, остановившись у крайней берёзы на повороте.

Потом, презрительно пожав плечами, прибавил:

- Хотя в а м культура и не нужна, вам нужно только набить свои карманы, всем этим фабрикантам и заводчикам.

- Вот это правильно!.. - послышался чей-то голос из-за кустов бузины, росшей по канаве.

Митенька, вздрогнув, оглянулся. По другую сторону канавы у куста стоял какой-то человек в чёрном пиджаке и сапогах. Он перескочил через канаву и подошёл к Митеньке.

Митенька густо покраснел оттого, что посторонний человек слышал, как он разговаривал сам с собою, точно сумасшедший, и в то же время мелькнула испуганная мысль о том, что он говорил рискованные вещи.

- Что, или не узнаёте? - спросил незнакомец. Он снял суконный картуз и провёл по сухим, рассыпающимся на две стороны волосам, а сам при этом весело смотрел на Митеньку, как человек, загадавший мудрёную загадку.- Когда-то вместе за зайцами ходили...

- Неужели Алексей?.. Тебя не узнаешь!

- Он самый... Сын Степана-кровельщика, приехал из Питера с завода на побывку, уж две недели. Всё собирался к вам по старой памяти зайти, да думал,- помещик, теперь не захочет с нашим братом знаться.

- Ну, что ты, как тебе не совестно,- сказал смущённо Митенька.

- Да, а вы хоть и помещик, а по-прежнему думаете, как наш брат,- сказал Алексей Степанович.

Он опять провёл рукой спереди назад по волосам и с размаху надел картуз, так что он вздулся пузырём.

- Я думаю, каждый порядочный человек должен сейчас так рассуждать,- сказал Митенька.

- Не больно у нас много таких порядочных-то, потому к какому классу человек принадлежит - тот так и думает. Это уж только редкие какие.

Митеньке стало приятно, что Алексей Степанович причисляет его к редким людям, и ему захотелось ещё больше оправдать себя в его глазах.

- Я сейчас думал о том, почему народ, которого гонят на бойню, допускает над собой это насилие?.. Ведь если бы все дружно...

- Покамест народ н е о р г а н и з о в а н, а помещики и буржуазия сидят у него на шее, он никуда не подымется.

Митенька почувствовал прилив внезапной дружбы к Алексею Степановичу за то, что он открыто против войны, то есть против того насилия, какое государство хочет совершить над ним, Митенькой, и он с удовольствием и взволнованностью соглашался с мыслями Алексея Степановича, хотя он как раз говорил против помещиков, а следовательно, и против него самого. Но входить сейчас с поправками и оговорками было неудобно, ког­да Алексей Степанович отнёсся к нему с таким доверием, без всяких оговорок выделил его из всего сословия помещиков и причислил к своим единомышленникам.

- А ты совсем образованным человеком стал,- сказал Митенька, не зная, как обращаться к своему другу детства и юности: на ты или на вы.- Слова-то какие употребляешь: класс, организован...

- Да, добрые люди научили. Что, ставиться едете завтра?! Сукины дети, сколько на­роду уложат! - сказал Алексей Степанович, покачав головой.- Я хоть на оборону работаю,- прибавил он, иронически усмехнувшись на слово о б о р о н а,- меня не возьмут. Главное дело - мужики наши, как серая скотина, идут на убой, и мысли ни у кого нет, что можно было бы иначе дело повернуть.

- В том-то и суть.

- Они все думают, что это от господа бога, потому царь - помазанник. Говорят, этот помазанник в Москву собирается... для единения с народом,- сказал Алексей Степанович, опять иронически подчеркнув слово е д и н е н и е.- Вот раздуют кадило-то! Ловко околпачивают. Зевак соберут порядочно. И угодников немало из тех, что снаряды готовят и казённые подряды будут брать. Э, ну их к чёрту! - сказал он, махнув рукой и плюнув,- пропади они пропадом! Тут теперь нашему брату, кто, как мы с вами, на дело смотрит, надо работать вовсю. Мой отец, блаженный Степан, всё о каких-то хороших местах думает, где можно тихо-мирно, по справедливости всё наладить. А тут надо зубами драть. Ну, покуда до свидания. Желаю удачи. Ещё повидаемся.

XI

На следующее утро, когда Митенька проснулся, чтобы ехать в город для освидетельствования в призывной участок, он почувствовал то мучительно-тоскливое, сосущее ощу­щение под ложечкой, какое у него бывало, когда в детстве после летних каникул его отправляли учиться.

В газетах уже сообщалось о том, что немецкие армии, нарушив нейтралитет, вторглись в Люксембург и Бельгию и одну за другой берут неприступные крепости - Лувен, Льеж, Намюр, разрушая их орудиями невиданной силы.

Значит, надежды на прекращение войны не было уже никакой.

Ощущение тоски и даже стыда от сознания, что встречные по дороге догадываются, что Митенька едет вместе со всеми с т а в и т ь с я, увеличилось ещё больше, когда он вышел, чтобы садиться в экипаж, и увидел своего кучера Митрофана. Тот, хотя и сам ехал на призыв, сидя на козлах в ожидании хозяина, по обыкновению спокойно расковыривал на ладонях жёсткую кожу сухих мозолей и лениво поглядывал на окно.

Митенька поехал и с возмущением опять подумал, отчего, в самом деле, народ не возмутится этим насилием? Неужели у него нет сознания, что его за чужие интересы гонят, как стадо баранов на бойню? И как он ненавидел сейчас всех, в особенности уездных дам и всяких либералов, которые кричали о войне, как о возрождающем факторе, как о крестовом походе против германского империализма.

И его сочувствие было почему-то больше на стороне Германии, чем на стороне России.

Когда Митрофан остановил лошадь у присутствия на большой немощёной площади, где возвышался пятиглавый, с резными крестами собор, Митенька почувствовал ещё бСльшую, почти смертную тоску под ложечкой.

Около каменного двухэтажного здания, окрашенного в казённую жёлтую краску и обращённого своим фронтоном к собору, чернели кучки дожидавшихся мужиков. Виднелись также люди в котелках и шляпах, державшиеся отдельно.

Мужики сидели на ступеньках подъезда присутствия, на выступе фундамента церковной ограды, просто на траве в тени собора и негромко разговаривали, машинально оглядывая всякого вновь приходившего, или бросали взгляды на дверь присутствия, куда должны были позвать всех, когда начнется приём.

В тесных каменных коридорах присутствия с каменным полом тоже тоскливо стояли или бродили взад и вперёд люди. Проходили служащие и чиновники с кипами бумаг в синих папках, подхваченных под мышку, с озабоченно торопливым и безразличным ко всему видом, а главное - к тому, что переживали собранные здесь люди.

В раскрытых дверях зала виднелся на возвышении стол с зелёным сукном и за ним высокие спинки кресел.

- А вы - какой номер? - недовольно и строго спросил какой-то седой, давно небритый старичок чиновник с низко опущенными на нос очками у остановившего его господина в белой соломенной шляпе и сером костюме.

- Предводитель приедет, ему заявите.- Сказав это, чиновник посмотрел на просителя поверх очков, пошевелил губами и пошёл дальше.

Митенька тоскливо подумал, что и он теперь будет числиться под номером.

Митрофан тоже был здесь. Митенька старался держаться подальше от него. Ему было стыдно при мысли, что его увидят рядом с его собственным кучером, с которым он находится сейчас в одном положении.

По лицу Митрофана трудно было узнать, что он сейчас переживает. Он только часто ходил на улицу посмотреть лошадей, как будто был больше всего озабочен этим. Иногда задерживался там, разговорившись с каким-нибудь кучером, и даже с кнутиком в руках обходил кругом его тройку и экипаж.

Потом спокойно возвращался в присутствие. Один раз чиновник в очках остановился перед ним и строго сказал, что с кнутом здесь ходить нельзя. Митрофан с удивлением посмотрел на свои руки, как будто даже не знал, что кнут у него в руках, и вышел.

- Ай и вы пришли ставиться? - спросил Митеньку высокий чёрный мужик со спутанными волосами, доставая из кармана холстинных штанов кисет с табаком, чтобы свернуть папироску и идти на улицу курить.

- Да,- ответил Митенька, почему-то покраснев.

- Известное дело, нас зовут - не спрашивают,- сказал чёрный мужик, заклеивая языком свёрнутую папироску.

Митенька горячо согласился, найдя в словах мужика подтверждение своей мысли. Оказалось, что сознание насилия власти жило даже в этом сером, вероятно, неграмотном мужике.

- Конечно,- сказал Митенька уже сам,- им дела нет до того, что у тебя хлеб не убран или жена, скажем, больна.

- Это нипочём.

- А всё потому, что каждый только про себя это думает и все в одиночку, а если бы держались крепко друг за друга, тогда против всех ничего бы не сделали.

Мимо прошёл старичок чиновник с очками, низко спущенными на носу, и они на ми­нуту замолчали.

- Это что там,- согласился опять чёрный мужик,- если бы народ дружный был, ничего бы не сделали.

Митенька хотел продолжать этот разговор, но в это время у подъезда присутствия остановился экипаж, и в коридоре произошло движение, какое бывает при приезде важного лица.

- Предводитель приехал! - сказал кто-то торопливо.

У Митеньки забилось от волнения сердце и почему-то вдруг пересохло во рту.

Предводитель в крылатке, в которой Митенька видел его на Николин день, с длинной раздвоенной бородой, ложившейся ему при ходьбе на плечи, прошёл по коридору, глядя поверх голов, скользнул по лицу Митеньки (у того остановилось при этом сердце и потемнело в глазах) и прошёл направо, в открывшиеся и сейчас же закрывшиеся за ним двери.

Начался приём. Тот же чиновник, опустив ещё ниже на носу очки и держа перед собой в некотором отдалении листы со списками, стоял в дверях и читал фамилии, каждый раз поднимая голову и отыскивая глазами вызываемого, в то время как десяток усердных голосов в коридоре и на улице повторял названную фамилию.

Когда назвали фамилию Митрофана, он не тронулся с места, а только, как и другие, водил по сторонам глазами, чтобы узнать, кого вызывают. И только когда чиновник раза два повторил фамилию, он, спохватившись и сказавши: "Ах ты, мать честная, да это же я!" - подошёл к партии вызванных.

И пока чиновник выкликал фамилии, разговоры в коридоре смолкали; у всех были напряжённые лица, как будто они ждали, когда же наконец всё это кончится. Но, когда чиновник, набрав нужное число людей, уходил в зал и дверь за ним затворялась, все с облегчением от некоторой отсрочки отходили из сгрудившейся толпы на более свободное место коридора.

- Покамест дождёшься, всю душу из тебя вымотают,- сказал чёрный мужик.

- Да,- ответил Митенька,- им-то что же...

Митрофан освободился очень скоро и первым долгом побежал посмотреть лошадей. Митенька почему-то не подозвал его и не спросил, взяли его или нет.

Небритый чиновник в очках опять вышел. Толпа волной придвинулась к нему. Митенька, как бы из безотчётного протеста против покорной стадности, остался на своём месте.

В числе других фамилий чиновник оскорбительно-безразличным тоном прочёл фамилию Митеньки Воейкова. Причем даже запнулся и произнес её неправильно: Войков. У Митеньки до шума в ушах заколотилось сердце, и ему показалось, что внимание всех сосредоточилось только на нём и что все ждали, как он ответит.

Митенька никак не ответил, а только проглотил слюну в пересохшем рту и в нерешительности стоял, не зная, оставаться ли ему на месте или подойти к небритому чиновнику.

Чёрный мужик, стоявший рядом с ним, как будто понял, что чувствовал Митенька. Видимо, желая поддержать его и ободрить, он сказал:

- Ездят, как хотят, на нашем брате. Не робей, когда-нибудь это кончится. Народ, ведь он тоже - не дурак.

Все вызванные прошли в зал, где за столом с сукном и треугольным зерцалом с орлом сидели несколько человек, и в центре их предводитель с раздвоенной бородой, доходившей до середины белой жилетки.

Предводитель, не надевая, а только приложив к своему орлиному носу пенсне, смотрел безразличным взглядом на лежавшие перед ним списки фамилий. Потом поднял голову, не оборачиваясь слушал, что ему говорил через высокую спинку кресла подошедший небритый чиновник в очках. Выслушав, предводитель кивнул головой и, отодвинув спис­ки направо, выпрямился в кресле, положив свои белые холёные руки на резные подлокотники кресла.

В этот момент он встретился глазами с Митенькой.

Он узнал его. Но Митенька не мог решить, удобно ли ему в его положении раскланяться с предводителем, как со своим знакомым. Он только безотчётно придал своему лицу болезненный, утомлённый вид.

Когда очередь дошла до Митеньки, ему пришлось раздеться на виду у всех, что было особенно позорно, как последнее надругательство над свободной личностью.

Врач в золотых очках, в белом халате и с каучуковой трубкой в руке дотронулся до спины Митеньки холодной рукой, посмотрел на него сквозь золотые очки, несколько откинув назад голову, и спросил, на что он жалуется.

Митенька изменившимся, как бы болезненным голосом сказал, указав на левую сторону груди, что "здесь что-то болит" у него.

Как будто он был настолько невинен и далёк от всякого притворства, что даже не знал, какой орган находится у него в этом месте.

- Когда на горку поднимаетесь, задыхаетесь или нет? - спросил доктор, зачем-то сделав у него на груди жестким ногтем крест.

Митенька почувствовал, что выгоднее было бы сразу ответить утвердительно. Но из-за какого-то бессознательного чувства сделал вид, что припоминает, точно он заботился о наиболее правильном определении своих ощущений.

- Да, да, только я не думал... не придавал этому значения.

- Значение всему надо придавать,- сказал доктор и больно надавил на его ребро гуттаперчевой трубкой, прижавшись к ней ухом.

Митенька близко около себя чувствовал аптечный запах от пиджака доктора и его та­бачное дыхание, видел его покрасневшее, точно налившееся ухо около своей груди. Он продолжал сохранять всё тот же болезненный и как бы не сознающий своего положения, невинный вид.

Потом комиссия с минуту совещалась у стола, точно не замечая устремленных на неё взглядов тех, что стояли без рубашек, ожидая своей очереди. Предводитель что-то сказал вполголоса доктору. Тот нахмурился, засунув в рот бороду и глядя перед собой в бумагу. Потом, кивнув головой, сказал: "Хорошо".

- Вы свободны, можете идти,- проговорил предводитель с доброй и слабой улыбкой, уже как знакомому кивнув Митеньке головой.

Митенька не верил себе. Ему стоило большого труда удержать на своем лице болезненное выражение и не делать непроизвольных радостно-торопливых движений. В нём было такое нетерпение, что дрожали руки, и он не мог как следует одеться.

Кое-как надев свой костюм, он пошёл из зала, ощущая в спине нервическое дрожание и едва сдерживаясь, чтобы не бежать бегом. В коридоре к нему подошёл чёрный мужик.

- Уж держат, держат, сволочи, все жилы повымотают. Ну что, забрили?

Митеньке стало неприятно, что этот м у ж и к подходит к нему, как к равному. Он сделал вид, что не заметил его, и прошёл к выходу.

Под вечер, когда уже солнце закатным золотом горело на крестах городских церквей и слышался задумчивый перезвон колоколов к вечерней службе, Митенька выехал из города.

По берегу на большой дороге тянулась вереница повозок. Митрофан объехал их стороной дороги по кудрявой травке и пустил лошадей лёгкой рысью.

Митенька, стараясь не встречаться глазами с мужиками, которые, очевидно, все были призваны, вдруг вспомнил, что не спросил Митрофана о его судьбе.

- Ну, как ты, благополучно отделался?

- Чегой-то? - спросил Митрофан, беззаботно помахивая кнутиком.

- Освободили тебя?

- Нет, забрали,- сказал Митрофан.- Но, милые, домой едете!

У моста встретили таратайку, в ней сидели два человека. Один - в чёрной шляпе и с длинными волосами и в накинутой на плечи крылатке, другой - в пробковом шлеме.

Человек в шляпе при виде Митеньки взмахнул руками и на ходу, прежде чем успели остановиться лошади, спрыгнул с таратайки.

Это был Авенир, а с ним Федюков, всегдашние спутники Валентина, ещё так недавно совершенно не выносившие друг друга.

- Вы ничего не знаете? - воскликнул Авенир и сделал страшные глаза.- Вижу, что ничего. Ну, так поворачивайте за нами к Павлу Ивановичу, я сделаю сейчас потрясаю­щее сообщение. Оно имеет отношение к близкому вам лицу.

Он наскоро пожал Митеньке руку и бросился к своей таратайке, думая, что Митенька поскачет за ним.

Но Митеньке не хотелось ехать в усадьбу Павла Ивановича, где разыгрывался позор­ный финал его любви к Ирине в присутствии хозяйки усадьбы, Ольги Петровны. И хотя Ольга Петровна и сама Ирина были теперь в Москве, всё-таки Митеньке неприятно было ехать к Павлу Ивановичу.

XII

Собрание, на которое Авенир приглашал Митеньку Воейкова, в порядке дня имело три пункта: обсуждение событий, затем проводы уважаемого профессора Андрея Аполлоновича и, наконец, некоторое чрезвычайное сообщение, которое хотел сделать на этом собрании Авенир, то самое сообщение, о котором он поставил в известность Митеньку.

Общество Павла Ивановича, прославившееся своими историческими заседаниями, распалось к началу войны, главным образом потому, что часть членов разъехалась, а часть, вроде Владимира Мозжухина и Житникова, со всей энергией устремилась в новую, открывшуюся благодаря войне сферу деятельности.

Данное собрание являлось последним заключительным аккордом деятельности общества. В этот (единственный) раз приглашённые собрались без опоздания, потому что основной вопрос - обсуждение военных событий - привлёк всех своей новизной.

Посредине зала, как всегда, стоял покрытый зелёным сукном стол, тот самый стол, который фигурировал во всех знаменитых заседаниях общества. А сам хозяин и председатель, с вечно хмурым, преувеличенно насупленным лицом, в пенсне, с коротким ёжистым бобриком, несколько торжественно встречал гостей на пороге гостиной, и по своей рассеянности путая имена приятелей, просил занимать места за столом.

Надлежало чинно открыть собрание, оповестить членов о повестке дня, позвонив предварительно в колокольчик. Но внезапно появившийся Авенир, наспех в передней при­гладивший руками свои длинные волосы, как всегда, спутал всякий порядок и перевернул всё вверх тормашками.

Авенир отвёл в сторону Павла Ивановича, уже взявшегося было за звонок, и по секрету сообщил ему о смысле заявления, какое он должен был сделать. Причём он делал большие глаза и сильно жестикулировал.

И все видели, как Павел Иванович, слушавший Авенира, в ужасе отшатнулся от него и уронил звонок. Он только моргал глазами, устремив испуганный взгляд на Авенира, и молчал.

Авенир, убивший своим заявлением председателя, смотрел на него, как отравитель, давший яд своей жертве и наблюдавший за его действием.

Эту немую картину несколько нарушила появившаяся вместе с профессором его жена, Нина Черкасская, высокая, в сером платье с открытыми руками и белым мехом на плечах, который придавал ей выражение безмятежной чистоты, хотя слишком яркие полные губы вызывали тревожное сомнение в её чистоте.

Она даже отдалённо не подозревала, что сообщение, которое сделает Авенир, больше всего имеет отношение к ней.

Некоторые из присутствующих сразу обратили внимание на выпавший из председательских рук звонок, но смысл этого происшествия оставался для всех совершенно непонятным вплоть до того момента, когда Авенир уже открыто сделал потом своё поразительное сообщение.

Но сделал он его далеко не сразу, так как сначала выразил свои личные чувства в связи с событиями.

Отойдя от председателя, Авенир схватил за руку приехавшего с ним Федюкова. Тот, как всегда, был в излюбленном им костюме альпийского охотника. Авенир вывел его на середину зала на некоторое расстояние от стола, за которым уже все расселись, и по обык­новению, с широким жестом от груди в пространство воскликнул, обратившись к присутствующим:

- Вы видите, мы вместе! Люди абсолютно различных убеждений и даже настроений: я - прирожденный энтузиаст, верящий только в будущее, он - непримиримый индивидуалист, пессимист и скептик, оскорблённый раз навсегда недостаточной оценкой его (по-своему ценной) личности. Мы вместе! Что заставило нас соединиться и подать друг другу руки?..

Слова Авениру никто не давал, председатель даже не успел сесть, но он уже гремел, сопровождая, как всегда, свою речь энергичнейшими жестами. Остановить его не решились, и Павел Иванович, почему-то на цыпочках, со звонком в руках, в своих свисающих сзади брюках прошёлся по ковру мимо Авенира и занял своё место посредине стола.

- Великий час настал! Когда-то я говорил, что мы - сфинксы,- сказал Авенир, почему-то указав пальцем в пол, точно отмечая место, на котором он это говорил.- Пов­торяю ещё раз: мы - сфинксы! На земле нет другого народа, который был бы способен к такому вечному, как мы, разногласию и взаимной вражде. Почему это разногласие? Почему эта вражда? Потому что мы, как никто, отстаиваем чистоту своих л и ч н ы х убежде­ний. А эти убеждения у каждого человека различны, как различны носы... и вообще черты лица,- прибавил он, досадливо махнув рукой на сорвавшееся сравнение, не соответствующее торжественности момента.- Но вот - великий час настал, и сфинкс, ещё вчера раздираемый на тысячи частей противоречиями различных вер и убеждений, вдруг оказался охваченным одной общей идеей, общей верой в борьбу за правое дело.

Федюков, выведенный Авениром на середину и забытый им после первого же восклицания, стоял несколько минут в нерешительности, как подсобный человек, вызванный фокусником из публики на эстраду и не знающий, стоять ли ещё ему или уходить на своё место.

Несмотря на то, что Авенир самовольно взял себе слово, вопреки ожиданию, не раздалось возмущённых криков и протестов.

Даже Нина Черкасская, всё ещё не подозревавшая, как гроза собирается над её завитой головой, с восторгом смотрела на обоих друзей, так чудодейственно объединившихся.

Речь Авенира, покрытая восторженными аплодисментами, по смыслу являлась общей политической платформой, и потому было решено, что речей больше не нужно и собрание перейдёт к практическим вопросам. А именно, детально обсудит, как и в чём выразить тот энтузиазм, то единение и горячий порыв, свидетелями которых являлись все присутствовавшие.

Дама с удивлённо поднятыми бровями заявила, что у них уже организуется комитет по оказанию помощи семействам призванных запАсных и что у них уже имеется разрешение на бланк и печать.

На вопрос этой дамы, кто из мужчин желает принять участие в работах дамского комитета, к удивлению всех, Федюков заявил, что он желает принять участие.

Он сказал с обычной мрачной торжественностью:

- Настал момент, когда я наконец с чистой совестью перед с а м и м с о б о й могу принять участие в общественной деятельности, потому что теперь нет места генеральству и бюрократизму.

Его заявление также было покрыто восторженными аплодисментами. На очередь был поставлен следующий пункт повестки: проводы уважаемого Андрея Аполлоновича.

Председатель, встав со своего места и нахмуренно глядя на звонок, прежде всего охарактеризовал отъезжающего, как необычайно светлую личность, образец гуманности и человека высшей культуры, человека, живущего тем сознанием, которое в действительной жизни может воплотиться лет через триста, когда юридическое право станет инстинктом человека и всякие принудительные меры окажутся излишними.

А затем он вставил фразу, заставившую всё общество с недоумением и даже тревогой переглянуться...

- Мы особенно счастливы тем, что наш уважаемый профессор возвратится к месту своего служения, благополучно миновав если не опасности, то во всяком случае... то во всяком случае загадочные и неприятные обстоятельства, о которых нам может сообщить уважаемый Авенир... Авенир...

Павел Иванович по обыкновению забыл отчество Авенира и, заменив его усиленным жестом в его сторону, предложил ему выступить и сделать своё сенсационное сообщение.

Авенир стремительно вылетел на середину зала.

Головы всех присутствующих повернулись к нему. Нина Черкасская, как ничего не подозревающая в своей невинности жертва, с неопределённой улыбкой уселась поудобнее, закутала нижнюю часть лица в мех, как бы приготовляясь выслушать интересную новость.

Дело в том, что Владимир при встрече с Валентином в Москве был так малодушно испуган превращением Валентина в Андрея Шульца, что, приехав домой, не удержался и сейчас же разболтал всё Авениру. При этом окрасил всё в тон такой таинственности, что выходило, будто в дом профессора проник почти злодей и во всяком случае опасный человек, по всей вероятности, террорист.

Авенир при этом сообщении сначала растерялся и ничего не мог понять. Потом ударил себя ладонью по лбу и даже сделал было движение бежать куда-то. Он почувствовал зудящую непреодолимую потребность сейчас же оповестить об этом всех соседей.

Владимир струсил при мысли об огласке и стал христом-богом просить Авенира, чтобы он молчал, так как иначе его ждёт месть террористов. Но по лицу Авенира понял, что это было безнадёжным делом, что Авенир сейчас же, снедаемый зудом нетерпения, развезёт эту новость по всем усадьбам.

Авенир сделал это ещё лучше, выбрав для этого день заседания общества, когда почти все обитатели усадеб съехались в одно место.

Выскочив на середину комнаты, Авенир торжественно-зловещим тоном сказал:

- Человек, который всё лето пользовался нашим доверием, даже нашей дружбой, оказался...

Авенир поднял при этом руку, выдержал мучительную для слушателей паузу, и, ког­да лица всех напряжённо вытянулись в последней степени любопытства, он броском опус­тил руку и докончил фразу:

- ...оказался подставным лицом! То есть не тем, за кого он себя выдавал!

Сказавши это, он даже отошёл в сторону, как бы не желая мешать слушателям проявить во всей силе чувства удивления, негодования и испуга.

Когда эти чувства были достаточно выражены раздавшимися восклицаниями, когда со всех сторон посыпались вопросы: "Кто это? Назовите!" - Авенир опять стал на прежнее место и голосом на два тона выше обычного крикнул:

- Этот человек - Валентин Елагин!.. Он подставное лицо, псевдоним. Настоящее его имя Андрей Шульц! Он террорист!..

При словах Авенира взгляды всех с ужасом обратились на профессора и Нину Черкасскую, как лиц, тесно соприкасавшихся с опасным человеком, в особенности же на Нину, которая соприкасалась наиболее тесно.

Профессор проглотил слюну и остолбенело сидел в кресле, с положенными на подлокотники руками. Он побледнел и только жевал губами.

Нина тоже несколько времени сидела неподвижно, как бы подавленная сообщением. Но потом против всякого ожидания сказала совершенно спокойно:

- Я знала это.

- Как - знали? - раздались вокруг изумлённые и испуганные восклицания.

- То есть я совершенно не знала. Но это так и должно было быть. У меня всё время был неописуемый страх перед этим человеком. Я теперь понимаю, почему я ничего не понимала из того, что он говорил.

И затем, обратившись к профессору, сказала с негодованием:

- Андрей Аполлонович, вы теперь-то хоть поняли, с кем вы вели ваши разговоры о в ы с ш е м?.. Теперь всё ясно, почему этот человек говорил иногда ужасные вещи. Он ведь предсказывал нам ужасное будущее. Всё ясно!

Нина поднялась в величайшем волнении, придерживая свой шлейф, прошла между стульями, откинула шлейф ногой, как откидывает его певица, когда выходит на эстраду, и торжественно сказала:

- Андрей Аполлонович, немедленно в Петербург, или я ни за что не ручаюсь. Он может приехать сюда!.. Любить террориста и не подозревать, что он террорист! Это ужасно! Быть с ним в одном доме, в одной комнате и даже в одной...

Она остановилась, не договорив, и, очевидно, при ужасных воспоминаниях, нахлынувших на неё, закрыла руками лицо.

Так помещики встретили грозные события.

XIII

Мужики отнеслись к войне внешне спокойно, как бы безразлично, как они относились ко всякому стихийному бедствию, вроде засухи или града, когда после грозы выходили в поле и видели побитым и полёгшим холстом весь свой хлеб.

Им никто не объяснил, почему, из-за чего война,- просто приехали стражники и объявили, куда и когда нужно явиться.

Мужики наутро запрягли лошадей и, надев поглубже шапки, поехали. У них не было той спешки и хлопот об отсрочках, какие были в интеллигентном обществе. Призываемые не делали никаких попыток к освобождению и даже не думали об этой возможности. Они шли и ехали на подводах в город с провожавшими их жёнами. Старухи матери ещё с вече­ра снарядили их, насовали в их мешки поверх рубах, порток и грубых деревенских полотенец домашних гостинцев - лепёшек, яиц, пирогов, которые накануне пекли в жаркой русской печке, утирая фартуком и рукавом слёзы. Призванные больше думали о том, что полоска овса осталась нескошенной. Уехали бы спокойнее, если бы дали управиться в поле с хлебом.

Думали и о том, что могут убить и тогда бабе одной с пятью душами ребят придётся пропадать, потому что замуж никто не возьмёт с такой кучей ртов, когда и молодых девок девать будет некуда...

Иногда в городе мужики спрашивали у какого-нибудь словоохотливого господина, с которым пришлось рядом идти:

- Да что это, из-за чего поднялись-то?

И когда получали ответ, что Германия хочет навязать свою волю славянству и стать превыше всего, они, помолчав некоторое время, говорили:

- Ишь, занозистая какая...

И если собеседник был за войну, то казалось как-то неловко не отозваться, и потому из вежливости говорили:

- Надо, видно, её окоротить.

Но как с нетерпением ждут, чтобы прошла стороной градовая туча, грозящая гибелью посевам, так все смирные хозяйственные мужики ждали, чтобы миновала или поскорее кончилась война, если она начнётся. Об этом стали думать с той минуты, когда под причитания родни садились на телегу ехать в город на призыв.

Мужики смотрели на это так, что опять приходится отдуваться за чужие коврижки: мужик и подати плати, мужик и на войну иди. И когда думали так, то, естественно, хотели как-нибудь отделаться, если бы это можно было. Но сила солому ломит, против рожна не пойдёшь.

Молодые же, в особенности из тех, кто победнее, прежде всего видели, что господишки почти все устроились лучше их - кто в нестроевые части попал, кто на оборону работает, а кто и вовсе увильнул, потому что власть в их руках.

К этому ещё прибавлялось злобное чувство своего права считать всех, а в первую голову помещиков, виноватыми в том, что их гонят, может быть, кровь проливать. И шевелилось туманившее мозг злобное чувство при мысли, что не век же этим дармоедам сидеть в своих хоромах, придётся когда-нибудь рассчитаться...

Это настроение проявилось теперь во всей силе. При встрече с помещиками мужики угрюмо сворачивали с дороги или отводили глаза.

А потом, на Ильин день, у Житникова обтрясли в саду яблони, и кто-то привязал его быку на хвост ящик из-под яблок, так что бык летел по всей деревне с этим ящиком, наводя на всех ужас.

Призывные младших возрастов целыми ночами ходили с гармошкой, притворяясь пьяными и нагоняя на себя куражу, нарочно перед усадьбами орали песни, гонялись с камнями за лаявшими на них собаками. И видели, что вместо прежнего окрика управляющего или старосты в усадьбах стояла пугливая тишина. А на деревне громче раздавались песни, и хрустел под сапогами сухой старый плетень помещичьего сада, да трещали ломаемые ветки яблоней и груш.

Все помещики, притаившись в усадьбах, с замиранием сердца ждали, когда призванных увезут совсем и можно будет вздохнуть свободно.

Деревенские ребятишки бегали на железную дорогу смотреть, как мимо станции, не останавливаясь, проносились поезда с товарными вагонами, нагруженные, точно скотом, солдатами, которые смотрели из раздвинутых дверей, сидя на нарах из новых досок.

И когда они проезжали в незнакомых местах через неизвестные станции и видели обращённые на себя взгляды женщин, то звонче заливалась растягиваемая на все меха гар­моника, и каблуки отбивали частую дробь на пыльном вагонном полу.

XIV

На войну сразу ушло много народа. После отъезда призванных деревня осиротела и вся жизнь замерла. Полевые дороги, наглаженные до блеска колёсами во время возки хлеба, теперь опустели и затихли.

Молодых мужиков почти не осталось. Только приехавший из Питера Алексей, сын Степана-кровельщика,- читавшего псалтирь по покойникам и мечтавшего о хороших местах,- ходил по деревне как ни в чём не бывало.

Когда у Степана спрашивали, почему его сын не идёт на войну, Степан в закапанных краской кСтах, вытирая тряпочкой как всегда слезящиеся глаза, отвечал, что сын работает на заводе на оборону.

- Пристроился, значит,- замечали с недоброжелательной усмешкой мужики,- на манер господишек? - И добавляли: - Оно, конешно, так много способней...

Бабы ходили, как потерянные, и притыкались к каждому, кто мог посочувствовать, успокоить, а главное, рассказать насчёт войны: долго ли она протянется и скоро ли будет мир.

Особенно часто собирались около избы старика Софрона, который был в молодости на турецкой войне.

Он, как всегда, с уважением отзывался только о прошлом, а на настоящее смотрел с презрением. Так же и на эту войну он смотрел с презрением, как на пустяковое дело.

- Какая теперь война,- говорил Софрон, сидя на завалинке своей избы, седой, с длинной волнистой бородой и в стареньком кафтанишке, накинутом на плечи,- нешто теперь могут по-настоящему воевать. Теперь народ пошёл кволый, слабый, а у нас в полку были солдаты, которые лошадиные подковы разгинали,- вот это была сила!

Он говорил это, не обращая внимания на стоявших вокруг него слушателей, баб и мужиков, а как бы сам с собой, а когда же его спрашивали, отвечал, не глядя на спросившего:

- Да и кому воевать-то, когда докторА половину отберут в негодные.

- А половина на оборону работать будет, вроде Алексея, Степанова сына,- подсказал кто-то.

- Вот, вот.

- Мы, бывало, одними сухарями живы были, а кухня обозная, горячая пища, как у господ. Нешто на войне можно горячую пищу, с неё расслабление одно, а силы никакой. Где ж ему воевать, когда он щами живот налил.

- Значит, долго не провоюем? - с надеждой спрашивали бабы.

- Только народ зря прогоняют, да овёс останется неубранным.

- Овёс-то, шут с ним, уберёмся как-нибудь, только бы мужики остались целы.

- Все будут целы,- недовольно говорил Софрон,- мы в атаку ходили, саблями ру­бились, а теперь из-за бугра стреляют - в белый свет, как в копеечку. В кого стреляют, они и сами не видят.

- Дай-то господи, может, и вправду ещё живы останутся,- вздыхали бабы.

- Мы по двадцать лет служили,- продолжал Софрон, глядя перед собой в прост­ранство,- вот и знали службу. А теперь он три года послужил - уже солдат. А за три года он ещё и к ружью-то не привык. И опять же мы с т у р к а м и воевали, турок - он зверь. А с немцами - какая война? Они щуплые, на манер наших господишек, кость белая, тонкая.

- Тонкая? - с надеждой повторила какая-то молодка.

- Месяца не провоюют.

И в городе тоже так-то говорили.

Солнце уже опускалось за церковь, из лощины тянуло туманом и сыростью, с гумён - тёплым к ночи запахом свежей соломы, сложенной кой у кого после обмолота в омёты...

А потом темнело, виднее вспыхивали трубочки говоривших у Софроновой избы, никому не хотелось идти в опустевшую избу, и долго слышались тихие голоса у завалинки.

XV

Когда однажды вечером мужики сидели и говорили на завалинке у Софроновой избы, подошёл Алексей Степанович в своём городском пальто и сапогах. Про него уже все знали, что работает он на оборону, то есть ускользнул от войны не хуже господ, поэтому каждый раз при его приближении опускали глаза: за него было стыдно, что он ходит себе, разговаривает, как будто ни в чём не бывало.

Сказать в глаза ему об этом было неловко, да и никому не хотелось врага себе наживать, и потому каждый молчал, но в то же время был уверен, что кто-нибудь другой скажет.

На завалинке в этот раз около Софрона сидели: Фёдор со своей вечной трубочкой-носогрейкой, доброжелательно ко всему прислушивавшийся Фома Коротенький в зимней шапке, тут же был Захар Кривой, как всегда озлобленный и возбуждённый, потом ещё кой-какой народ.

Софрон как будто не замечал подошедшего Алексея Степановича, продолжая говорить, опершись грудью на палку и глядя в сторону.

- Какая же это война, когда половина народа в кусты попряталась,- сказал Софрон,- один мозоль натёр, у другого живот болит - негоден, докторА освобождают. А мы, когда с турками опять же воевали, у нас не спрашивали, болит живот или не болит. Бывало, на Шипке снегом всего занесёт, а ты стоишь на часах - не шелохнёшься. И всё в одной шинелишке. А теперь полушубки да тулупы, небось, будут выдавать. Он из-за воротника-то и не увидит ничего.

- Н а о б о р о н у ещё работают которые,- сказал кто-то. И все вдруг оглянулись на Алексея Степановича.

Тот сидел несколько в стороне и весело, насмешливо смотрел на них.

- А ему это как с гуся вода... вот бесстыжие глаза-то,- сказала одна из баб.

- Да... у нас этой о б о р о н ы не было,- продолжал Софрон,- зато и воевали. На весь свет наша армия первая была.

Все опять посмотрели на Алексея Степановича, ожидая, что он сконфузится, и тогда все навалятся на него и прочистят ему глаза.

Но Алексей Степанович продолжал смотреть весело, без всякой неловкости. И когда с кем-нибудь встречался взглядом, то тот, а не он опускал глаза.

- А что ты навоевал-то? - вдруг послышался его насмешливый вопрос, обращённый к Софрону.

Все смущённо смотрели на Софрона, как бы стыдясь перед ним за этот вопрос. Фома Коротенький удивлённо переводил глаза с одного на другого.

Софрон растерялся и только гневно зажевал губами, глядя на этого нахального человека в городском пальто.

- Как это "что навоевал"?..

- Так... Чем тебя наградили-то за это? Хоромы, что ли, дали какие? Ты, как дурак, воевал, а пользовались за тебя другие.

- Чем это пользовались?

- Тем... Генералы, что тобой командовали, небось, не в таких, как у тебя, хоромах живут. Помещики - те совсем не воевали, и то вон каких хором настроили. А ты воевать - воевал, а так при своих хоромах и остался.

Кто-то сзади фыркнул, так как хоромы Софрона были известные: избёнка в одно окно, подпёртая в обмазанную глиной стену кривой слегой, чтоб не завалилась.

- Генерал генералом, а мужик мужиком... - сказал Софрон, покраснев своей старческой шеей и не зная, что больше сказать.

Он растерялся оттого, что Алексей, по его понятиям - дезертир, которому должно было быть стыдно в глаза людям глядеть, на самом деле смотрел, как святой, вернее - бесстыжий.

- Оно, конешно, каждый своё место знай,- нерешительно отозвался Фёдор, поддерживая Софрона.

- Значит, генералы так прямо генералами и родились? - продолжал Алексей Степанович, обращая свои вопросы к Софрону и глядя при этом на других.

Слушатели заулыбались, хотя ещё и нерешительно, но уже открыто встречались глазами с Алексеем Степановичем, а на Софрона всем стало как-то уже неудобно смотреть.

- Дурак, дурацкое и рассуждение,- сказал Софрон, волнуясь и дрожащей рукой перебирая палку.- Таким дуракам, сколько они ни рассуждай, генералами всё равно не быть, потому хвост в навозе.

Сказав эту уничтожающую фразу, Софрон искал сочувственного взгляда. Но в какую сторону он ни повёртывал голову, все делали вид, что не замечают его взгляда...

- Вот оттого-то и гонят нас, как баранов,- злобно проговорил Захар Кривой, моргая своим бельмом.- Нас, дураков, куда ни погони, мы всюду попрём.

- Это тоже верно,- сказал Фёдор, покачав головой и почесав под шапкой.

- А присягу зачем я принимал? - почти выкрикнул Софрон, не слушая Захара и гневно, как пророк-обличитель, глядя на Алексея Степановича.

- Дураков чем ни поддень - всё хорошо. Сейчас всех погнали - нас не спросили. Куда, зачем - никому не известно. Вот ты знаешь, за что сейчас воюют? - обратился Алексей Степанович уже прямо к Софрону со всей серьёзностью, оставив шутливый тон.

- Как за что воюют? - переспросил растерянный Софрон.- Солдату нечего разду­мывать, раз он присягу принимал. Солдата против отца родного пошлют, и то должен идти. Вот как у нас рассуждали! - закончил Софрон, победоносно запахнув полу на колене, и окинул взглядом всех слушателей.

Собравшиеся насторожились и нерешительно поглядывали на Алексея Степановича - что он?

- Ну, значит, по-дурацки рассуждали, только и всего,- сказал спокойно Алексей Степанович, натягивая за ушки голенище сапога.

Все с облегчением засмеялись и уже открыто стали глумливо поглядывать на Софро­на, который чувствовал, что теряет свой авторитет, и растерянно оглядывался.

- Генералы да помещики на таких дурачках и ехали. Они от войны, небось, неплохо пользовались. Вишь, вон, какие усадьбы,- тоже, небось, когда-нибудь генералы тут были,- сказал Алексей Степанович.- А ты хоть одну красненькую заработал на ней, на войне-то?

И так как Софрон в негодовании не находил слов для ответа и молчал, кто-то сзади проговорил:

- Вот так припечатал!..

И все стали понемножку отходить от Софрона и пересаживаться ближе к Алексею Степановичу.

- Вот уж правда, народ - дурак, задолбили ему в голову, он и прёт, сам не зная куда,- сказали бабы.

- Всё старичков слушали, думали: много жил, много знает. А они только мозги забивают.

- Подожди, мозги скоро у всех прочистятся,- загадочно сказал Алексей Степанович.

- Тоже хоромы наживёшь? - иронически спросил уже всеми покинутый Софрон.

- Мы наживём, будь спокоен - не промахнёмся. Для всех хоромы выстроим.

- А этих генералов... ух, разделаем! - сказал угрожающе Захар Кривой, и бельмо его глаза как-то зловеще сверкнуло.- У нас, брат, они не наживут.

- Не все наживают, есть которые и душу спасают. Вот наша помещица в монастырь ушла и лазарет у себя устроила,- сказал Софрон,- и опять же барин Левашов... от него никто зла не видел.

Но его уже никто не слушал, завалинка около него была пустая, и все перебрались к Алексею Степановичу.

- На нашей шее душу-то спасают... - крикнул Захар и прибавил: - А кто ребятам лоб забрил? Твой барин Левашов постарался!

- Говорят, человек по триста в день закатывал, а сам свадьбу на днях справляет, дочь отдаёт... - сказал Фёдор, покачав головой.

- На радостях, что мужиков на войну гонят?

- Вот, вот. Им чем больше мужиков и рабочих угонят, тем лучше, а то боятся, что бунтовать будут.

- А будущий зять-то левашовский, из офицеров, не успел приехать, ещё никаких правов не имеет, а уж Сенькиного малого в саду поймал и нагайкой отлупил ни за что ни про что.

- Все они, черти, хороши...

XVI

Через неделю Алексей Степанович уехал. А призванных разместили в товарных вагонах и повезли неизвестно куда.

По дороге призванные выбегали на станциях за кипятком, заполняя платформы вок­залов своей серой массой.

На одной из станций разбили винную лавку и напились. Тяжёлое настроение прошло, и пошли пляски и песни.

- С народом не страшно и смерти в глаза глянуть! - кричал заглянувший запасный с изрытым оспой лицом, размахивая на платформе руками, как будто он шёл по тоненькой дощечке и старался сохранить равновесие.

- Ещё с месяц на ученье походишь, рано умирать собрался,- отвечал ему другой, хмурый, с обветренным лицом.

Вся платформа вокзала была забита массой галдевших солдат, которые никого не слушали и не хотели никуда идти.

Вокзал окружили высланные вооружённые солдаты и начали оттеснять к выходу на площадь галдевшую и оравшую толпу.

- Нас, брат, теперь ружьём не испугаешь, всё равно на бойню гонят. Там умирать ли, тут умирать - один чёрт, а поплясать последний раз нам не запретишь! - говорил бородатый запасный с гармошкой, когда солдат охраны оттеснял его с платформы горизонтально взятым в обе руки ружьём.

- Ладно, гоните, пейте кровь! - кричал разгулявшийся рябой, сорвав с головы шап­ку.- Только воротимся - пощады не жди. Ух, разнесём!

И когда оцепленные запасные шли уже по городской площади у каменных рядов, он продолжал кричать:

- Мы помирать идём, а они, вишь, глазеют! - И он указывал на купцов, стоявших в дверях рядов.- Мы им пузо выпотрошим!

- Подумал бы, куда идёшь - а такие безобразия позволяешь себе,- сказал один купец с длинной рыжей бородой и в сапогах с низко опустившимися голенищами.

- Мы-то думали, вы теперь подумайте! Гысь, толстопузые!

Растерявшаяся охрана под предводительством молоденького офицера, светловолосого, с румяным лицом, бросалась то в одно место толпы, то в другое, в зависимости от того, где больше скандалили. Молоденький офицер пробовал уговаривать.

- Пахом, будет тебе, ведь честью просят,- говорили наиболее трезвые и смирные мужики, обращаясь к развоевавшемуся рябому.

Кто-то из солдат поднял камень с мостовой и бросил им в окно магазина. Стекло со звоном рассыпалось мелкими осколками на асфальтовый тротуар.

По рядам солдат точно пробежала искра. Купцы мгновенно исчезли, и двери магазинов с испуганной торопливостью начали закрываться.

- А, толстосумы, испугались! - заревел, уже не помня себя, рябой и, обернув руку полСй шинели, сбежал с мостовой и со всего маху ударил по стеклу магазина, мимо которого проходил.

- Вали, ребята! ПошлС всё равно помирать!

Все точно ждали этого возгласа и кинулись по лавкам. Перейдя границу дозволенного, запасные с остервенением набросились на полки с товарами, били окна и ломали прилавки с такой ненавистью и злобой, которых полчаса назад нельзя было ожидать от этих добродушных, пьяных и весёлых людей.

На улице раздался ружейный залп. Это светловолосый офицер дал команду выстрелить в воздух.

Всё притихло. Из лавок каменных рядов стали один за другим выбегать сразу протрезвевшие солдаты и, перескакивая через выброшенные и поломанные ящики и круглые куски сукна, покорно и послушно становились в строй.

- Это вот рябой, он всё затеял,- говорили все наперебой подошедшему строгому унтер-офицеру с густыми усами.

- Выходи сюда! - крикнул тот рябому.- Три шага вперёд, шагом арш!

Рябой вдруг присмирел, почувствовав, что его выдали; он вышел с бледным испуган­ным лицом.

- Становись отдельно, пойдёшь под конвоем! - сказал унтер-офицер и, взяв под козырёк, доложил об арестованном подошедшему офицеру.

Рябого поставили отдельно под конвой двух солдат с винтовками. И когда все трону­лись вдоль по улице, то те, кто указывал на рябого как на виновника, теперь говорили по адресу унтера:

- Ладно, погоди, на фронт приедем, мы тебе пропишем, пилюлю в затылок пустим. А то народ на бойню гонят, а он для начальства старается.

И когда шли всей серой массой, с тяжёлым гулким стуком сотен ног, то чувствовали, что они всё могут разнести. Но каждый думал сделать это потом, в будущем, и в каком-то другом месте, а не сейчас.

XVII

Левашовых объявление войны застало за приготовлениями к свадьбе. Выдавали младшую дочь Марусю, сестру Ирины, за молодого, только что произведенного в поручики офицера Аркадия Ливенцова.

После свадьбы молодые должны были уехать в Петербург, а остальная молодёжь тоже вся поднималась с места для осеннего ученья или службы. Приготовления к свадьбе носили грустный характер.

Тем более что была возможность скорой отправки на фронт будущего мужа Маруси. Несмотря на связи и свою практическую жилку, Ливенцов пропустил время для устроения в тылу или при штабе полка.

Он был по-военному строен, в особенности когда ходил летом в коротком белом кителе с золотыми погонами. Волосы, тщательно причёсанные на косой пробор, открывали просторный белый лоб.

В дамском обществе он был всегда весел, забавен, шаловлив, как избалованный ребёнок. Старые дамы были от него в восторге и говорили, что он прелестный мальчик и что судьба послала в его лице Марусе редкое счастье.

Только сам старый Левашов ничего не говорил и, замкнувшись, ходил по своему кабинету, заложив руки в карманы бархатной домашней куртки.

Ирина не приехала из Москвы на свадьбу. Говорили, что она больна. Но ей просто тяжело было после пережитого ею крушения собственного счастья с Митенькой Воейковым быть свидетельницей чужого счастья.

Ольга Петровна прислала поздравления и цветы невесте из Москвы.

День свадьбы был пасмурный, холодный, И в большом доме, где шли последние приготовления и постоянно открывались и закрывались двери, было холодно.

В огромной зале накрывался бесконечной длины стол с падающими до пола скатертями, расставлялись приборы, льдистый, искрящийся хрусталь и высокие, тонкие, расширяющиеся кверху лилией бокалы для шампанского.

Наверху уже одевали невесту в том тихом, серьёзном настроении, каким сопровождается всякое важное событие жизни...

Внизу у мужской молодёжи, готовившейся исполнить роль шаферов, было шумнее. Подтрунивали над женихом. Но он стоял перед зеркалом в крахмальной сорочке с подтяжками, только что выбритый, с остатками пудры на щеках, застегивая тугую запонку воротника, и никак не отвечал на шутки. А один раз подвернувшегося под ноги своего младшего брата-студента неожиданно грубо выругал так, что все неловко замолчали.

Причиной веселья был скандал с перчатками: их налицо оказалось только две пары, а шаферов четверо. Решено было каждому взять по одной перчатке и, надев на руку, делать вид, что всё обстоит благополучно.

- В чём дело? - спросил Аркадий.

- Да у нас две пары перчаток на четверых,- сказал, смеясь, один из шаферов.

- Ничего тут смешного не вижу. Я вовсе не хочу, чтобы моя свадьба была похожа на свадьбу семинариста,- сказал Аркадий, вспыхнув. Он швырнул на пол воротничок, в который не проходила запонка, и взял другой.

В подъезде стояла длинная вереница экипажей. Для одного экипажа не хватило пристяжной лошади, поэтому управляющий распорядился запрячь мухортую крестьянскую лошадёнку, загнанную два дня назад на двор, так как она бродила по помещичьему овсу и хозяин её до сих пор не находился.

Молодые ехали из одного дома, и жених, чтобы не ехать против обычая в церковь вместе с невестой, уехал вперёд.

А через полчаса от подъезда тронулся поезд невесты, одетой в белое подвенечное платье, с белыми цветами.

Невеста ехала в карете, теперь совершенно не употреблявшейся и стоявшей обыкновенно в дальнем углу каретного сарая, загороженного старыми колясками и ковровыми троечными санями.

Знакомая всем с детства покривившаяся деревенская церковь, привязанная к столбу ограды верёвка на колокольню для великопостного звона, восковой и ладанный запах при­твора, звонкие шаги по плитам пустой церкви и немолитвенный гул и топот народа, спешившего попасть внутрь церкви - на зрелище,- всё это сообщало участникам серьёзное, слегка взволнованное настроение.

Невеста была бледна, смотрела прямо перед собой и только чуть поворачивала белокурую, с белыми венчальными цветами голову, когда кто-нибудь подходил к ней сзади и говорил что-то шёпотом, как говорят в церкви.

Жених в блестящем военном мундире, видимо, чувствовал раздражение: свадьба вы­шла совсем не блестящая благодаря войне и желанию Маруси сделать её как можно проще. И, кроме того, злили глазевшие на него ребятишки и деревенские бабы.

Молодёжь, собравшись у своего свечного ящика, распределяла злополучные перчатки и приглушённо смеялась.

Начался обряд венчания. Старенький священник с седыми жидкими волосами, в сползающей на одну сторону длинной ризе, водил молодых вокруг аналоя под нестройное пение деревенских певчих под взглядами любопытной толпы. У невесты опять было сосредоточенное выражение от сознания важности совершающегося, а у жениха - неловкий вид от мысли, что приходится на глазах у баб и ребятишек ходить с нелепым венцом на голове, который вдобавок держат чужой перчаткой, да ещё с левой руки.

Вдруг что-то случилось. Весь бывший в церкви народ испуганно оглянулся назад на двери. А ближайшие к дверям торопливо, взволнованно вышли из церкви.

С площадки перед церковью сначала донёсся одинокий крик и брань, потом послышался угрожающий, зловещий гул большой толпы. Все в церкви стали беспокойно шептаться и переглядываться. Только священник продолжал обряд с таким видом, как будто то, что происходило вне церкви, не интересовало его и не могло иметь для него никакого значения.

Но настроение всех, видимо, было разбито. Возгласы священника падали в пустоту и одиноко среди устремлённого в другую сторону общего внимания.

Мать невесты, Марья Андреевна, в шляпе с лиловыми цветами,- которую надевала редко,- побледнев, большими, испуганными глазами взглядывала на дверь. На лице её было выражение суеверного человека, который боится не самого происшествия, какое бы оно ни оказалось, а того нехорошего предзнаменования, какое оно может иметь, случившись в такой торжественный момент жизни её дочери.

И когда венчание кончилось и все, поздравив новобрачных, вышли на паперть, то увидели, что около одного из экипажей стояла кучка крестьян. Один из них, маленький, в разорванном на плече кафтанишке, держал за узду мухортую лошадёнку и, размахивая рукой, что-то кричал. Он, очевидно, находился в том состоянии возбуждения, когда не слушают объяснений, а кричат, чтобы собрать около себя толпу.

Это оказался владелец мухортой лошадёнки, который искал её два дня и теперь, увидев запряжённой в помещичий экипаж, вцепился в неё и призывал свидетелей.

Послышались отдельные выкрики:

- Народ на бойню гонят, а сами на радостях свадьбы закатывают...

- Да ещё лошадей мужицких воруют! И у кого же? Сукины дети, кровопийцы!

- Погоди, всё причтём! - говорил высокий мужик с широкой курчавой бородой, грозясь в пространство туго сжатым кулаком.

- Мужика и на работу и на войну гонят, а они, сволочи, как заговорённые, ничего их не берёт.

Аркадий Ливенцов стоял совершенно бледный и даже потянулся было к заднему кар­ману, но брат-студент умоляюще схватил его за руку.

В середину толпы быстрыми шагами вошёл Павел Иванович в своей форменной судейской фуражке и в пенсне.

Он вдруг с изменившимся лицом закричал:

- Разойтись! Взять его, негодяя... в город... в тюрьму! Всех замеченных переписать!

Не глядя ни на кого и устремив гневный взгляд перед собой в одну точку, он кричал как-то странно, на одной ноте, с покрасневшей от напряжений шеей.

А сзади него стояла в своей старой шляпке Марья Андреевна и как-то наивно кричала:

- Ах, мерзавцы, ах, мерзавцы! Да арестуйте же их!

Подбежавший урядник с красными кручеными жгутами полицейских погон на плечах сделал вид, что берёт мужика за рукав.

Продолжая гудеть и выкрикивать отдельные фразы, толпа стала стихать, побеждённая упорным криком Павла Ивановича.

Лошадь выпрягли. Владелец её, продолжая кому-то грозить и кричать, торопливо, оглядываясь при этом, увёл её.

Толпа отхлынула и молча, недоброжелательно и угрюмо смотрела, как жених с невестой и гости рассаживались по экипажам.

- О, как я их ненавижу, этих дикарей! - сказал сквозь зубы Аркадий и прибавил угрожающе, как бы про себя: - Ну, подождите, голубчики...

Когда экипажи тронулись, вслед им донеслось ещё несколько выкриков:

- Народ на бойню гонят, а это до них не касается! Нацепят стёкла эти да петлички, и до них рукой не достанешь...

- Погоди, достанем!..

Неожиданный случай создал какое-то тревожное настроение. История с лошадью заняла целый час, и молодые даже не могли остаться обедать: нужно было торопиться на поезд.

В холодном зале выпили замороженного шампанского, ещё раз поздравили молодых, с соблюдением всех обрядов, за выполнением которых тщательно следила Марья Андреевна... Напуганная случившимся, она этим старательным выполнением обрядов как будто думала предотвратить ту беду, предзнаменованием которой могло быть это дикое происшествие с лошадью.

Когда проводили молодых, в усадьбе стало грустно и пусто.

А когда из соседних имений уехала последняя молодёжь, усадьбы совсем опустели. Остались только старики, точно обречённые, чтобы одиноко ждать тревожной осени, смотреть сквозь мутные от дождя стёкла окон на мокрые пустынные поля и пить чай у окна.

XVIII

После нападения Германии на Бельгию стал окончательно ясен её план: сначала всей массой обрушиться на Францию, потом, покончив с нею, обрушиться на Россию,- поэто­му главной задачей русского командования было всемерно оттягивать силы Германии от Франции на себя.

Это было задачей не только стратегического, но и морального характера. Даже главным образом морального. То, что Франция не отступила от своих союзнических обязательств и выступила на стороне России, расценивалось русским либеральным обществом как нечто исключительно благородное. И поэтому требовалось всеми силами доказать ей свою благодарность и преданность. Старались даже забыть, что эта союзница дала в 1905 году царю заём в два миллиарда для подавления революции.

Назначенный верховным главнокомандующим великий князь Николай Николаевич со свойственной его бурной натуре решительностью заявил, что он, может быть, даже не будет ждать окончательного сосредоточения войск, чтобы начать наступление и выполнить свой священный долг перед союзницей. Тем более что общество в лице либеральной интеллигенции, части придворных сфер и буржуазии, охваченное лихорадочным нетерпением, требовало возможно скорейшего наступления.

Войска двигались из России к границам по двум основным направлениям: к германской границе, по направлению к Восточной Пруссии с её лесами и озёрами, стягивались Первая армия генерала Ренненкампфа, известного своими карательными экспедициями в 1905 году, и Вторая армия генерала Самсонова.

Обе эти армии растянулись огромным холстом, чуть не в триста вёрст. Им предстояло обойти немцев двойным обхватом, отрезать от Кёнигсберга и пресечь им возможность отступления к Висле.

На австрийском фронте развернулись четыре армии на пространстве четырехсот вёрст. Их задачей было охватить австрийские армии с обеих сторон.

А между ними спешно была образована варшавская группа войск с тем, чтобы, когда немцы и австрийцы окажутся охваченными, открытой дорогой двинуться на Берлин.

Основные массы русских сил, таким образом, миновали польский плацдарм, будто бы под тем предлогом, чтобы не подставить свой фланг со стороны Восточной Пруссии немцам. Но на самом деле развитию военных действий на польском плацдарме мешал наболевший польский вопрос. И хотя, чтобы задобрить поляков, верховный главнокомандующий выпустил манифест, обещавший конституцию Польше, но, видимо, и сам в неё плохо верил, и потому решено было наступать, минуя польские земли.

Довоенные планы совсем не предусматривали наступательных действий с нашей стороны, так как было признано, что противная сторона может скорее нас после мобилизации придвинуть свои силы к границам России. Поэтому почти ничего не говорилось о тех операционных направлениях, которые могли бы существовать для русских войск, если бы им потребовалось первыми перейти в наступление.

Но франко-русская конвенция поставила непременным условием наступление на Восточную Пруссию на пятнадцатый день мобилизации, несмотря на то, что это наступление могло осуществиться более или менее правильно только на двадцатый день. А кроме того, энергия верховного главнокомандующего заставила изменить первоначальные планы и требовала от командующего Второй армией генерала Самсонова решительности и быстроты движения.

Но движение Самсонова, озабоченного подтягиванием резервов, не давало впечатления быстроты. Мало того, он скоро начал просить подкреплений.

Их можно было дать из тех шести корпусов, которыми располагал командующий северо-западным фронтом Жилинский, но они как раз предназначались для наступления на Берлин.

Кроме того, Самсонов доносил о необходимости организовать тыл, так как страна опустошена, люди без хлеба, овса для лошадей тоже нет.

Это вызвало уже недовольство верховного главнокомандующего. В самом деле, человек озабочен организацией тыла, когда нужно идти вперёд. Что же он, сельским хозяйством, что ли, будет заниматься в этом тылу? И потом: не успел начать поход, как у него овса нет. Куда же он делся?..

Это вместо того, чтобы двинуться скорым маршем для соединения с Первой армией генерала Ренненкампфа и казаками хана Нахичеванского, отрезать немцев от Вислы и покончить с ними одним молодецким ударом!

Вся сила ненависти русского общества сосредоточилась на немцах, и потому на движение Первой и Второй армий было обращено всеобщее внимание. К австрийцам же относились без всякой ненависти. И если к границам Австро-Венгрии также двигались войска с пушками и пулемётами, то это было как бы горькой необходимостью войны, но вовсе не результатом ненависти. Подразумевалось, что Германия - зачинщица всего. Австрия же является только подневольной исполнительницей её воли.

Ведь в Австрии была принадлежавшая когда-то России Червонная Русь, Галиция и само собой подразумевалось, что галичане должны любить русских и ждать как своих освободителей и насадителей настоящей родной культуры.

В этом смысле верховным главнокомандующим были выпущены воззвания, обращённые к галичанам и народам Австро-Венгрии.

"Освобождаемые братья! - говорилось в одном воззвании.- Как бурный поток рвёт камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению".

"Народы Австро-Венгрии! - говорилось в другом.- Вступая во главе войска российского в пределы Австро-Венгрии, именем великого русского царя объявляю вам, что Россия, не раз проливавшая кровь за освобождение народов от иноземного ига, ничего другого не ищет, кроме восстановления права и справедливости. Вам она также несёт теперь свободу и осуществление ваших народных вожделений".

Эти воззвания, а также воззвание к полякам, в котором говорилось, что заветная мечта их дедов может осуществиться и русские войска несут им благую весть примирения,- эти воззвания были встречены с восторгом в либеральных кругах. И хотя скептики тут же прибавляли, что наверное надуют и поляков и народы Австро-Венгрии, но всё-таки говорили, что жест сделан благородный.

Говорили и писали о том, что немцы врываются, как разбойники, в пограничные польские города, налагают контрибуцию, а в Бельгии сжигают Лувенскую библиотеку, в то время как русские войска вступают во вражескую землю с благой вестью освобождения.

XIX

N-ский пехотный полк, выгрузившись со своими орудиями, кухнями и пулемётами из поезда и пройдя вёрст тридцать маршем в жару по пыльной дороге, приближался к австрийской границе.

Во время остановки, когда кашевары варили обед в последней русской деревне, к околице побежал народ.

- Что там? Куда бежите? - спрашивали солдаты, сидевшие и лежавшие около составленных в кСзла ружей.

Некоторые что-то отвечали на бегу, другие, очевидно, сами не знали, в чем дело, и бежали только потому, что народ бежал.

- Человека убили! - крикнул, пробегая, рыжий солдат с мокрыми, очевидно после купания, волосами.

Солдаты бросились туда, куда бежали все.

Около сарая у огорода стояла толпа, окружив кольцом что-то лежавшее на земле, и молча жадно смотрела.

Бабы, закрывая фартуком рот и махнув рукой с выражением горестного ужаса, отходили.

На земле лежал человек, покрытый брошенной на него солдатской шинелью, из-под которой только виднелись ноги в сапогах, подбитых гвоздями.

Он был убит бомбой с аэроплана.

И то обстоятельство, что это был п е р в ы й убитый, действовало на всех зрителей гипнотически. Взгляды толпы почему-то жадно приковывались к неподвижным подмёткам сапог убитого. Подбегавшие вновь замолкали, как замолкают люди, когда подходят к покойнику.

- Господи, батюшка! - говорили бабы, отходя,- убили, как собаку, и ладно. А же­на, небось, письма будет ждать, лепёшек готовить...

- Теперь пойдёт... - заметил кто-то из солдат.

После привала полк, растянувшись по шоссе, тронулся дальше.

Офицеры в защитных гимнастёрках, сдвинув со лба влажные от жары фуражки и лениво распустившись, ехали верхом стороной дороги. Некоторые шли по кромке шоссе. Солдаты шагали в рядах по середине шоссе, поднимая за собой нерасходящееся облако пыли.

Вдруг по колонне от головы к хвосту пробежал шорох голосов.

- Что сказали? - послышались голоса сзади.

- Через четыре версты австрийская граница,- ответил один из передних солдат, неловко обернувшись назад через ружьё, которое он нёс на плече.

Все оглядывались по сторонам и жадно смотрели вперёд, где должна быть граница и начаться чужая, н е п р и я т е л ь с к а я земля.

Солдаты шли вольно, разговаривая и куря.

В последнем ряду колонны, часто перепрыгивая на ходу, чтобы попасть в ногу, шёл низкорослый солдат с наивным бабьим лицом и белыми ресницами. Он покачал головой и сказал:

- А этот солдат, что лежит там, даже до границы не дошёл. Так и не увидел, какая она. Обиднее всего первому помереть. А завтра, глядишь, ещё кого-нибудь... Господи, когда же это кончится?

- Когда дома картошку будут убирать, как раз и вернёшься похлёбку хлебать,- ответил сердито другой, шагавший рядом с ним.- Не успел до неприятеля дойти, как домой запросился.

- Какой же он мне неприятель, когда я его в глаза не видал?

- Ну вот увидишь, за тем и ведут.

Солдат с белыми ресницами только вздохнул и замолчал.

Когда подошли к границе и по рядам пробежало слово г р а н и ц а, то все почему-то начали нагибаться и разглядывать землю под ногами.

Впереди показалось большое село с соломенными крышами белых изб и высокими пирамидальными тополями. Вперёд была выслана разведка, поэтому продолжали идти спокойно, как шли по русской земле.

- Небось, боятся,- сказал опять солдат с белыми ресницами.- Господи батюшка, человек на человека с ружьём, как на волка, идёт!

- Ас чем же, с веником, что ли, идти?

- Хорошо живут,- говорили солдаты, издали глядя на хорошие постройки, риги, дома и сады.

- Прямо как наши хохлы, вишь, садики, цветочки.

- Всё, как у нас,- собаки такие же, вон лошадь спутанная ходит, кузница на выезде... скажи, пожалуйста.

Всем было приятно находить в чужой, неприятельской стране похожее на своё, и каждому хотелось с размягчённым чувством показать, что у него нет никакой злобы к тем, кто считается врагом.

Когда приблизились к селу, передняя колонна остановилась. Музыканты оркестра, разобрав с повозок ехавшие за ними инструменты, обходя стоявшие ряды, пошли вперёд.

- Куда это? Зачем пошли?

- Командир велел через село церемониальным маршем пройти, чтобы, значит, показать, какие мы есть, и чтоб держали себя - одно слово!.. - сказал стоявший сзади высокий солдат с чёрными бровями.

И когда ряды солдат проходили по широкой улице села под возбуждающие звуки музыки, в виду пугливо смотревших на них женщин, высыпавших из домов, то каждый солдат, маршируя, казалось, говорил всем своим видом, что душа его, как перед богом, чиста и он никакой вражды не имеет. И вот он идет перед теми, кто считается его врагом,- и не то что пальцем тронуть, а слова нехорошего не позволит себе.

- Ну до чего хорошо живут! - говорили солдаты,- сколько скотины всякой разведено.

Составив за селом винтовки в кСзла, полк начал устраиваться на ночлег. Кашевары разводили кухни. Наступал вечер. Яснее виднелись огни зажжённых кое-где костров. Где-то в задумчивой тишине вечера играли на гармонике, и этих звуков не заглушал шум устраивающегося полка, говор солдат, снимавших через головы скатанные шинели и походные брезентовые мешки.

Ясный, погожий вечер, запах свежей соломы из омётов и знакомые звуки гармоники в незнакомой стране вызывали у всех доброе настроение.

Солдаты, разговаривая с крестьянками, старух называли мамашами, а девушек - сестричками.

Мимо собравшегося кружка солдат и местных жителей прошёл офицер со стеком в руке, потом вернулся, как бы что-то вспомнив, и сказал:

- Ребята, помните, чтобы никаких безобразий,- это не враги, а наши братья. Мы пришли их освобождать, а не обижать.

В ответ на это сразу загудело несколько голосов:

- Ваше благородие, да нешто можно! Нешто мы не люди! Мы, вишь как - по-хрис­тиански. Говорят только чудно даже, а понять все-таки всё можно.

- Ну, то-то же...

А когда офицер отошёл, солдат с белыми ресницами сказал:

- То неприятели, а то братья,- ничего не разберёшь.

- Выходит, что бабы - наши сёстры, а мужья их против нас у австрийцев воюют,- сказал другой солдат, свёртывавший папироску.

- Ну, мало ли чего... они-то чем виноваты? Так же, небось, как мы...

И всем было хорошо и приятно от сознания, что жители сначала робко, потом всё смелее и смелее подходили и вступали в разговоры. А девушки даже улыбались, что особенно поднимало настроение и пробуждало во всех желание быть ещё лучше.

- Мы им зла не желаем, вот они и чувствуют.

- Вот бы тебе, Тимохин, пройтись тут насчёт того-сего, протчего.

- Болтай, язык-то без привязи.

- Вот уж дурак, правда,- заговорило несколько человек сразу, оглянувшись на молодого солдатика, который сконфуженно улыбался, увидев, что его шуточное обращение к Тимохину не прошло.

Вдруг на конце села произошло движение. Тревожно проскакали наши конные. Не доехав до половины деревни, повернули назад. Точно искали кого-то и наконец, остановившись у халупы, где стоял командир, соскочили с лошадей.

Всё ещё не понимая, в чём дело, солдаты заволновались. И минуту до того мирные кучки солдат закопошились и беспокойно забегали.

- Что там такое? Что? - слышалось со всех сторон.

- Говорят, о н в лесу... разъезд сейчас видели. Окопы рыть велели,- послышались голоса.

Через полчаса уже с лихорадочной спешкой рыли окопы и ломали крайнюю халупу, пришедшуюся как раз на линии окопов. Спешно выкатывали пулемёты на маленьких железных колёсиках, обращённые дулом назад, и устанавливали около кузницы полевое ору­дие.

Первый выстрел гулко прокатился по заре. Солдаты дрожащими руками заряжали орудие.

Но минут через десять прискакали ещё конные. Оказалось, что в лесу был не враг, а свои.

Напряжённое, испуганное выражение вдруг сменилось весёлым. Послышался смех, шутки.

- Здорово, своих было окрестили!

- Вот бы сражению-то устроили!..

Некоторые солдаты стали куда-то исчезать и возвращались с гусями и курами.

- Вот дурные какие,- говорили некоторые,- ведь и так харч хороший, чего баб обижать.

- Курятинки захотелось. Может, в последний раз,- говорили, как бы извиняясь, те, кто приносил кур.

А потом в конце села появилась группа пьяных солдат. Оказалось, что в двух верстах от села в фольварке нашли винокуренный завод.

- Стыд-то какой,- говорил благообразный солдат в новой длинной шинели, пузырём вздувавшейся на спине,- прямо как скоты дорвались, пьяные все.

- А где это, где? - торопливо спрашивали солдаты и шныряли на задворки.

- Может, последний раз и выпьешь-то,- говорили они.

Командир отдал приказ поджечь завод. И скоро розовое зарево поднялось над дере­вьями, и на стенах сарая заплясали длинные тени солдат, смотревших на пожар.

На рассвете тронулись дальше, едва растолкав тех, что напились на заводе. Солдаты, поёживаясь от утренней свежести и натягивая опять на плечи через голову походные меш­ки, строились в ряды и, поглядывая на сломанную халупу, говорили:

- Пришли как люди, а уходим как свиньи. Халупу ни с того ни с сего сломали, кур потаскали, завод сожгли и сами напились.

- Завод-то, небось, господский, их так и стСит. А вот кур-то зря...

- Да, неловко получается.

- Что ж изделаешь-то, на то, брат, и война. Нешто мы им зла желаем? Мы не возьмём - другие возьмут. Теперь пойдёт.

- А народ хороший, ласковый народ, прямо как свои.

- Народ - ничего.

- Брось, дурной! - кричали солдаты на артельщика, который гонялся с верёвкой за приземистой рыжей мужицкой коровкой в кустах за селом.

Полк пошёл, развёртываясь по шоссе.

И первые русские войска вступили в Галицию.

XX

Москва, куда приехала вместе с Ириной Левашовой Ольга Петровна, красивая супру­га Павла Ивановича, явилась центром проявления патриотических чувств и идей.

Героический подъём и жертвенный порыв с особенной силой охватили русское буржуазное общество, когда стало известно о переходе наших войск через неприятельскую границу. Этот подъём выразился прежде всего в размягчённом чувстве прощения и даже любви к своим вчерашним идейным противникам и в полном примирении с ними ввиду грозных событий.

Оппозиционно настроенные группы интеллигенции и буржуазии спешили выразить своё безоговорочное доверие к власти, свою преданность к царю.

Всем им хотелось своим поведением доказать свою гражданскую зрелость. Хотелось, чтобы власть убедилась и поверила им, что они не позволят себе в такую трудную для неё минуту вставлять ей палки в колёса.

В особенности тронули всех социалисты, когда они, за исключением небольшой группы, возглавляемой Лениным, постановили прекратить нелегальную работу и заявили о том, что они не будут противодействовать делу войны.

А германские социал-демократы выпустили даже манифест, в котором говорилось:

"До последнего момента мы стояли на страже мира... Но работа на пользу общего мира народов теперь прерывается. Приходят другие заботы. Над всем господствует один вопрос: хотим ли мы победить? И наш ответ гласит: да!"

Бельгийский социалист Вандервельде, только что принявший пост министра, даже просил русских социал-демократов об оказании помощи русскому правительству. Цент­ральный комитет меньшевиков ответил на это в том смысле, что хотя пролетариат России лишён возможности открыто выражать своё мнение, так как его организации разогнаны, печать задушена царским правительством и тюрьмы переполнены, но несмотря на это рус­ские социалисты не будут противодействовать своему правительству в войне, в надежде, что она разрешится в интересах международного социализма.

Эти заявления опять вызвали взрыв восторга у воинствующей части русской интеллигенции и буржуазии. Все указывали в особенности на германских социалистов, как на пример гражданской зрелости. За исключением Карла Либкнехта, голосовавшего против военных кредитов. Даже смертельные враги социализма и откровенные защитники самодержавия, даже они, говоря о социалистах, называли их с некоторой гордостью:

"Наши социалисты".

Потом стало известно решение Второго интернационала.

"Интернационал не пригоден во время войны, он по сути дела есть орудие мира",- мужественно сказали его вожди.

Это также вызвало взрыв восторга даже со стороны самых реакционных групп.

Говорили, что совершилось чудо мирового масштаба, может быть, первое в истории: настал г р а ж д а н с к и й м и р. Интеллигенция протянула руку власти, фабрикант - рабочему. Мир классов.

Только некоторые наивно спрашивали:

- Что же, значит, интернационал ставит крест над своей работой, если для защиты отечества каждому из его членов придется быть на фронте и, может быть, даже своей рукой убивать братьев по интернационалу?

Им разъяснили, что никакого креста над собой интернационал не ставит. Такое поло­жение принято только временно, до конца войны, чтобы не ставить в трудное положение власть при защите родины. А потом, когда власть выйдет из этого тяжёлого положения, уцелевшие социалисты враждебных стран протянут друг другу братские руки и возобновят борьбу за великое дело освобождения рабочих всех стран от гнёта власти и капитала.

Все прежние оппозиционеры буржуазного лагеря как бы пользовались случаем наглядно показать, как они переродились. Здесь в то же время был своего рода благородный расчёт, что, может быть, власть, увидев и оценив такой шаг общества, сама переродится, как переродилось либеральное общество.

И когда правительство просило общество быть терпеливым и не ждать, например, с фронта скорых и подробных известий, а также не высказываться в печати по вопросам, в которых компетентно только правительство, то все с готовностью соглашались ждать, терпеть и не высказываться.

Некоторые нетерпеливо спрашивали, в чём же тогда будет выражаться о б щ е е де­ло, если нам ничего не будут сообщать, ни о чём не будут позволять высказываться и даже представителей общественной печати не пустили на фронт. Более спокойные им отвечали, что всё-таки нужно потерпеть, потому что власть просила об этом в непривычно трогательных выражениях.

И даже когда были закрыты все рабочие организации и некоторые газеты, а редакторы их высланы, то общество, некоторое время поколебавшись, всё-таки поддержало правительство и выразило порицание организациям и высланным редакторам за то, что они не сумели терпеть и ждать и из-за своих частных целей нарушили общее единение.

Хотя это единение было испорчено несколько раньше: когда на торжественном заседании Государственной думы 26 июля был поставлен вопрос о военных кредитах, социал-демократическая фракция большевиков высказалась против и до голосования покинула зал заседаний.

В буржуазно-интеллигентских кругах не могли об этом говорить иначе, как с чувством глубочайшего негодования и возмущения.

"Насколько же у людей нет самой элементарной гражданской зрелости и благородства, чтобы потерпеть. Конечно, соблазнительно думать, что сейчас самый удобный момент для свержения или ограничения власти. Но именно потому, что положение власти сейчас тяжёлое, ни одни честный интеллигент не позволит себе этого сделать. Наоборот, он выкажет себя лояльным, сознательным и ч е с т н ы м гражданином, ибо в нём живы благородные традиции старой интеллигенции.

Сейчас нужно одно: собрать все свои силы и положить их на войну, к чему власть и призывает".

И общественные силы, на целые десятилетия остановленные в своём развитии ненавистным абсолютизмом, теперь нашли выход своей активности и в тесном единении с царём рвались (в указанных границах) к делу.

Появление монарха на балконе Зимнего дворца было встречено коленопреклонением и слезами восторга.

Говорили, что Россия уже давно не переживала таких сильных чувств.

Москва же в особенности проявляла эти чувства, когда выяснилось, что "мы не одни, а со своими доблестными союзниками-французами выступаем за великую идею освобождения Европы".

И действительно, с этим подъёмом и единодушием могли разве сравниться только подъём и единодушие 1812 года, когда французов гнали из Москвы.

Этот подъём ещё более усилился, когда стало известно, что царь, по примеру своих предков, приедет в Москву, "чтобы в этой матери городов русских почерпнуть силы для великой борьбы".

XXI

Приподнятое настроение, наплыв военных и проводы войск подействовали на приехавшую в Москву Ольгу Петровну, как звук трубы на полковую лошадь.

Узнав о готовящемся приезде царя, она решила во что бы то ни стало попасть в кремлёвский дворец на высочайший выход.

Для этого нужно было возобновить некоторые знакомства с теми, кто стоял близко к власти. В первую голову она решила зайти к своей институтской подруге толстушке Рите Унковской, которая была замужем за молодым жандармским генералом, выдвинувшимся на поприще борьбы с революционным движением.

Рита занимала большую квартиру в большом доме с бесшумным лифтом и толстым швейцаром в парадном. В просторных комнатах с коврами и зеркалами чувствовалась та торжественность, какая бывает в квартирах сановных людей.

Рита с повышенной радостью встретила свою институтскую подругу.

- Какая красавица!.. - сказала Рита, с невольной завистью оглядывая тонкую, лёгкую фигуру Ольги Петровны, стоявшей перед ней в белой шляпе со страусовыми перьями и в синем костюме, застёгнутом на одну пуговицу под высокой грудью.

Сама она была круглая, мягкотелая блондинка с неестественно светлыми пышными волосами.

- Я так рада, что ты приехала! Хоть одного близкого человека увидеть около себя.

- Я собралась тебе завидовать, а ты жалуешься?

Рита, вздохнув, ничего на это не ответила и повела гостью в комнаты.

У Унковских были гости: старый генерал с длинными седыми усами, служившими продолжением баков; высокий, худощавый полковник с узкими плечами,- мундир на нём висел, как на палке, обнаруживая костистые выступы на спине.

Кроме них было ещё несколько военных.

Муж Риты, выхоленный молодой генерал с круглым, чисто выбритым подбородком и короткими усами, в форменном сюртуке стоял у диванного стола, отвернув полу и заложив руку в карман.

Ольга Петровна в сопровождении Риты вошла в гостиную. Генерал поспешно вынул руку из кармана и с чуть мелькнувшим сквозь светскую почтительность интересом остановил свой взгляд на высокой фигуре гостьи и поцеловал у неё руку.

После нескольких фраз с новоприбывшей разговор между мужчинами возобновился. Говорили о том, что Германия, конечно, будет строго придерживаться плана Шлиффена и, нарушив нейтралитет Бельгии, всей массой обрушится на Францию. А задачей Первой и Второй русских армий является вторжение в Восточную Пруссию, чтобы помешать разгрому французов.

- Да, только придётся уложить там немало,- сказал Унковский, оглянувшись на жену и Ольгу Петровну. Женщины сели за угловой столик на диван и тихо говорили о чём-то.

- Генерал Жилинский писал уже,- продолжал Унковский,- что идти в Восточную Пруссию это значит обрекать войска на верную гибель.

- Что же, батюшка, делать,- сказал старый генерал, подняв вместе с плечами руки и хлопнув ими по коленям,- наш долг перед союзниками прежде всего. Вдруг они подумают о нас плохо...

И нельзя было понять, серьёзно он говорит или шутит.

- Почему бы из Польши сразу не зайти во фланг,- заметил худощавый полковник,- отрезать всю Восточную Пруссию и...

- ...и попасть в тиски справа и слева,- иронически докончил старый генерал, заметив при этом, как хозяин дома бросил взгляд в сторону сидевших на диване женщин.- Нет, батюшка,- продолжал старый генерал,- тут, сколько ни думай,- результат один. Уж если приходится нам в петлю лезть, то лезть лучше не раздумывая. Что мы, кажется, и делаем... А то у нас и так плана почти никакого нет, а начнём думать, так раз десять переменим и то, и что есть. Вон Самсонова назначили командовать Второй армией, а он и места-то эти, небось, успел позабыть; в Туркестане пять лет виноград кушал. Да и назначение-то чуть не накануне похода получил.

Старый генерал зажёг спичку, чтобы закурить папиросу, но отвлёкся и не закурил.

- Отправили-то его туда на рысях, побриться не дали, да ещё то и дело меняют направление, как я слышал, а резервы его где-то сзади ковыляют. Хотя это нам и не важно, нам важно то, чтобы наши г о с п о д а увидели, как мы для них стараемся.

Слушатели невольно смотрели на догоравшую в руке генерала спичку, и каждый отвлекался тем, что ждал момента, когда генерал обожжёт пальцы, и это мешало внимательно слушать.

Спичка догорела до пальцев, и генерал, удивленно-испуганно вздрогнув, отбросил её в пепельницу.

- Почему у нас сейчас ничего не подготовлено, не организовано, а мы всё-таки лезем? - сказал генерал, закурив от спички, которую ему зажёг Унковский.- Потому что все требуют скорейшего наступления. Двор требует его, потому что великие князья засиделись в девушках и давно боевых наград не получали; наше передовое общество требует, потому что не терпится поскорее освободить Европу от ига милитаризма. (Как бы это освобождение боком не вышло.) Дамы требуют наступления... - тут он с шутливой улыбкой поклонился в сторону хозяйки дома и Ольги Петровны, как бы прося извинить его вольность,- дамы требуют наступления, потому что это очень интересно.

- Вы, генерал, нелестного мнения о нас,- сказала Ольга Петровна, как бы не замечая взгляда мужа Риты.

- Я правду говорю,- сказал генерал, сделавшись серьёзным.

- Но теперь, благодаря назначению Николая Николаевича, ваше желание не замедлит исполниться,- прибавил он, опять в шуточном тоне обращаясь к дамам.- Он народный герой. Слышали? Он объявил, что поляки, доказавшие свою лояльность как на русской территории, так и на территории А в с т р о-В е н г р и и и Г е р м а н и и, будут находиться под особым покровительством наших армий и правительства. Кроме того, он сделал благородный жест в сторону Польши своим манифестом. Не знаю только, насколько нам поверят...

- У вас ужасные мысли, ваше превосходительство,- сказал, улыбаясь, Унковский.

- У меня монархические мысли, и я предпочёл бы монархических, а не республиканских союзников. Это нам больше к лицу.

Ольга Петровна уловила взгляды, какие бросал на неё хозяин дома, но делала вид, что ничего не заметила.

- Говорят, император хотел взять на себя командование армиями? - сказал худощавый полковник, придав вопросительное выражение своему жёлтому, длинному лицу.

- Да... - заметил генерал, неопределённо пожав плечами,- но...

На нескольких лицах мелькнули улыбки в ожидании того, что скажет генерал.

Но он сказал другое, чем ожидали:

- Его величеству нужно быть в центре управления страной.

Лица всех опять стали серьёзны, и они, как бы вспомнив о торжественности момента, сделали вид, что улыбнулись совсем по другому поводу.

- Государь, говорят, на днях приедет в Москву? - спросила Ольга Петровна.

- Да, пятого августа будет высочайший выход,- ответил ей Унковский.

- Мне хотелось бы посмотреть.

- К вашим услугам,- сказал Унковский, стоя с заложенным за борт сюртука большим пальцем и слегка поклонившись гостье.- Мы поедем вместе, если хотите.

- Вы принимаете меня в свою семью? - сказала Ольга Петровна, и на её губах мелькнула лукавая улыбка. Эта улыбка как бы говорила, что она заметила интерес хозяина дома к себе, но что этот интерес слишком привычен для неё и ничего заманчивого не представляет собой.

Она сейчас же отвернулась от него и возобновила свой разговор с Ритой.

Старый генерал сказал:

- Конечно, германцев мы не пустим в пределы России, потому что у нас огромное преимущество перед ними - скверные дороги или вовсе отсутствие их. Это наш главный козырь. И конечно, Германия будет разбита; конечно, мы победим,- говорил генерал, на каждой фразе делая движение обеими руками, как будто что-то бросая на пол.- Но вот какой толк будет из всего этого, мы ещё не успели об этом подумать. Нужно ещё помнить, что мы вооружаем мужиков и рабочих. Вам лучше знать, чем это может кончиться,- сказал он, обращаясь к Унковскому.

- О, на этот счёт будьте покойны. Только на днях мы в Петербурге захватили хорошую партию красной рыбы. А рабочие в целом даже патриотически настроены.

- Не забудьте ещё, что в командном составе в лице прапорщиков мы в изобилии бу­дем иметь таких субъектов, которых в другое время на версту не подпустили бы к армии. Весь этот третий элемент, земские служащие, юристы,- прибавил генерал, протянув по направлению к Унковскому руку, как бы вспомнив упущенную важную подробность.

- Ничего не забудем,- сказал, весело смеясь, Унковский.

Рита, беседуя с Ольгой Петровной, уловила заинтересованные взгляды, какие муж бросал на её подругу, и под влиянием этого у неё, очевидно, созрела какая-то мысль. Она наклонилась к подруге и тихо сказала ей:

- Знаешь, что?.. Жоржа переводят в Петербург. Поедем с нами.- Она несколько времени смотрела на Ольгу Петровну, как бы желая видеть, как она воспринимает её предложение.- Ты со своим умом и красотой займёшь там достойное тебя положение, и мне окажешь большую услугу...

Ольгу Петровну задело то, что на неё смотрят, как на непристроенную, и что её положение небогатой помещицы расценивается, по-видимому, как очень плохое положение. У неё в лице вдруг мелькнуло выражение упорной и злой решимости:

- А где я буду жить?

- Жить можно у нас... пока это не будет тебя стеснять.

- А ты не боишься, что я могу нарушить твоё семейное спокойствие?

- Ты можешь только укрепить его... так как оно сейчас уже нарушено... - сказала Рита, украдкой взглянув на мужа.- У него здесь увлечение, которое причиняет мне много горя.

- О чём вы здесь секретничаете? - спросил, подойдя к ним, Унковский.

- Мы секретничаем о том, что мужчины занялись своими военными делами и сов­сем забыли о нас,- сказала Ольга Петровна, в первый раз прямо взглянув на него и сейчас же поднялась и стала прощаться.

- Куда же ты? Побудь ещё.

Но Ольга Петровна отказалась остаться.

- У вас, очевидно, очень решительный характер,- заметил Унковский, когда они вышли в переднюю и Ольга Петровна, стоя перед зеркалом, надевала шляпу, принесённую Ритой из будуара.

- Да, это одно из моих свойств.

Она надела поданный ей жакет и лёгким движением расправила плечи и грудь.

- Я очень раскаиваюсь, что уделил много внимания военным делам... - сказал Унковский.

- Итак, вы везёте меня в Кремль? - проговорила Ольга Петровна, не ответив на его несколько игривую фразу.

Она как-то особенно порывисто обняла Риту, стоявшую рядом с мужем, и быстро ис­чезла за дверью.

XXII

Старый генерал был прав: никогда ещё русское общество не было охвачено таким жадным нетерпением, как теперь, в ожидании наступления русских войск в Восточную Пруссию.

Оно было наэлектризовано интересом к тому, что должно было совершиться, какое лицо примет жизнь, когда в неё вольётся совершенно н о в о е содержание - необыкновенное и волнующее.

Общество раздражала медлительность, с которой стягивались к германской границе русские армии: они могли только на двадцатый день после мобилизации вступить в соприкосновение с неприятелем. И лишь по настоянию Франции этот срок предполагалось сократить на пять дней.

И когда нетерпеливым говорили, что нельзя же бросаться в бой, не подтянув резервов, то им возражали, что захватить общество в момент высочайшего подъёма и не дать успеть разрядиться этому подъему - важнее всяких резервов.

- Не тяните, не охлаждайте подъёма, наступайте! Войска рвутся в бой. Народ не простит такой медлительности! - таков был голос общества и части придворных кругов.

Наконец свершилось то, чего так долго, с таким нетерпением ждали,- наступление начала Первая конная армия генерала Ренненкампфа.

Либеральные круги, озабоченные, главным образом, выполнением долга перед союз­никами, говорили, что наступление в надёжных руках, что армию ведёт герой, так как Ренненкампф - предмет общей ненависти за свою жестокость при подавлении революци­онного движения в 1905 году - имел репутацию решительного и беспощадного к врагу генерала. А слава состоявших под его командованием казаков и их нагаек была не менее известна интеллигенции по тому же 1905 году на собственном опыте.

Некоторые представители интеллигенции чувствовали даже какое-то умиление оттого, что казаки являются теперь провозвестниками освобождения Европы от грубой силы германского империализма и, таким образом, находятся в тесном душевном единении с цветом русского общества.

Газеты с восторгом сообщали, что первый же казачий разъезд навёл ужас на немцев, когда эти страшные люди в папахах, с пиками наперевес понеслись целой лавиной, всё уничтожая на своём пути.

Со смехом рассказывали, что немцы уже стали взывать к международному праву и обвиняли русских, что они бросили на Германию полчища средневековых дикарей, которые наводят ужас на Европу, вырезывая всё население, насилуя женщин и не щадя детей.

И когда стало известно, что Ренненкампф ежедневно продвигается на двадцать пять километров в направлении Торн - Кёнигсберг, то заговорили, что дорога на Берлин будет скоро открыта. О Ренненкампфе же говорили как о честном и неподкупном человеке: будучи сам немец, он вёл русские войска против своего народа.

Общество жаждало героев, и говорили, что в эту войну их будет не меньше, чем в войну двенадцатого года.

Дела, как утверждали многие, были бы ещё более блестящими, если бы не медлительность командующего Второй армией генерала Самсонова, который всё ещё ждал своих несчастных резервов и оттягивал момент соединения с армией Ренненкампфа.

Командующий фронтом Жилинский был недоволен Самсоновым за его нерешительность, слал ему раздражённые телеграммы. Следовало, конечно, сменить такого генерала, который не удовлетворяет требованиям главного командования, но было как-то неудобно менять в самом начале. Приходилось оставить его, но от этого у главнокомандующего всё более и более росло раздражение против Самсонова при малейшем его несогласии или противодействии директивам фронта.

Высшие придворные круги тоже выражали нетерпение и досаду и давали понять генералу Самсонову, что поле сражения - не кабинет профессора Академии Генерального штаба, где можно спокойно взвешивать и готовить противовес всем случайностям.

Результатом этого было то, что до сознания командующего Второй армией дошла наконец та истина, что он не в кабинете Генерального штаба, и он отдал приказ о наступлении.

XXIII

Приезд царя в Москву, совпавший с первым наступлением русских войск, вызвал бу­рю энтузиазма среди большей части интеллигенции и прогрессивной буржуазии, которая ещё месяц тому назад была в оппозиции к самодержавию.

В факте приезда царя они видели несомненный признак действительной перемены политики власти и желание обратиться к народу с открытым сердцем и с забвением всех старых счётов.

В день высочайшего выхода все улицы Москвы пестрели развевавшимися на утреннем солнце флагами. Толпы столичной публики с ошалелым выражением устремлённости к чему-то необыкновенному двигались густой массой по тротуарам в одном направлении и часто в нетерпении обегали по мостовой шедших впереди.

Автомобили на перекрёстках задерживали ход, образуя длинную вереницу посереди­не улицы, а сидевшие в них господа и военные в белых перчатках нетерпеливо поглядыва­ли вперёд, как бы не замечая устремлённых на себя взглядов окружавшей и двигавшейся мимо толпы.

Унковские на своей машине заехали за Ольгой Петровной, которая остановилась в своей любимой гостинице на углу Столешникова переулка.

Через пять минут они уже подъезжали к Кремлю. Главы кремлёвских соборов искри­лись и сверкали золотом за старой зубчатой стеной. А в Кремле, насколько хватало глаз, стоял и двигался народ, тянувшийся куда-то вперёд, чтобы видеть через головы.

Унковские с Ольгой Петровной стали подниматься наверх по плоским ступеням широкого подъезда и по лестницам дворца, устланным красным сукном с медными, начищенными прутьями.

Они уже не могли попасть в Георгиевский зал, где стояла сплошная стена спин, затылков, лысин, шитых золотом воротников.

И только посередине,- где была широкая дорожка-ковёр,- виднелось очищенное пространство, по которому иногда проходили какие-то люди в расшитых золотом мундирах.

Рита с Ольгой Петровной стояли в тесной толпе. Генерал Унковский был сзади них и иногда, наклоняясь к ним, брал женщин под руки, как бы с тем, чтобы охранить их от напора толпы. Ольга Петровна оглянулась на него и осторожно, но решительно высвободила от него свою руку.

Ей была видна часть широкой дорожки и раскрытые молчаливые высокие двери, на которые было устремлено напряжённое внимание всей бывшей в зале массы людей.

Вдруг в Георгиевском зале произошло движение, которое волною прокатилось по толпе; она колыхнулась вперёд, потом отхлынула назад.

В раскрытые двери зала были видны только напряжённо обращённые в одну сторону затылки стоявших там рядами в мундирах людей, которые, казалось, боялись оглянуться, чтобы не пропустить ни одного мгновенья.

Потом внезапно наступила мёртвая тишина. Видно было, как некоторые пригибали ухо рукой, приготовляясь напрячь весь свой слух.

Вдали послышался слабый,- но странный по тому впечатлению, какое он производил на толпу,- голос. Все, нажимая друг на друга, забывая приличия, силились, видимо, даже не расслышать того, что говорил этот голос, а просто услыхать хоть звук его, как что-то необыкновенное.

Какой-то старый, с лысой головой генерал, стоявший сбоку Ольги Петровны, совсем навалился на неё одним плечом, и она слышала над собой его старческое тяжёлое дыхание и табачный запах от его прокуренных усов.

Едва звук доносившегося голоса замер, как все залы, наполненные народом, казалось, одной грудью покрыли его взрывом "ура". От этого крика было больно в ушах, от него дрожали подвески на уходящих вдаль люстрах зала.

Седой купец в длиннополом сюртуке, с розовым лицом и широкой белой бородой, очевидно, старообрядец, стал красным как кирпич от крика, и шея у него готова была лоп­нуть.

Старый генерал с лысой головой утирал слёзы чистым, только что смятым носовым платком.

Толпа неожиданной волной колыхнулась назад, расчищая дорогу кому-то, кто шёл сюда из Георгиевского зала. Люди,- совершенно обезумев, с глазами, устремлёнными только вперёд, ничего не понимающие, готовые кусаться, если им помешают видеть,- напирали сзади, с боков, расстраивая ряды.

Ольга Петровна вдруг почувствовала необычайное волнение: в дверях зала за толпой она увидела такую знакомую по портретам мужскую голову с боковым пробором и невысокую фигуру человека в военном полковничьем мундире, с голубой орденской лентой через плечо.

Это был император Николай II.

Все с обострённым вниманием смотрели на голову царя, видя перед собой, точно какую-то неожиданность, живую кожу на лице, волосы, морщинки на загорелой коже у глаз и более светлую, незагоревшую верхнюю часть лба, где проходит околыш фуражки. И, как всегда, каждый улавливал странность разницы между тысячу раз виденными портретами и живым лицом. Волосы вместо чёрных, как на портрете, оказались рыжеватыми.

Ольга Петровна едва не забыла посмотреть на императрицу, бывшую в белом со шлейфом платье, в белой шляпе и с длинной ниткой жемчуга на груди. Императрица держалась очень прямо и смотрела перед собой, как будто она боялась отвлечься, и, точно за­ставляя себя, изредка наклоняла на ходу голову то вправо, то влево, отвечая на ошалелые крики и приветствия. И только на бледных её щеках горели два неспокойных розовых пят­на.

Когда шествие вышло на Красное крыльцо, оттуда точно взрыв донёсся внезапный рёв толпы. С ним смешался звон колоколов. Этот рёв шёл волнами, начинаясь откуда-то сзади, нарастал, докатывался до крыльца и, отпрянув, раскатывался по всей площади.

Это толпы, залившие площадь Кремля, увидели в группе одетых в золото придворных небольшую фигуру более скромно одетого в военный мундир человека, который носил звание императора Российской империи.

Бенкендорф, высокий, ещё свежий мужчина с короткой чёрной бородкой, весь расшитый золотом, подошёл к французскому послу и, кивнув в сторону толпы, сказал ему:

- Вот та революция, которую предсказывали нам в Берлине.

Бритый высокий посол Палеолог, с моноклем, вежливо улыбнулся, наклонив голову.

Николай II в просторном полукруге свиты и придворных стоял некоторое время, бледно и нерешительно улыбался, казалось, не знал, что он должен делать - идти или продолжать стоять.

- Вот бы сейчас взял да сказал какое-нибудь слово к народу,- проговорил стоявший в толпе пожилой человек в купеческой поддёвке.- Неужто ничего не скажет?

- Не полагается,- строго заметил его сосед с узкой длинной бородой, в двубортном пиджаке и в сапогах, похожий на старообрядца.

Император действительно ничего не сказал. Он постоял с минуту, оглянулся, точно беспомощно ища, чтобы кто-то другой, а не он сам прервал эту неопределённость.

Это сделал Бенкендорф, двинувшись вперёд. За ним, колыхаясь по ступенькам, двинулись все, сверкая золотом расшитых мундиров, бриллиантами,- по направлению к вид­невшемуся среди моря человеческих голов помосту с красным сукном, проложенному через площадь к Успенскому собору.

Присутствовавших на этом торжестве особенно тронуло одно обстоятельство, ещё более подчеркнувшее доверие, с каким царь явился перед московским народом: нигде не было видно полиции.

Действительно, это было так, потому что московские власти, идя навстречу открыто­му народному сердцу и не желая оскорблять его недоверием, распорядились всю полицию нарядить в штатское платье.

XXIV

Улицы Москвы, хотя ещё и пестревшие флагами, к вечеру начали принимать обычный вид. Только публика, как бы не желая расстаться с торжественно-праздничным наст­роением, слонялась густыми толпами по улицам, заполняя все тротуары, от Кремля.

Из окна маленькой квартирки на Никитской улице, перевесившись на подоконник, смотрели на расходившийся народ две молодые женщины, видимо, ожидая возвращения кого-то.

В глубине комнаты, с обеденным столом и пианино около стены, сидел пожилой человек с небритым подбородком, в пиджаке и смазных сапогах, по виду рабочий.

Одна из женщин с молодыми волнистыми волосами, с простой прической, в синем летнем платье с белым горошком, отошла от окна и сказала с досадой:

- Я не понимаю, чего человек ходит! Чуть не с утра ушёл. Уж ему-то, кажется, меньше всего может доставить удовольствие это зрелище. Иван Лукич, чаю хотите?

- Что ж, не откажусь, пожалуй,- сказал человек в пиджаке.

- Ты очень эгоистична, Маша,- сказала её подруга, живо соскочив с окна. Она была быстрая, весёлая, с чёрными остриженными волосами, которые вились у неё, как у цыганки.

- Ну, уж кто больше эгоистичен, я не знаю. У него манера всюду ходить одному. Ему в голову не придёт, что мне, может быть, тоже меньше хотелось бы торчать на кухне и больше быть полезной в другом месте...

- Нет, оно, конечно, товарищ Черняк нескладно поступает,- сказал старичок в пиджаке,- в кухне-то всякая может сидеть, а у нас народу почесть совсем не осталось. Нас и так потрепали здорово, а сейчас кто чуть сомнителен, так прямо на передовые позиции отсылают, и говорят, будто есть тайное предписание ставить на самые опасные участки.

- Вот! - продолжала Маша, подкреплённая этой поддержкой,- он это прекрасно понимает. Перед чужими он готов вот так расстелиться,- раздражённо сказала Маша,- а к своей жене ему как будто стыдно быть внимательным. Он что-то делает, уходит до трёх часов ночи, а я должна сидеть, ждать его и, как поповна, развлекаться музыкой.

Маша взяла со стола попавшиеся под руку ноты и свернула их в трубку.

- О делах партии я часто узнаю из чужих рук. Иван Лукич - свидетель.

Она трубкой нот указала на старичка и бросила их на старенькое пианино.

- Он слишком успокоился на мысли, что в моей супружеской верности не может быть никаких сомнений, и поэтому спокойно можно делать своё дело. А у меня тоже есть самолюбие...

- А как он отнёсся к тому, что ты едешь со мной?

- Никак. Очевидно, думает, что это пустые разговоры... Кажется, пришёл,- сказала Маша, насторожившись.

Действительно, в передней раздался короткий звонок. Маша, бросив полотенце, которым стала было перетирать посуду, пошла открыть.

Через минуту в комнату вошёл высокий человек в офицерской гимнастёрке с погонами, в очках и с волосами, гладко зачёсанными назад.

Это был Дмитрий Иванович Черняк, муж Маши, тот, которого встретили Валентин с Владимиром.

Он сощурил глаза, несколько боком, через очки оглянул сидевших в комнате и молча, без улыбки пожал руку Саре и Ивану Лукичу. Потом, не садясь и потирая руки, стал ходить по комнате, изредка взглядывая на Машу, как делают мужья, когда поссорятся с жёнами и не могут пересилить себя и первыми подойти для примирения.

Он имел тот непривычный для других и для самого себя вид человека, только что пе­ременившего штатскую одежду на военную и надевшего всё новое. Рукава гимнастёрки ещё не смялись в привычные складки, необмявшиеся сапоги мягко скрипели в голенищах новой кожей и стучали по полу не обтёршимися ещё каблуками.

- Омерзительное зрелище! - сказал Черняк.- Этот всеобщий восторг вызывает тошноту. Когда обыватель торжествует, я не знаю, куда деваться от отвращения... А он вышел на Красное крыльцо и даже не знает, что ему делать.

Иван Лукич только усмехнулся, безнадёжно махнув рукой.

Маша села за стол и начала разливать чай, никак не отзываясь на слова мужа.

Она сидела за самоваром, как будто не слышала и не слушала то, о чём говорил Черняк.

- Может быть, ты и мне стакан чаю нальёшь? - сказал Черняк, остановившись за спиной Машиного стула.

- Почему же ты не сказал сразу?

- Я думал, что ты сама догадаешься.

- Я забыла, что жена должна сама обо всем догадываться и ловить желания своего господина.

Сара, сделав большие глаза, с раздражённым упреком смотрела в упор на Машу и всеми силами делала ей знаки, чтобы та не затягивала ссоры. Но Маша нарочно не взглядывала в её сторону.

Черняк пожал плечами, отошёл от её стула и продолжал:

- Говорят, что сегодня в Кремле не было никакой охраны, потому что, видите ли, народ так обожает своего монарха и так велик патриотический порыв, что никакие покушения невозможны. Очень может быть. Я вполне склонен этому верить. Я видел ошалелое стадо, которое с выпученными глазами вопило и кричало "ура".

- Э, милый,- сказал Иван Лукич,- ветер легко меняется. А капля камень долбит. Вот и мы будем долбить своё.

Он в это время наливал чай из стакана на блюдечко, потом, утерев ребром ладони усы, стал пить, осторожно откусывая передними зубами маленькие кусочки сахара.

- Допреж этого я садовником был. Бывало, финики сажаешь, посмотришь - косточка, как камень, как из неё что-нибудь может пробиться? А, глядишь, через какой-то срок беленький росточек начинает наклевываться.

- Конечно, я понимаю, что сейчас это просто психическая зараза. Но она очень широко и глубоко пустила корни,- сказал Черняк.

Он дошёл до дальней стены комнаты и, повернувшись, остановился там.

- На днях я встретил одного из тех людей, в которых никак нельзя было, казалось бы, сомневаться. И что же, он цинично заявил, что уверовал в бессмертие души и загробную жизнь. Я везде сталкиваюсь с этой жуткой реакцией. А ведь это был человек не­обычайной силы характера, с невыразимым спокойствием и странной способностью подчинять себе людей, и в результате - новый ренегат! Этот человек - Андрей Шульц, его кличка. Ты ведь, кажется, знаешь его? - обратился Черняк к Маше, как бы не замечая её настроения.

- Знаю,- сказала Маша, не взглянув на мужа.

- Ничего, милок, это всё соскочит скоро,- сказал Иван Лукич, осторожно отодвигая допитый стакан и утирая рукой седые усы.

Он поблагодарил Машу и взял с подоконника свой картуз, собираясь уходить.

- А кадеты и буржуазия думают сейчас, что власть за их послушание даст им реформы после войны. Им кроме реформ ничего и не надо. Но ведь их всё равно надуют. Тогда другое будут кричать. Только толку от них всё равно не много, потому что кричат они больше по привычке, от своих дедов и отцов, и сами не замечают, что они уж давно жирком обросли и настоящей революции боятся, как чумы. А что до крепких людей, то у нас их хватит,- сказал Иван Лукич,- ты ведь сам не из слабых.

Он пожал своей корявой рукой руки хозяев и ушёл, уже по дороге надевая свой мягкий старый картуз.

Черняк продолжал ходить по комнате. Маша сидела и, подпёрши кулаком щёку, смотрела мимо самовара в окно перед собой.

Сара, сдерживая ироническую улыбку, взглядывала то на Машу, то на Черняка.

- Ну, что же вы в самом деле! - сказала она наконец.- Будет вам дуться! Дмитрий Иванович, слышите?

- Я нисколько не дуюсь. Я пробовал разговаривать... она почему-то молчит и... дуется.

Маша переменила позу и вздохнула.

- Нет,- сказала они,- это несколько серьёзнее, чем ты думаешь. Когда один перестанет понимать другого, тогда... - Она пожала плечами.- Тут уж ничего не сделаешь.

Черняк остановился, некоторое время смотрел на жену и наконец с расстроенным видом сказал:

- До чего может быть жестока и бессердечна женщина, когда ею овладевает какая-нибудь... идея.

- Вздорная идея,- хотел ты сказать,- иронически прибавила Маша, повернувшись на стуле в сторону мужа.

- Не вздорная, а... упорная. Я тебе никогда ни в чём не мешал.

- Н е м е ш а т ь мне может каждый посторонний человек, а близкий человек, мне кажется, не должен ограничиваться только тем, чтобы не мешать.

Сказав это, Маша раздражённо повернулась и опять села в прежней позе, спиной к мужу и лицом к окну.

Черняк некоторое время смотрел на неё, улыбаясь, потом подошёл к столу, положил ладонью вверх руку, как бы надеясь, что Маша взглянет на него и, рассмеявшись, положит свою руку в его раскрытую ладонь.

Сара с гримасами нетерпения щипала под столом её ногу. Но Маша не улыбнулась и руки не положила.

Черняк подождал, потом отошёл; лицо его стало грустно.

- Когда женщина перестаёт любить, она всегда для своего оправдания придумывает предлоги, чтобы свою вину свалить на того, к кому у неё исчезло чувство,- сказал он.

- Может быть, нужно потрудиться узнать, отчего у женщины исчезло чувство? - сказала Маша.- Она перестанет любить, когда эта любовь не даёт ей жизни и когда тот, кого она любит или... любила, не хочет этого понимать в силу своего эгоизма.

- Ну вот, пошло, поехало! - замахал руками Черняк.- Ну, какой у меня эгоизм! Может быть, известная рассеянность и чрезмерное увлечение своим делом. Но никак не эгоизм, ты прекрасно это знаешь. И ты сейчас из всех сил стараешься меня н е л ю­б и т ь, а когда я уеду на фронт, вероятно, не раз поплачешь, потому что как-никак, а мы с тобой пять лет уже прожили.

- Это моё дело,- сказала Маша, и вдруг у неё глаза наполнились слезами, она засмеялась от досады и уже по-настоящему расплакалась, уронив голову на стол.

Черняк подошёл к ней, обнял её за плечи и, поцеловав в голову, сказал:

- Вот так-то лучше. Это н а м больше подходит.

- Помирились, помирились! - закричала Сара, захлопала в ладоши и затопала ногами.

- И не думала даже! - сказала Маша, подняв мокрое от слёз лицо. Потом прибавила: - В наказание тебе я, уже без шуток, еду с Сарой на зиму в Петербург и поступаю на курсы.

- Сговорились уже?

- Ничего не сговорились!

- Ну, хорошо, только не забывайте совсем и не бросайте вашего эгоиста. Вы прекрасно знаете, что он хоть и рассеян, хоть и не любит вас, но вы - о д н а у него...

XXV

Митенька Воейков, сначала было обрадовавшийся своему освобождению от военной службы, скоро почувствовал гнетущую пустоту, в особенности когда стало известно о начавшемся наступлении Ренненкампфа в Восточной Пруссии.

Тишина деревни давила его. Была только надежда на Валентина, что он что-нибудь придумает и вытащит его отсюда. Митенька даже написал ему и просил его содействия.

Наконец от Валентина пришёл ответ. Митенька разорвал конверт, торопливо пробежал письмо, и во всей его фигуре выразилось беспомощное отчаяние и досада.

- Ну что это! Как он глупо рассуждает! - воскликнул Митенька, в отчаянии шершавя волосы на макушке.

Валентин писал ему, что мог бы устроить его на службу в Петербурге, но не решился этого сделать, потому что эта служба в правительственной организации, а он хорошо знает отрицательное отношение Митеньки ко всякой службе государству.

Митенька схватил ручку и написал Валентину телеграмму, в которой говорилось, что он просит устроить его в каком угодно учреждении, лишь бы выбраться из деревни.

Через два дня Митенька, получив положительный ответ и попросив Житникова взять на себя управление его имением, уже подъезжал к Петербургу.

XXVI

Не только Москва, издавна славившаяся своим энтузиазмом, проявляла высокий пат­риотический подъём, но даже холодный, сдержанный Петербург вышел из привычного чинного спокойствия.

Правительству не только не пришлось искусственно подогревать настроение столичной публики, а напротив - оно оказалось вынужденным призывать её к спокойствию, так как по целым дням весь Невский проспект был запружен патриотическими манифестация­ми. Дамы с зонтиками, интеллигенты в шляпах, торговцы, служащие шли с портретами и развевающимися на ветру флагами. За ними, перескакивая с тумбы на тумбу, бежали мальчишки.

Все эти манифестации с пением гимна, с криками "ура" проходили к Адмиралтейству с его золотой иглой, поворачивали мимо решётки Александровского сада и вливались в море Исаакиевской площади, где с балконов гостиницы "Астория" раздавались патриотические речи ораторов.

Так ходили целыми днями, забросили службу и все дела. Петербургский градоначальник даже принуждён был опубликовать обязательное постановление, гласившее, что продолжение манифестаций не только не приносит пользы делу, а отвлекает от работы: "Граждане, объятые горячим желанием служить родине, должны искать применение своим силам в плодотворном труде. Манифестации же, свидетельствующие о том, что их участникам нечего делать, впредь допускаться не будут".

Но это не помешало проявлять восторг подъёма в других местах. В театрах перед началом представления играли по требованию публики гимны всех союзных держав, кричали "ура", хлопали и стояли в продолжение часа, как на церковной службе.

Чувство подъёма требовало реального приложения сил, требовало деятельности.

Женщины и те из мужчин, которым удалось избежать отправки на фронт, были полны горячей жажды работы.

Люди инициативы с головой ушли в обсуждение форм обслуживания фронта и тыла.

Люди, не обладавшие даром инициативы,- мужчины и женщины - готовы были с восторгом к чему угодно приложить свои силы.

Одни собирали пожертвования, составляли списки семейств запАсных, делали индивидуальные пакеты, другие работали в различных комитетах, третьи, чтобы поддержать живую связь тыла с фронтом, собирали солдатам подарки - махорку, образки и евангелия.

Девушки и женщины самого высшего круга рвались в лазареты, проходили краткосрочные курсы сестёр милосердия и с восторгом готовились к самой чёрной и страшной работе среди крови и разорванного солдатского тела. Жизнь, проводимая прежде состоятельными женщинами в полном отсутствии обязательного труда, получила вдруг на редкость интересное содержание с обязательно занятыми часами, а главное - внесла в обиход опять-таки что-то совершенно н о в о е, чего прежде не было.

Если прежде для женщины высшего круга было принято чуждаться всякого напряжения, то теперь стало модным уставать от работы, ходить пешком и носить самый прос­той костюм. Тем более что пример этого подала сама императрица, а за ней весь двор, где женщины в большинстве надели простые коленкоровые платья с красным крестом на груди чёрного передника.

Понимающие толк в деле, конечно, и в этом костюме скоро сумели устроиться так, что на них мужчины обращали внимание даже больше, чем в обыкновенных платьях.

Самая интересная, захватывающая работа для женщин высшего круга была в подготовке к приёму ожидавшихся со дня на день раненых.

Первых раненых, в виде подарка обществу, обещали непременно привезти в столицу.

Отдаваться делу войны стало насущной потребностью столичной публики.

Если в Москве деятельность направлялась по самостоятельной общественной линии, то в Петербурге, где сконцентрирована была власть и двор, эта деятельность носила характер более тесного сотрудничества с властью, почти слияния с нею. Здесь каждая организация стремилась стать правительственной или находящейся под покровительством какой-нибудь высочайшей особы, потому что теперь общение с властью стало уже не зазорно, а даже почётно.

Кроме этой новой деятельности, с призывом в войска освобождалось много мест и должностей, и каждый из заинтересованных в получении работы с утра хватался за газеты и прежде всего пробегал объявления о вакансиях, потом писал письма или бежал хлопотать лично.

Всё это вместе взятое придавало новый вид жизни, вносило спешку, напряжённость и лихорадку во все действия даже медлительных и неповоротливых прежде людей.

XXVII

Валентин поехал на вокзал встретить Митеньку, чтобы отвезти его к Лазареву, по инициативе которого возникла новая организация "помощи жертвам войны".

Накануне ещё стало известно, что прибывает первый транспорт из Восточной Пруссии.

Это прозвучало, как возбуждающая весть о том, что пожар войны разгорелся уже как следует. Боялись только, что обманут и раненых отправят в Москву. Но многие, успокаивая, говорили, что этого не может быть, так как столица имеет на них больше прав.

Жажда видеть своими глазами результат того, что там делалось, где одни люди убивали других, была так велика, что не только перрон Царскосельского вокзала, а и вся пло­щадь перед ним была запружена народом.

Бесконечная толпа народа белела от только что полученных газет, которые разворачивали особенно нервно и поспешно.

Какой-то господин в котелке держал развёрнутую газету в руках, в одной из которых была палка с серебряным набалдашником, и вслух прочитывал наиболее яркие места из телеграммы о победе генерала Ренненкампфа под Гумбиненом.

Вокруг него образовалось кольцо слушателей. Они напряжённо ловили каждое слово: одни пригибали ухо рукой и досадливо морщились на городской шум, другие приподнимались на цыпочки и взглядывали на читавшего через головы впереди стоящих.

Ближе всех к читавшему стоял румяный купчик с соломенной шляпой на затылке, особенно горячо отзывавшийся на чтение телеграммы.

- У Бель-дер-вейт-шена, близ Сталупенена,- читал господин в котелке, помогая себе головой выговаривать трудное название,- наши войска захватили семь орудий и двенадцать зарядных ящиков. Дух войск превосходный... Фронт сражения растягивается на тридцать вёрст.

- Ого! - сказал купчик, возбуждённо оглядываясь на слушавших.- Значит, пошло дело! пошло!

- ... в Лыке нами захвачен фураж... в казначействе пятьдесят тысяч марок.

- ЗдСрово!

- ... неприятель просил перемирия для уборки раненых, ему в этом отказано.

- Правильно. Ещё чего захотели!

Не успевшие попасть в вокзал дамы с зонтиками становились на возвышении подъездов, каменных оград, вскакивали даже на тумбы. Глаза всех жадно были устремлены в одном направлении: на двери вокзала, из которых должны были нести раненых на носилках.

- Вы знаете,- возбуждённо говорила беловолосая девушка своему спутнику в коротком пальто,- я сейчас совсем не боюсь вида крови. Почему это? Ведь прежде я не могла смотреть на порезанный палец. Что это значит?

Она вскидывала глаза на своего спутника и неспокойно оглядывалась по сторонам, встречаясь взглядами, с теми, кто смотрел на неё в тесной толпе. Мужчина вежливо, но рассеянно что-то отвечал ей, и его глаза тоже неспокойно бродили по сторонам.

- Городской голова прибыл... Член думы... Градоначальник...

- Где? Где? - слышались торопливые вопросы людей, боявшихся не увидеть во всех подробностях это зрелище.

Митенька Воейков приехал с предыдущим поездом, пришедшим на полчаса раньше, чем поезд с ранеными. Валентин в белой панаме, возвышавшейся чуть не на целую голову над толпой, пробирался к поезду.

Он увидел Митеньку в тот момент, когда тот с несколько растерянным видом отвечал носильщику, сколько у него мест багажа, и никак не мог вспомнить, сколько именно.

- Видишь, как мы тебя встречаем,- ты весь город взбаламутил своим приездом,- сказал Валентин, показав на стоявших вдоль перрона дам с цветами и на оркестр музыкан­тов.

Митенька только растерянно посмотрел на цветы и ничего не понял.

- Спасибо, что встретил меня, а то я совсем потерялся бы тут,- только сказал он.

- Ну, пройдём туда и немного посмотрим,- сказал Валентин, пробираясь в тесноте. И вдруг остановился около одной группы, состоявшей из дамы лет тридцати пяти, тол­стого мужчины в белой панаме и двух девушек, очень похожих друг на друга, в одинаковых шляпах с пригнутыми полями. С ними стоял ещё господин с длинными волосами пиита и лишённым всякой растительности лицом.

Дама подняла на остановившегося перед ней Валентина тёмные глаза, затенённые полями шляпы, и по её тонкому, как бы прозрачному лицу промелькнуло что-то похожее на бледную улыбку. Страусовые перья на её шляпе заколыхались, и зашуршал шёлк её костюма.

- Разве вы вообще существуете ещё на свете? - сказала она.

- Пока - да,- ответил Валентин, сняв шляпу и целуя её руку.- Я давно не был в Петербурге. А сейчас вышел встретить своего приятеля, снабжённого чрезвычайными полномочиями,- и он представил покрасневшего до ушей Митеньку.

- Буду рада, если заедете,- сказала дама, и на её бледном лице опять промелькнула тень улыбки.

- Кто это? - спросил Митенька, когда они отошли.

- Эта мадонна интеллектуального Петербурга со своей свитой. А муж у неё, как видишь,- должно быть, пудов на семь весом и зарабатывает около двухсот тысяч в год. Это фабрикант Стожаров. Человек с большим будущим.

Площадь перед вокзалом была уже сплошь затоплена народом, и на ней, как лодки, затёртые льдинами во время ледохода, стояли приехавшие за ранеными кареты скорой по­мощи с красным крестом, а дальше автомобили и экипажи.

Мальчишки, постоянно сгоняемые полицейскими, взбирались на деревья, на соседние ограды. Даже на крышах у слуховых окон ближайших к вокзалу домов стояли какие-то люди.

До прихода поезда оставалось всего несколько минут, и на перроне у всех было наст­роение нетерпеливого, взвинченного ожидания.

Все теснились плечом к плечу, переговаривались и поглядывали на рельсы и на тупик в конце их, где стояли лужи от нефти. Здесь должен будет остановиться поезд, и из него будут выходить поддерживаемые сёстрами люди с забинтованными марлей головами и руками. Может быть, даже будут выносить у б и т ы х.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кое-где выбитые стекла перронного навеса, бросало пыльные столбы света на разноцветную толпу.

Стоявшие у края платформы с цветами, в ожидании поглядывая вдаль, переговаривались взволнованно-пониженными голосами.

В толпе произошло какое-то движение. Головы всех беспокойно стали поворачиваться из стороны в сторону, как бы ища причины этого движения.

Музыканты с большими трубами не спеша надели их на шеи. Кто-то торопливо крикнул:

- Идёт! Поезд идёт!

Толпа колыхнулась.

Медные духовые инструменты, оглушая близстоявших и наполняя звуками высокое пространство перрона под стеклянной крышей, заиграли марш.

И как будто в такт музыке, выпуская струйкой белый дымок, вдали на загибе пути показался маленький, быстро увеличивавшийся поезд.

Взгляды всех приковались к нему и к флагу красного креста, трепетавшему над кры­шей переднего вагона.

Бледная дама, к которой подходил Валентин, ни к кому не обращаясь, сказала тихо, как бы сама себе:

- Душа человеческая перерождается от соприкосновения с таинственным миром страдания и смерти.

Стоявшие с ней девушки с восторгом слушали её, как пророчицу, от которой ждут слов мудрости. Но она больше ничего не прибавила.

Когда поезд медленно остановился и замолкла музыка, почувствовалась минута крайнего напряжения. Взгляды всех приковались к дверям вагонов, из которых должны были показаться те, ради которых собралась вся эта публика.

А когда в дверях ближнего вагона засуетились санитары и показалось на носилках бледное, как у покойника, лицо, с головой, забинтованной полосками белой марли, у толпы вырвался вздох удовлетворённого любопытства.

Дамы, забыв приличия, рвались увидеть ближе эту марлю. Толпа расступилась перед санитарами, нёсшими носилки.

Глаза всех жадно приковывались к тому, что лежало на них.

Все ждали, не удастся ли увидеть трупы убитых. И когда из заднего вагона, напрягаясь шеями до красноты, санитары спустили два гроба,- всё затихло. Несмотря на то, что гробы были закрыты, женщины с напряжённым любопытством потянулись к ним.

Какая-то полная блондинка в белой шляпе с розовыми цветами с выражением ужаса и страдания ухватилась за руку своего спутника и в то же время вся подалась навстречу выносимым длинным забитым ящикам, широким с одного конца и узким с другого.

Потом опять заиграла музыка, на перроне раздавались торжественно-скорбные и умиротворяющие звуки похоронного марша. Глухой говор толпы, донёсшийся с площади, показал, что там увидели первые носилки.

Печально-торжественные звуки марша вносили струю мягкого лиризма в настроение всей толпы. Каждому представлялась красиво погибшая на поле битвы молодая жизнь, ко­торую так же красиво, под звуки музыки, оплакивают те, кто их любил: быть может - старая мать, быть может - молодая девушка.

Когда скрылись последние носилки, толпа точно прорвалась и начала безостановочно выливаться из вокзала на площадь. Некоторые торопливо, жадно взбирались на возвышение подъёма, чтобы ещё раз увидеть хоть издали марлю на забинтованных головах.

- Вот как тыл чтит своих героев,- сказал какой-то важный мужчина в шляпе, которого в толпе называли членом Государственной думы.

Митенька с Валентином тоже пошли на площадь.

- Ты не встречал Нину Черкасскую? - спросил Митенька.- Ведь она здесь.

- Нет, не встречал ещё,- ответил Валентин.

XXVIII

Валентин повёз Митеньку к Лазареву, чтобы устроить его на службу в только что организованное правительственное учреждение.

Было свежее, ясное августовское утро, одно из тех, когда при голубом небе и редких белых облаках на нём с Невы дует холодный ветер.

Невский проспект при этом ясном, как бы разряженном свете пестрел полотном парусинных навесов с зубчатыми краями над окнами магазинов, шляпами, зонтиками, котелками публики, густой массой шедшей по широким каменным плитам тротуаров.

И далеко уходила, всё уменьшаясь, перспектива двух линий домов, залитых ярким солнцем, и в конце этой перспективы сверкала золотом адмиралтейская игла над кудрявой зеленью Александровского сада.

А когда проехали мимо тёмной громады Исаакия с его колоннами и летящими ангелами и выехали к Неве, перед глазами путников точно раздвинулся занавес и раскрылся весь Петербург: набережные в граните, мосты, дворцы и широкая гладь Невы, пестревшей судами и флагами. Маленькие пароходики с парусинными навесами для публики сновали, бурля за собой воду и то и дело давая тонкие свистки.

Вдали неподвижным призраком темнел посередине реки серый броненосец с торчащими спереди над палубой длинными жерлами орудий.

Учреждение, где работал Лазарев, помещалось в новом, только что выстроенном доме. На лестницах ещё не было перил, и их заменяли зыбкие полоски тесин.

По серой, закапанной извёсткой лестнице спускались и поднимались какие-то люди в военной форме с портфелями. На площадке четвёртого этажа Валентин открыл широкую дверь, на которой ещё не было ручки. Они прошли по загибающемуся коридору и во­шли в небольшой кабинет с письменным столом в виде американской конторки с ящичками. Около широкого окна сидела дама в чёрном и, облокотившись локтями обеих рук на доску пишущей машинки, задумчиво смотрела в окно, видимо скучая от отсутствия работы.

Другая дверь кабинета в то же мгновение отворилась, и в кабинет размашисто-быст­ро вошёл высокий человек в защитном френче, высоких военных сапогах с ремешками на голенищах, с несколько длинными ногами и руками. У него были светло-серые глаза, высокий откинутый назад лоб и неопределённая, блуждающая улыбка.

Он встретил приятелей шумно. Не зная Митеньки, он отнёсся и к нему с таким же оживлением, как и к Валентину, причём он даже почти не посмотрел на Митеньку, как будто ему было интересно не то, что представляет собой личность данного человека, а то, что эта личность своим присутствием увеличивает количество людей, заинтересованных в е г о деле.

Манера Лазарева размашистыми шагами ходить во время разговора по комнате, с улыбкой хлопать по плечу собеседника - говорила Митеньке, что перед ним простой и приятный человек. И только острые светло-серые глаза Лазарева несколько разряжали это впечатление.

- Ты успел уже надеть форму? - сказал Валентин, наморщив по своей привычке складки на лбу и глядя на Лазарева.

- Да, да, дело уже идёт,- сказал тот оживлённо.- Вот, видишь, у меня секретарь. Познакомьтесь,- и он указал на скучавшую за машинкой даму.

- Мне кажется, тебе это не очень идёт,- заметил Валентин.

- Что? - спросил почему-то испуганно Лазарев.

- Да вот, военная форма.

- О, ничего, пойдёт,- сказал он успокоенно.

В самом деле, френч сидел несколько нескладно на узких плечах и впалой груди Лазарева при его высоком росте. Видно было, что он небрежно относится к костюму, так как одна пуговица, та, которую расстёгивают, чтобы просунуть руку во внутренний карман, уже моталась на ниточке.

- Ну, остальные сейчас соберутся. Что за глупая манера - опаздывать.

Он с блуждающей улыбкой повернулся к Валентину и некоторое время смотрел на него, потом сел на стоявший против Валентина стул.

- Ты - главная ось в машине,- сказал Лазарев, положив руку на колено Валентина.- Но какой же твой взгляд на войну?

- Взгляд обыкновенный.

- Но масштаб войны, Валентин, ты понимаешь?

- Масштаб необыкновенный.

- Словом, нам дела хватит.

- Мне кажется, ты заблуждаешься относительно меня,- сказал Валентин.

- То есть? - спросил, насторожившись, Лазарев.

- Вряд ли я буду полезен тебе. У тебя есть определённая своя цель, а у меня цели нет.

- Вот ты и будешь служить моей цели,- сказал, весело засмеявшись, Лазарев, огля­нувшись за подтверждением своей мысли на Митеньку.

Валентин курил трубку и молча смотрел на него.

- Я ведь кое-что понимаю в людях. Ты - сила, а всякая сила мне нужна и полезна.

Валентин всё так же молча курил и смотрел на Лазарева.

- Не мне, конечно, а делу,- сказал тот, смешавшись и как-то тревожно взглянув на молчавшего Валентина, как будто перед ним действительно была сила, разгадать которую он не мог.

- Я привёз тебе человека с огромным организаторским талантом, которому только внешние обстоятельства мешали до сих пор применить к делу свой дар,- сказал Валентин Лазареву, представляя ему Митеньку.

- Великолепно,- вскричал Лазарев и, обращаясь к Митеньке, проговорил весело: - Если он не хочет, пусть его, тогда мы с в а м и будем делать дело.

Он обратился к Митеньке с открытой приятельской улыбкой, как бы шутливо заключая с ним союз против Валентина. И Митенька почувствовал вдруг прилив чувства дружбы и признательности к Лазареву.

Он ожидал, что первая встреча с будущим начальством будет неловкой, несколько унизительной. И вдруг человек, от которого ему предстояло зависеть, оказался таким п р о с т ы м и добрым малым.

Митеньку только испугала рекомендация Валентина, наделившего его организаторским талантом. Но он побоялся отрицать в себе этот талант.

- О, у нас будут большие делА,- сказал Лазарев.- Ты пожалеешь когда-нибудь. Мы предполагаем ещё расширить дело.

- Но дело прежде всего в том, что я уже призван,- сказал Валентин,- и скоро надену офицерскую форму.

- Что ты говоришь? Как досадно!

В это время пришли те, кого он ждал. Один - высокий блондин в военном френче с золотыми погонами. У него было узкое, светлое, сухое лицо. Это был секретарь того сановника, через которого предполагалось провести расширение зарождавшейся организации.

Другой был весёлый, смешливый журналист; здороваясь с Лазаревым, он хлопнул его по плечу, назвав превосходительством, повернулся на одной ноге и только тогда, сделавшись несколько серьёзнее, поздоровался с незнакомыми ему - Валентином и Митенькой.

Он ни одной минуты не мог быть без движения. Оставив в покое Лазарева, он подошёл к скучающей даме и пожалел её за то, что она так мучает себя работой.

Дама кисло улыбнулась.

Третий был молчаливый, серьёзный человек, без улыбки, внимательно слушавший Лазарева.

Лазарев пригласил всех в соседнюю комнату, где был стол для заседаний.

Пока он рассаживал участников совещания, бегал к письменному столу за недостававшими карандашами, он имел торопливый вид хозяина, старавшегося не заставить гостей скучать в ожидании и не потерять интереса к предстоящему делу.

Но когда все уселись и совещание началось, он вдруг переменился. Исчезла суетливая улыбка доброго малого. Лицо стало официально холодно.

И когда весёлый журналист, всё ещё продолжавший относиться к заседанию, как к весёлому развлечению, наклонился к молчаливому человеку и шёпотом стал что-то говорить ему со смеющимися глазами, Лазарев посмотрел на него, выждал некоторое время и официальным тоном сказал:

- Может быть, нам выйти с соседнюю комнату? Мы вам мешаем?

Журналист покраснел, обиженно пожал плечами и притих.

Лазарев помолчал с минуту, и вдруг лицо его прояснилось. У него появилось уже другое выражение - официальной, мягкой вежливости, какое бывает у сановников.

Он начал говорить о необходимости расширения плана деятельности организации на первых же шагах, в предвидении будущего.

- Я не пригласил нашего патрона на это заседание,- сказал он,- потому что лучше преподнести ему все в готовом виде.- Потом, помолчав, прибавил: - Я думаю, что собравшиеся здесь лица будут достаточно скромны, чтобы мы имели возможность говорить обо всем и совершенно ясно формулировать свои мысли.

Все ответили молчаливым наклонением головы, а Митенька почувствовал ощущение тайной гордости оттого, что он присутствует на совещании, где от участников требуется сохранение тайны. И он от признательности к Лазареву за доверие хотел всем своим видом показать, что не обманет этого доверия, оказанного ему. В продолжение всей речи Лазарева он смотрел на него взглядом человека, напряжённо следящего за речью оратора и оценивающего её достоинства, тогда как другие слушали большей частью с рассеянным видом. Журналист что-то рисовал на лежавшем перед ним листе бумаги, так и этак повёртывая голову. Сухой и прямой секретарь сановника безразлично смотрел перед собой. А Валентин, отодвинувшись от стола и вытянув ноги на ковёр, ковырял свою трубку и продувал её.

Лазарев, видя внимание Митеньки, естественно, больше всего обращался к нему.

Митеньке же эти постоянные обращения Лазарева были приятны, потому что они как будто делали его одним из главных членов совещания. Но в то же время он боялся, как бы Лазарев не попросил его высказаться, а он, сколько ни делал усилий, не мог ничего придумать.

- Таким образом, в нашем ведении окажутся все отрасли жизни,- говорил Лазарев,- это будет своего рода универсальное министерство. Война будет несомненно на территории Польши... Конечно, мы разобьём Германию,- поспешно прибавил он, когда секретарь сановника на последней фразе перевёл на него свои белёсые, ничего не выражающие глаза.- Для этого достаточным доказательством является наша крупная победа при Гумбинене. Но... надо допустить и такое положение, что польское население будет ра­зорено, что оно будет выселяться из районов войны... Отсюда наша универсальная деятельность в смысле питания, лечения, размещения, перевозок, оказания юридической помощи и т. д. Недостатка в людях с инициативой у нас не будет,- сказал Лазарев, с улыбкой оглянув сидевших за столом, как бы этим зачисляя их в круг людей с инициативой.- У нас кроме того будут впоследствии два средства привлечения энергичных, преданных делу людей: деньги и отсрочки...

- Два м о щ н ы х средства,- вставил всё время молчавший и куривший трубку Валентин.

Он сказал это так значительно, что все даже оглянулись на него. А Лазарев, разгорячённый своей речью, посмотрел на него, ожидая, что он ещё скажет. Но Валентин продолжал курить и смотреть перед собой.

- Ну, хорошо,- два мощных орудия,- повторил Лазарев.

Валентин, не выпуская изо рта трубки, одобрительно кивнул головой.

Лазарев кончил и спросил, имеются ли у кого-нибудь вопросы.

Этого больше всего и боялся Митенька.

И странное дело: он, всё время напряжённо слушавший, не мог придумать ни одного вопроса, в то время как остальные, совсем, по его мнению, не слушавшие, стали наперебой предлагать вопросы докладчику.

А весёлый журналист, кончив рисовать и отодвинув от себя лист, сказал:

- По существу дело совершенно ясное - образование такой правительственной организации необходимо в параллель общественным, чтобы общественная активность не противопоставлялась в глазах общества правительственной пассивности.

И он тонко улыбнулся.

Когда все разошлись, Лазарев, сделавшись опять славным малым, открытым и прос­тым, освобождённо вздохнул и сказал:

- Признаться сказать, меня беспокоил этот бесстрастный немец, но теперь ясно, что он пойдёт с нами.- Потом, улыбнувшись, прибавил: - Настало время неограниченных возможностей для способных людей, как сказал какой-то очень способный человек. Всего неделю тому назад я поступил сюда простым служащим, и меня определили в статистический отдел... я уже сейчас показал им "статистический отдел", а через три месяца они уви­дят, что может сделать в такое время способный человек. Когда история делает крутые по­вороты, тогда легко умным людям стать на первые места. Этот путь будет повернее того, каким с тобой шли мы вначале.

- А разве мы с т о б о й шли? - спросил спокойно Валентин.

Лазарев, насторожившись, посмотрел на Валентина.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я только спрашиваю, а не говорю,- ответил так же спокойно Валентин.

Митенька не знал, про какой путь говорил Лазарев, но ему было досадно на это каменное упорство Валентина и его неподатливость перед таким милым и простым человеком, как Лазарев. Ему даже хотелось сказать Лазареву что-нибудь приятное, чтобы сгладить ту шероховатость, какую вносил в их беседу Валентин.

Из всех манер Валентина обращаться с Лазаревым видно было, что он как будто насквозь видит все тайные движения его души и расценивает его очень невысоко, а главное, всей своей манерой обращения с ним, не стесняясь, показывает это.

Митенька втайне завидовал таким людям, которые, несмотря на самые душевные отношения собеседника, могли высказывать своё мнение, разрушавшее всю эту душевность. Ему же всегда было как-то неудобно в ответ на милое, предупредительное отношение начать с взъерошенной шерстью отстаивать свои мнения и взгляды. Поэтому Митенька часто соглашался с тем, что противоречило его собственным взглядам и намерениям. А после получалась ерунда.

- А какой бы ты мог быть большой силой... - значительно, медленно и как бы с со­чувственным сожалением проговорил Лазарев, причём его глаза со странным выражением остановились на Валентине.- Я часто думаю о тебе с возмущением, потому что ты большая сила, но ты н и к о г д а н е с в е р ш и ш ь н и к а к о г о б о л ь ш о г о д е л а.

- Ну, зачем же свершать,- сказал Валентин.

- Не могу, ты меня раздражаешь,- проговорил Лазарев.- Ну, не будем говорить об этом,- прибавил он и, обратившись к Митеньке, сказал: - Да, ну что же, надо вас устроить. Какая ваша специальность? Образование?

Митенька покраснел. Собственно, его специальностью были: оппозиция в с е м у, размышления над уродством жизни и над тем, какие формы должна принять жизнь в будущем, чтобы личность человека была совершенно свободна. Но здесь это, очевидно, не могло пригодиться.

- Впрочем, не важно,- сказал сейчас же Лазарев.- Пойдёмте со мной.

Они вышли из кабинета, оставив там Валентина, и пошли по тому же загибавшемуся коридору, по которому Митенька шёл сюда. Остановившись перед дверью, на которой висела картинка с надписью "Управляющий канцелярией", Лазарев, как свой человек, без стука открыл дверь и пропустил Митеньку вперёд.

За столом сидел сумрачный и хмурый мужчина с остриженными и прямо лежащими волосами, стоявшими пучком только на макушке. На нём был френч с погонами, на которых была одна капитанская полоска.

При входе Лазарева он только на секунду поднял от своих бумаг голову и сейчас же опустил её, продолжая разбирать и перекладывать листы бумаги.

- Иван Кузьмич,- сказал Лазарев, подавая руку, которую управляющий так же хмуро и как бы неохотно пожал через стол.- Иван Кузьмич, нужно будет зачислить сотрудника в... - Лазарев взглянул на Митеньку, как бы соображая, куда его можно зачислить.- В статистический отдел,- решительно выговорил он.- Оклад на первое время двести десять рублей.

Управляющий, не отвечая и хмуро глядя в лежавший перед ним блокнот, записывал то, что говорил ему Лазарев.

Митенька с замирающим сердцем следил за карандашом управляющего. Он боялся, что вдруг управляющий перестанет писать и скажет: "Какие там двести десять рублей, когда у него никакой специальности и университета он не кончил". Но управляющий канцелярией молчал, а Митенька едва верил себе, что он так легко входит в жизнь и что ему даже положили приличное жалованье.

Он вышел с Лазаревым от управляющего с таким чувством, как будто выдержал трудный экзамен. Наконец-то он не отщепенец, стоящий вне всякой связи с жизнью, без всякого о б я з а т е л ь н о г о дела! У него теперь есть законное право на жизнь, признанное самим государством.

- Ну, вот ты и получил то, чего хотел,- сказал ему Валентин.- Теперь надевай форму.

XXIX

Нина Черкасская, о которой Митенька спрашивал Валентина, приехала в Петербург с супругом, профессором Андреем Аполлоновичем, в самый острый момент, когда германские армии бомбардировали тяжёлыми австрийскими гаубицами бельгийские крепости и начали угрожать вторжением во Францию.

Андрей Аполлонович не примыкал ни к какой партии, не желая по свойству своей натуры никого обижать. А вступив в какую-нибудь партию, он одним этим фактом выразил бы своё согласие только с этой партией и отрицал бы все другие.

Но всё-таки он был близок к думским либеральным кругам и в особенности к кружку кадетской интеллигенции, возглавляемому известным общественным деятелем, профессором Павлом Ильичом Бахметьевым. Он тяготел к этому кружку потому, что здесь были наиболее деликатные, уважающие чужое мнение люди, чуждые всякому насилию и грубости.

Это сближение произошло, впрочем, главным образом потому, что жена Павла Ильича Бахметьева была родственницей Нины, которая воспитывалась и жила в семье Лизы до выхода замуж за своего первого мужа.

Лиза Бахметьева, окончившая университет, была правой рукой своего мужа и к Нине относилась с некоторой долей иронии и превосходства, как относится всякая женщина, занимающаяся общественной работой, к женщинам, не занимающимся ею. Кроме того, она была очень невысокого мнения об умственных способностях Нины и на правах родственницы держала себя с ней как гувернантка с недалекой воспитанницей.

На другой же день по приезде Нина, позвонив Лизе, отправилась к ней на Большую Конюшенную.

Лиза встретила её в передней своей богатой квартиры, с коврами, чёрным деревом, бронзой на каминах и с картинами в тяжёлых рамах.

Они только три дня назад спешно, по случаю начавшейся войны, приехали с курорта. В передней ещё стояли нераспакованные сундуки, залепленные багажными квитанциями, и в комнатах ещё сохранился тот вид, какой бывает в квартирах, оставленных на лето без хозяев.

Хотя Лиза была дочерью миллионера и имела роскошную квартиру, но, по своим де­мократическим убеждениям, одевалась очень просто и строго.

На ней сейчас было серое платье с глухим воротом, чуть напущенное сборками на её плоской груди. Лиза п р и н ц и п и а л ь н о не носила никаких украшений, не делала модной причёски, и у неё был вид, напоминающий выдержанную классную даму из привилегированного женского учебного заведения. Держалась она очень прямо, имея вид немного жёсткий, как бы указывающий на то, что вся её жизнь направлена на служение общественным идеалам и далека от обывательской распущенности.

Она была чужда всяких предрассудков и, как естественница, не признавала религии.

Основной её верой был демократизм и преклонение перед народом. Хотя она испытывала какую-то безотчётную брезгливость и даже страх перед всякой толпой и всегда на улице далеко обходила стороной баб и мужиков, приехавших на рынок, так как больше всего на свете боялась всякой заразы.

Положение богатой женщины и наследницы миллионного состояния нисколько не мешало её демократизму. Она считала, что благодаря своему состоянию может предоставить Павлу Ильичу обстановку, нужную для спокойного осуществления научной и общественной задачи его жизни.

Её демократическая совесть была совершенно спокойна. Собственное богатство не мешало ей презрительно относиться к богатым людям вообще. На её взгляд, у них, уж конечно, отсутствовала возвышенная научная или общественная цель и преследовались только цели личного обогащения.

Нина Черкасская смотрела на свою умную родственницу как на женщину, стоящую неизмеримо выше её. Общественная деятельность Лизы вызывала у Нины даже некоторый суеверный страх.

Она решила о своей кошмарной истории с Валентином рассказать прежде всего Лизе.

Нина чувствовала, что с наступлением войны кончилась безмятежность её существования. У неё как-то всё спуталось в голове: собственная история с Валентином, война, немцы, французы, Бельгия...

И когда она вошла к Лизе, то неожиданно для себя сказала:

- Франция в опасности.

Лиза спокойно посмотрела на неё.

- Ты пришла только за тем, чтобы сообщить мне это? - спросила она иронически.

- Нет, это у меня как-то само собой сорвалось,- сказала Нина.- Я думала обо всём сразу, от этого так и получилось. Но я пришла за советом,- продолжала она, в волнении снимая в передней шляпу и перчатки.- У меня очень неприятное приключение, от которого я едва спаслась. Но я ещё не знаю сама, насколько я спаслась.

- Вероятно, по обыкновению, какой-нибудь вздор,- сказала Лиза с усвоенной ею привычкой бесцеремонного и резкого обращения со своей родственницей.- Идём ко мне.

Они прошли по мягкому ковру гостиной в кабинет хозяйки. Ковры уже успели постелить, так как сегодня, ввиду чрезвычайных обстоятельств, должны были собраться дру­зья и знакомые и даже прийти такие люди, которые по своим убеждениям раньше никогда не переступали порога этой квартиры.

Кабинет, в противоположность пышности других комнат, отличался демократичес­кой простотой. По стенам стояли шкафы и полки с книгами до самого потолка. Письменный стол был весь завален книгами и бумагами. На кресле с решётчатым соломенным сиденьем лежала плоская подушечка, и был тот беспорядок в комнате, с наваленными на окнах и на креслах газетами, который часто имеет место у женщин с большой умственной и общественной деятельностью.

Этим беспорядком Лиза как бы подчеркивала свое безразличие к внешней жизни.

- Ты сказала - в з д о р... Это слово много раз успокаивало меня. Но в этот раз ни­сколько не успокоило,- сказала Нина, снимая с плеч большой мех и оглядываясь, куда бы сесть.

Лиза сбросила с кресла пачку старых газет и освободила ей место.

Нина положила мех на круглый столик и села в кресло.

- Ну, так вот,- продолжала она, устроившись в кресле,- ты знаешь, что моя жизнь - это сплошная путаница в той своей части, которая для всякой женщины (кроме тебя) является самой главной. Я не знаю, как это получается, но мужчины всегда играют большую роль в моей жизни (исключая профессора).

Лиза стояла перед сидевшей в кресле гостьей в своём строгом сером платье, навёртывая на палец длинную золотую цепочку, спускавшуюся от шеи к поясу, за которым у неё были заложены маленькие часики.

- Получается это потому,- сказала она, отвечая на недоуменный вопрос Нины,- что твоя жизнь совершенно бездеятельна, и ты имеешь, извини меня, вид какой-то одалиски. А мужчин, недостойных называться мужчинами, всегда тянет именно к таким женщинам...

- Относительно одалиски - не знаю. Но в одном ты права: их тянет ко мне какая-то неведомая сила. И в результате всегда получается сплошной кошмар (не для них, а для меня).

Лиза, вначале слушавшая стоя, сбросила пачку газет с другого кресла и тоже села.

- Ты сама ведёшь пустую, бессодержательную жизнь и Андрея Аполлоновича постоянно окружаешь такими людьми, которые компрометируют его имя,- продолжала Ли­за.

- Милая моя, я никого не окружаю. Они сами меня окружают! - горячо воскликнула Нина, протянув по направлению к Лизе обе руки, на одной из которых болталась замшевая сумочка.- Вот, например, этот человек... я даже боюсь произносить его имя (тем более что у него их целых два)... он действовал на меня каким-то сверхъестественным образом... был какой-то гипноз.

- Вздор. Всё вздор. Никакого гипноза не было,- сказала резко Лиза, поднявшись с кресла.- Было то, что я определила в тебе понятием о д а л и с к и. Мы переживаем серьёзное время, когда особенно нужно начать интересоваться общественными и государ­ственными вопросами, а у тебя - ерунда в голове.

- Да, ты права,- грустно согласилась Нина, рассматривая узкий носок своей туфли.- Но как мне начать интересоваться государственными и общественными вопросами, когда я никак не могу отличить Тройственного союза от Тройственного согласия?

Но Лиза, не слушая её, продолжала:

- Теперь даже эстеты и мистики, пренебрежительно относившиеся к действительности, как бы переродились. У меня есть пример: Марианна, жена известного Стожарова, нашего друга... Это была отрешённая от жизни декадентка, какая-то салонная богородица, и вот даже она со всем своим окружением стронулась с места. Теперь стало возможно легально делать то, о чём раньше мы не могли и мечтать. Поэтому нужно работать со всем напряжением сил для народа, перед которым мы в неоплатном долгу.

Говоря это, Лиза размеренными шагами ходила по ковру кабинета, точно читала лек­цию, а Нина сидела в кресле и водила вслед за ней головой, изредка поправляя сзади кончиками пальцев тяжёлую прическу из золотистых волос.

- Кстати о распущенности... - сказала Лиза, остановившись посередине комнаты.- Ты знаешь Левашовых?

- Да, конечно, их имение рядом с моим.

- Я потому и говорю. Их старшая дочь Анна, которая живёт в Москве (я была там на днях), она замужем за таким именно человеком. Это рафинированный субъект с расшатанной нервной системой, с постоянной неудовлетворённостью, происходящей от отсутствия живого дела. Для таких субъектов, конечно, действительность слишком проста и пСшла, она не даёт острых моментов их перераздражённым нервам.

- Ты мне не расскажешь чего-нибудь страшного? - спросила Нина, неуверенно поднимая пальчики к вискам в случае положительного ответа приятельницы.

- Страшного - ничего. Только - безобразное,- сказала Лиза, резко черкнЩв в воздухе пальцем.- Так вот, этот субъект, кажется, нашёл острый момент... К ним приехала недавно... заметь, недавно!.. младшая сестра Анны Ирина, и этот мятущийся герой не остановился перед тем, чтобы испытать самую большую остроту.

- Быть этого не может! - воскликнула Нина, подняв пальчики к вискам.- Впрочем, может,- сейчас же прибавила она, начав фразу с выражения мистического ужаса, а окончив её самым спокойным и даже равнодушным тоном.

- Анна, конечно, в святой простоте ничего не заметила, но меня в этих вещах не проведёшь.

С презрением относясь ко всякой обывательщине с её низменными пересудами, Лиза беспощадно клеймила людей, живших этими интересами, и потому, как никто, была осведомлена о всей подноготной своих близких и даже далёких знакомых.

- Однако надо кое-что приготовить. Сейчас начнёт собираться народ,- сказала Лиза, вынув из-за пояса часики, и, посмотрев на них, прибавила: - Павел Ильич, кажется, вышел из кабинета.

Пантелеймон Сергеевич Романов - Русь - 13, читать текст

См. также Романов Пантелеймон Сергеевич - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Русь - 14
XXX У профессора Павла Ильича Бахметьева была величественная наружност...

Русь - 15
LI Надвигалась осень с дождями и непогодами. Опушки лесов пожелтели, и...