СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Николай Лесков
«На ножах 08 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - КРОВЬ»

"На ножах 08 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - КРОВЬ"

Глава четвертая. Сумасшедший Бедуин

Верстах в тридцати от села Бодростина в больших имениях одного из князей древнего русского рода жил оригинальный человек, Светозар Владенович

Водопьянов. Крестьяне в окружности называли его "черным барином", а соседи помещики - Сумасшедшим Бедуином. Он происходил откуда-то из южных славян;

служил когда-то без году неделю в русской артиллерии и, выйдя в отставку, управлял с очень давних пор княжескими имениями. Последнее было несколько удивительно. Водопьянов, казалось бы, не мог управлять ничем, но между тем он управлял очень обширными землями и заводами, и владетель этих больших местностей не искал случая расстаться с Светозаром Владеновичем. Напротив, всем было известно, что князь, занимавший в Петербурге важную государственную должность, дорожит безалаберным Водопьяновым и, каждый год выписывая его к себе с отчетами, удерживал его при себе долго и ласкал, и дарил его. Сановник любил Водопьянова, и в этой любви его было что-то нежное и даже почтительное. Управитель был человек честный и даже очень честный:

это знали все, но главная черта характера, привязывавшая к нему людей, заключалась в непосредственности его натуры и в оригинальности его характера. Название "черный барин" очень ясно выражало внешность

Водопьянова: он был велик ростом, неуклюж, массивен, темен лицом, с весьма крупными чертами лица; толстыми, черными с проседью волосами, поросшими мхом ушами и яркими, сверкающими, карими глазами. Ноги и руки его были просто ужасны по своим громадным размерам, и притом руки всегда были красны, как окунутые в свекольный рассол, а ноги до того костисты, что суставы словно были покрыты наростами, выпиравшими под кожей сапога наружу. Ко всему этому

Водопьянов постоянно смазывался чем-то камфарным, носил в кармане коробку с камфарными шариками, глотал камфару, посыпал камфарой постель, курил камфарные сигаретки и вообще весь был пропитан камфарой. Это была его гигиена по Распайлю, - единственному врачу, которому он верил. Ходил он и двигался быстро, говорил голосом необыкновенно кротким и мягким и находился в постоянной задумчивости. Нрав и образ жизни Водопьянова были до крайней степени причудливы: к нему очень шли слова поэта:

Он странен, исполнен несбыточных дум, Бывает он весел ошибкой;

Он к людям на праздник приходит угрюм, К гробам их подходит с улыбкой.

Всеобщий кумир их ему не кумир, Недаром безумцем зовет его мир.

Водопьянов был бесконечно добр и участлив: он был готов служить всем и каждому чем только мог, но все горести людские при этом его не поражали и не тревожили. От этого многим казалось, что он лишен чувства и поступает добро и благородно только по принципу. Сам он тоже всякую скорбь переносил, не удостоивая ее ни малейшего внимания, - не смущался ничем и не боялся ничего.

Он был холост, но имел на своих руках женатого брата с детьми и замужнюю сестру с ее потомством. Все это были люди плохие, нагло севшие на шею

Водопьянова и не помышлявшие сойти с нее, как он не помышлял их спугивать.

Есть или, по крайней мере, были у нас на Руси сострадательные барышни, одну из каковых автор вспоминает в эту минуту: в ее девической комнате постоянно можно было найти какую-нибудь калечку; на окне, например, сидел цыпленок с переломленною, перевязанною в лубок ногой; в шляпной коробке помещался гадостный больной котенок; под комодом прыгал на нитке упавший из гнезда желтоносый галчонок: все это подбиралось сюда откуда попало и воспитывалось здесь до поправления сил, без всякого расчета на чью бы то ни было благодарность. Дом Светозара Владеновича в своем роде был совершенно то самое, что описанная комната, с тою единственною разницей, что вместо галчат, котят и цыплят здесь обитали калеки и уродцы человеческой породы.

Помимо ленивого и тупого брата и его злой жены, с их малоумным и злым потомством, и сестры с ее пьяным мужем и золотушными детьми, у Водопьянова был кучер, нигде нетерпимый пьяница, кухарка, забитая мужем, идиотка, комнатный мальчик-калека, у которого ноги стояли иксом в разные стороны: все это придавало всему дому характер какого-то нестроения. Почти то же самое было и в сельском хозяйстве, которым управлял Водопьянов, но, ко всеобщему удивлению, и дом "черного барина" не оскудевал, и полевое и фабричное хозяйство у него шло часто даже удачнее, чем у многих, самых рачительных, соседей. От этого в народе ходила молва, что "черный барин" что-то знает", -

ион действительно нечто знал: он знал агрономию, химию, механику, знал силы природы в многоразличных их проявлениях, наблюдал их и даже умел немножко прозревать их тайны. Кроме того, он знал нечто такое, что, по общераспространенному мнению, даже и нельзя знать: он знал (не верил, а знал), что есть мир живых существ, не нуждающихся ни в пище, ни в питии, ни в одежде; мир, чуждый низменных страстей и всех треволнений мира земного.

Водопьянов был спирит и медиум, хотя не давал никаких медиумических сеансов.

Рука его не писала, но ухо что-то слышало, и это слышание было поводом ко множеству странностей, по которым образованные соседи не в шутку признавали его немножко помешанным и назвали "Сумасшедшим Бедуином". Заподозрить в

Водопьянове некоторую ненормальность душевных отправлений было весьма возможно: в его поступках была бездна странностей: он часто говорил, по-видимому, совершенную нескладицу, и нередко вдруг останавливался посреди речи, прислушивался к чему-то такому, чего никто не слыхал, иногда он даже быстро кому-то отвечал и вдруг внезапно вскакивал и внезапно уходил или уезжал. Нередко он вдруг появлялся, прежде невхожий, в домах людей, очень мало ему знакомых и отдаленных: появлялся Бог знает для чего, а через короткое время снова уезжал. Словом, носился как Сумасшедший Бедуин по пустыне, почти не замечая живых людей и говоря с призраками.

Месяц спустя после отъезда Михаила Андреевича в столицу, в один августовский темный вечер, прерывистый звон поддужного колокольчика возвестил гостя обитателям села Бодростина, и лакеи, отворившие дверь парадного подъезда, встретили "черного барина".

Водопьянов пользовался за свою оригинальность и честность расположением

Михаила Андреевича, но Глафира Васильевна, прежде очень интересовавшаяся этим оригиналом, вдруг разжаловала его из своих милостей. Сумасшедший

Бедуин, по ее словам, тяжело действовал ей на нервы. Водопьянов бывал у

Бодростиных очень редко и пред сим не показывал к ним глаз более года, но так как подобные странности были в его натуре, то внезапный приезд его не удивил Глафиру. Она, напротив, в этот раз, страдая немножко скукой, была даже рада посещению Водопьянова и, отдав приказание слуге просить приезжего в гостиную, живо обратилась к находившимся у нее гостям: Ларисе, Висленеву и

Горданову, и сказала: "Рекомендую вам, господа, сейчас войдет оригинал, подобного которому едва ли кто-нибудь из вас видел: он мистик и спирит".

- И даже медиум, мне кажется, - дополнила Лариса.

- И натурально шарлатан, - прибавил Горданов.

- Нимало, - ответила Бодростина. По залу между тем уже раздавались тяжелые шаги Светозара Владеновича.

Водопьянов был одет очень хорошо, даже немножко щеголевато для деревни, держался скромно, но развязно и с самоуверенностью, но черные огненные глаза его вместе с непостижимою бледностию щек делали его и с виду человеком, выходящим из ряду вон.

Глафира Васильевна встретила его очень радушно, отрекомендовала его своим гостям и назвала ему гостей. Водопьянов изо всех трех знал одну

Ларису, но, подав всем руку и обменявшись приветствиями с последним по очереди, Висленевым, сказал:

- Вас зовут Иосаф, очень редкое имя. Впрочем, все имена прекрасны, но не сообщают человеку своего значения.

- Это хорошо или дурно? - заговорила с ним Бодростина.

- Ни то, ни другое: человек значит только то, что он значит, все остальное к нему не пристает. Я сегодня целый день мучусь, заставляя мою память сказать мне имя того немого, который в одну из персских войн заговорил, когда его отцу угрожала опасность. Еду мимо вас и вздумал...

- Что у нас об этом знают?

- Да! Я думаю, здесь непременно есть люди, которые должны это знать.

- Господа! - обратилась с вопросом Бодростина. Все молчали.

- Я каюсь в моем невежестве, - продолжала она, - я не знаю ни этого факта, ни этого имени.

- Факт несомненен, - утвердил Водопьянов.

- Он есть в истории: это было в одну из войн Кира, мне помнится, -

заметил Горданов.

- Ах, вам это помнится! Я очень рад, очень рад, что вы это помните. Не правда ли, странный случай? Мне один медик говорил, что это совсем невозможно, почему же? не правда ли?

- Не знаю, как вам ответить: почему?

- Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки. Я

предлагал премию тому, кто скажет, почему петух в полночь поет; никто до сих пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все возможно!

- Но возможно, чтобы курица ходила по улице, но чтобы улица ходила по курице, это невозможно!

- Кто знает? А как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила его?

- Не думаю.

- А между тем в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, двадцать третьего июля, на Днепре, под Киевом, щука выпрыгнула из воды, воткнулась в рот хохлу, который плевал в реку, и пока ее вытащили, бедняк задохнулся. И

следствие было, и в газетах писали. Что? - отнесся он и, не дождавшись ответа, продолжал: - Ужасны странности природы, и нам, докуда мы сидим в этом кожаном футляре, нельзя никак утвердительно говорить, что возможно и что невозможно. У меня есть сильнодействующее средство от зубной боли, мне дал его в Выборге один швед, когда я ездил туда искать комнату, где Державин дописал две последние строфы оды "Бог", то есть: "В безмерной радости теряться и благодарны слезы лить..." Я хотел видеть эти стены, но не нашел комнаты: у нас этим не дорожат... Да; но я говорю о лекарстве. Это сильное средство уничтожает нерв, и его можно капнуть только на нижний зуб, а для верхнего считалось невозможным, но я взял одну бабу, у которой болел верхний зуб, обвязал ей ноги платком и поставил ее в углу кверху ногами и капнул, и она потом меня благословляла. Я сообщал этот способ в газеты, - не печатают, тоже, говорят, "невозможно". В наших понятиях невозможное смешано с тем, что мы считаем невозможным. Есть люди, которые уверены, что человек есть кожаный мешок, а им, однако, кажется невозможным допустить, что даровитый человек, царствовавший в России под именем Димитрия, был совсем не Лжедимитрий, хотя кожаный мешок был похож как две капли воды.

- Вы, кажется, к Лжедимитрию неравнодушны? - молвила Бодростина.

- Да; бедный дух до сей поры беспокоится такою клеветой. Бодростина переглянулась с гостями.

- Он кто ж такой?

- Когда он был духом, он не хотел этого ясно сказать, теперь же он опять воплощен, - отвечал спокойно Водопьянов.

- Вы не скрываете, что вы спирит? - отнесся к нему Висленев.

- Нет, не скрываю, для чего ж скрывать?

- Я тоже не скрываю, что не верю в спиритизм.

- Вы прекрасно делаете, но вы ведь спиритизма не знаете.

- Положим; но я знаю то, что в нем есть смешного: его таинственная сторона. Вы верите в переселение душ?

- Да, в перевоплощение духа.

- И в чудеса?

- Да, если чудесами называть все то, чего мы не научились еще понимать, или не можем понимать по несовершенству нашего понимательного аппарата.

- А чему вы приписываете его несовершенства?

- Природе этой плохой планеты. Плохая планета, очень плохая, но что делать: надо потерпеть, на это была, конечно, высшая воля.

- Вы, стало быть, из недовольных миром?

- Как вечный житель лучших сфер, я, разумеется, не могу восхищаться темницей, но, зная, что я по заслугам посажен в карцер, я не ропщу.

- И вы видали сами чудеса? - тихо вопросила его Лариса.

- О, очень много!

- Какие, например? Не можете ли вы нам что-нибудь рассказать?

- Могу охотно: я видел более всего нежданные победы духа злобы над чувствами добрейших смертных.

- Но тут ничего нет чудесного.

- Вы думаете?

- Да.

- О, ошибаетесь! Зло так гадко и противно, что дух не мог бы сам идти его путем, если бы не вел его сильнейший и злейший.

- Нет, вы скажите видимое чудо.

- Я видел Русь расшатанную, неученую, неопытную и неискусную, преданную ученьям злым и коварным, и устоявшую!

- Ну, что это опять за чудо?

- Каких же вы желаете чудес?

- Видимых воочию, слышимых, ощущаемых.

- О, им числа нет: они и в Библии, и в сказаниях, в семейных хрониках, и всюду, где хотите. Если это вас интересует, в английской литературе есть очень хорошая книжка Кроу, прочтите.

- Но вы сами ничего не видали, не слышали, не обоняли и не осязали?

- Видел, слышал, обонял и осязал.

- Скажите, что?

- Я в детстве видал много светлых бабочек зимой.

- Галлюцинация! - воскликнул Висленев.

- Ну, понятно, - поддержал Горданов.

- Это в пору детства; нет, вы скажите, не видали ли вы чего-нибудь в зрелые годы? - спросила Лариса.

- И, главное, чего-нибудь страшного, - добавила Бодростина.

- Да, видел-с, видел; я видел, золотой пух и огненный летали в воздухе, видел, как раз черная туча упала в крапиву.

- Это все не страшно.

- Я видел... видел на хромом зайце ехал бородатый старик без макушки, шибко, шибко, шибко, оставил свою гору, оставил чужую, оставил сорочью гору, оставил снежную и переехал за ледяную, и тут сидел другой старик с белою бородой и сшивал ремнями дорогу, а с месяца свет ему капал в железный кувшин.

- Это нелепости! - заметила Бодростина. - Скажите что-нибудь попроще.

- Проще? Это все просто. Я спал пред окном в Москве, и в пуке лунного луча ко мне сходил мой брат, который был в то время на Кавказе. Я встал и записал тот час, и это был...

- Конечно, час его кончины, - перебил Висленев.

- Да, вы именно отгадали: он в этот час умер.

- Это всегда так говорят.

- Но что вы слышали? - добивалась Лара, которой Водопьянов отвечал охотнее всех прочих.

- Я слышу много, много, много.

- И, виновата, вы и слышите все в таком же бестолковом роде, как видите, - отвечала Бодростина.

- А? Да, да, да, все так. Вода спит слышно. Ходит некто, кто сам с собою говорит, говоря, в ладоши хлопает и, хлопая, пляшет, а за ним идет говорящее, хлопающее и пляшущее. Все речистые глупцы и все умники без рассудка идут на место, о которое скользят ноги. Я слышу, скользят, но у меня медвежье ухо.

Он покачал свое густо обросшее волосами ухо и добавил:

- Мне не дано слышать ясно, но Гоголь слышал час своей смерти.

- Гоголь ведь, как известно, помешался пред смертью, - заметил

Горданов.

Водопьянов улыбнулся.

- Вам это известно, что он помешался?

- Говорят.

- Однако все сбылось так, как он слышал.

- Случай.

- Но этим случаям числа нет. Иезекииль с Исаией пророком слышали, когда придет Христово царство.

- Оно же пришло: мы христиане.

- Нет, нет, тогда "все раскуют мечи на орала и копья на серпы". Нет, это не пришло еще.

- И не придет.

- Придет, придет, придет, люди станут умнее и будут добрее, и это придет.

- А что вы обоняли?

- Я обоняю... даже здесь теперь запах свежераспиленной сосны...

- Какие вздоры! Это я купаюсь в смоляном экстракте, - отвечала

Бодростина, и, приближая к его лицу свою руку, добавила: - Понюхайте, не это ли?

- Нет, я слышу запах новых досок, их где-то стругают.

- Что за гиль! Гроб готовят, что ли? Нет, мы вам чудо гораздо получше расскажем, - воскликнула она и рассказала о странном и непонятном появлении ее мужа в распоронном мундире. - Скажите-ка, что это может значить?

- Надо молиться о нем.

- О чем же молиться? Ведь смерть по-вашему - блаженство.

- Да, смерти нет, нет Бога мертвых, нет и смерти, есть только Бог живых.

- Простите, я позабыла, что вы бессмертны.

- Как все с предвечного начала: "Я раб, я царь, я червь, я Бог".

- Каково! - воскликнула Бодростина, обращаясь к гостям, и затем добавила: - Allez droit devant vous, cher {Продолжайте дальше, дорогой

(фр.).} Светозар Владенович, мы не устанем вас слушать!

Водопьянов промолчал.

Бодростина подумала, не оскорбился ли он, и спросила его об этом, но

Сумасшедший Бедуин отвечал, что его обидеть невозможно, - всякий, обижая другого, - обижает себя и деморализуется.

- Ну, прочь мораль! Я не моральна! Скажите-ка нам что-нибудь о переходе душ. Мне очень нравится ваша теория внесения в жизнь готовых способностей, и я ее часто припоминаю: мне часто кажется, что во мне шевелится что-то чужое, но только вовсе не лестное, - добавила она с улыбкой к гостям. - Не была ли я, Светозар Владенович, Аспазией или Фриной, во мне прегадкие инстинкты.

- Что вы за вздоры говорите? - воскликнул слегка шокированный Висленев и, вставши, начал ходить.

Но Водопьянов отвечал Бодростиной, что все это очень возможно и что он сам был вор и безжалостный злодей.

- Во мне тоже, - отвечал он, - нет нимало врожденного добра.

- А между тем ведь вы добряк.

- Нет; я очень зол, но не хочу быть злым, - мне это стоило работы.

- А вы, конечно, знаете таких, которые перевоплощаются из честных душ и все честнеют?

- Да, я знаю один такой дух.

- Скажите, скажите о нем, - кто это такой?

- Его здесь звали на земле дон Цезарь де Базан.

- Испанский дворянин! - воскликнули все, не исключая лениво дремавшего

Горданова.

- Да; он был испанский дворянин, и он сделал это слово кличкой. Вы помните его, разумеется, по театральной пьесе.

- Да; помним, помним; благороден, беден, горд и честен.

- И ко всему тому изрядно глуп, - подсказал Висленев.

- Оставим, господа, кому он чем кажется. Пусть лучше Светозар

Владенович расскажет нам, как испанский дворянин переселялся и в ком он жил.

- Он жил в студенте Спиридонове, который в свою очередь жил в Москве в маленьком переулке возле Цветного бульвара. По крайней мере я там его узнал.

- И пусть отсюда ваш рассказ начнется уже без перерыва.

- Рассказывать я должен, начиная с дней давних.

- Мы слушаем. Я люблю всякий мистический бред, - заключила Бодростина, обращаясь к гостям. - В нем есть очень приятная сторона: он молодит нас, переносит на минуту в детство. Сидишь, слушаешь, не веришь и между тем невольно ноги под себя подбираешь.

Водопьянов начал.

Глава пятая. Рассказ Водопьянова

- Студент Спиридонов, по множеству пороков, был неспособен к семейной жизни, а между тем он был женат, и женат по собственному побуждению и против своей воли, и с этих пор...

- Позвольте! с этих пор, конечно, не начнется бестолковщина?

- Зачем же? и с этих пор в студенте Спиридонове сказался его хозяин, но, впрочем, его надо было бы узнать гораздо прежде. Спиридонов мне раз все рассказал и сам над собой смеялся, хотя в его словах не было никакого смеха.

Испанский дворянин ему являлся много раз.

- И въявь?

- Конечно, въявь, и в старом своем виде: с безвременною сединой в черных кудрях, с беспечнейшим лицом, отмеченным печатью доброты и кротости, с глазами пылкими, но кроткими, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, и с тонкою длинною шпагой в протертых ножнах. Являлся так, как Спиридонов видел его на балаганной сцене, когда ярмарочная группа давала свои представления.

- Ну, слава Богу, - это обещает, кажется, быть интересным, и если история эта не кончится в пяти словах, то надо приказать дать свечу, чтобы после нас не прерывали.

- История довольно велика, - ответил Водопьянов.

Бодростина позвонила и велела дать огонь, хоть на дворе едва лишь смеркалось. Когда люди поставили лампы и вышли, спустя шторы у окон,

Водопьянов продолжал:

- У студента Спиридонова был отец, - бедняк, каких немало на этой планете, где такая бездна потребностей; но ему, наконец, улыбнулось счастие.

Он служил в гусарах на счет богатой тетки, - это, конечно, не особенно честно, но она этого хотела, и он это делал для поддержания ее фамильной гордости. Он, говорят, был красив: я его не видал, - когда я познакомился с его сыном, его уже не было на этом свете. В него влюбилась красавица помещица одного села, где он стоял. Она была богата, молода, и год как овдовела после мужа-старика, которому ее продали ради выгод и который безумно ревновал ее ко всем. Вдова, хотя имела детей, пошла за Спиридонова.

Ее прокляли. За что и почему, - не знаю, но проклял ее родной отец, а за ним и мать. Потом ее, бедняжку, начали клясть все родные. По общему мнению, она была не вправе ни любить, ни называть супругом кого любила, но она все-таки вышла замуж и родила моего приятеля, студента Спиридонова, и потом жила пять лет и хворала. Спиридонов говорил, что его мать с отцом жили душа в душу, отец его боготворил жену, но, несмотря на то, она сохла и хирела. Отец его тоже часто был смущен и угрюм. Спиридонов тогда не знал, чему это приписывать, жили они довольно уединенно в городе, куда однажды заехали ярмарочные актеры...

- И дали здесь "Испанского Дворянина"? - подсказала Бодростина.

- Вы отгадали: актеры объявили, что они сыграют здесь "Испанского

Дворянина". Мать Спиридонова, желая развлечь и позабавить сына, взяла ложу и повезла его в театр. И вот в то время, когда дон Цезарь де Базан в отчаянной беде воскликнул: "Пусть гибнет все, кроме моей чести и счастья женщины!" и театр зарыдал и захлопал плохому актеру, который, однако, мог быть прекрасен, мать Спиридонова тоже заплакала, и сын...

- Тоже заплакал, - сострил Висленев.

- Нет, - отвечал, нимало этим не возмущаясь, Водопьянов, - сын не заплакал. Сын нечто почувствовал, и, сжав материны руки, шепнул ей: - пускай живет у нас бедняк, Испанский Дворянин.

- Прекрасно, дитя мое, - мы позовем его, пускай живет. И тем акт кончился, но дитя и завтра и послезавтра все докучало матери своею просьбой принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и мать ему на это отвечала:

- Да, хорошо, дитя мое, он к нам придет, придет.

- И будет жить?

- И будет жить.

- Когда же, мама? Когда же он придет и будет жить у нас? - тосковало дитя. - А как же звать его? Я позову.

А дело было в сумерки, осенним вечером. Мать любовалась сыном и пошутила:

- Нагнись, - говорит, - к печке и позови его через трубу - он будет слышать.

Спиридонов прыгнул и крикнул:

- Дон Цезарь де Базан, идите сюда!

- Гу-гу-гу-иду! - загудело в трубе, так что мальчик в испуге отскочил.

Но прошел день-другой, и он опять пристает: когда же?

- А вот теперь уж скоро: я за ним схожу и приведу его, - отвечала мать и вслед за тем умерла.

- Умерла? - воскликнула Лариса.

- Да; то есть ушла отсюда, переселилась, народ это прекрасно выражает словом "побывшилась на земле". Она кончила экзамен, и ее не стало.

- А что же Испанский Дворянин, которого она обещала прислать?

- О, она сдержала слово! Она его послала, вы это сейчас увидите. Дело было в том же маленьком городе на крещенские святки. Гроб с телом матери стоял в нетопленной зале, у гроба горели свечи, и не было ни одного человека. Отец Спиридонова должен был выслать даже чтеца, потому что в смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова в присвоении себе принадлежащих им достатков. Был час девятый. Мой друг, студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, при-

шел к отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: "Будь там", и указал ему вместо дверей в спальню - на двери в залу. Дитя вошло в холодную залу и, оробев при виде всеми брошенного гроба, припало в уголок мягкого дивана ближе к двери той гостиной, где шла обидная и тягостная сцена. Он мне от слова и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но смысл их тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену не состоянья ради, и что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и... Тут далее мой приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней заколебалась и стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое и доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и, шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из всех прорех одежды и из самых глаз незнакомца. Одним словом, это пришел...

- Пьяный святочный ряженый, - решил Висленев.

- Испанский Дворянин! - возразил строгим тоном Водопьянов. - Он плох был на ногах, но подошел к стоявшей у стены крышке гроба и осязал ее.

Тщательно осязал, вот так.

И Сумасшедший Бедуин встал на ноги, расставил руки и, медленно обозначая ими определенное пространство на стене под портретом Бодростина, показал, как ощупывал гробовую крышку Испанский Дворянин.

- Потом он подошел к трупу и стал у изголовья гроба, и в это время вдруг отец Спиридонова вбежал, рыдая, в зал, упал пред гробом на колени и закричал: "О, кто же им ответит за тебя, что я тебя любил, а не твое богатство?" И тихий голос отвечал скромно: "Я".

- И это был Испанский Дворянин?

- Нет, пьяный святочный ряженый, - ответил почти гневно Водопьянов. -

Взять его вон! Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж до того дошло, что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать сейчас этого пьяного ряженого! - кричал огорченный вдовец и рванулся к тому, но его не было.

- Удрал?

- Да; так все думали, и Спиридонов очень рассердился на слуг и стал;

взыскивать, зачем так долго не запирают калитки.

- И выходит очень простая история, - сказал Висленев.

- Да простая и есть, только оказалось, что калитка была заперта, и отец, Спиридонова вернулся и вдруг увидал, что родные хотят проститься с покойницей.

- Нет! - закричал он, - нет, вы ее так обижали, что вам с нею не нужно прощаться! - и схватил крышу и хотел закрыть гроб, а крыша сделалась так легка, как будто ее кто-нибудь еще другой нес впереди, и сама упала на гроб, и мой приятель Саша Спиридонов видел, что Испанский Дворянин вскочил и сел на крыше гроба.

- И только? Он это видел во сне и более ничего.

- Да, более ничего.

- Испанский Дворянин более не являлся?

- Да, в это время не являлся. После они очень бедно где-то жили в

Москве, в холодном доме. Однажды, оставив сына с нянькой в комнате потеплее,

Спиридонов сам лег в зале на стульях. Утром пришли, а там лежит один труп:

вид покойный, и пальцы правой руки сложены в крест. Женины родные хотели его схоронить с парадом, но Испанский Дворянин этого не позволил.

- Каким же образом?

- Он приснился молодому Спиридонову и сказал: "там, под клеенкой", и

Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от кого на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на те деньги, какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.

- И это все!

- А вы ничего здесь не видите особенного?

- Признаемся, ничего не видим: случайности да сны, сны да случайности, и больше ничего.

- Конечно. Что же может быть проще того, что все люди по случайностям не доживают на земле своего времени! Век человеческий здесь, по библейскому указанию, семьдесят лет и даже восемьдесят, а по случайностям человечество в общем итоге не доживает одной половины этого срока, и вас нимало не поражает эта ужасная случайность? Я желал бы, чтобы мне указали естественный закон, по которому человеческому земному организму естественно так скоро портиться и разрушаться. Я полагаю, что случайности имеют закон.

- Но этот сумасшедший бред несносно долго слушать, - шепнул на ухо

Бодростиной Висленев.

- Нет, я люблю, - отвечала она тоже тихо, - в его нескладных словах всегда есть какие-то штришки, делающие картину, это меня занимает...

Светозар Владенович, - отнеслась она громко, - а где же ваш Испанский

Дворянин?

- Он продолжает-с дебютировать. Студент Спиридонов жил в ужасной бедности, на мезонинчике, у чиновника Знаменосцева, разумеется, платил дешево и то неаккуратно, потому что, учась, сам содержал себя уроками, а ни роду, ни племени до него не было дела. При этом же студент Спиридонов был добряк превыше описания, истинно рубашку последнюю готов был отдать, и не раз отдавал, и вдобавок был не прочь покутить и приволокнуться. Он был медик. Не знаю, как он учился, но думаю, что плохо, потому что больше всего он тратил времени на кутежи с веселыми людьми, однако окончил курс и получил степень лекаря, да все забывал хлопотать о месте. Судьба, впрочем, была к нему так милостива, что он без всяких собственных хлопот получал два раза назначение, но всякий раз он находил кого-нибудь из товарищей, который, по его мнению, гораздо более его нуждался в должности. В Спиридонове пробуждался Испанский Дворянин, и он оба свои назначения уступал другим, а сам кутил да гулял и догулялся до того, что остались у него рыжий плащ, гитара да трубка с чубуком. У хозяина же его, Знаменосцева, была восемнадцатилетняя дочь Валентина, девочка с мудреным характером. Много читала и начиталась до того, что она очень умна, а это было, кажется, совсем наоборот. Спиридонов с Валентиной был и знаком, и нет: он с нею, случалось, разговаривал, но никогда долго не говорил. Прислужится ей книжкой, она прочитает и отдаст ее назад, а он спросит: "Хорошо?", она ответит: "Хорошо".

Спиридонов, разумеется, о другой спросит: "Дрянь книга?", она ответит: "Эта мне не нравится", он опять рассмеется. "Вы, Летушка, - говорит он ей, -

лучше бы не читали книг, а то труднее жить станет". Она, однако, не слушала и читала. Жизнь этой девушки была обыкновенная жизнь в доме мелкого чиновника, пробивающегося в Москве на девятнадцать рублей месячного жалованья и рублей пять-шесть каких-нибудь срывков с просителей. Отец ходил утром на службу, после обеда спал, в сумерки, для моциона, голубей пугал, а вечером пил; мать сплетничала да кропотала и сварилась то с соседями, то с работницей; девушка скучала. Она была ни хороша, ни дурна: остролиценькая, черненькая, быстрая и характерная, говорила много, домашним ничем не занималась, сплетен не слушала и к нарядам обнаруживала полнейшее равнодушие. Вдруг этого Знаменосцева выгнали со службы за какую-то маленькую плутню. Семья так и взвыла, а детей у них, кроме Летушки, была еще целая куча и все мал мала меньше. В домике у них всего было две квартиры, с которых с обеих выходило доходца в месяц рублей двенадцать, да и то одна под эту пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил.

Пришлось семье хоть последний домик продавать, проесть деньги, а потом идти по миру или стать у Иверской. В таких случаях люди всегда ищут виноватых, и у Знаменосцева нашлась виноватою старшая дочь: зачем она о сию пору замуж не вышла? Показывали ей, что и тот-то приказный хорош, а того-то заловить бы можно, и начались через это девушке страшные огорчения, а как беда никогда не ходит одна, то явилось ей и подспорье. Приказному Знаменосцеву время от времени помогал помещик Поталеев, из одной из далеких губерний. Такие благодетели встарь наживались у московских сенатских приказных. Знаменосцев сообщал Поталееву справочки по опекунскому совету, по сенату, делал закупки, высылал книги, а Поталеев за то давал ему рублей сто денег в год, да пришлет, бывало, к Рождеству провизии да живности, и считался он у них благодетелем. Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя:

маленький, толстый, голова как пивной котел, седой с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а там только щетинка между желтых рябин кое-где торчала;

простые женщины-крестьянки и те его ужасались...

- Какая прелесть! - прошептала Бодростина.

- Да; но он, впрочем, и сам боялся женщин и бегал от них.

- Чудо! чудо! Где он, этот редкий смертный!

- Он умер! - отвечал, сконфузясь, Водопьянов, и тотчас продолжал. - Вот он и приехал в ту пору в Москву и стал у Знаменосцевых на их пустую квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая всю их семью, и вдруг при этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да за нее и посватался.

Знаменосцевы от радости чуть с ума не сошли, что будут иметь такого зятя - и богатого, и родовитого; он их возьмет в деревню, сделает старого приказного управителем, и начнется им не житье, а колыванье. Сразу они и слово дали, и всем людям свою радость объявили, забыли только дочь об этом спросить, а в этом-то и была вся штука. Летушка спокойно, но твердо наотрез объявила, что она за Поталеева замуж не пойдет. Ее побили, и больно побили, а она и сбежала, и пропадала дня с три. Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя было скрыть, он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им, что ни в каком случае не хочет, чтобы девушку неволили идти за него замуж. У семьи явилось новое горе: все надежды сразу оборвались и рухнули. А тем временем Валентина вдруг к исходу третьего дня вечерком и является. Вернулась она домой никем не замеченная в сумерки и села у окошка.

Ее уж не бранили, куда тут до брани! Ее начинают просить, да ведь как просить: отец с матерью со всею мелкотой на колени пред нею становятся. "Мы,

- говорят, - все тебя, Летушка, любим, пожалей же и ты нас", а она им в ответ: "Какая же, - говорит, - ваша любовь, когда вы хотите моего несчастия?

Нет, я вас не должна жалеть после этого". А тут Поталеева пригласили, и тот говорит: "Бога ради не думайте, я никакого насилия не хочу, но я богат, я хотел бы на вас жениться, чтобы таким образом вас обеспечить. Я любви от вас не потребую, но я сам люблю вас". Но Летушка вдруг встала и что же сделала:

"Любите, - говорит, - меня? Не верю вам, что вы меня любите, но так и быть, пойду за вас, а только знайте же, вперед вам говорю, что я дурно себя вела и честною девушкой назваться не могу". Отец с матерью так и грохнули на пол, а

Поталеев назад, но затем с выдержкой, прикрывая свою ретираду великодушием:

"Во всяком случае, - говорит, - чтобы доказать вам, что я вас любил и жалею, скажите вашему обольстителю, чтоб он на вас женился, и я буду о нем хлопотать, если он нуждается, и я всегда буду помогать вам". А Лета отвечает: "Нет моего обольстителя, он меня бросил". Ну так и делать было нечего, и старик отец сказал: "Иди же ты, проклятая, иди откуда ты сегодня пришла, теперь на тебе никто не женится, а сраму я с тобою не хочу". И

повернул он дочь к двери, и она пошла, но на пороге вдруг пред всеми

Спиридонов в своем рыжем плаще: он был пьян, качался на ногах и, расставив руки в притолки, засмеялся и закричал:

- Кто смеет гнать из дому девушку? Ха-ха-ха! Не сметь! Я этого не позволю.

- Я вас самих выгоню! - отвечал приказный.

- Тс-с! Ха-ха-ха! Что такое выгоню?.. Не сметь!.. те!.. Ему пригрозили полицией.

- Не сметь! - отвечал, шатаясь, Спиридонов, - полицию?.. Сокрушу полицию! Вот! - и он хлопнул кулаком по столу и отбил угол. - Да! За все заплачу, а девушку гнать не смеете! Я ей покровительствую... да! Чем вы,

Лета, проштрафились, а? Да; я все слышал, я ключ под окном уронил и искал и все слышал... Обольститель!.. Негодяй!.. он виновен, а не вы... вас нельзя вон, он, - продолжал Спиридонов, указывая на Поталеева, и, подумав с минуту, добавил, - он тоже негодяй... Тсс? никто ни слова не сметь; я на ней женюсь, да! У меня есть чести на двух; и на свою и на ее долю. Хотите, Лета, быть моей женой, а? Я вас серьезно спрашиваю: хотите?

- Хочу, - вдруг неожиданно отвечала Валентина.

- Руку вашу! Давайте мне вашу бедную руку. Валентина смело подошла и, не глядя на Спиридонова, подала ему обе свои руки.

- Браво! - закричал Спиридонов, - браво! Вот вы... как вас... -

обратился он к Поталееву. - Ха-ха-ха, не умели сделать, а теперь... теперь эта невеста моя. Да, черт возьми, моя! Мы с нею будем петь дуэтом: "у меня всего три су, у жены моей четыре: семь су, семь су, что нам делать на семь су?" Но ничего, моя Лета, не робей, будем живы и будем пить и веселиться, вино на радость нам дано. Не робей! Александр Спиридонов, Испанский

Дворянин, он уважает женщину, хотя у него двадцать тысяч пороков. Забудется он, ты скажи ему: "Сашка, стой!" - и все опять будет в порядке. Родители, я оставляю вам дочь вашу на три дня под сохранение, и через три дня буду с нею венчаться! Да! Беречь ее! Я строг: беречь, ни в чем ей не сметь отказывать, пусть ходит, куда хочет, пусть делает, что хочет, потому что я так хочу, я ее будущий муж, глава и повелитель! Ха-ха-ха, слышишь, Лета, я твой повелитель; да! А приданого не сметь... Боже сохрани, а то... ха-ха-ха... а то прибью, если кто подумает о приданом. Ну и все теперь, спите, добрые граждане, уж одиннадцать часов, и я хочу спать. Аминь.

И с этим он поцеловал при всех невесту в голову, еще раз велел ей не робеть и ушел.

Поталеев тоже отправился в свое помещение и разделся, но еще не гасил огня и, сидя у открытого окна, курил трубку. В закрытые ставнями окна хозяев ничего не было видно, но мезонинная конура Спиридонова была освещена свечой, воткнутой в пустую бутылку. Из этого мезонина неслись по двору звуки гитары, и звучный баритон пел песню за песней.

"Вот оно настоящий-то сорвиголова! - подумал Поталеев. - Так вот оно на ком она споткнулась? да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе.

Мудрено только одно, что мне это прежде не пришло в голову. Да полно, и женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится".

И Поталеев опять взглянул в мезонинное окно и видит, что Спиридонов стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред собою гитару, поет. Слова звучные,) мотив плавучий и страстный, не похожий на новые шансонетки:

Сам умею я петь,

Мне не нужно октав,

Мне не нужно руки,

Хладных сердцу отрав...

Одного жажду я: поцелуя!

но тут лекарь быстро подвинулся к окну и, взяв другой аккорд, запел грустную и разудалую;

Что б мы были без вина?

Жизнь печалями полна;

Все грозит бедой и злом,

Но если есть стакан с вином...

Он опять не докончил песни и быстро исчез от окна, и комната его осталась пустою, по ней только мерцало пламя свечи, колеблемое легким ночным ветром; но зато по двору как будто прошла темная фигура, и через минуту в двери Поталеева послышался легкий стук.

- Кто там стучит? - осведомился Поталеев, бывший в своем помещении без прислуги, которая ночевала отдельно.

Но вместо ответа за дверью раздался звук гитары и знакомый голос запел:

Кто там стучится смело?

Со гневом я вскричал.

"Согрей обмерзло тело",

Сквозь дверь он отвечал.

- Испанский Дворянин делает вам честь своим посещением, - добавил

Спиридонов.

Поталеев был в некотором затруднении, что ему сделать, и не отвечал.

- Что же? - отозвался Спиридонов. - Дайте ответ. Я

Исполнен отваги, закутан плащом,

С гитарой и шпагой стою под окном.

- Войдите, прошу вас, - отвечал совсем смешавшийся Поталеев и отпер двери.

На пороге показался Спиридонов в туфлях, накинутом на плечи фланелевом одеяле и с гитарой в руках.

- Ха-ха-ха, - начал он, - я вас обеспокоил, но простите, пожалуйста, бывают гораздо худшие беспокойства: например очень многих голод беспокоит...

- Ничего-с, - ответил Поталеев и хотел попросить Спиридонова садиться, но тот уже сам предупредил его.

- Не беспокойтесь, - говорит, - я сам сяду, а я вот что... Помогите мне, пожалуйста, допеть мою песню, а то я совсем спать не могу. Поталеев выразил недоумение.

- Вы меня не понимаете, я это вижу.

Все грозит бедой и алом,

Но если есть стакан с вином...

а стакана-то с вином и нет. Все спущено, все... кроме чести и аппетита.

- Очень рад, что могу вам служить, - ответил Поталеев, вынимая из шкафа откупоренную бутылку хереса.

- У вас, я вижу, благородное сердце. Вино херес... это благородное вино моей благородной родины, оно соединяет крепость с ароматом. Пью, милостивый государь, за ваше здоровье, пью за ваше благородное здоровье.

- Да! это настоящий херес! - продолжал он, выпив рюмку и громко стукнув по столу.

Все грозит бедой и злом,

Но если есть стакан с вином,

Выпьем, выпьем, все забыто!

Выпьем, выпьем, все забыто!

Да; я пью теперь за забвение... за забвение всего, что было там.

Понимаете, там... Не там, где море вечно плещет, а вот там, у нашего приказного.

- Вы, кажется, не должны и не имеете права забыть всего, что там было?

- Те! Не сметь! Ни слова! Кто сказал, что я хочу забыть? Спиридонов,

Испанский Дворянин... он ничем не дорожит, кроме чести, но его честь...

те!.. Он женится, да... Кто смеет обижать женщину? Мы все хуже женщин, да...

непременно хуже... А пришел я к вам вот зачем: я вам, кажется, там что-то сказал?

- Право, не помню.

- Тс!.. ни слова!.. Не выношу хитростей и становлюсь дерзок. Нет; я вас обидел, это подло, и я оттого не мог петь; и я, Испанский Дворянин, не гнущий шеи пред роком, склоняю ее пред вами и говорю: простите мне, синьор, я вас обидел.

И с этим он низко поклонился Поталееву и протянул ему руку и вдруг крайне ему понравился. Чем Поталеев более в него всматривался и вникал, тем более и более он располагался в пользу веселого, беспечного, искреннего и вместе с тем глубоко чувствующего Спиридонова.

- Послушайте, - сказал он, - будем говорить откровенно.

- Всегда рад и готов, и иначе не умею.

- У нас ведь, должно быть, никаких нет определенных планов насчет вашего самого ближайшего будущего?

- Никакейших! - отвечал Спиридонов, смакуя во рту херес.

- Что же вы будете делать?

- А бис его знает! - и с этим Спиридонов встал и, хлопнув по плечу

Поталеева, проговорил: - а несте ли чли: "не пепытеся об утреннем, утреннее бо само о себе печется". Тс! ни слова мне, я одного терпеть не могу, знаете чего? Я терпеть не могу знать, что я беден!

И с этим он еще выпил рюмку хереса и ушел.

На другой день Поталеев заходит к Спиридонову и сообщает ему, что у них в городе есть вакантное место врача, причем он ему предлагает шестьсот рублей жалованья за свое лечение и лечение его крестьян.

- Что же, и брависсимо! - отвечал Спиридонов. - Если Лета согласна, так и я согласен.

- Она согласна.

- Ну и валяйте, определяйте меня, я еду.

Через два дня была свадьба Спиридонова с Летушкой, а через неделю они поехали в крытом рогожном тарантасике в черноземную глушь, в уездный городок, к которому прилегали большие владения Поталеева.

- Не наскучил ли я вам с моею историей Испанского Дворянина? - спросил, остановясь, Водопьянов.

- Нимало, нимало! Это теперь именно только и становится интересно, и я хочу знать, как этот буфон уживется с женой? - отвечала Бодростина.

- В таком случае я продолжаю.

Супруги эти с первой же поездки показали, как они заживут. На триста рублей, подаренных Поталеевым молодой, они накупили подарков всем, начиная с самих приказных и кончая стряпухой, рублей пятьдесят выдали во вспомоществование какому-то семейству, остальное истратили в Москве и остались совсем без денег.

Поталеев уж сам нанял им лошадей и снабдил их деньгами через Летушку.

Спиридонова нимало не занимало, откуда берутся у жены деньги, - он об этом даже не полюбопытствовал узнать у нее. Дорогой они опять пожуировали, и извозчик вез-вез их, да надокучило ему, наконец, с ними путаться, а деньги забраны, он завернул в поле во время грозы, стал на парине, да выпряг потихоньку коней и удрал. Так гроза прошла, а они стоят в кибитке и помирают-хохочут. Едет дорогой исправник и смотрит, что за кибитка такая без лошадей посреди поля стоит? Свернул к ним, спрашивает, они ему и говорят кто они такие: новый доктор с женой. Приехал исправник в город, выслал за ними земских лошадей, их и перевезли, и перевезли прямо на постоялый двор, а они тут и расположились. Говорят Спиридонову: "Вы бы к кому-нибудь явились", - а он только рукой машет. "Да ну их, - говорит, - захотят, сами ко мне явятся".

И точно, что же вы думаете, ждали, ждали его к себе различные городские власти, и сами стали к нему являться, а он преспокойно всех угостит, всех рассмешит, и все его полюбили.

- Ищите же, - говорят, - себе квартиры, - и тот указывает на одно, другой - на другое помещение, а он на все рукой машет: "Успеем, - говорит, -

еще и на квартире нажиться".

И тут опять спешит ему в подмогу случай: городского головы теща захворала. Сто лет прожила и никогда не болела и не лечилась, а вдруг хворьба пристигла. Позвали немца-доктора, тот ощупал ее и говорит: "Издохни раз", а она ему: "Сам, - говорит, - нехрист, издохни, а я умирать хочу". Вот и послали за новым лекарем. Спиридонов посмотрел на больную и говорит:

- Вы, бабушка, сколько пожили? Та отвечает:

- Сто лет.

- Чудесно, - похвалил ее Спиридонов, - вы, верно, родителей своих почитали?

Старуха посмотрела на него и говорит своим окружающим:

- Вот умный человек! Первого такого вижу! - А потом оборотилась к нему,

- именно, - говорит, - почитала, меня тятенька тридцатилетнюю раз веревкой с ушата хлестал.

- И вам еще сколько лет хочется жить? - спросил ее Спиридонов.

- Да нисколько мне не хочется, мне уж это совсем надоело.

- Вот и чудесно, - отвечает Спиридонов, - мне и самому надоело.

Старуха даже заинтересовалась: отчего это человеку так рано жить надоело?

- Жена, что ли, у тебя лиха?

- Нет, жена хорошая, а я сам плох.

Старуха раздивовалась, что такое за человек, который только приехал и сам себя на первых же порах порочит.

- Не выпьешь ли, - говорит, - батюшка, водочки и не закусишь ли ты? Ты мне что-то по сердцу пришел.

- Позвольте, - отвечал Спиридонов, - и закушу, и выпью.

И точно, и закусил, и выпил, и старуха ему сама серебряный рубль дала.

- Еще, - говорит, - и завтра приходи ко мне, если доживу. Пока жива, все всякий день ко мне приходи, мне с тобой очень занятно.

И опять пришел Спиридонов, и опять старуха его запотчевала, и опять ему рубль дала, и пошло таким образом с месяц, каждый день кряду, и повалила

Спиридонову практика, заговорили о нем, что он чуть не чудотворец, столетних полумертвых старух и тех на ноги ставит! Лечил он пресчастливо, да и не диво: человек был умный и талантливый, а такому все дается. Не щупавши и не слушавши узнавал болезнь, что даже других сердило. Раз жандармский офицер проездом заболел и позвал его. Спиридонов ему сейчас рецепт. Тот обиделся.

"Что это, - говорит, - за невнимание, что вы даже язык не попросили меня вам показать?" А Спиридонов отвечает: "что же мне ваш язык смотреть? Я и без того знаю, что язык у вас скверный". Одним словом, все видел. Пьяненек иног-

да прихаживал, и то не беда. Напротив, слава такая прошла, что лекарь как пьян, так вдвое видит, и куда Спиридонов ни придет, его все подпаивают: все двойной удали добиваются. Таким манером и прослыл он гулякой, и даже приятельница его, Головина теща, ему сказала:

- Вижу, - говорит, - я, чем ты, отец лекарь, плохо-то называешься! Ты совсем пить не умеешь.

- Истинно, - говорит, - вы это вправду сказали, совсем пить не умею.

- То-то, ты вина-то не любишь, все это сразу выпить хочешь. А ты бы лучше его совсем бросил.

- Да как, - отвечает, - бросить-то? А не равно как хороший человек поднимет, за что он тогда будет за меня мучиться. Старуха расхохоталась.

- Ох, пусто тебе будь, говорит, - пей уж, пей, да только дело разумей.

Но Спиридонов, пивши таким образом, конечно, Скоро перестал разуметь и дело.

Однако ему все-таки везло. Головина теща перед смертию так его полюбила, что отказала домик на провалье, в который он наконец и переехал с постоялого двора, а Поталеев как только прибыл, так начал производить Спиридонову жалованье и помогал ему печеным и вареным, даже прислуга, и та вся была поталеевская, лошади и те поталеевские, и все это поистине предлагалось в высшей степени деликатно и совершенно бескорыстно. Поталеев оберегал Летушку и любил Спиридонова как прекраснейшего человека. В городе и все, впрочем, его любили, да и нельзя было не любить его: доброта безмерная, веселость постоянная и ничем несмущаемая; бескорыстие полное: "есть - носит, нет -

сбросит", и ни о чем не тужит. Жена ему тоже вышла под пару. Никто ей надивиться не мог; никто даже не знал, страдает она или нет от мужниных кутежей. Всегда она чистенькая, опрятная, спокойная. Про несогласия у них и не слыхивано; хозяйка во всем она была полновластная, но хозяйства-то никакого не было: сядут обедать, съедят один суп, кухарка им щи подает.

- Это что же такое, - воскликнет Спиридонов, - зачем два горячих? - А

барыня, мол, так приказала. А Лета и расхохочется.

- Извини, - скажет, - Саша, это я книги зачиталась. И хохочут оба как сумасшедшие, и едят щи после супа. Гости у Леты были вечные, и все были от нее без ума, и старики, и молодые. Обо всем она имела понятие, обо всем говорила и оригинально, и смело. У нее завелись и поклонники: инвалидный начальник ей объяснялся в прозе и предлагал ей свое "сердце, которое может заменить миллионы", протопоповский сын, приезжавший на каникулы, сочинял ей стихи, в которых плакал, что во все междуканикулярное время он

Повсюду бросал жаждущий взор,

Но нигде не встречал свой небесный метеор.

Соборный дьякон, вдовец, весь ее двор собственною рукой взрыл заступом, поделал клумбы и насажал левкоев; но это все далекие обожатели, а то и

Поталеев сидел у нее по целым дням и все назывался в крестные отцы, только крестить было некого. Так прошел год, два и три: Летушка выросла, выровнялась и расцвела, а муж ее подувял: в наружности его и в одежде, во всем уже виден был пьяница. От общества он стал удаляться и начал вести компанию с одним дьяконом, с которым они пели дуэтом "Нелюдимо наше море" и крепко напивались. В это время и случись происшествие: ехала чрез их город почтовая карета, лопнул в ней с горы тормоз, помчало ее вниз, лошадей передушило и двух пассажиров искалечило: одному ногу переломило, другому -

руку. Были это люди молодые, только что окончившие университетский курс и ехавшие в в губернский город на службу, один - товарищем председателя, другой - чиновником особых поручений к губернатору. Спиридонов забрал их обоих к себе в дом и начал лечить и вылечил, и пока они были опасны, сам не пил, а как те стали обмогаться, он опять за свое. "Теперь Лете, - говорит, -

не скучно, ее есть кому забавлять", - и точно нарочно от нее стал отдаляться; а из пациентов богатый молодой человек, по фамилии Рупышев, этим временем страстно влюбился в Летушку. Уже оба эти больные и выздоровели, и все не едут: одного магнит держит, другой для товарища сидит, да и сам тоже неравнодушен. Но, наконец, стали они собираться ехать и захотели поблагодарить хозяина, а его нет, нет и день, и два, - и три, и ночевать домой не ходит, все сидит у дьякона. Ну, просто сам наводит руками жену Бог весть на что.

- На что же он ее наводил? - перебила Бодростина, смеясь и тихо дернув под столом за полу сюртука Висленева. Но Водопьянов словно не слыхал этого вопроса и продолжал:

- В городе давно уже это так и положили, что Лета мужа не любит и потому ей все равно, а он ее рад бы кому-нибудь с рук сбыть. Чем же он занимался у дьякона? Рупышев, уезжая, пошел к ним, чтобы посмотреть, проститься и денег ему дать за лечение и за хлеб за соль. Приходит; на дворе никого, в сенях никого и в комнатах никого, все вокруг отперто, а живой души нет. Но только вдруг слышит он тупые шаги, как босиком ходят, и видит, идет лекарь, как мать родила, на плече держит палку от щетки, а на ней наверху трезубец из хворостинки. Идет и не смотрит на гостя, и обошел вокруг печки и скрылся в другую комнату, а чрез две минуты опять идет сзади и опять проходит таким же манером. "Доктор! - зовет Рупышев, - доктор! Александр

Иваныч!" - а Спиридонов знай совершает свое течение. Рупышев опять к нему, да уж с докукой, а тот, не останавливаясь и не оборачиваясь в его сторону, отвечает: "Оставьте меня, я Нибелунг", - и пошел далее. "Фу ты, черт возьми, до чего человек допился!" - думает гость, а между тем из-под стола кто-то дерг его за ногу. Смотрит Рупышев, а под столом сидит дьякон.

- Дразните, - говорит, - меня, я медведь. Гость-то его и утешь, и подразни.

- "Р-р-р-р-р!" - говорит, - да ногой и мотнул, а дьякон его как хватит за ногу, да до кости прокусил, и стало опять его нужно лечить от дьяконова укушения. Тут-то Рупышев с Летушкой и объяснился. Она его выслушала спокойно и говорит: "Не ожидала, чтобы вы это сделали".

- Да будто, - говорит, - вы вашего мужа любите? - "А я, - отвечает

Летушка, - разве вам про это позволяла что-нибудь говорить?" - И при этом попросила, чтоб он об этом больше никогда и речи не заводил. Вот этот

Рупышев и поехал, да ненадолго: стал он часто наезжать и угождениям его

Летушке и конца не было. Чего он ей ни дарил, чего ни присылал, и наконец в отставку вышел и переехал жить к ним в город, и все знали, что это для

Летушки. Спиридонов его принимал радушно и сам к нему хаживал, и жизнь шла опять постарому. Придет Спиридонов ночью домой, прокрадется тихонько, чтобы не разбудить Летушку, и уснет в кабинетике, та и не знает, каков он вернулся.

Но вдруг Лета заподозрела, что Рупышев ее мужа нарочно спаивает, потому что Спиридонов уж до того стал пить, что начал себя забывать, и раз приходит при всех в почтовую контору к почтмейстеру и просит: "У меня, - говорит, -

сердце очень болит, пропишите мне какую-нибудь микстуру". Рупышев действительно нарочно его спаивал, и Лета в этом не ошибалась.

Пошел раз лекарь к Рупышеву, и нет его, и нет, а ночь морозная и по улицам носится поземная метель. Не в редкость это случалось, но только у

Леты вдруг стала душа не на месте. Целую ночь она и спит и не спит: то кто-то стучит, то кто-то царапается и вдруг тяжелый-претяжелый человек вошел и прямо повалился в кресло у ее кровати и захрапел. Летушка так и обмерла, проснулась, а возле постели никого нет, но зато на пороге стоит человек в плаще, весь насквозь, как туман, светится и весело кланяется. Она его впросоньи спросила: "Кто вы и что вам нужно?" А он ей покивал и говорит: "Не робей, я поправился!" Это было перед рассветом, а на заре пришли люди и говорят: "Лекаря неживого нашли, заблудился и в канаве замерз".

- Ну-с, - подогнала рассказчика Бодростина.

- Ну-с, тут и увидели Лету, какая она. Она окаменела: "Нет, - говорит,

- нет, это благородство не могло умереть, - оно живо. Саша, мой Саша! приди ко мне, мой честный Саша!"

Схоронили-с Спиридонова. Лета осталась без всяких средств; Поталеев ее, впрочем, не допускал до нужды, от него она брала, а Рупышеву и все его прежние подарки отослала назад. Рупышев долго выбирал время, как ей сделать предложение, и наконец сделал, но сделал его письменно. Летушка что же ему ответила? "Было время, - написала она, - что вы мне нравились, и я способна была увлечься вами, а увлечениям моим я не знаю меры, но вы не умели уважать благороднейшего моего мужа, и я никогда не пойду за вас. Не возвращайтесь ко мне ни с каким предложением: я вечно его, я исполню мой долг, если только в силах буду сравняться с его мне одной известным, бесконечным великодушием и благородством".

После этого Летушка ни самого Рупышева не приняла, ни одного его письма не распечатала и вскоре же, при содействии Поталеева, уехала к своим в

Москву. А в Москве все та же нужда, да нужда, и все только и живы, что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается и благодетельствует. Проходит год, другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей и делает вновь предложение. Лета только усмехнулась. А Поталеев и говорит:

- Что это значит? Как я должен понимать вашу улыбку?

- Да ведь мне вам отказать нельзя, - отвечает Лета, - вы всем нам помогали... да... вы моего Сашу любили...

- Именно-с любил.

Лета повесила голову и проговорила:

- Саша мой, научи меня, что я сделаю, чтобы быть достойною тебя? И с этим она вдруг вздрогнула, как будто кого увидала, и рука ее, точно брошенная чужою рукой, упала в руку Поталеева.

- Иду! - прошептала она, - вы меня купили! - Да, так-с и вышла за

Поталеева и стала госпожой Поталеевой, да тем и самого Поталеева перепугала.

Он жил с нею не радовался, а плакал, да служил панихиды по Спиридонове и говорил: "Как могло это статься! Нет, с ним нельзя бороться, он мертвый побеждает".

- Летушка! Лета! - допрашивал он жену, - кто же он был для вас? Где же тот ваш проступок, о котором вы девушкой сказали в Москве?

- Старину вспомнил! Напрасно тогда не женился на ней, на девушке? -

вставил Висленев.

- Нет-с, дело-то именно в том, что он женился на девушке-с! - ответил с ударением Водопьянов. - Скоро Лета нагнала ужас на весь деревенский дом своего второго мужа: она все ходила, ломала руки, искала и шептала: "Саша!

Пустите меня к Саше!" Есть у Летушки кофточки шитые и шубки дорогие, всего много, но ничего ее не тешит. Ночью встанет, сидит на постели и шепчет:

"Здравствуй, милый мой, здравствуй!" Поталеев не знает, что и делать! Прошло так с год. Вот и съехались раз к Поталееву званые гости. Летушку к ним, разумеется, не выпустили, но она вдруг является и всем кланяется.

"Здравствуйте, - говорит, - не видали ли вы моего Сашу?" Гости, понятно, смутились.

- Впрочем, Саша идет уж, идет, идет, - лепетала, тоскуя, Лета.

- Поди к себе наверх! - сказал ей строго муж, но она отворотилась от него и, подойдя к одному старому гостю, который в это время нюхал табак, говорит:

- Дайте табаку!

Тот ей подал.

- Вы богаты?

- Богат, - отвечает гость.

- Так купите себе жену и...

- Но нет-с, - заключил рассказчик, - я эту последнюю сцену должен пояснить вам примером.

При этом Водопьянов встал, вынул из бокового кармана большую четырехугольную табакерку красноватого золота и сказал: "Это было так: она стояла, как я теперь стою, а гости от нее в таком же расстоянии, как вы от меня. Поталеев, который хотел взять ее за руку, был ближе всех, вот как от меня г. Висленев. Старик гость держал в руке открытую табакерку... Теперь

Лета смотрит туда... в окно... там ничего не видно, кроме неба, потому что это было наверху в павильоне. Ровно ничего не видно. Смотрите, Лариса

Платоновна, вон туда... в темную дверь гостиной... Вы не боитесь глядеть в темноту? Есть люди, которые этого боятся, оно немножко и понятно... Впрочем, вы ничего не видите?

- Ничего не вижу, - отвечала, улыбаясь, Лариса.

- Она точно так же ничего не видала, и вдруг Лета рукой щелк по руке старика, - и с этим Сумасшедший Бедуин неожиданно ударил Висленева по руке, в которой была табакерка, табак вздетел; все, кроме отворотившейся Ларисы, невольно закрыли глаза. Водопьянов же в эту минуту пронзительно свистнул и сумасшедшим голосом крикнул: "Сюда, малютка! здесь Испанский Дворянин!" - и с этим он сверкнул на Ларису безумными глазами, сорвал ее за руку с места и бросил к раскрытой двери, на пороге которой стоял Подозеров.

Лариса задрожала и бросилась опрометью вон, а Водопьянов спокойно закончил:

- Вот как все это было! - и с этим вышел в гостиную, оттуда на балкон и исчез в саду.

Глава шестая. Не перед добром

Андрей Иванович Подозеров, войдя чрез балкон и застав все общество в наугольной Бодростинского дома, среди общего беспорядочного и непонятного движения, произведенного табаком Сумасшедшего Бедуина, довольно долгое время ничего не мог понять, что здесь случилось. Лариса кинулась к нему на самом пороге и убежала назад с воплем и испугом. Горданов, Висленев и Бодростина, в разных позах, терли себе глаза, и из них Горданов делал это спокойно, вытираясь белым фуляром, Висленев вертелся и бранился, а Бодростина хохотала.

- Это черт знает что! - воскликнул Висленев, первый открыв глаза, и, увидев Подозерова, тотчас же отступил назад.

- Я вам говорила, что покажу вам настоящий антик, - заметила

Бодростина, - надеюсь, вы не скажете, что я вас обманула, - и с этим она тоже открыла глаза и, увидав гостя, воскликнула: - Кого я вижу, Андрей

Иваныч! Давно ли?

- Я только вошел, - отвечал Подозеров, подавая ей руку и сухо кланяясь

Висленеву и Горданову, который при этом сию же минуту встал и вышел в другую комнату.

- Вы видели, в каком мы были положении? Это "Сумасшедший Бедуин" все рассказывал нам какую-то историю и в заключение засыпал нас табаком. Но где же он? Где Водопьянов?

- Черт его знает, он куда-то ушел! - отвечал Висленев.

- Ах, сделайте милость, найдите его, а то он, пожалуй, исчезнет.

- Прекрасно бы сделал.

- Ну, нет; я расположена его дослушать, история не кончена, и я прошу вас найти его и удержать.

Висленев пожал плечами и вышел.

- Стареюсь, Андрей Иванович, и начинаю чувствовать влечение к мистицизму, - обратилась Бодростина к Подозерову.

- Что делать? платить когда-нибудь дань удивления неразрешимым тайнам -

удел почти всеобщий.

- Да; но Бог с ними, эти тайны, они не уйдут, между тем как vous devenez rare соmmе le beau jour {Вы появляетесь так же редко, как ясный день

(фр.).}. Мы с вами ведь не видались сто лет и сто зим!

- Да; почти не видались все лето.

- Почти! по-вашему, это, верно, очень мало, а по-моему, очень много.

Впрочем, счеты в сторону: je suis ravie {Я в восторге (фр.).}, что вас вижу,

- и с этим Бодростина протянула Подозерову руку.

- Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины души, и зато из той же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.

Она опять протянула ему свою руку и, удерживая в своей руке руку

Подозерова, продолжала:

- Вы вознаградили меня этим за многое.

- Я вознагражден уж больше меры этими словами, которые слышу, но, -

добавил он, оглянувшись, - я здесь у вас по делу.

- Без но, без но: вы сегодня мой милый гость, - добавила она, лаская его своими бархатными глазами, - а я, конечно, буду не милою хозяйкой и овладею вами. - Она порывисто двинулась вперед и, встав с места, сказала, -

я боюсь, что Висленев лукавит и не пойдет искать моего Бедуина. Дайте мне вашу руку и пройдемтесь по парку, он должен быть там.

В это время Бодростина, случайно оборотясь, заметила мелькнувшую в коридоре юбку Ларисиного платья, но не обратила на это, по-видимому, никакого внимания.

- У меня по-деревенски ранний ужин, но не ранняя ночь: хлеб-соль никогда не мешает, а сон, как и смерть, моя антипатия. Но вы, мне кажется, намерены молчать... как сон, который я припомнила. Если так, я буду смерть.

- Вы смерть!.. Полноте, Бога ради!

- А что?

- Вы жизнь!

- Нет, смерть! Но вы меня не бойтесь: я - смерть легкая, с прекрасными виденьями, с экстазом жизни. Дайте вашу руку, идем.

С этим она облокотилась на руку гостя и пошла с ним своею бойкою развалистою походкой чрез гостиную в зал. Здесь она остановилась на одну минуту и отдала дворецкому приказание накрыть стол в маленькой портретной.

- Мы будем ужинать en petite comite {В тесном кругу (фр.).}, - сказала она, и, держа под руку Подозерова, вернулась с ним в большую темную гостиную, откуда был выход на просторный, полукруглый балкон с двумя лестницами, спускавшимися в парк. В наугольной опять мелькнуло платье

Ларисы.

- Ax, ecoute, дружочек Лара! - позвала ее Бодростина, - j ai un petit mot a vous dire {Послушайте... мне нужно сказать вам словечко (фр.).}; у меня разболелась немножко голова и мы пройдемся по парку, а ты, пожалуйста, похозяйничай, и если где-нибудь покажется Водопьянов, удержи его, чтоб он не исчез. Он очень забавен. Allons {Пойдемте (фр.).}, - дернула она Подозерова и, круто поворотив назад, быстрыми шагами сбежала с ним по лестнице и скрылась в темноте парка.

Лариса все это видела и была этим поражена. Эта решительность и смелость приема ее смущала, и вовсе незнакомое ей до сих пор чувство по отношению к Подозерову щипнуло ее за сердце; это чувство было ревность. Он принадлежал ей, он ее давний рыцарь, он был ее жених, которому она, правда, отказала, но... зачем же он с Бодростиной?.. И так явно. В Ларисе заиграла

"собака и ее тень". Притом ей стало вдруг страшно; она никогда не гостила так долго у Бодростиной; ее выгнали сюда домашние нелады с теткой, и теперь ей казалось, что она где-то в плену, в злом плену. Собственный дом ей представлялся давно покинутым раем, в который уже нельзя вернуться, и бедная девушка, прислонясь лбом к холодному стеклу окна, с замирающим сердцем думала: пусть вернется Подозеров, и я скажу ему, чтоб он взял меня с собой, и уеду в город.

- Где вы и с кем вы? - произнес в это мгновение за нею тихий и вкрадчивый голос.

Она вздрогнула и, обернувшись, увидала пред собою Горданова.

- Вы меня, кажется, избегаете? - говорил он, ловко заступая ей дорогу собою и стулом, который взял за спинку и наклонил пред Ларисой.

- Нимало, - отвечала Лариса, но голос ее обличал сильное беспокойство;

она жалась всем телом, высматривая какой-нибудь выход из-за устроенной ей баррикады.

- Мне необходимо с вами говорить. После того, что было вчера вечером в парке...

- После того, что было вчера между нами, ни нынче и никогда не может быть ни о чем никакого разговора.

- Оставьте этот тон; я знаю, что вы говорите то, чего не чувствуете.

Сделайте милость, ради вас самой, не шутите со мною. Лариса побледнела и отвечала:

- Оставьте меня, Павел Николаевич, примите стул и дайте мне дорогу.

- А-а! Я вижу, вы в самом деле меня не понимаете!

- Я не желаю вас понимать, пропустите меня или я позову брата! -

сказала Лариса.

- Ваш брат волочится за госпожой дома, которая в свою очередь волочится за вашим отставным женихом, но это все равно, оставим их прогуливаться. Мы одни, и я должен вам сказать, что мы должны объясниться...

- Чего же вы требуете от меня? - продолжала Лариса с упреком. - Не стыдно ли вам не давать покоя девушке, которая вас избегает и знать не хочет.

- Нет, тысячу раз нет! вы меня не избегаете, вы лжете.

- Горданов! - воскликнула гневно обиженная Лариса.

- Что вы?.. Я вас не оскорбил: я говорю, что вы лжете самим себе. Не верите? Я представляю на это доказательства. Если бы вы не хотели меня знать, вы бы уехали вчера и не остались на сегодня. Бросьте притворство.

Наша встреча - роковая встреча. Нет силы, которая могла бы сдержать страсть, объемлющую все существо мое. Она не может остаться без ответа. Лариса, ты так мне нравишься, что я не могу с тобой расстаться, но и не могу на тебе жениться... Ты должна меня выслушать!

Лариса остолбенела.

Горданов не понял ее и продолжал, что он не может жениться только в течение некоторого времени и опять употребил слово "ты".

Лариса этого не вынесла:

- "Ты!" - произнесла она, вся вспыхнув, и, рванувшись вперед, прошептала задыхаясь: - пустите! - Но одна рука Горданова крепко сжала ее руку, а другая обвила ее стан.

- Ты спрашиваешь, что хочу я от тебя: тебя самой!

- Нет, нет! - отрицала с закрытым лицом Лариса. - Но Бога ради! Как милости, как благодеяния, прощу вас: прекратите эту сцену. Умоляю вас: не обнимайте же меня по крайней мере, не обнимайте, я вам говорю! Все двери отперты...

- Вы мне смешны... дверей боитесь! - ответил Горданов и сжав Ларису, хотел поцеловать ее.

Но в эту же минуту чья-то сильная рука откинула его в сторону. Он даже не мог вдруг сообразить, как это случилось, и понял все только, оглянувшись назад и видя пред собою Подозерова.

- Послушайте! - прошипел Горданов, глядя в горящие глаза Андрея

Ивановича. - Вы знаете, с кем шутите?

- Во всяком случае с мерзавцем, - спокойно молвил Подозеров. Лариса вскрикнула и, пользуясь суматохой, убежала.

- Вы это смеете сказать? - подступал Горданов.

- Смею ли я?

- Вы знаете?.. вы знаете!.. - шептал Горданов.

- Что вы подлец? о, давно знаю, - произнес Подозеров.

- Это вам не пройдет так. Я не кто-нибудь... Я...

- Прах, ходящий на двух лапках! - произнес за ним голос Водопьянова, и колоссальная фигура Сумасшедшего Бедуина стала между противниками с распростертыми руками. Подозеров повернулся и вышел.

Павел Николаевич постоял с минуту, закусив губу. Фонды его заколебались в его дальновидном воображении.

"Скандал! во всяком разе гадость... Дуэль... пошлое и опасное средство... Отказаться, как это делают в Петербурге... но здесь не

Петербург, и прослывешь трусом... Что же делать? Неужто принимать... дуэль на равных шансах для обоих?.. нет; я разочтусь иначе", - решил Горданов.

Глава седьмая. Краснеют стены

Богато сервированный ужин был накрыт в небольшой квадратной зале, оклеенной красными обоями и драпированной красным штофом, меж которыми висели старые портреты.

Глафира Васильевна стояла здесь у небольшого стола, и когда вошли

Водопьянов и Подозеров, она держала в руках рюмку вина.

- Господа! у меня прошу пить и есть, потому что, как это, Светозар

Владенович, пел ваш Испанский Дворянин: "Вино на радость нам дано". Андрей

Иваныч и вы, Водопьянов, выпейте пред ужином - вы будете интереснее.

- Я не могу, я уже все свое выпил, - отвечал Водопьянов.

- Когда же это вы выпили, что этого никто не видал?

- Семь лет тому назад.

- Все лжет сей дивный человек, - отвечала Бодростина и, окинув внимательным взглядом вошедшего в это время Горданова, продолжала: - я уверена, Водопьянов, что это вам ваш Распайль запрещает. Ему Распайль запрещает все, кроме камфоры, - он ест камфору, курит камфору, ароматизируется камфорой.

- Прекрасный, чистый запах, - молвил Водопьянов.

- Поздравляю вас с ним и сажусь от вас подальше. А где же Лариса

Платоновна?

- Они изволили велеть сказать, что нездоровы и к столу не будут, -

ответил дворецкий.

- Все это виноват этот Светозар! Он всех напугал своим Испанским

Дворянином. Подозеров, вы слышали его рассказ?

- Нет, не слыхал.

- Ну да; вы к нам попали на финал, а впрочем, ведь рассказ, мне кажется, ничем не кончен, или он, как все, как сам Водопьянов, вечен и бесконечен. Лета выбила табакерку и засыпала нам глаза, а дальше что же было, я желаю знать это, Светозар Владенович?

- Она спрыгнула с окна.

- С третьего этажа?

- Да.

- Но кто же ей кричал: "Я здесь"?

- Испанский Дворянин.

- Кто ж это знает?

- Она.

- Она разве осталась жива?

- Нет, иль то есть...

- То есть она жива, но умерла. Это прекрасно. Но кто же видел вашего

Испанского Дворянина?

- Все видели: он веялся в тумане над убитой Летой, и было следствие.

- И что же оказалось?

- Ничего.

- Je vous fais mon compliment {Поздравляю вас (фр.).}. Вы, Светозар

Владенович, неподражаемы! Вообразите себе, - добавила она, обратясь к

Подозерову: - целый битый час рассказывал какую-то историю или бред, и только для того, чтобы в конце концов сказать "ничего". Очаровательный

Светозар Владенович, я пью за ваше здоровье и за вечную жизнь вашего

Дворянина. Но Боже! Что такое значит? чего вы вдруг так побледнели, Андрей

Иванович?

- Я побледнел? - переспросил Подозеров. - Не знаю, быть может, я еще немножко слаб после болезни... Я, впрочем, все слышал, что говорили...

какая-то женщина упала...

- Бросилась с третьего этажа!

- Да, это мне напоминает немножко... кончину...

- Другой прекрасной женщины, конечно?

- Да, именно прекрасной, но... которую я мало знал, ко всегдашнему моему прискорбию, - так умерла моя мать, когда мне был один год от роду.

Бодростина выразила большое сожаление, что она, не зная семейной тайны гостя, упомянула о случае, который навел его на печальные воспоминания.

- Но, впрочем, - продолжала она, - я поспешу успокоить вас хоть тем способом, к которому прибег один известный испанский же проповедник, когда слишком растрогал своих слушателей. Он сказал им: "Не плачьте, милые, ведь это было давно, а может быть, это было и не так, а может быть... даже, что этого и совсем не было". Вспомните одно, что ведь эту историю рассказывал нам Светозар Владенович, а его рассказы, при несомненной правдивости их автора, сплошь и рядом бывают подбиты... ветром. Притом здесь есть имена, которые вам, я думаю, даже и незнакомы, - и Бодростина назвала в точности всех лиц водопьяновского рассказа и в коротких словах привела все повествование Сумасшедшего Бедуина.

- Ничего, кажется, не пропустила? - обратилась она затем к Водопьянову и, получив от него утвердительный ответ, добавила: - вот вы приезжайте ко мне почаще; я у вас буду учиться духов вызывать, а вы у меня поучитесь коротко рассказывать. Впрочем, a propos {Кстати (фр.).}, ведь сказание повествует, что эта бесплотная и непостижимая Лета умерла бездетною.

- Я этого не говорил, - отвечал Водопьянов.

- Как же? Разве у нее были дети, или хоть по крайней мере одно дитя?

- Может быть, может быть, и были.

- Так что же вы этого не говорите?

- А!.. да!.. Понял: Труссо говорит, что эпилепсия - болезнь весьма распространенная, что нет почти ни одного человека, который бы не был подвержен некоторым ее припадкам, в известной степени, разумеется; в известной степени... Сюда относится внезапная забывчивость и прочее, и прочее... Разумеется, это падучая болезнь настолько же, насколько кошка родня льву, но однако...

- Но, однако, Светозар Владенович, довольно, мы поняли, что вы хотите сказать: на вас нашло беспамятство.

- Именно: у Летушки был сын.

- От ее брака с красавцем Поталеевым?

- Конечно.

- Но что было у господ Поталеевых, то пусть там и останется, и это ни до кого из здесь присутствующих не касается... Андрей Иванович, чего же вы опять все бледнеете?

- Я попросил бы позволения встать: я слаб еще; но впрочем... виноват, я оправлюсь. Позвольте мне рюмку вина! - обратился он к Водопьянову.

- Хересу?

- Да.

- Да; вы его пейте, - это ваше вино!

- А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно всех занять, рассудим вашу Лету, - молвила Водопьянову Бодростина, и затем, относясь ко всей компании, сказала: - Господа! какое ваше мнение: по-моему, этот Испанский Дворянин - буфон и забулдыга старого университетского закала, когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница;

а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение,

Подозеров, первое желаю знать?

- Я промолчу.

- И это вам разрешаю. Я очень рада, что вино вас, кажется, согрело; вы закраснелись.

Подозеров даже был теперь совсем красен, но в этой комнате было все красновато и потому его краснота сильно не выделялась.

- По-моему, - продолжала Бодростина, - самое типичное, верное и самое понятное мне лицо во всем этом рассказе - старик Поталеев. В нем нет ничего натянуто-выспренного и болезненно-мистического, это человек с плотью и кровью, со страстями и... некрасив немножко, так что даже бабы его пугались.

Но эта Летушка все-таки глупа; многие бы позавидовали ее счастию, хотя ненадолго, но...

- Что ж вам так нравится? Неужто безобразие? - спросил, чтобы поддержать разговор, Висленев.

- Ах, Боже мой, а что мужчинам нравится в какой-нибудь Коре, которой я не имела чести видеть, но о которой имею понятие по тургеневскому "Дыму". Он интереснее: в нем есть и безобразие, и характер.

Гости промолчали.

- Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее женщине слышать язык страсти в устах, которые весь век боялись их произносить.

Глафире опять никто не ответил, и она, хлебнув вина, продолжала сама:

- Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти... отшельника, монаха, настоящего монаха... И как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй, человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в

Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он...

- Влюбился в вас?

- Нет; только просил: "умилосердися, уйди!" Благодарю, подайте вон еще

Висленеву, он, вижу, хочет кушать, - докончила она обращением к старому, седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под майонезом рыбой.

- Подозеров! Ведь мы с вами, кажется, пили когда-то на брудершафт?

- Никогда.

- Так я пью теперь.

И с этим она чокнулась бокал о бокал с Подозеровым и, положив руку на его руку, заставила и его выпить все вино до дна.

Висленева скрючило.

- Да; новый мой камрад, - продолжала Бодростина, - пожелаем счастия честным мужчинам и умным женщинам. Да соединятся эти редкости жизни и да не мешаются с тем, что им не к масти. Ум дает жизнь всему, и поцелую, и объятьям... дурочка даже не поцелует так, как умная.

- Глафира Васильевна! - перебил ее Подозеров. - То дело, о котором я сказал... теперь мне некогда уже о нем лично говорить. Я болен и должен раньше лечь в постель... но вот в чем это заключается. - Он вынул из кармана конверт с почтовым штемпелем и с разорванными печатями и сказал: - Я просил бы вас выйти на минуту и прочесть это письмо.

- Я это для тебя сделаю, - отвечала, вставая, Бодростина. - Но что это такое? - добавила она, остановясь в дверях: - я вижу, что фонарик у меня в кабинете гаснет, а я после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.

Иосаф Платонович вскочил и побежал за нею с лампой.

Горданов воспользовался временем, когда он остался один с Подозеровым и

Водопьяновым.

- Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться то, что произошло два часа тому назад между нами? - спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою тарелку Подозерова.

- Я знаю, чем такие вещи кончаются между честными людьми, но чем их кончают люди бесчестные, - того не знаю, - отвечал Подозеров.

- Кого вы можете прислать ко мне завтра?

- Завтра? Майора Форова.

- Прекрасно: у меня секундант Висленев.

- Это не мое дело, - отвечал Подозеров и, встав, отвернулся к первому попавшемуся в глаза портрету.

В это время в отдаленном кабинете Бодростиной раздался звон разбившейся лампы и послышался раскат беспечнейшего смеха Глафиры Васильевны. Горданов вскочил и побежал на этот шум.

Подозеров только оборотился и из глаза в глаз переглянулся с

Водопьяновым.

- Место значит много; очень много, много! Что в другом случае ничего, то здесь небезопасно, - проговорил Водопьянов.

- Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих людях рассказали историю моей бедной матери?

- Вашей матери? Ах, да, да... я теперь вижу... я вижу: у вас есть с ней сходство и... еще больше с ним.

- Валентина была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.

Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: - "да;

мы это рассмотрим; - вы будьте покойны, рассмотрим". Так говорил долго тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер... он приходил ко мне раз... таким черным зверем... Первый раз он пришел ко мне в сумерки... и плакал, и стонал... Я

одобряю, что вы отдали его состоянье его родным... большим дворянам... Им много нужно... Да вон видите... по стенам... сколько их... Вон старушка, зачем у нее два носа... у нее было две совести...

И Водопьянов понес околесицу, в которой все-таки опять были свои, все связывающие штрихи.

Между тем, что же такое произошло в кабинете Глафиры Васильевны, откуда так долго нет никого и никаких вестей?

Николай Лесков - На ножах 08 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - КРОВЬ, читать текст

См. также Лесков Николай - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

На ножах 09 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - КРОВЬ
Глава восьмая. Не краснеющие Глафира Васильевна в сопровождении Вислен...

На ножах 10 ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ - МЕРТВЫЙ УЗЕЛ
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ МЕРТВЫЙ УЗЕЛ Глава первая. Тик и так Рана, нанесенная...