СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Владимир Гиляровский
«Москва и москвичи - ДРАМАТУРГИ ИЗ СОБАЧЬЕГО ЗАЛА»

"Москва и москвичи - ДРАМАТУРГИ ИЗ СОБАЧЬЕГО ЗАЛА"

Все от пустяков - вроде дырки в кармане. В те самые времена, о которых я пишу сейчас, был у меня один разговор:

- Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь великая.

Не будь ее на свете-не был бы я таким, каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а "Собачий зал"... Вы знаете, что такое "Собачий зал"?..

- Не знаю.

- А еще репортер известный, "Собачьего зала" не знаете!

Разговор этот происходил на империале вагона конки, тащившей нас из Петровского парка к Страстному монастырю. Сосед мой, в свеженькой коломянковой паре, шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном "неглиже с отвагой, а ля черт меня побери", был человек с легкой проседью на висках и с бритым актерским лицом. Когда я на станции поднялся по винтовой лестнице на империал, он назвал меня по фамилии и, подвинувшись, предложил место рядом. Он курил огромную дешевую сигару. Первые слова его были:

- Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки... И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее...- И погрозил дымящейся сигарищей.- Именно эти сигары только и курю... Три рубля вагон, пол-тора рубля грядка, да-с,- клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки и курить можно... Не хотите ли сделаться империалистом? - предлагает мне сигару.

- Не курю,- и показал ему в доказательство табакерку, предлагая понюшку.

- Нет уж, увольте. Будет с меня домашнего чиханья.

А потом и бросил ту фразу о персидской ромашке... Швырнул в затылок стоявшего на Садовой городового окурок сигары, достал из кармана свежую, закурил и отрекомендовался:

- Я-драматург Глазов. Вас я, конечно, знаю.

- А какие ваши пьесы?

- Мои? А вот...

И он перечислил с десяток пьес, которые, судя по афишам, принадлежали перу одного известного режиссера, прославившегося обилием переделок иностранных пьес. Его я знал и считал, что он автор этих пьес.

- Послушайте, да вы перечисляете пьесы, принадлежащие...-Я назвал фамилию.

- Да, они принадлежали ему, а автор их-я. Семнадцать пьес в прошлом году ему сделал и получил за это триста тридцать четыре рубля. А он на каждой сотни наживает, да и писателем драматическим числится, хотя собаку через "ять" пишет. Прежде в парикмахерской за кулисами мастерам щипцы подавал, задаром нищих брил, постигая ремесло, а теперь вот и деньги, и почет, и талантом считают... В Обществе драматических писателей заседает...

Больше ста пьес его числится по каталогу, переведенных с французского, английского, испанского, польского, венгерского, итальянского и пр. и пр. А все они переведены с "арапского"!

- Как же это случилось?

- Да так. Года два назад написал я комедию. Туда, сюда - не берут. Я

- к нему в театр. Не застаю. Иду на дом. Он принимает меня в роскошном кабинете. Сидит важно, развалясь в кресле у письменного стола.

- Написал я пьесу, а без имени не берут. Не откажите поставить свое имя рядом с моим, и гонорар пополам,- предлагаю ему.

Он взял пьесу и начал читать, а мне дал сигару п газету.

- И талант у вас есть, и сцену знаете, только мне свое имя вместе с другим ставить неудобно. К нашему театру пьеса тоже не подходит.

- Жаль!

- Вам, конечно, деньги нужны? Да?

- Прямо жить нечем.

- Ну так вот, переделайте мне эту пьесу. И подал мне французскую пьесу, переведенную одним небезызвестным переводчиком, жившим в Харькове. Я посмотрел новенькую, только что процензурованную трехактную пьесу.

- Как переделать? Да ведь она переведена!

- Да очень просто: сделать нужно так, чтобы пьеса осталась та же самая, но чтобы и автор и переводчик не узнали ее. Я бы это сам сделал, да времени нет... Как эту сделаете, я сейчас же другую дам.

Я долго не понимал сначала, чего он, собственно, хочет, а он начал мне способы переделки объяснять, и так-то образно, что я сразу постиг, в чем дело.

- Ну-с, так через неделю чтобы пьеса была у меня. Неделя - это только для начала, а там надо будет пьесы в два дня перешивать.

Через неделю я принес. Похвалил, дал денег и еще пьесу. А там и пошло, и пошло: два дня-трехактный фарс и двадцать пять рублей. Пьеса его и подпись его, а работа целиком моя.

Я заинтересовался, слушал и ровно ничего не понимал.

Вагон остановился у Страстного, и, слезая с империала, Глазов предложил мне присесть на бульваре, у памятника Пушкину. Он рассказывал с увлечением.

Я слушал со вниманием.

- Как же вы переделывали и что? Откуда же режиссер брал столько пьес для переделки? - спросил я.

- Да ведь он же режиссер. Ну, пришлют ему пьесу для постановки в театре, а он сейчас же за мной. Прихожу к нему тайком в кабинет. Двери позатворяет, слышу-в гостиной знакомые голоса, товарищи по сцене там, а я, как краденый. Двери кабинета на ключ. Подает пьесу - только что с почты -

и говорит:

- Сделай к пятнице. В субботу должны отослать обратно. Больше двух дней держать нельзя.

Раз в пьесе, полученной от него, письмо попалось: писал он сам автору, что пьеса поставлена быть не может по независящим обстоятельствам. Конечно, зачем чужую ставить, когда своя есть! Через два дня я эту пьесу перелицевал, через месяц играли ее, а фарс с найденным письмом отослали автору обратно в тот же день, когда я возвратил его.

Мой собеседник увлекся.

- И сколько пьес я для него переделал! И как это просто! Возьмешь, это самое, новенькую пьесу, прочитаешь и первое дело даешь ей подходящее название. Например, автор назвал пьесу "В руках", а я сейчас- "В рукавицах", или назовет автор - "Рыболов", а я - "На рыбной ловле".

Переменишь название, принимаешься за действующих лиц. Даешь имена, какие только в голову взбредут, только бы на французские походили. Взбрело в голову первое попавшееся слово, и сейчас его на французское. Маленьких персонажей перешиваешь по-своему: итальянца делаешь греком, англичанина-американцем, лакея-горничной... А чтобы пьесу совсем нельзя было узнать, вставишь автомата или попугая. Попугай или автомат на сцене, а нужные слова за него говорят за кулисами. Ну-с, с действующими лицами покончишь, декорации и обстановку переиначишь. Теперь надо изменять по-своему каждую фразу и перетасовывать явления. Придумываешь эффектный конец, соль оригинала заменяешь сальцем, и пьеса готова.

Он сразу впал в минорный тон.

- Обворовываю талантливых авторов! Ведь на это я пошел, когда меня с квартиры гнали... А потом привык. Я из-за куска хлеба, а тот имя свое на пьесах выставляет, слава и богатство у него. Гонорары авторские лопатой гребет, на рысаках ездит... А я? Расходы все мои, получаю за пьесу двадцать рублей, из них пять рублей переписчикам... Опохмеляю их, оголтелых, чаем пою... Пока не опохмелишь, руки-то у них ходуном ходят...

Он много еще говорил и взял с меня слово обязательно посетить его.

- Мы только с женой вдвоем. Она - бывшая провинциальная артистка, драматическая инженю. Завтра п свободен, заказов пока нет. Итак, завтра в час дня.

- Даю слово.

На другой день я спускался в подвальный этаж домишка рядом с трактиром

"Молдавия", на Живодерке1, в квартиру Глазова.

В темных сенцах, куда выходили двери двух квартир, стояли три жалких человека, одетых в лохмотья; четвертый - в крахмальной рубахе и в одном жилете -из большой коробки посыпал оборванцев каким-то порошком. Пахло чем-то знакомым.

- Здравствуйте, Глазов!-крикнул я с лестницы.

- А, это вы? Владимир Алексеевич! Сейчас... Только пересыплю этих дьяволов.- И он бросал горстями порошок за ворот, за пазуху, даже за пояс брюк трем злополучникам.

Несчастные ежились, хохотали от щекотки и чихали.

- Ну, подождите, пока не повылазят. А мы пойдем. Пожалуйте!

И он отворил передо мной дверь в свою довольно чистую квартирку.

- Что за история?-спрашиваю я.

- Переписчики пришли,- серьезно ответил мне Глазов.- Сейчас заказ принесли срочный.

- Так в чем же дело?

- Персидской ромашкой я пересыпаю... А без этого их нельзя... Извините меня... Я сейчас оденусь. Он накинул пиджак.

- Эллен! Ко мне мой друг пришел... Писатель... Приготовь нам закусить... Да иди сюда.

- Mille pardon... Я не одета еще. Из спальни вышла молодая особа с папильотками в волосах и следами грима и пудры на усталом лице.

- Моя жена... Стасова-Сарайская... Инженивая драмати.

- Ах, Жорж! Не может он без глупых шуток! - улыбнулась она мне.-

Простите, у нас беспорядок. Жорж возится с этой рванью, с переписчиками...

Сидят и чешутся... На сорок копеек в день персидской ромашки выходит... А то без нее такой зоологический сад из квартиры сделают, что сбежишь... Они из

"Собачьего зала".

Глазов перебивает:

- Да. Великое дело-персидская ромашка. Сам я это изобрел. Сейчас их осыплешь - ив бороду, и в го-

-

1 Теперь на улице Красина.

лову, и в белье, у которых есть... Потом полчасика подержишь в сенях, и все в порядке: пишут, не чешутся, и в комнате чисто...

- Так, говорите, без персидской ромашки и пьес не было бы?

- Не было бы. Ведь их в квартиру пускать нельзя без нее... А народ они грамотный и сцену знают. Некоторые-бывшие артисты... В два дня пьесу стряпаем: я-явление, другой-явление, третий-явление, и кипит дело...

Эллен, ты угощай завтраком гостя, а я займусь пьесой... Уж извините меня...

Завтра утром сдавать надо... Посидите с женой.

Мы вошли в комнату рядом со спальней, где на столе стояла бутылка водки, а на керосинке жарилось мясо. В декабре стояла сырая, пронизывающая погода: снег растаял, стояли лужи; по отвратительным московским мостовым проехать невозможно было ни на санях, ни на колесах.

То же самое было и на Живодерке, где помещался "Собачий зал Жана де Габриель". Населенная мастеровым людом, извозчиками, цыганами и официантами, улица эта была весьма шумной и днем и ночью. Когда уже все "заведения с напитками" закрывались и охочему человеку негде было достать живительной влаги, тогда он шел на эту самую улицу и удовлетворял свое желание в

"Таверне Питера Питта".

Так называлась винная лавка Ивана Гаврилова на языке обитателей

"Собачьего зала", состоявшего при "Таверне Питера Питта".

По словам самого Жана Габриеля, он торговал напитками по двум уставам: с семи утра до одиннадцати вечера - по питейному, а с одиннадцати вечера до семи утра - по похмельному.

Вечером, в одиннадцать часов, лавка запиралась, но зато отпиралась каморка в сенях, где стояли два громадных сундука-один с бутылками, другой с полубутылками. Торговала ими "бабушка" на вынос и распивочно в "Собачьем зале". На вынос торговали через форточку. Покупатель постучит с заднего двора, сунет деньги молча и молча получит бутылку. Форточка эта называлась

"шланбой". Таких "шланбоев" в Москве было много: на Грачевке, на Хитровке и на окраинах. Если ночью надо достать водки, подходи прямо к городовому, спроси, где достать, и он укажет дом:

- Войдешь в ворота, там шланбой, занавеска красная. Войдешь, откроется форточка... А потом мне гривенник сунешь или дашь глотнуть из бутылки.

Возвращаясь часу во втором ночи с Малой Грузинской домой, я скользил и тыкался по рытвинам тротуаров Живодерки. Около одного из редких фонарей этой цыганской улицы меня кто-то окликнул по фамилии, и через минуту передо мной вырос весьма отрепанный, небритый человек с актерским лицом. Знакомые черты, но никак не могу припомнить.

Он назвался.

- Запутался, брат, запил. Второй год в "Собачьем зале" пребываю. Сцену бросил, переделкой пьес занимаюсь.

Я помнил его молодым человеком, талантливым начинающим актером, и больно стало при виде этого опустившегося бедняка: опух, дрожит, глаза слезятся, челюсти не слушаются.

- Водочки бы,- нерешительно обратился он ко мне.

- Да ведь поздно, а то угостил бы.

- Нет, что ты! Пойдем со мною, вот здесь рядом...

Он ухватил меня за рукав и торопливо зашагал по обледенелому тротуару.

На углу переулка стоял деревянный двухэтажный дом и рядом с ним, через ворота, освещенный фонарем, старый флигель с казенной зеленой вывеской

"Винная лавка".

Мы остановились у ворот.

Актер стукнул в калитку.

- Кто еще? - прохрипели со двора.

- Сезам, отворись,- ответил мой спутник.

- Кто? - громче хрипело со двора.

- Шланбой.

По этому магическому слову калитка отворилась, со двора пахнуло зловонием, и мы прошли мимо дворника в тулупе, с громадной дубиной в руках, на крыльцо флигеля и очутились в сенях.

- Держись за меня, а то загремишь,- предупредил меня спутник.

Роли переменились: теперь я держался за его руку. Он отворил дверь.

Пахнуло теплом, ужасным, зловонным теплом жилой трущобы.

Картина, достойная описания: маленькая комната, грязный стол с пустыми бутылками, освещенный жестяной лампой; налево громадная русская печь

(помещение строилось под кухню), а на полу вповалку спало более десяти человек обоего пола, вперемежку, так тесно, что некуда было поставить ногу, чтобы добраться до стола.

- Вот мы и дома,- сказал спутник и заорал диким голосом:-Проснитесь, мертвые, восстаньте из гробов! Мы водки принесли!..

Кучи лохмотьев зашевелились, послышались недовольные голоса, ругань.

А он продолжал:

- Мы водки принесли! И полез на печь.

- Бабка, водки!

- Ишь вас носит, дьяволы-полунощники, покоя вам нет...

- Аркашка, ты? - послышалось с печи.

- Ас полу вставали, протирали глаза, бормотали:

- Где водка?..

- Дайте, черти, воды! Горло пересохло! - стонала полураздетая женщина, с растрепанными волосами, матово-бледная, с синяком на лбу.

- Аркашка, кого привел?.. Карася?

- Да еще какого, бабка... Водки!

С печи слезли грязная, морщинистая старуха и оборванный актер, усиленно старавшийся надеть пенсне с одним стеклом: другое было разбито, и он закрывал глаз, против которого не было стекла.

- Тоже артист и автор,- рекомендовал Аркашка.

Я рассматривал комнату. Над столом углем была нарисована нецензурная карикатура, изображавшая человека, который, судя по лицу, много любил и много пострадал от любви; под карикатурой подпись:

"Собачий зал Жана де Габриель".

Здесь жили драматурги и артисты, работавшие на своих безграмотных хозяев.

Владимир Гиляровский - Москва и москвичи - ДРАМАТУРГИ ИЗ СОБАЧЬЕГО ЗАЛА, читать текст

См. также Гиляровский Владимир - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Москва и москвичи - ИЗ ЛЕФОРТОВА В ХАМОВНИКИ
На другой день после приезда в Москву мне пришлось из Лефортова отправ...

Москва и москвичи - ИСТОРИЯ ДВУХ ДОМОВ
При Купеческом клубе был тенистый сад, где члены клуба летом обедали, ...