СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Григорий Адамов
«Изгнание владыки - 04»

"Изгнание владыки - 04"

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

У ВОРОТ АРКТИКИ

Дима жил словно в тумане. Ни о чем невозможно было думать, ничто не доходило до сознания. Дима ходил растерянный, на вопросы отвечал невпопад, словно с трудом пробуждаясь от сна.

Березин назначил отъезд на 22 августа. И после этого Дима шел уже за событиями, как на аркане, с затуманенным сознанием. Иногда при взгляде на похудевшее лицо сестры, ему становилось больно и стыдно, и робко всплывала мысль: "А может, не надо... может, отказаться"... Но тут же вставало в воображении презрительное и насмешливое лицо Березина, и Диме казалось, что он уже слышит, как Березин цедит сквозь зубы: "Струсил... Я так и знал". И Дима гнал от себя мысль об отказе.

Нет, он не трус. Он должен поехать, должен найти брата. Перед отъездом он оставит Ирине письмо, объяснит ей, что он не мог иначе, что он непременно вернется к началу занятий в школе. Только не надо говорить об Арктике, он напишет, что уехал... ну, куда-нибудь в другое место. А то она начнет искать, пошлет вдогонку радиограмму...

Дима так и сделал. В тот день, 22 августа, когда он в последний раз, с маленьким свертком в руке, вышел из дому, ведя на поводке степенно шагавшего Плутона, в кармане у Димы лежало письмо Ирине. В нем он сообщал, что один человек, сибирский охотник, берет его с собой в тайгу на охоту и что ровно через месяц они вернутся в Москву.

"Только, пожалуйста, не беспокойся, Ирочка, нам в тайге будет очень интересно", писал он, подразумевая, очевидно, охотника, себя и Плутона. Потом следовали горячие поцелуи и опять просьбы не беспокоиться.

Зная, что отъезд из Москвы состоится ночью, а письмо дойдет очень быстро, через два часа, Дима опустил его в уличный почтовый шкаф, предусмотрительно замазав номер дома, корпуса и своей квартиры: письмо придет в почтовый узел района и там застрянет на некоторое время.

Пока отыщут квартиру по фамилии Ирины, пока доставят - пройдет ночь, и Димы уже не будет в Москве.

x x x

И вот, после ночного полета на геликоптере, Дима шагает по улицам Архангельска, молча рассматривает улицы, скверы и время от времени поглаживает Плутона, который с достоинством выступает рядом на коротком поводке. Плутон каждый раз в ответ поднимает тяжелую голову, вопросительно поглядывает на Диму и теснее прижимается к его ноге.

Долго не разговаривать с дорожным товарищем неловко, а разговор с ним как-то не налаживается. В сущности, Дима почти ничего не знает о человеке, с которым ему придется провести много времени в пути.

Этого человека зовут Георгий Николаевич. Так его назвали, когда знакомили с Димой на даче где-то под Москвой. Фамилию Георгия Николаевича Диме не сказали, да он и не обратил на это внимания. В общем, человек этот ему понравился. Познакомившись, Георгий Николаевич увел Диму к себе в комнату, долго разговаривал с ним, расспрашивал, почему ему так хочется попасть в Арктику, и все время добродушно улыбался, похваливая за смелость и мужественную любовь к брату. Потом он горячо поддержал мысль Димы, что его брат, вероятно, приземлился где-то на Северной Земле: не такие теперь машины в Советском Союзе, чтобы падать, разбиваться и губить людей. Дима, без сомнения, найдет брата, если будет настойчив и смел. Потом Георгий Николаевич сказал, что Дима должен переменить имя. В удостоверении, которое ему дадут перед отъездом, будет проставлена новая фамилия Димы - Антонов Вадим Павлович. Если его будут спрашивать, куда он едет, Дима должен отвечать, что едет к отцу, Павлу Николаевичу Антонову, в подводный поселок шахты э 6. Дима должен говорить, что Георгий Николаевич их хороший знакомый, что его фамилия Коновалов. По просьбе отца, Коновалов везет Диму в поселок, чтобы он там жил и учился в школе. Но лучше всего, если Дима будет поменьше говорить о себе, чтобы случайно не проговориться. Ведь если узнают, что он вовсе не Антонов, его могут вернуть обратно в Москву, а у Георгия Николаевича тоже будут большие неприятности.

Дима обещал все это хорошенько запомнить, а у самого сердце замирало от страха при мысли о таинственности, которая начинала окружать его.

Георгию Николаевичу, видно, очень понравился Плутон. Правда, он говорил, что больше пригодилась бы в Арктике простая сибирская лайка, но, вообще говоря, Плутон замечательный пес.

Новый знакомый погладил Плутона по голове и поиграл его мягкими ушами. Дима даже покраснел от удовольствия, с увлечением начал рассказывать об уме и силе своего друга и наконец приказал ему поздороваться с Георгием Николаевичем. Плутон исполнил приказание с обычной спокойной величавостью и достоинством, но, по-видимому, без особого энтузиазма, против обыкновения не шевельнув даже хвостом. Это, вероятно, объяснялось непривычной обстановкой, новыми людьми и вообще всеми треволнениями этого дня.

Дима ушел от Георгия Николаевича очень довольный, но больше с ним не встречался вплоть до посадки в геликоптер.

Перед посадкой, уже ночью, Георгий Николаевич передал ему удостоверение с фотопортретом Димы. В бумажке было сказано, что Вадим Павлович Антонов, 14 лет, направляется в сопровождении грузового наблюдателя министерства Великих арктических работ Г. Н. Коновалова к своему отцу П. Н. Антонову, в подводный поселок при шахте э 6, для проживания там и продолжения учения в поселковой школе.

Эти спокойные официальные слова придали Диме уверенность, и он смело вошел в кабину геликоптера.

В полете Георгий Николаевич был молчалив, все время курил, то и дело поднося к бритой верхней губе руку и сейчас же отдергивая ее. В начале пути он посоветовал Диме поспать, так как завтра день будет хлопотливый и отдохнуть не удастся. Дима охотно последовал этому совету и быстро заснул в откидном кресле, чувствуя теплоту Плутона, который лежал у его ног на ковре, положив тяжелую голову на вытянутые лапы....

Ранним утром высадившись в Архангельске, они отправились с аэродрома в город, позавтракали в большом автоматизированном ресторане и там же накормили Плутона. После этого, оставив Диму с собакой на бульваре у фонтана, Георгин Николаевич пошел по делам. Он отсутствовал часа четыре, а Дима ожидал его, читая взятую здесь же, в библиотечном павильоне, книжку об Арктике.

Георгии Николаевич вернулся довольный и веселый и сказал, что нужно поехать на Соломбалу - остров возле Архангельска, на Северной Двине, у которого стоит их электроход. Там они пообедают, после чего Георгий Николаевич пойдет еще кое-куда по делам, а вечером можно будет перейти на корабль. У Димы тревожно и радостно забилось сердце.

В большом поместительном электробусе1 они через полчаса достигли речного порта и поехали вдоль набережной. Глаза у Димы разбежались.

Тут были огромные океанские многопалубные электроходы, совершавшие пассажирские рейсы до Мурманска, Шпицбергена, до советских портов Черного и Балтийского морей и далеко за границу. Они были нарядно окрашены, сверкали на солнце металлическими частями, стеклами больших иллюминаторов. У самых быстроходных экспрессов носовые и кормовые части, вплоть до самой верхней палубы, были наглухо закрыты прозрачной обшивкой безукоризненно обтекаемой формы. В далеком пути такая же обшивка укрывала весь электроход, и он походил на торпеду - гладкую, без единого выступа, кроме невысокого прозрачного колокола над рубкой.

Были здесь и большие старинные теплоходы1.

1 Электробус - автобус, приводимый в движение электромотором, получающим электроэнергию от аккумулятора.

1 Теплоход-судно, приводимое в движение двигателем внутреннего сгорания.

Дальше, вверх по реке, за длинным мостом, красивой дугой перелетавшим через нее, виднелось, словно стадо огромных лебедей, множество белых речных электроходов.. От устья Северной Двины, через систему ее притоков, соединительных каналов и озер, затем по Неве, Волге, Днепру, Дону они совершали рейсы до Ленинграда, Москвы, Астрахани, Ростова-на-Дону, Херсона.

По спокойной зеленовато-голубой воде, сверкавшей под солнцем, сновали по всех направлениях катера, буксиры, яхты под высокими белоснежными парусами. С верховьев реки, сверкая иллюминаторами и окнами кают, приближался большой трехпалубный электроход, наполненный пестрой толпой пассажиров.

Над всей рекой стоял гул кипучей жизни, работы людей и машин.

Слышались тягучий вой сирены и тонкие вскрики судовых гудков.

Электробус шел вдоль портовых складов, от которых по рельсам ходили к пристаням и обратно огромные портальные краны с тяжелыми грузами. Внизу, из подземных галерей, и вверху, по узким мосткам эстакад, из амбаров и складов к раскрытым бортам кораблей непрерывно ползли ленты конвейеров и передавали груз в трюмные лифты. Даже Московский порт показался теперь Диме маленьким и тихим по сравнению с этими "воротами Арктики", которым словно не было конца.

В электробус входили пассажиры - энергичные, загорелые моряки, полярники с дальних зимовок, спокойные, вдумчивые люди из таежных чащ, ведущие огромное лесное хозяйство страны, и строители арктических подводных поселков и шахт. Это были веселые, говорливые люди, они узнавали друг друга, вступали в оживленные разговоры, расспрашивали -

кто, куда и на какую работу едет, рассказывали новичкам о чудесах подводной жизни и работы.

Из окна электробуса Дима увидел на рейде и у причалов не похожие на другие корабли с голубыми вымпелами, трепавшимися на тонких невысоких мачтах. Эти суда сидели низко, казались широкими, грузными.

У Димы сразу екнуло сердце. По голубым вымпелам он сразу понял, что это полярные суда.

Электробус остановился у портового клуба, и Георгий Николаевич сказал, что пора выходить.

Они пообедали в тихом зимнем саду клубного ресторана. Потом Георгий Николаевич отвел Диму в комнату отдыха, а сам ушел, сказав, что вернется часа через три.

Началось томительное и беспокойное ожидание. Совсем вплотную приблизился час отъезда в неведомую влекущую даль, и Димой овладевали тоска и боязнь. Порой ему казалось, что вот-вот человек, читающий газету за соседним столиком, встанет, подойдет и спросит: "Откуда ты мальчик? Зачем ты здесь?" И Диме хотелось убежать, скрыться куда-нибудь в уголок, где бы его никто не мог заметить. Он взял со стола какую то книгу, пытался читать, но ничто не шло в голову, и он тупо смотрел на раскрытую страницу, боясь поднять глаза.

Человек ушел, и Дима вздохнул свободнее, но вскоре его охватило новое беспокойство: а что если Георгий Николаевич раздумает, не придет сюда и оставит Диму здесь одного?

На одну минуту Диму даже обрадовала эта мысль. Все уладится, и он не будет виноват, если вся эта поездка расстроится. Он вернется домой, в Москву, опять будет дома, с Ириной, с Лавровым, с товарищами. А Валя? Надо спасать Валю! Он погибает! Нет, нельзя возвращаться! Надо скорее попасть на мыс - сколько уж дней напрасно прошло! И как там идут поиски? Приготовят ли собак? Хорошо, что он Плутона с собой захватил. В крайнем случае Плутон один сможет потащить Димины нарты.

Вдруг сердце у Димы сжалось: а что если его не возьмут в экспедицию, прогонят? Нет, нет, ни за что! Он докажет им...

При мысли об этом Дима нахмурился, резко повернулся на стуле, упрямо перебросил ногу на ногу, задев Плутона, лежавшего на ковре.

Плутон вскочил, со скорбным недоумением посмотрел на Диму из-под желтых пятнышек над глазами и положил свою тяжелую голову ему на колени. Диме стало неловко под его пристальным взглядом. Он словно прочел в преданных глазах собаки немой и тоскливый вопрос: зачем мы здесь? Почему мы не идем домой? Дима погладил друга, почесал за ухом, потом вдруг нагнулся, прижал к себе его голову и прошептал:

- Плутоня... Это ради Вали... Мы не бросим его, мы его будем искать..

А Георгия Николаевича нет и нет. Солнце, опускаясь все ниже, протянуло сквозь окна широкие золотые полотнища.

Плутон, шумно вздохнув, опять улегся. Дима задремал.

Лишь "ночью", когда солнце, спрятавшись под горизонт на несколько часов, залило кровавым пожаром половину неба, вернулся Георгий Николаевич. Вскоре очи все втроем, минуя мост, взошли на огромный двухэтажный паром, чтобы переправиться через реку на остров, где готовились к отплытию суда их каравана. Во время переправы Георгий Николаевич, сумрачный и чем-то недовольный, сказал, что "Чапаев" не готов, погрузка задерживается и придется еще несколько дней торчать в Архангельске. Диму это сообщение очень огорчило.

x x x

Со стапелей Мурманского судостроительного завода "Чапаев" сошел лет двадцать назад. Он был построен специально для плавания в полярных водах и снабжен всеми современными техническими средствами для борьбы со льдами. Его сварной, без заклепок корпус был сделан из специальной прочной и легкой стали, толстый "ледовый" пояс из той же стали окаймлял его с обоих бортов, предохраняя от опасного натиска льдов.

Подводная часть корпуса была с двойной обшивкой. Удвоенное против обычного количество стальных ребер судна - шпангоутов и бимсов -

поперечных балок, связывающих под палубами каждую пару шпангоутов, должно было усилить сопротивление судна при сжатиях. Днище у "Чапаева"

было закругленное, и благодаря этому при особо сильных сжатиях льда корабль выжимался кверху, как бы выскальзывая из смертельных ледовых объятий. Кроме того, нос под водой был срезан, и "Чапаев" мог с ходу налезать на лед и всей тяжестью ломать его, прокладывая себе путь.

Однако "Чапаев" не был настоящим современным ледоколом. Это был обычный полярный электроход для перевозки грузов и людей в арктических условиях. Палубы "Чапаева" были герметически укрыты сверху и с боков прозрачно-стальной обшивкой. Люди, защищенные от всех капризов арктической погоды, могли спокойно работать на палубах. Сквозь прозрачное, но надежное прикрытие они могли и в ненастье следить за состоянием моря и льдов, наблюдать за бушующей снаружи стихией.

Электричество приводило в движение все машины на корабле, вращало винты, обогревало все помещения, начиная от капитанской рубки и пассажирских кают до самого глухого закоулка. На электричестве готовили пищу, оно доставляло во все уголки чистый подогретый воздух, питало радио и телевизефонные установки, радиопеленгаторы1, эхолот2, ультразвуковые прожекторы3, предупреждавшие водителей судна о подводных и надводных препятствиях, возникающих на пути, радиолокационные установки4.

1 Радиопеленгатор - прибор для определения местонахождения передающей радиостанции; радиопеленгатором устанавливается точный курс корабля, самолета, стратоплана.

2 Эхолот - электрический прибор для измерения глубины воды в море; в этом приборе измеряется время, за которое звук доходит до морского дна и возвращается обратно в виде эха.

3 Ультразвуковой прожектор - установка для согласованной работы звукоуловителя и прожектора (прибора для получения направленного весьма яркого пучка свита). Ультразвуковой прожектор позволяет установить местонахождение самолета в воздухе, судна на воде или подводной лодки и автоматически (с помощью электромоторов) направить на приближающийся объект луч прожектора.

4 Радиолокация - способ определения с помощью направленного пучка радиоволн предметов, находящихся в атмосфере, на поверхности земли, на воде и под водой. Действие приборов радиолокации основано на принципе отражения радиоволн от встречного на их пути препятствия и улавливания отраженных волн на экране наблюдательного пункта. Ночью, в тумане наблюдатель имеет возможность задолго определять приближение судна, самолета, подводной лодки, а также берега, горы, подводных камней и т.

п.

Сердцем этой системы были батареи аккумуляторов, распределенные из предосторожности в трех различных местах: на носу, в середине корабля и на корме.

В этих маленьких, легких и чрезвычайно емких аккумуляторах хранился огромный запас законсервированной электроэнергии, способный обеспечить все нужды корабля на полтора-два года. Это стало возможным с тех пор, как Московским институтом физических проблем был открыт новый сплав электродий, который обладал способностью накапливать огромное количество электроэнергии в низкой температуре жидкого воздуха, долгое время сохранять ее и потом по мере надобности отдавать.

Эти портативные аккумуляторы произвели настоящую революцию в промышленности и быту. Электромоторы, не связанные теперь громоздкой сетью проводов с дальними источниками энергии, повсюду вытесняли другие двигатели. Вместо огромных складов угля, котельных установок на заводах, фабриках и паровозах, вместо сложной сети электропроводов для поездов, вместо бензиновых баков, тяжелых баллонов со сжатым газом на тракторах и автомашинах повсюду ставились небольшие батареи электроаккумуляторов с легкими, компактными электромоторами. Крохотные аккумуляторы помещали в электроплитки и утюги, в днища кастрюль и сковород, в нагревательные приборы в лампы, в электробритвы, в аппараты микрорадио, часы, электрифицированные одежды - всюду, где нужен был независимый, автономный источник света, тепла, работы.

Использованные и истощенные аккумуляторы быстро заменялись новыми.

Перезарядка их легко производилась на любой электростанции или у придорожных электроколонок.

"Чапаев" же для этой цели имел две ветробашни - на баке и на корме. В свежую погоду они выдвигались из трюмов корабля над его верхней палубой, и эти походные ветроэлектростанции, используя постоянный ветер полярных областей, могли пополнять запасы электроэнергии по мере истощения судовых аккумуляторов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

НА "ЧАПАЕВЕ"

Разину красную пасть, огромный белый медведь с ревом навалился на Диму и повалил его на лед.

"Завтракать! Завтракать!" - почудилось мальчику в рычании зверя.

Дима вскрикнул, рванулся и широко раскрыл глаза.

Перед ним была уютная, светлая, сверкающая лаком переборок каюта.

На вешалках возле двери чуть покачивалась одежда. Тихонько дребезжали стаканы и графин с водой в своих гнездах на полочке.

Возле койки, положив передние лапы и голову на грудь мальчика, стоял, пошатываясь, Плутон и то тихонько скулил, то испуганно рычал, когда пол каюты выскальзывал из-под его задних лап.

Сердце еще испуганно трепыхалось в груди, но Дима с облегчением вздохнул и улыбнулся Плутон. Пес по-щенячьи взвизгнул, спрыгнул на пол, и его радостный лай загремел в маленькой каюте. Но каюта опять врдруг качнулась, лай тотчас же оборвался на жалобной ноте, и Плутон припал к полу, скорбно глядя на хозяина.

Из репродуктора послышался громкий голос:

- Завтракать, завтракать! Первая смена кончает.

Дима улыбнулся, вспомнил свой сон; и вскочил с койки.

Он торопливо умывался, разговаривая с Плутоном:

- Не скучай, Плутоша! Сейчас позавтракаю, потом тебе принесу поесть. Проголодался? Правда? Потом пойдем гулять.

Дима быстро кончил свой туалет и, приказав Плутону лежать смирно, вышел из каюты.

Во всю длину большой, высокой столовой тянулись два ряда тонких, стройных колонок из пластмассы цвета слоновой кости. Сквозь широкие окна из прозрачной стали вливался туманный свет, видны были тяжелые свинцовые валы с пенистыми гребнями. Валы проваливались, потом вновь медленно набухали, вздувались и вдруг, сгорбившись и злобно оскалив длинные ряды белых зубов, бросались вперед, на невидимого врага, и бессильно падали вниз, чтобы через минуту опять подняться для новой атаки.

Над волнами, то поднимаясь, то стремительно падая к воде, летали во всех направлениях черно-белые и белые чайки. Вместе с заглушенным завыванием ветра в столовую чуть слышно доносились их жалобные крики.

Ветер подхватывал птиц, и они боком уносились вдаль, кувыркаясь, взмывая и тяжелыми взмахами вновь догоняя корабль. Другие чайки сидели на воде, колыхаясь на волнах и купаясь в их пенистых гребнях.

Дима с минуту наблюдал сквозь окно картину взволнованного моря, а затем пошел к облюбованному им еще с первого дня плавания месту за дальним столом у окна. Отовсюду слышались звон посуды, громкие разговоры, шутки, смех. Конвейеры находились в непрерывном движении, подавая из широких выходивших из центра каждого стола труб закрытые термосные тарелки, столовые приборы, плоские сосуды с напитками.

Перевалив через круглую вершину стойки, конвейерная лента исчезала в другой трубе, унося в своих гнездах и карманах использованную посуду.

- А! Здравствуй, молодой человек! - весело, как старого знакомого, приветствовал Диму сидевший за столом моряк в кителе с позолоченными пуговицами, голубым вымпелом и золотыми нашивками на рукаве.

Моряк был невысок, смугл, худощав. На подвижном лице живым блеском горели большие черные глаза. Жесткие черные, точно лакированные волосы были гладко причесаны. Как у большинства людей его склада, живых, быстрых, энергичных, трудно было определить возраст этого человека. Ему легко можно было дать и тридцать, и сорок лет.

- Садись, садись, - продолжал он, наливая в стакан дымящийся кофе из термоса. - Ну, как спалось? Как себя чувствуешь при свежем ветерке?

- Спасибо, Иван Павлович, - смущенно ответил Дима, усаживаясь в кресло. - Спалось очень хорошо... Только голова сейчас чуть-чуть кружится. Ветер - пять баллов, - точно оправдываясь и в то же время щеголяя морскими словечками, добавил Дима.

- О, да! - внушительно подняв палец, подтвердил Иван Павлович. -

Пять баллов! Это не шутка. Да ты заказывай себе завтрак. Чего тут засиживаться?

Дима быстро просмотрел лежащее в рамке под стеклом меню и нажал несколько кнопок, вделанных в стол.

- Ты непременно возьми тюленьи отбивные по-североземельски.

Попробуй - пальчики оближешь! - рекомендовал Иван Павлович.

Дима рассмеялся. Этот человек ему очень нравился. Дима познакомился с Иваном Павловичем Карцевым в первый же день плавания за обедом и теперь норовил приходить в столовую в ту смену, когда Иван Павлович завтракал, обедал и ужинал. Дима уже успел узнать у своего нового знакомца, что он главный электрик на "Чапаеве". Морское училище кончил на штурмана, а потом увлекся электротехникой и вот уже десять лет работает в полярном флоте по этой специальности.

- А разве тюленье мясо так вкусно? - спросил Дима, снимая с конвейера кофе в термосе, заказанные блюда и приборы со своим номером.

- Я думал, что его едят только во время дрейфа во льдах или потерпевшие крушение.

К столику подошел высокий широкоплечий человек со спокойными серыми глазами, чисто выбритыми лицом и головой. Кивком поздоровавшись с сидевшими за столом, он занял свободное кресло и углубился в изучение меню.

- Отстал, отстал, молодой человек, - возразил Иван Павлович, -

лет на двадцать отстал! Повар в поселке на Северной Земле, давно уже нашел такой способ готовить тюленье мясо, что полярник не променяет его на самую лучшую дичь.

- А без этого способа его неприятно есть? Вам приходилось, Иван Павлович? - спрашивал Дима.

- Приходилось в самой первобытной обстановке, лет пять назад.

Зима тогда была ранняя, вот как в этом году ожидается. И случилось, что заблудился я в тумане во льдах. Пять дней блуждал, голодал, наконец подстрелил тюленя у лунки. Ну, и зажарил его самым примитивным образом, и таким он мне показался вкусным - не хуже, чем по-североземельски! Да ты ешь, а то кофе остынет.

- Страшно интересно! - сказал Дима, словно пробуждаясь и принимаясь за завтрак. - А как же это случилось, что вы заблудились?

Расскажите, Иван Павлович!

- После когда-нибудь. Длинная история. После завтрака приходи к люку машинного отделения. Я освобожусь, погуляем.

- Простите, товарищ, - обратился к Ивану Павловичу человек с бритой головой и серыми глазами. - Вы вскользь заметили, что зима в этом году будет ранняя. Если вас не затруднит, не скажете ли, почему вы так думаете?

- Это уже давно всем известно, - охотно ответил Иван Павлович. -

Еще прошлой осенью и зимой наши и иностранные гидрологи обратили внимание, что температура Гольфстрима в Атлантике несколько понизилась и количество его теплых вод, поступающих в Полярный бассейн, уменьшилось. Было еще много других метеорологических и гидрологических показателей. Обработанные по методу академика Карелина, они дали полное основание предсказать раннюю и суровую зиму в этом году.

- Вот как! - задумчиво заметил человек с серыми глазами, поглаживая свой гладкий квадратный подбородок. - Когда же, по-вашему, должна кончиться полярная навигация?

Иван Павлович покачал головой, пожал плечами.

- По-настоящему, - ответил он, - учитывая этот прогноз, можно бы сделать еще два-три рейса. Но в этот рейс мы вышли с таким запозданием... Задержали в порту с погрузкой на целых десять дней!

Подумайте, - внезапно заволновался Иван Павлович, - потеряно десять драгоценных дней короткого арктического лета! А ведь в портах скопилось множество невывезенных грузов, без которых зимой может остановиться строительство подводных шахт. Там есть и продовольствие.

Если его вовремя не доставить подводным поселкам, то отрезанные от мира на всю зиму люди начнут терпеть лишения. Вот и придется теперь, не считаясь с погодой, плавать с риском для судов пока можно будет.

Иван Петрович замолчал, нервно барабаня пальцами по столу. Молчал и человек с серыми глазами. Дима с аппетитом уплетал тюленину по-североземельски, поглядывая в окно.

Море утихло. Валы вздымались ленивее и беззлобно катились вперед.

Становилось светлее.

- Почему же все так сложилось?- спросил незнакомец. - Как вы думаете?

Иван Павлович передернул плечами.

- Разное говорят. Одни думают, что всему причиной поздняя весна и, значит, позднее открытие навигации. А иные считают, что многие корабли поздно вышли из ремонта и работают не там, где нужно, и не полностью.

- Но, может быть, из-за позднего начала летней навигации рассчитывают на зимнюю, подводную?

Иван Павлович махнул рукой.

- Для строительства шахт и поселков нужен главным образом громоздкий материал. Даже наш грузовой подводный флот не справится с ним. Ну, простите, надо идти... Заболтался...

Иван Павлович быстро вышел из столовой.

Человек с серыми глазами задумчиво погладил подбородок и принялся молча доканчивать завтрак.

Дима торопливо выпил кофе, убрал в конвейер посуду и опять несколько раз нажал кнопки заказа.

Человек с серыми глазами удивленно посмотрел на него.

- Неужели ты еще голоден? Как тебя зовут, мальчик?

Дима смотрел в окно и любовался переменчивыми красками зари на далекой земле. Захваченный врасплох, он на минуту смешался, потом, вспомнив советы Георгия Николаевича, неохотно ответил:

- Зовут Дима... А это для собаки... Я с собакой еду...

- Ах, вот как! Большая, красивая собака? Я ее заметил вчера.

Кажется, ньюфаундленд?

- Да, - коротко ответил Дима, чувствуя себя все более неудобно.

Он привык разговаривать вежливо, даже если не хотелось говорить, и ему было неловко так коротко и отрывисто отвечать. Этот большой, сильный человек со спокойными серыми глазами нравился Диме. От него исходило спокойствие, а в густом голосе было много теплоты. Кажется, очень хороший человек... Поговорить бы с ним, да нельзя - страшно, еще проговоришься.

В первый раз в жизни Дима не мог поговорить с человеком так, как ему хотелось бы, и от этого мальчику стало тяжело.

- Куда же ты едешь, Дима? - В голосе человека послышались едва заметные участие и ласка.

В это время на конвейере показались нарезанный ломтями хлеб и два блюда с номером Димы. Дима торопливо вскрыл термосные тарелки, переложил куски мяса между ломтями хлеба и, чувствуя, что краснеет, словно стыдясь чего-то, быстро ответил, вставая с места:

- Я к папе еду, в подводный поселок...

Мальчик почти побежал к дверям. Человек проводил его взглядом до двери и лишь после того, как он скрылся, вернулся к прерванному завтраку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

НОВЫЙ ДРУГ

Самолетная база острова Визе радировала, что море далеко на запад от острова покрыто тяжелым паковым1 льдом и прямой путь к шахте э 6

небезопасен. С острова Уединения, лежащего почти в центре Карского моря, воздушная разведка, наоборот, доносила, что в районе острова море большей частью свободно, лишь местами встречаются скопления мелко битого льда и большие поля дрейфующего пакового льда, которые легко обойти.

1 Паковый лед - сплошной многолетний лед.

Рация острова Домашнего сообщала такие же успокоительные сведения, добавляя, что у западных берегов Северной Земли сейчас густо идет сайка, которую сопровождают стада белух. Сайка - чисто морская рыба, держится в холодных водах, не избегая и кромки льда. Но белуха, для которой сайка в открытом море является основной пищей, боится больших пространств, покрытых сплошным льдом. Подобно родственным ей китам, кашалотам, дельфинам, белуха должна часто подниматься на поверхность, чтобы обновлять запас воздуха в своих объемистых легких.

Сплошные льды не дают ей этой возможности. Вот почему присутствие белух у западных берегов Северной Земли как бы подтверждало благоприятные сообщения с острова Домашнего.

В Арктике прямой путь не всегда бывает самым коротким.

Капитан "Чапаева" Василий Николаевич Левада, старый опытный полярник, знал цену этой истине. Лучше проходить длинным кружным путем, но чистой водой, чем пробиваться напрямик короткой дорогой, но сквозь тяжелые, всегда опасные льды, с риском повредить судно или надолго застрять.

Капитан Левада решил вести караваны следующих за ним судов кружным путем, через район острова Уединения. Правда, на широте мыса Желания и дальше к югу миль на тридцать лежала широкая полоса сплоченного семибального льда, но капитан был уверен, что "Чапаев"

сможет преодолеть ее без особого труда и провести даже такие, не приспособленные для плавания во льдах суда, как "Полтава" и "Щорс".

На долготе мыса Желания "Чапаев" круто повернул на восток.

"Полтава" и "Щорс", четко выделяясь огромными и в то же время изящными контурами на сером небе, последовали за своим вожаком.

Капитан Левада с тревогой посматривал на них с высоты своего мостика. И о чем только думали в Москве и Архангельске, когда направляли сюда этих франтов?! Понавешали на них по ватерлинии1

стальные ледовые пояса и думают, что все сделано для их безопасности.

А шпангоуты! А бимсы! А весь их деликатный скелет, совсем не созданный для могучих ледовых объятий! Хорошо, что пассажиры, все до одного, на

"Чапаеве". Хоть за них-то душа спокойна. "Ну, да ладно! - встряхнулся старый капитан. - "Чапаев" пошире этих красавцев! Он проложит для них достаточно свободный канал во льдах, А сжатий летом почти не бывает".

1 Ватерлиния - черта вдоль борта судна, показывающая линию нормальной осадки судна в воде.

К вечеру сильно похолодало, пошел густой снег.

В обоих бортах "Чапаева" во всю их длину открылись продольные щели, и из них медленно поднялись между вертикальными стойками широкие пластины прозрачного металла. Вверху пластины достигли такой же прозрачной крыши и автоматически наглухо скрепились с ней.

Весь "Чапаев" оказался укрытым от непогоды, на палубах стало тепло и уютно. Автоматические снегоочистители равномерно двигались по прозрачным стенам вверх и вниз - сохранялась отличная видимость.

В густой кружащейся пелене снега никто не заметил появления первых мелких льдин. Их почувствовали лишь по ударам о корпус судна.

Дима стоял один на своем любимом месте - на баке, там, где у форштевня сходились углом верхние прозрачные стены корабля. Мальчик задумчиво смотрел вперед, в снежные вихри, мечущиеся перед ним снаружи, прислушивался к стонам ветра.

Вот он сейчас в самом сердце Арктики, и льдины кругом, и снег и холод. И ничего особенно интересного. Даже скучно. Не то, что дома. А что теперь дома? Его, наверное, ищут. Ира плачет. А что если вернуться? Сказать Ивану Павловичу... Нет, и думать об этом нельзя. Он должен найти Валю! Но легко ли найти человека здесь, в этих бескрайных льдах?

Льдины стучались о борта "Чапаева" все сильней, а ветер сразу стих, как будто его и не было. Можно было различить крупные льдины вокруг корабля. "Чапаев" раздвигал их носом, и они теснились в стороны, налезая одна на другую, ломаясь. Вон впереди одна, круглая, большая, совсем как островок, даже не качается. "Чапаев" идет как будто нарочно прямо на нее, расталкивает льдины помельче, точно хочет именно с ней встретиться. Вот она все ближе, совсем близко... У Димы на мгновение замерло сердце. Ух! Легкий толчок, чуть заметное сотрясение палубы под ногами - и огромная льдина беззвучно лопнула, словно кожа на барабане: по ней побежали две змейки-трещины, они на глазах делались все шире, потом средняя из трех новых льдин наклонилась набок, стала торчком на ребро, прозрачное, чистое, как стекло - зеленое с синевой. А "Чапаев" равнодушно идет дальше, словно никакие силы в мире не могут его остановить. А льдина так, торчком, и пошла вдоль его борта, жалкая, побежденная. Она жалобно скрипит, визжит - даже в груди ноет от этого визга. Впрочем, визг и скрежет несутся теперь отовсюду. Кругом, далеко-далеко - лед; ближе он розовый, а дальше фиолетовый, и вдруг весь он вспыхнул, заблестел, как на солнце. Откуда же солнце.

Дима оглянулся. На небе клубились темные низкие тучи, снег уже не падал. С запада низко, совсем у горизонта, пробиралось оранжевое солнце и на прощанье раскрасило весь ледяной мир.

А около Димы стоял тот высокий, со спокойными серыми глазами человек. Он смотрел вперед и молчал, точно не замечая мальчика. Так простояли они с минуту, не произнеся ни слова.

Потом человек опустил глаза и посмотрел на Диму. Встретив спокойный дружественный взгляд, Дима опять почувствовал симпатию к незнакомцу, желание поговорить с ним и неловкость оттого, что это было запрещено.

Человек улыбнулся и тихо спросил:

- Ну, что ты думаешь об этой картине? Нравится тебе?

И вдруг какое-то ожесточение охватило Диму. Что ему надо? Чего он пристает? И без него грустно. И неожиданно для самого себя мальчик ответил:

- А зачем вам знать, что я думаю? Отвратительная картина!

И, круто повернувшись, он побежал к трапу, бегом пронесся по палубе и ворвался в каюту.

При виде Димы Плутон, дремавший на ковре, тревожно вскочил на ноги.

- Лежи, лежи, Плутон, - проговорил Дима задыхаясь.

Опустившись вместе с ним на ковер, он положил голову на вытянутые лапы собаки.

Возмущение не проходило, и Дима прижался к Плутону, бормоча:

- Смотрит и смотрит... Подглядывает, что ли? Что ему от меня надо? Как будто он что-нибудь знает...

Плутон тихо заворчал и осторожно лизнул Диму в ухо.

- Не надо лизать, Плутон!

Плутон легонько постукивал пушистым хвостом по ковру, обнюхивал затылок Димы, щекотно шевеля волосы своим большим шершавым носом.

Снаружи, за бортом, визжали и царапались льдины; казалось, будто они царапают сердце. А весь мир лежал кругом пустой и холодный, словно вымерший, и только он, Дима, остался в нем, одинокий и обиженный.

Дима прерывисто всхлипнул, вскочил с ковра и сел в кресло.

Плутон немедленно встал, подошел и положил тяжелую голову Диме на колени. Дима машинально почесал его за ухом.

А почему, собственно, он так ответил тому человеку? Почему вдруг вспыхнула в нем такая злость? Ах, не надо было! Не надо было! Что он теперь подумает?

И Дима опять увидел перед собой спокойное лицо и серые, немного удивленные глаза.

Дима вскочил с кресла и выбежал в коридор.

Лишь очутившись на палубе, Дима заметил, что "Чапаев" стоит на месте. Позади него среди ледяного поля виднелись огромные неподвижные силуэты "Полтавы" и "Щорса". По полю тянулись длинные гряды торосов, валы из нагроможденных друг на друга обломков льдин, торчали одинокие ропаки, и все было покрыто нежно-голубым покрывалом снега, который дальше, к горизонту, окрашивался в густой сиреневый цвет. Спускались сумерки.

С кормы раздалось тихое шмелиное гудение, и вдруг над "Чапаевым"

взвился в воздух небольшой, синий с желтыми полосами геликоптер. Он повисел минуту неподвижно над кораблем, тускло поблескивая своим вращающимся ротором и окнами фюзеляжа, потом передний тянущий пропеллер завертелся, и геликоптер, поднимаясь все выше, стремительно понесся на восток.

"Ледовая разведка", - мельком подумал Дима, пробираясь к палубным каютам.

В конце тихого, мягко освещенного коридора, у двери, найденной после долгих нетерпеливых расспросов, Дима передохнул и, закусив губу, упрямо сжав брови, громко постучал.

- Сейчас, сейчас, - послышался из каюты спокойный голос.

Щелкнула задвижка, дверь раскрылась, и на пороге показалась знакомая статная фигура.

- Дима, ты?! - с удивлением произнес человек. - Что случилось?

Входи, входи!

Дима споткнулся о порог, но успел схватиться за дверь и с силой захлопнул ее за собой.

- Я... - начал он звенящим голосом. - Я разговаривал с вами сейчас грубо... дерзко... Простите меня!

Губы человека тронула спокойная, мягкая улыбка, тепло глянули серые глаза.

- Что ты, Дима! - мягко прозвучал его приятный, несколько глухой голос. - Право, не стоило так волноваться. Я ведь понимаю, что ты неплохой мальчик. Мы просто забудем об этом и станем друзьями. Ладно?

И человек протянул Диме свою широкую сильную руку. С глазами, полными радостных слез, Дима порывисто схватил ее, и его маленькая рука потонула в теплой, мягкой ладони человека. А тот, обняв Диму за плечи, подвел его к широкому дивану.

На круглом столике стояли кофейный прибор с недопитой чашкой кофе, корзинка с печеньем, хрустальная вазочка с виноградом.

- Садись, садись, - говорил человек, опускаясь рядом с Димой на диван и нажимая одну за другой буфетные кнопки на переборке. - Гостем будешь. Я очень рад, что ты зашел. Скучно в одиночестве кофе пить. Не то что тебе. Ты в каюте с соседом и собакой. Прекрасная у тебя собака!

Человек говорил не торопясь, его движения были спокойны.

Разговаривая, он протянул руку к соседнему окну, выходившему на палубу, спустил тяжелую штору. В каюте под матовым светом лампы стало совсем уютно. Все здесь нравилось Диме, и ему стало жалко Плутона, одиноко лежащего теперь в темной пустой каюте.

Дима почувствовал благодарность к незнакомцу за то, что он и про Плутона вспомнил, и мальчик торопливо ответил:

- Спасибо... спасибо... - Он запнулся.

Собеседник понял и подсказал:

- Меня зовут Дмитрий Александрович.

- Спасибо, Дмитрий Александрович. Вы знаете, Плутон мой лучший друг, Дмитрий Александрович! - горячо добавил Дима. - Он такой умный, такой умный, ну прямо как человек! Он даже умеет смеяться! Очень забавно! Я как-нибудь при вас рассмешу его. Сами увидите.

- Правда?

В переборке прозвучал короткий звонок, и раскрылась дверца буфетного конвейера. Дмитрий Александрович снял с конвейера чашку с блюдцем и ложечкой, сахар, корзинку с новым печеньем и вазочки с фруктами, вареньем, конфетами.

За горячим кофе беседа о Плутоне продолжалась с новым оживлением.

Дима мог часами говорить о своем друге, рассказывать о его длинной родословной, которую знал наизусть, о его уме, силе и подвигах.

Да и Дмитрий Александрович оказался большим знатоком собак, настоящим кинологом. Он столько интересного рассказывал про них, особенно про ньюфаундлендов, что Дима просто диву давался, и его дорогой Плутон раскрывался перед ним совершенно в новом свете. Дима, например, не подозревал, что ньюфаундленды не раз участвовали в арктических экспедициях прошлого, а знаменитый Торос, спутник Пайера и Вайпрехта, открывших Землю Франца-Иосифа, прославился на весь мир.

Время в уютной каюте уходило незаметно, когда вдруг снаружи послышалось тихое жужжание, через минуту прекратившееся.

- Геликоптер вернулся из ледовой разведки, - сказал, прислушиваясь, Дмитрий Александрович. - Сейчас, наверное, "Чапаев"

тронется в путь. Хочешь, Дима, посмотреть? Очень интересно, как работает ледокол ночью.

Короткая сумеречная сентябрьская ночь уже опустилась на корабль.

Все вокруг потеряло свои естественные очертания, получило неопределенные, смутные формы. И лед, среди которого неподвижно стоял

"Чапаев", был уже не тот, что встретился несколько часов назад. Это был тяжелый паковый, многолетний лед, серьезная преграда на пути. Все пространство, насколько хватал глаз, было занято этим льдом. Он лежал, как толстая белая кора, вся изрытая, словно перепаханная гигантским плугом.

Едва лишь Дмитрий Александрович и Дима поднялись на бак, как яркий светло-сиреневый свет залил весь лед вокруг судна, и все заискрилось, засверкало миллиардами радужных блесток. Мощные прожекторы "Чапаева" прорезали сгущающуюся тьму и ослепительно ярко осветили дикую страну льда и снега.

Корабль стал медленно отходить назад. Послышался знакомый визг потревоженного льда. Отойдя метров на пятьдесят, "Чапаев" на мгновение остановился и сейчас же полным ходом двинулся вперед.

Дима вцепился руками в борт судна в ожидании ужасного толчка. Лед быстро надвигался. Раздался глухой шипящий удар, "Чапаев" вздрогнул, и Дима почувствовал, как вместе с носом корабля поднимается все выше и выше. "Чапаев" налезал на лед. Еще несколько секунд, и вдруг под ногами послышался гулкий грохот, стон и скрежет - впереди и по сторонам "Чапаева" разбежалась сеть извилистых черных трещин, и корабль стал медленно опускаться вниз. С воем и визгом льдины топили друг друга; иные, подмятые носом корабля, погружались в черную воду, иные всплывали и тащились за судном, как пленники, издавая визжащие вопли.

"Чапаев" отступал и вновь налезал на лед, ломал, крошил, подминал под себя обломки, продвигаясь вперед. А лед упорно шел ему навстречу, высылая из тьмы все новые и новые ряды одетых в сверкающие доспехи бойцов.

Порой корабль сворачивал в сторону, к трещинам и разводьям, о которых сообщала капитану лежавшая перед ним аэрофотосъемка с геликоптера. "Чапаев" шел по ним в спокойной воде, покрытой уже тонкой пленкой свежего льда, и грохот жестокого сражения сменялся тогда певучим звоном.

Почти три часа длилась эта борьба со стихией, но Дима не мог отойти от борта. Каждый разбег корабля перед штурмом обещал что-то новое, каждое отступление перед разбегом наполняло Диму ожиданием еще не испытанного. Не хотелось уходить с палубы.

Широкие трещины попадались все чаще, каналы становились шире, сплошные ледяные поля сменились большими льдинами, разбивавшимися от столкновения со стальным форштевнем "Чапаева". Скоро и эти льдины стали мельчать.

- Ну, сражение кончилось в нашу пользу, - сказал Дмитрий Александрович. - Вражеский фронт прорван, и мы скоро очутимся в чистой воде. Можно идти спать, Дима. Плутон, наверное, соскучился и не знает, что думать о тебе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

В БОРЬБЕ СО ЛЬДОМ

Благополучно выйдя со своим караваном из сплоченного льда,

"Чапаев" уже два дня спокойно шел по чистой воде на юго-восток, к острову Уединения.

Погода все время держалась тихая, но мглистая; изредка прояснялось небо, показывалось солнце, потом опять надвигался туман, предвестник близких ледяных полей, или шел дождь, смешанный со снегом.

Прошли через две широкие полосы разреженного льда. На одной из крупных льдин Дима издали заметил небольшое стадо моржей. В бинокль он ясно мог разглядеть их огромные туши. Одни спокойно лежали, положив на лед круглые головы с длинными мощными бивнями, другие возились, переползая с места на место.

Пятого сентября "Чапаев" круто повернул на север. Ветер свежел, свинцовые тучи низко шли по небу, на тяжелых волнах качались одинокие льдины, быстро проносившиеся мимо судна к югу. Несколько чаек и большой бургомистр1, уже второй день упорно следовавший за кораблем, хрипло кричали и то беспомощно, как лоскутья бумаги, уносились ветром далеко назад, то догоняли корабль и кружили над ним на своих словно изломанных крыльях.

1 Бургомистр - большая полярная чайка.

К ночи ветер ослабел, пошел густой снег, и "Чапаев" приблизился к новым льдам. Несмотря на работу всех прожекторов, дальше пятнадцати метров впереди корабля ничего нельзя было различить в белом крутящемся вихре снега. Когда Дима, потушив в каюте свет и оставив лишь синюю ночную лампочку, укладывался спать, послышались первые удары встречных льдин о корпус корабля. Удары становились все чаще и сильнее, затем начались царапанье и скрежет, скоро превратившиеся в сплошной, непрерывный гул.

Георгий Николаевич, который во все время пути почти не общался с Димой, спал на своей койке, повернувшись лицом к переборке, но Дима, как ни старался, не мог заснуть. Плутон, поднимая время от времени голову, тревожно прислушиваясь к тому, что делается снаружи, вопросительно посматривал на Диму.

Вдруг Дима почувствовал, как от удара содрогнулось все судно, как опускается кормовая часть корабля, и через минуту услышал донесшийся с носовой части отдаленный треск и грохот. Георгий Николаевич встрепенулся, приподнялся на локте и, испуганно оглянувшись, хриплым от сна голосом что-то пробормотал, потом спросил:

- Форсируем льды?

- Да, Георгий Николаевич, - ответил Дима. - Должно быть, тяжелые льды.

- А почему ты думаешь, что тяжелые?

- Иван Павлович мне говорил.

- А-а-а... - протяжно зевнул Георгий Николаевич. - Ну, ладно, пусть форсирует, а я спать буду. Адова работа была сегодня в трюме!

Он опять улегся и скоро захрапел.

Дима лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к грохоту и треску льдин, становившимся все оглушительней и невыносимей. Кормовая часть корабля опускалась медленно и низко - значит, нос его поднимался на лед... Борьба становилась для ледокола все тяжелей: очевидно, лед делался толще и сплоченней. Наконец, с трудом поднявшись на лед,

"Чапаев" на минуту замер на месте, хотя его корпус продолжал содрогаться от работы винта. Потом корабль начал медленно крениться на один борт, затем на другой. Раздался оглушительный грохот, корма поднялась. "Чапаев" выровнялся и остановился. Винт прекратил работу, и сразу наступила тревожная, пугающая тишина.

Дима прислушался. Все спокойно, не слышно криков, беготни, топота ног - всего, чего ожидал испуганный Дима.

Все же, под мирный храп Георгия Николаевича, он торопливо оделся и тихо вышел из каюты, позвав Плутона.

На палубе, ярко освещенной прожекторами, Дима встретил лишь двух-трех пассажиров и несколько человек из команды.

- Простите, - остановил одного из них Дима, - почему мы стоим?

- Сейчас пойдем дальше, мальчик, - последовал ответ. - Лед толстый и сплоченный, девять баллов. Готовимся резать его.

"Резать лед? - Дима стоял в полном недоумении. - Пилы они готовят, что ли?"

Не доходя до бака, в проходе между палубными каютами и бортом, Дима встретил Дмитрия Александровича и очень обрадовался.

- Вы не спите? Вот хорошо! Говорят, что будут резать лед. Он очень толстый и сплоченный. Девять баллов... - без передышки говорил Дима. - Вы не видели, как режут лед? Машинами, что ли? А какие бывают баллы у льда?

Дмитрий Александрович улыбался, слушая этот поток вопросов.

- Погоди, погоди, Дима, - говорил он, увлекая мальчика на бак, -

не все сразу. Как режут лед, я слыхал, но не приходилось видеть.

Сейчас посмотрим и узнаем. А баллы... Баллами обозначают сплоченность льдов. Один балл - это редкий лед, два балла - менее редкий, три балла

- уже густой лед, который надо раздвигать носом корабля, чтобы пройти, и так далее. Лед десяти баллов - это крепко смерзшиеся льдины, сквозь которые не всегда удается пробиться и самому мощному ледоколу. А если лед к тому же толстый, многолетний - так называемый паковый - и состоит он из больших льдин или обширных ледяных полей, тогда без помощи специальных средств и орудий ни одно судно не сможет пройти.

Ну, вот мы на нашем посту, - прибавил Дмитрий Александрович, приближаясь к носу "Чапаева". - Как видишь, никаких ледопильных машин не готовят.

И действительно, вокруг корабля лежала освещенная белая ледяная пустыня с холмами из ледяных глыб. Острые пики, изломанные склоны, гряды обломков, ущелья, усыпанные осколками, встали на пути "Чапаева"

и преградили ему путь. Все кругом сверкало под лучами прожекторов миллиардами разноцветных злых огоньков.

Снег перестал падать, но ветер бился о прозрачные стены корабля и высоко - казалось, до самого неба - вздымал со льда жемчужную снежную пыль, свивал ее в светящиеся жгуты, развертывал в колеблющийся занавес и швырял на прозрачную стену корабля.

Очарованные этой картиной, Дмитрий Александрович и Дима не заметили, как тихо тронулся с места "Чапаев" и медленно, словно крадучись, стал приближаться к ледяному барьеру, только что остановившему его движение. В самом широком месте носа корабля, из обеих его скул, выдвинулись вперед две длинные прямые трубы, наклоненные вниз, как стволы странных орудий, приготовившихся расстреливать лед. Когда нос "Чапаева" оказался метрах в десяти от блестящей ледяной преграды, внезапно из обеих труб со свистом вырвались две толстые сверкающие струи жидкости и ударили в лед.

Легкие облачка пара на короткое время окутали текучие стальные струи и, унесенные ветром, растаяли в воздухе.

"Чапаев" все так же медленно и осторожно подходил ко льду, и всюду, куда били твердые, как сталь, струи, словно под ударами ломов, взлетали жемчужные облачка мелких хрустальных осколков и пыли, прокладывались глубокие раны в ледяном теле. Все дальше проникали в лед жидкие ножи, борозды и трещины делались все глубже и глубже.

Мощные насосы уже заполнили кормовые цистерны водой, а подрезанный снизу нос высоко задрался кверху, когда "Чапаев" коснулся льда своим форштевнем как раз в середине между двумя прямыми и глубокими надрезами. В то же мгновение винт заработал на максимальное число оборотов - "Чапаев" получил полный ход вперед и быстро стал влезать на лед. Едва он немного продвинулся вперед, как раздался грохот. Схватив Дмитрия Александровича за руку, Дима вскрикнул от испуга и восхищения: огромная, почти десятиметровой длины, глыба льда подломилась под кораблем, раздробилась на десятки обломков и погрузилась в воду. "Чапаев" шел по широкому каналу, раздвигая раскрошенный лед, загоняя его под нетронутое ледяное поле. Водяные струи, не прерывая, продолжали свою работу, и когда "Чапаев"

приблизился к концу только что появившегося канала, новые щели и надрезы были уже проделаны во льду впереди. Ледокол вновь поднялся на лед, и новый участок пути освободился перед ним.

Могучий и протяжный вой чапаевской сирены, покрывая свист ветра, торжествующе разнесся над ледяной пустыней. Из ночной тьмы тотчас же послышался такой же протяжный, ответный крик, потом другой.

- "Иду вперед! Следуйте за мной!" - закричал Дима, хлопая в ладоши и переводя на человеческий язык эту перекличку кораблей. - "Иду вперед! Следую за вами!" - это "Полтава" и "Щорс" отвечают.

- Ишь ты! - сказал Дмитрий Александрович. - Откуда ты это знаешь?

- Иван Павлович объяснил мне все звуковые сигналы. А если бы

"Чапаев" дал три коротких гудка, то это значило бы: "Дайте полный ход назад!" А "Полтава" и "Щорс" ответили бы тоже тремя короткими гудками:

"Даю полный назад!" Десять разных сигналов имеется.

- Иван Павлович из тебя полярника сделает, - тихо засмеялся Дмитрий Александрович.

- А я уже давно полярник в душе, - ответил Дима, - но никогда не слыхал, чтобы так резали лед. Это горячей водой, наверное? Правда?

- Ну, что ты! Даже кипятком не удалось бы так быстро проделать эти глубокие надрезы во льду. Ведь лед-то трехметровой толщины!

Главное здесь не температура воды, а давление, под которым ее бросают на лед. Под давлением в десять-двенадцать атмосфер струя воды получает твердость стального лома. Попробуй перерубить ее саблей - клинок разлетится в куски, как стекло. Человека такая струя может пробить насквозь. А здесь вода вырывается из ствола гидромонитора под давлением в двадцать-тридцать атмосфер. Она не только лед, но и камень пробьет. И все-таки даже такая струя действовала бы не так быстро, как сейчас, если бы не георастворитель. Ты слыхал что-нибудь про него?

- Нет, никогда не слыхал. Что это, Дмитрий Александрович?

- Георастворитель - значит растворитель земли, вернее всего, из чего состоит земля: гранита, песчаника, глины, руды. Это новое химическое вещество, которое недавно изобрели у нас. Если добавить хотя бы крупинку его к цистерне воды, она получает способность размывать, разъедать с необыкновенной быстротой даже гранит, особенно если действует под большим давлением. В воде, таким образом, соединяются сила и едкость. И тут уж никакой лед не устоит.

На трапах, ведущих с палубы на бак, послышался топот ног, и через минуту наверху показался чем-то озабоченный Иван Павлович в сопровождении нескольких человек из команды. Люди были одеты в электрифицированные комбинезоны и нагружены разнообразными инструментами.

Увидев Дмитрия Александровича и Диму, Иван Павлович направился к ним, бросив на ходу несколько коротких приказаний сопровождавшим его людям.

- Наблюдаете работу ледорезов? - спросил моряк. - Ну, как вам нравится?

- Замечательно! - живо воскликнул Дима, не давая Дмитрию Александровичу времени ответить. - Я уже знаю и про давление и про георастворитель... прямо, как масло ножом!

- Это вы отбиваете у меня его восторги, Дмитрий Александрович? -

рассмеялся Иван Павлович. - К сожалению, беда случилась: георастворитель у нас кончается. Остатка хватит всего лишь на час-полтора...

- Как же это так? - спросил Дмитрий Александрович. - Разве

"Чапаев" не взял с собой достаточного запаса?

- В том-то и дело! Произошло какое-то странное недоразумение. В спешке во время погрузки нашему мониторщику вместо георастворителя сдали баллоны с другими химическими реактивами. Как бы то ни было, но положение создается затруднительное.

- Странно... странно... - произнес Дмитрий Александрович, задумчиво потирая подбородок.

Диме очень нравился этот его жест. Серые глаза Дмитрия Александровича делались при этом далекими и глубокими, как будто смотрели куда-то в глубь себя, и лицо изменялось - становилось и чужим и таким родным, что хотелось еще больше любить его и во всем верить ему. Такой человек, думалось Диме, если посоветует, то уж верно и крепко. Он поможет, если понадобится.

- Что же будет делать "Чапаев", когда иссякнет остатки георастворителя? - спросил Дмитрии Александрович.

Иван Павлович вместо ответа кивнул на людей, пришедших с ними на бак.

Разделившись на группы, они возились у бортов корабля, возле его прозрачных стен, там, где снаружи, рядом с металлическими вантами1, поднимались две тонкие длинные трубы. Над толстой прозрачной крышей бака трубы эти широко расходились и соединялись третьей горизонтальной трубой со множеством вставленных в нее коротких открытых трубок.

1 В а н т ы - пеньковые или стальные тросы, служащие для крепленая мачты к борту судна Люди опустили по одной прозрачной пластине в каждом борту, открывая себе доступ к поднимавшемся вверх трубам. С радостным, торжествующим воем на бак ворвался ветер, принес колючий холод и мелкую снежною пыль.

Взбираясь по вантам, люди начали осматривать трубы, проверять и продувать их какими-то приборами.

- Что они делают? - спросил Дмитрий Александрович.

- Капитан решил прибегнуть к новому средству, - ответил Иван Павлович, - еще ни разу не испытанному у нас. Из-за спешки при снаряжении "Чапаева" в порту не успели полностью смонтировать новые машины, и они не были опробованы. Монтаж решили закончить в пути. Это уже сделано. Во всяком случае, моя электротехническая часть готова к работе. А опробование придется произвести сейчас, но не в легком, а, как видите, в тяжелом льду. Можно сказать, в боевых условиях. Это не совсем безопасно.

- Что же это за новое средство? - заинтересовался Дмитрий Александрович.

- Будем сжигать лед...

- Как сжигать? - изумленно спросил Дима. - Как же можно сжигать лед? Объясните, пожалуйста, Иван Павлович!

Иван Павлович рассмеялся, и мелкие морщинки собрались сеткой в уголках его живых глаз.

- Сначала посмотри, как это делается, а объясню потом. Сейчас некогда, тороплюсь.

Проверка труб скоро закончилась, люди подняли бортовые пластины и ушли. На баке снова сделалось тепло, и лишь мокрая палуба напоминала о минутном разгуле арктического ветра, холода и снега.

Дима не сводил глаз с труб, вопросы сыпались на Дмитрия Александровича без конца н без передышки:

- Что же это значит? Сжигать лед! Как это можно? Нефтью поливать его будут и потом зажигать и растапливать, что ли? Скажите же, Дмитрий Александрович! Вы никогда не слыхали об этом? Нет, Иван Павлович просто дурачит меня! Он любит шутить.

- Да потерпи немного, Дима, - смог наконец вставить слово Дмитрии Александрович, сам с интересом следя за трубами. - Скоро узнаем, в чем дело.

- Смотрите, смотрите! - закричал вдруг Дима, указывая наверх. -

Двинулись!

Действительно, горизонтальная труба, раньше запрокинутая далеко назад, теперь поднялась кверху и начала медленно опускаться через нос на лед. Гидромониторы перестали работать, струи воды исчезли. "Чапаев"

тихо двинулся к концу проделанного ими канала и в семи-восьми метрах от края льда остановился, низко опустив горизонтальную трубу.

В ярком свете прожекторов Дима заметил, как из коротких трубок заструилась на ровный лед какая-то черная, тяжелая пыль. Ветер не успел подхватить и разметать ее, как сквозь пыль эту проскочила синеватая электрическая искра. В одно мгновение пыль вспыхнула, и струи ослепительно белого огня полились из коротких трубок на лед.

Казалось, в него вонзались огненные ножи, с огромной быстротой углублялись, и весь лед сверкал изнутри так ярко, что свет прожекторов как бы потускнел. Стало больно глазам, и Дима на минуту закрыл их.

Густое облако пара с шипением поднялось над горящим льдом и, разрываемое ветром, унеслось в ночную тьму.

"Чапаев" снова начал тихо приближаться ко льду. Горизонтальная труба, словно черная пила, окруженная паром, медленно двинулась вперед, она прожигала лед своими пылающими зубьями, но оставленные ею позади блистающие гнезда огня продолжали ярко пылать, сливаясь друг с другом и углубляясь в лед. Прозрачная, пронизанная светом толща льда позволяла видеть, как полоса сияющего пламени ушла ниже уровня воды и, словно светлое изумрудное лезвие, быстро опускалась вниз. А впереди возникали новые и новые пылающие гнезда, быстро погружающиеся в лед, и скоро перед "Чапаевым", как триумфальная дорога, протянулся канал, залитый ослепительным белым, светом. Когда форштевень "Чапаева" был уже в трех метрах от льда, черная до сих пор вода вокруг корабля внезапно вспыхнула и окрасилась в светло-зеленый цвет. Рой ярко-зеленых лохматых метеоров стремительно вылетал из-подо льда и исчезал, словно растаяв, во тьме морских глубин. Освещенный сверху лучами прожекторов - впереди блистающим пламенем горящего льда и снизу

- изумрудными звездами шлака, прорвавшегося сквозь лед, - "Чапаев"

плыл в каком-то неправдоподобном море из снега, пламени и жемчужных облаков пара.

Лед был совсем близок и ясно виден, он казался слепленным из бесчисленных сотовых ячеек. Даже сквозь прозрачные стены корабля доносился звенящий хруст и шелест. Едва форштевень корабля коснулся льда, как разрыхленная тепловыми лучами масса начала рассыпаться, оседать и с шипением, словно куча снега, погружаться в воду. "Чапаев"

входил в эту ледяную кашу, следуя за огненными граблями, прочищавшими ему путь. Если впереди на льду встречались обломки, отдельные ропаки, гряды торосов, труба медленно поднималась над препятствиями, поливая их огненные ливнем, затем переваливала через чих, продолжая свое уничтожающее движение.

Дима был совершенно ошеломлен. Он, казалось, лишился языка.

Иногда он что-то неразборчиво бормотал или восклицал отрывисто:

- Чудесно! Как красиво! Ой, как красиво!

- Не только красиво, - тихо, со сдержанным волнением говорил Дмитрий Александрович. - Какая сила! Что может остановить нашего человека? На что способна наука, когда ею вооружен свободный народ!

Наконец Дима устал. Все реже слышались его восхищенные возгласы, ослепленные светом и красками глаза начали смыкаться.

Дмитрий Александрович тоже почувствовал утомление.

- Ну что, видали? - раздался веселый голос Ивана Павловича. -

Какова штучка? А? С первого же опробования! Ну, что скажешь, пострел?

Понимаешь ты, в чем дело?

Дима поднял усталые глаза, слабо улыбаясь.

- Нет, не очень понимаю Пыль какая-то горит...

- Пыль, говоришь? - воскликнул Иван Павлович. - Не пыль, а термит1. Слыхал когда-нибудь о термите? Эх, ты! Вот слушай. Я тебе объясню. Термит уже давно применяется в промышленности. Это порошкообразная смесь из некоторых металлов, которая способна воспламеняться и при горении развивать высокую температуру - до трех с половиной тысяч градусов. А недавно изобретена новая пылевидная смесь, которая, как вода, течет по трубам под влиянием магнитного поля.

Понимаешь? Термит бежит по трубам, льется и загорается от искры.

Попадая на лед, горящий термит не только расплавляет и испаряет его, но тут же разлагает полученный водяной пар на его составные элементы -

кислород и водород. Термит - вернее, один из его элементов - жадно поглощает кислород и сгорает при очень высокой температуре, а водород при такой высокой температуре соединяется с кислородом воздуха и тоже сгорает. Излучаемое при этом тепло глубоко проникает в массу льда и разрушает его, образуя внутри него сеть мелких трещин, которые под действием продолжающего поступать тепла быстро расширяются и превращают лед в снежную кашу... Понял? Да ты просто спишь на ногах...

1 Термит - смесь порошкообразного алюминия с окислами некоторых металлов (железа, меди), применяется для сварки и отливки металлических изделий, а также в производстве зажигательных бомб;

термит горит с температурой около 3500 градусов.

- Хватит! - сказал Дмитрий Александрович. - Теперь ему нужна только койка и подушка. Пойдем, Дима.

Дима попробовал было слабо протестовать, но скоро сдался и побрел за Дмитрием Александровичем, чувствуя, как покачивается палуба под ногами. Он не сознавал, как очутился в каюте, как разделся и заснул, едва коснувшись головой подушки.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

НОЧЬЮ В ПУРГУ

Ранним утром по открывшемуся большому разводью "Чапаев" и следовавший за ним караван проникли дальше во льды. Потом, опять пустив в ход термитную машину, "Чапаев" возобновил свое медленное, но упорное движение вперед.

Дима спал непробудным сном почти до обеда, не слыша ни репродуктора, три раза звавшего к завтраку, ни Георгия Николаевича, пытавшегося разбудить его. В двенадцать часов Плутон, придя в отчаяние от скуки и голода, стащил наконец с Димы одеяло, навалился ему на грудь и начал обнюхивать ухо. Стало нестерпимо щекотно, и после нескольких энергичных, но безнадежных попыток отбиться Дима проснулся.

Как раз в этот момент винт "Чапаева" остановился. Наступила тишина, и тотчас же в каюту донеслись два могучих протяжных гудка чапаевской сирены и прогнали последние остатки сна.

Он прислушался.

- Слышишь, Плутон? - тихо спросил Дима. "Чапаев" кричит: "Не следуйте за мной остановитесь!"

- Вот! Вот! - сказал он через мгновение, уловив далекий вой. -

Такие же два гудка. Это "Полтава" отвечает! "Остановлюсь!" А почему они остановились?

Дима торопливо оделся и побежал в столовую, оставив жалобно скулившего Плутона одного.

В коридоре, встретив одного из пассажиров, Дима спросил его о причине остановки "Чапаева".

- Не знаю, что-то там испортилось. Говорят, ничего серьезного, скоро пойдем дальше.

Дима поспешно позавтракал и, накормив Плутона, поднялся вместе с ним на палубу.

"Чапаев" стоял среди высоких торосов. Вдали под серым, облачным небом виднелась черная громада "Полтавы". "Щорс" был, очевидно, дальше, за торосами.

В сопровождении Плутона Дима вошел в надстройку палубных кают и постучал в знакомую дверь.

- Сейчас, - прозвучал голос Дмитрия Александровича, но Диме послышалось "пожалуйста", и он вошел в каюту.

Дмитрий Александрович, очевидно не ожидавший такой стремительности со стороны мальчика, сидел перед экраном телевизефона и рассматривал изображение какого-то полутемного помещения с наваленными до потолка бочками, тюками, громадными ящиками, между которыми виднелись фигуры людей, работавших в глубине помещения. Но изображение на экране промелькнуло перед Димой лишь на мгновение и сейчас же исчезло. Дмитрий Александрович поспешно выключил аппарат, быстро встал и с легкой тенью недовольства на лице пошел навстречу Диме.

- Доброго утра, Дмитрий Александрович! Вы не знаете, почему

"Чапаев" стоит?

- Здравствуй, Дима. Одна из термитных труб сломалась. Машинист слишком поздно заметил небольшой ропак на пути и не успел вовремя поднять трубу. Она воткнулась в лед, а "Чапаев" продолжал нажимать.

Левая тонкая труба не выдержала такого давления и сломалась.

- Это ночью случилось?

- Нет, с час назад. Пойдем на бак, посмотрим.

На льду перед носом "Чапаева" работала кучка людей, среди них друзья заметили и Ивана Павловича. Возле сломанной трубы лежала новая, целая, которой очевидно, собирались заменить первую. Работа, однако, не спорилась. Время шло, новая труба продолжала лежать на льду, а обломки старой оставались по-прежнему на месте.

Уже репродукторы позвали обедать первую смену, потом пригласили вторую. Дмитрий Александрович и Дима должны были идти в столовую.

У трапа они встретили Ивана Павловича, устало поднимавшегося со льда на палубу.

- Здравствуйте, Иван Павлович! - окликнул его Дима. - Что же это

"Чапаев" стоит?

- Питательная труба сломалась.

- Мы видели. А что, ее трудно починить?

- Оказалось нелегко. Под влиянием высокой температуры она приварилась к поперечной, огневой. Металл оказался недостаточно жароупорным. Вот и идет возня. Не хочется менять все три трубы - много времени потеряем. Но, видно, этого не миновать. Температура воздуха падает, как бы не вмерзнуть накрепко в лед. Выбиваться потом из него будет трудно. Ну, я спешу...

- Обедать не придете, Иван Павлович? - крикнул вдогонку Дима.

- Где уж там! - донесся ответ, и Иван Павлович скрылся в люке машинного отделения.

Уже спускались сумерки, когда Дмитрий Александрович и Дима вновь появились на носу корабля?

Ветер дул сильными порывами, поземка быстро неслась по льду, порой скрывая кучку людей, торопливо работавших у термитных труб.

Работа, видимо, приближалась к концу.

Весь день прозрачные стены корабля были открыты у трапов, спущенных с обоих бортов. На палубе было холодно, ветер врывался под крышу, ревел и бился о стены. Повалил густой снег, и белая крутящаяся стена скрыла людей на льду и их яркие фонари. На левобортовом трапе стали появляться светлые точки, поднимающиеся к палубе.

- Ну, начинается пурга. Видно, работу прекратили, - сказал Дмитрий Александрович. - Пойдем в кают-компанию. Туда, вероятно, и Иван Павлович придет. Георгий Николаевич дома, в каюте?

- Да, спит. Мы с Плутоном тихо ушли, чтобы не разбудить его.

Они шли по темному безлюдному проходу между правым бортом и палубными надстройками. Ветер со свистом и ревом врывался сквозь открытый проем, неся с собой тучи снега. Ослепленные вихрем, оглушенные его воем, Дмитрий Александрович и Дима, закрывая лица руками, торопливо прошли мимо трапа, спеша укрыться от пурги.

Пройдя мимо палубной надстройки, Дмитрий Александрович остановился и, поколебавшись мгновение сказал:

- Подожди меня здесь, Дима. Я на минутку забегу к себе.

Он быстро направился к своей каюте.

- Часа четыре не наблюдал... мало ли что... - бормотал он, открывая дверь.

Дмитрий Александрович включил аппарат телевизефона и поспешно набрал волну. Экран засветился, и на нем появился участок слабо освещенного и тесно заставленного грузами помещения. С минуту Дмитрий Александрович манипулировал экраном так, что на нем появлялись и исчезали все новые участки помещения. Затем, словно убедившись в бесцельности этих поисков, он выключил аппарат, вновь включил и набрал новую волну. На экране появилось помещение, похожее на прежнее. Но здесь в дальнем углу копошилась согнутая фигура человека.

Дмитрий Александрович внимательно смотрел на экран.

Человек на экране выпрямился. Он был одет в широкую одежду вроде плаща, и лицо его было скрыто глубоко надвинутым капюшоном. Стоял он у какого-то высокого, узкого предмета с блестящими головками на передней стороне. Вот он поднял согнутую руку, словно смотря на часы. Другой рукой человек осторожно вращал одну из головок.

Дмитрий Александрович, почти не дыша, нагнулся к экрану.

Человек вдруг начал торопливо закрывать тюками и ящиками узкий предмет, которым он только что занимался. И едва этот предмет скрылся из виду, человек резко повернулся и чуть не бегом кинулся к выходу.

Дмитрий Александрович шумно перевел дыхание и провел рукой по покрасневшему лбу. Затем он быстро выключил аппарат и, немедленно включив его, набрал новую волну.

На экране появился капитан "Чапаева".

Увидев Дмитрия Александровича, он встрепенулся и живо спросил:

- В чем дело, товарищ майор?

- Немедленно направьте людей для обыска во всех грузовых трюмах

"Чапаева". Только никого не берите из трюмной команды. Искать нужно длинные узкие черные ящики с блестящими головками на одной стороне. Я встречу вас лично у кормового трюма номер два.

Лицо капитана Левады стало белым, как листок лежавшей перед ним бумаги. Он хрипло произнес:

- Слушаю, товарищ майор! Будет сделано!

На корме у трюма Дмитрий Александрович нашел старшего помощника капитана с двумя людьми из экипажа судна. Пока открывали люк и опускались в трюм, подошел и капитан Левада.

- Люди разосланы во все трюмы, - тоном рапорта доложил он Дмитрию Александровичу.

Ящик быстро нашли в месте, указанном Дмитрием Александровичем.

Майор отстранил от него людей и приблизил ухо к одной из алюминиевых головок. Послышалось спокойное тиканье часового механизма. Майор уверенным движением нажал и повернул головку против указания стрелки на ней.

Тиканье прекратилось.

Дмитрий Александрович выпрямился и облегченно вздохнул.

- На лед! - приказал он и обратился к капитану Леваде: -

Поступайте таким же образом, с другими снарядами, если найдутся, и выносите их на лед. Прикажите искать на электроходе человека в плаще и капюшоне с кисточкой. Через пять минут встречу вас у трюма номер пять.

Он быстро поднялся на палубу и направился к трапу, у которого оставил Диму с Плутоном. Они стояли за каютами, прижавшись в углу, спасаясь от колючего снежного вихря, врывавшегося на палубу сквозь открытый борт.

- Извини, Дима, я немного задержался, - сказал майор спокойным тоном, словно он уходил выпить стакан лимонаду. -Ты не замерз?

- Нет, ничего, Дмитрий Александрович. Пойдем в кают-компанию?

- Сходи уж один, голубчик. Мне надо сначала кончить одно маленькое дело, а потом и я туда явлюсь.

Они собирались разойтись в противоположные стороны, когда Дмитрий Александрович окликнул мальчика:

- Ты не видел, Дима: здесь никто не проходил?

- Проходил. Только не здесь, а по трапу на лед, И пурги не побоялся.

Дмитрий Александрович остановился и внимательно посмотрел на Диму.

- Ты не ошибся, Дима? - спросил он серьезным тоном.

- Как ошибся? - ответил Дима. - Я ясно видел сквозь снег. Он очень быстро пробежал. Я даже подумал, не Георгий ли Николаевич. Доха очень похожа.

- Ты же сказал, что он спит в каюте!

- Ну да! Спал, когда мы с Плутоном выходили.

- Беги скорей к себе в каюту! Проверь, но не буди его. Я подожду тебя здесь. Плутона оставь со мной.

- Хорошо, Дмитрий Александрович. Плутон, останься!

Дима скрылся за штурманской рубкой.

Подавшись вперед, Дмитрий Александрович силился что-нибудь рассмотреть в кромешной белой мгле, бесновавшейся вокруг корабля, что-нибудь расслышать сквозь рев усиливавшегося ветра. Но ничего нельзя было разобрать в адском вихре за прозрачными стенами корабля.

Через минуту с левого борта донеслись голоса перекликающихся людей, топот ног и гул мотора. На борт поднимали какой-то тяжелый предмет.

"Левобортовый трап убирают", - с беспокойством подумал Дмитрий Александрович и оглянулся.

Из-за штурманской рубки вынырнул Дима.

- Ну что? - быстро спросил Дмитрий Александрович.

- Его нет в каюте, - задыхаясь, ответил мальчик. - И дохи его нет. И бинокля нет...

- Значит, это был он?

- Он, Дмитрий Александрович! - испуганно, заразившись тревогой Дмитрия Александровича, крикнул Дима. - Он был в дохе, с кисточкой на капюшоне! Я ни у кого не видел такой кисточки.

Дмитрий Александрович одним движением натянул на голову шлем своего электрифицированного костюма и бросился к трапу.

- Я побегу за ним! - крикнул он Диме на ходу. - Дай мне Плутона!

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Дима тоже натянул на себя шлем и кинулся за Дмитрием Александровичем, крича:

- Я тоже! Я с вами! Плутон не пойдет без меня!

Они сбежали почти одновременно с трапа все трое - Дмитрий Александрович, Дима и Плутон - и сразу потонули в воющем и крутящем снежном вихре.

- Давай руку! - прокричал Дмитрий Александрович. - В какую сторону он побежал?

- Направо! К корме! - с трудом выкрикнул Дима, не имея сил вздохнуть, так как ветер забивал ему рот и ноздри.

Молча, наклонив голову и крепко держа Диму за руку, Дмитрий Александрович бросился направо. Ветер накинулся на них, швыряя в лицо колючий снег и сбивая с ног.

Не отпуская руки Дмитрия Александровича, Дима спотыкался о неровный лед, проваливался по колено, опять поднимался и бежал дальше.

Дмитрий Александрович шагал, сжав зубы, пронизывая глазами белую вертящуюся мглу. Через несколько шагов корабль пропал из виду, но неожиданно все вокруг озарилось странным молочно-сиреневым светом. Это вспыхнули восемь мощных прожекторов "Чапаева", но пользы от них было столько же, сколько от свечи. Дальше протянутой руки ничего нельзя было разобрать в снежной волнующейся пелене.

- Подальше от корабля! - крикнул изо всех сил Дмитрий Александрович, наклоняясь к Диме. - Там взломанный лед! Пошли вперед Плутона!

Ветер с яростным воем уносил слова вдаль. Дима слышал только далекое, неразборчивое "аи-яйя-а-а-у", но последние слова он понял.

Нагнувшись к Плутону, он прокричал:

- Вперед. Плутон! Ищи! Ищи! Георгия Николаевича! Георгия Николаевича! Ищи, Плутон!

Плутон взглянул на взволнованное лицо Димы и глухо залаял. Одним скачком он очутился впереди и, подняв кверху морду, внюхиваясь в воздух, начал кружить вокруг остановившихся людей, отбегал вправо и влево, скрываясь в белом вихре, и вновь внезапно появлялся у ног Днмы

- седой от снега, набившегося в его густую черную шерсть.

Дима прижался к Дмитрию Александровичу и, поднявшись на носки, прокричал:

- Вряд ли отыщет след! Снегу навалило!

- Тогда вернись с ним на корабль. Я один пойду.

- Нет, нет! Подождем! Он скажет.

Неожиданный порыв ветра с огромной силой вдруг ударил Диму в грудь в тот момент, когда он опускался на пятки, оторвал от Дмитрия Александровича и бросил в высокий, только что наметенный сугроб. В одно мгновение Дима бесследно исчез.

Дмитрий Александрович бросился туда, где только что стоял мальчик. Но на этом месте никого уже не было. Дмитрий Александрович громко звал Диму и полз на коленях вперед, широко разбрасывая руки.

Из пляшущей и ревущей белой мглы вдруг выскочил с приглушенным ревом какой-то чудовищный зверь и прыгнул на Дмитрия Александровича.

"Медведь?" - мелькнула в голове мысль, и тотчас же он узнал собаку.

- Плутон! Плутон! - закричал изо всех сил Дмитрий Александрович.

- Дима! Ищи! Ищи Диму!

И вдруг он почувствовал под рукой энергично барахтающуюся ногу, и перед ним появился белый шар с двумя блестящими точками. Это была голова Димы, сплошь залепленная снегом. Плутон, держа в огромной пасти его плечо, тащил мальчика из снежного сугроба.

- Держись крепче! - кричал Дмитрий Александрович, пытаясь подняться на ноги, но ветер, словно плотный водяной поток, наваливался на него и вновь бросал на снег.

Наконец ему и Диме удалось подняться и встать на ноги. С отрывистым лаем Плутон вертелся возле них, отбегал и вновь возвращался и наконец, схватив в пасть руку мальчика, потащил его за собой.

- Он что-то нашел! - кричал Дима Дмитрию Александровичу. - Он что-то нашел!

"Пойдем за ним!" - жестом показал Дмитрий Александрович.

Согнувшись и опустив головы, ложась грудью на ветер, как на доску, и крепко держась за руки, они побрели за Плутоном. Чтобы выдохнуть воздух, приходилось прикрывать нос рукой.

Плутон бежал впереди, подняв нос кверху и ловя какие-то одному ему заметные запахи, которые ветер приносил из белой ревущей пустыни.

Они с трудом прошли несколько метров, и перед Дмитрием Александровичем внезапно выросла высокая ледяная глыба, усыпанная смерзшимися обломками льда. Они с трудом обошли ее. За торосом было чуть потише и можно было перевести дух.

Дмитрий Александрович вынул из кармана электрический фонарь и привесил его себе на грудь. Яркий луч света пробил крутящуюся и свивающуюся снежную пелену на полметра. Дальше была сплошная белая стена.

Дима оглянулся. Ни "Чапаева", ни его прожекторов не было видно.

Только снег и ветер, превратившийся в живое разъяренное существо, в хозяина ледяной пустыни. Два человека и собака были затеряны в этом диком царстве.

Плутон побежал в сторону, мимо тороса, исчез, через минуту вернулся и лаем позвал за собой. Передохнув, Дмитрий Александрович пошел за ним, спотыкаясь, падая, перелезая через крупные, засыпанные снегом обломки льда, увязая в сугробах.

Дима плелся за Дмитрием Александровичем, держась за его пояс.

Через несколько шагов они наткнулись на остановившегося Плутона. Он повернул белую, залепленную снегом голову, посмотрел на них, словно приглашая за собой, и, внюхиваясь поднятым носом в плотный ветер, полез на груду наваленного льда. Люди карабкались по колючим обломкам, срываясь и поддерживая друг друга.

Внезапно оба, потеряв опору, свалились вниз и упали в высокий снежный сугроб, избитые и оглушенные. Горячий язык Плутона лизнул щеку мальчика, и Дима пришел в себя.

Внизу было сравнительно тише, словно в горной долине, защищенной от ветров. Вверху гудел, ревел и метался ветер, как зверь, упустивший добычу.

Отдышавшись, Дмитрий Александрович спросил:

- Ты не разбился, Дима?

- Нет, ничего. Стукнулся несколько раз, но не очень больно.

Пойдем дальше, Дмитрий Александрович? Плутон уж, видно, знает дорогу.

Видите, он беспокоится.

Огромный ньюфаундленд, действительно, опять начал бегать, усиленно нюхая воздух, словно требуя, чтобы люди следовали за ним.

Дмитрий Александрович сидел в снегу, молча опустив голову на грудь и изредка потирая подбородок, закрытый нижней частью шлема.

Нагрудный фонарь бросал яркий свет на лицо Дмитрия Александровича, но Дима лишь смутно, сквозь густой вертящийся снег, мог различить его суровые, словно окаменевшие черты.

Наконец после долгого молчания Дмитрий Александрович поднял голову и сказал:

- Плутон ведет себя слишком уверенно. Или здесь вблизи действительно находится человек, или собака чует совсем другие запахи.

Все-таки пойдем еще немного за ней. Там посмотрим.

Он помог Диме подняться. Мальчик чуть слышно, сжав зубы, застонал и схватился за бедро.

В кромешной беснующейся тьме, за воем ветра, Дмитрий Александрович не расслышал этого стона и не увидел искаженного гримасой боли лица Димы.

Они отряхнулись, пластами сваливая с себя снег, и двинулись за нетерпеливо лающим и оглядывающимся Плутоном. Дима шел, прихрамывая, с трудом поспевая за Дмитрием Александровичем.

Через три-четыре шага, скользя и проваливаясь в глубокие сугробы, они опять очутились перед грядой торосистого льда. Плутон, увязая в снегу по брюхо, полез на гряду, то скрываясь за огромными ледяными обломками, то вновь смутной тенью показываясь над ними.

Все время он оглядывался, непрерывно лаял, но его обычно оглушительный голос доносился чуть слышно.

Вдруг он опять исчез, и его лай, подхваченный ветром, шел теперь откуда-то снизу.

Дима и Дмитрий Александрович полезли на гряду, крепко держась за руки.

Словно обрадовавшись встрече, ветер с злорадной яростью, с воем и ревом неся тучи снега, обрушился на людей сразу со всех сторон. В одно мгновение он подхватил, как пушинку, Дмитрия Александровича, приподнял его и бросил вниз. Судорожно сжав руку Димы, Дмитрий Александрович покатился вниз, увлекая за собой мальчика по изломанному склону, туда, откуда доносился непрерывный лай Плутона. Дмитрию Александровичу удалось выставить вперед ногу, опереться о какой-то выступ и на минуту остановить стремительное падение. Но в следующий момент навалившийся сверху Дима сбил его и повлек дальше. Они с головой погрузились в высокий сугроб у подножья гряды. Беспомощно барахтаясь с забитыми снегом ртом и ноздрями, они безуспешно старались выбраться, но только выбивались из сил. Однако скоро пришла неожиданная помощь.

Плутон бросился к мальчику и начал рыть снег. Пес работал, нетерпеливо визжа и рыча, и, добравшись до плеч Димы, немедленно лизнул его щеку, потом схватил зубами свободную руку и начал тащить из сугроба. Отчаянно работая руками и ногами, жалобным голосом подбадривая Плутона, Дима наконец выкарабкался и сполз по склону сугроба вниз.

Одновременно с ним там оказался и Дмитрий Александрович, освободившийся из снежной трясины собственными силами.

Все трое, собравшись в тесный кружок, с трудом дышали. У Плутона высунулся из пасти длинный язык, бока ходили, как кузнечные мехи.

Уцелевший фонарь на груди Дмитрия Александровича слабо освещал сквозь густой снег истомленные лица людей и уставшую собаку, окруженных беснующейся и ревущей стихией.

- Хорошо, что слабый мороз! - прокричал Дмитрий Александрович, наклоняясь к лицу Димы и вглядываясь в него. - Кожа на лице заиндевела бы. Как ты себя чувствуешь?

Он отстегнул от рукава перчатку, снял ее и теплой мягкой рукой провел по лицу мальчика, попробовал, хорошо ли прилегает шлем у лба, щек и на подбородке, подсунул под шлем клок выбившихся волос. "Как Ира", - подумал Дима, и теплота от руки Дмитрия Александровича прошла ласковой волной по всему телу. Глаза Димы сами собой зажмурились, он потянулся и чуть заметно, на ходу, прижался лицом к мягкой и сильной ладони.

"Бедный мальчик, - подумал Дмитрий Александрович, поймав это мимолетное движение Димы. - Одиноко ему без семьи".

Он натянул перчатку на озябшие пальцы и, щелкнув кнопками, включил ток. Потом положил руку на плечо Димы, прижал его к себе и повторил:

- Как ты себя чувствуешь, Дима?

- Ничего. Хорошо, Дмитрий Александрович. Я не устал. Пойдем дальше... Георгий Николаевич заблудится...

- Пойдем, пойдем! Минут десять еще поищем. Потерпи. Если не найдем его, вернемся домой. Плутон доведет нас?

- Конечно! Конечно, доведет!

Сквозь свист и завывание ветра слова едва доносились до ушей даже здесь, в низине, под защитой нагроможденных ледяных глыб, но они понимали друг друга.

- Вперед, Плутон! - прокричал Дима, схватив Дмитрия Александровича за пояс. - Ищи! Ищи Георгия Николаевича! Георгия Николаевича!

С громким лаем и поднятой головой отдохнувшая собака бросилась вперед. Люди с трудом брели за ней, ежеминутно оступаясь и падая, проваливаясь в глубокий снег и карабкаясь через набросанные глыбы льда.

Они долго, с трудом шли, и Дмитрий Александрович, погруженный в свои мысли, не замечал, как все более тяжело обвисал на его поясе Дима. Внезапно тяжесть исчезла, и Дмитрий Александрович, потеряв равновесие, упал, больно ударившись коленом об острый выступ ледяного обломка.

- Что с тобой, Дима? - закричал он, быстро обернувшись.

Дима лежал ничком в снегу у ледяной глыбы. Он только что переполз через нее и, оступившись, упал. Мальчик делал слабые попытки подняться, но каждый раз со сдавленным стоном падал на снег. Свет фонаря мутно осветил его искаженное от боли лицо и застывшие в глазах слезы.

- Что с тобой? Что с тобой, голубчик? - повторял Дмитрий Александрович, осторожно поднимая Диму и усаживая его.

- Я еще раньше ушиб ногу... - приблизив губы к уху Дмитрия Александровича, сказал Дима. - Теперь опять... то же место... Очень больно...

- Где? Покажи.

Дима указал на левое бедро.

Направив фонарь, Дмитрий Александрович прежде всего осмотрел ткань костюма на этом месте. Костюм был в порядке, ткань и провода не порваны, стало быть угрозы отморожения не было. Дмитрий Александрович вздохнул и начал прощупывать кость. Она также оказалась цела.

- Домой! - решительно сказал он, поднимаясь с колен. - Скажи Плутону, чтобы вел к "Чапаеву".

- А Георгий Николаевич? - услышал Дмитрий Александрович сквозь вой ветра слабый голос Димы. - Он же заблудится.

- Плутон ведет нас к "Полтаве". Это для меня теперь совершенно ясно, Дима. Георгий Николаевич, наверное, ушел к ней. Ты можешь стать на ноги?

- Кажется, смогу.

Дима приподнялся с глыбы, но сейчас же со стоном упал на нее.

- Очень больно, - прошептал он, побледнев.

Дмитрий Александрович не расслышал слов, но понял мальчика.

- Скажи Плутону, чтобы вел домой! - громко повторил он.

- Плутон! Плутон! - закричал Дима. - Домой! Веди домой! Домой!

Вертевшийся все время возле Димы Плутон поднял на него глаза и, словно в недоумении, сел на задние лапы.

- Домой, Плутон! - опять закричал Дима. - Домой!

Плутон вскочил, еще раз внимательно посмотрел на мальчика и, медленно, непрерывно оглядываясь, словно проверяя, верно ли он понял приказ, пошел.

Дмитрий Александрович подхватил Диму и поднял к себе на спину.

Он не успел, однако, сделать и шага, как раздался оглушительный, перекрывающий рев бури грохот. Лед задрожал, застонал под ногами, огромные глыбы, срываясь с ближайших торосов, понеслись к их подножию в густых облаках снежной пыли. Едва устояв на ногах, Дмитрий Александрович успел увернуться от крупного обломка льда, ударившегося в глыбу, на которой только что сидел Дима. Плутон с испуганным лаем бросился к людям и прижался к ногам Дмитрия Александровича.

Сейчас же за первым ударом последовал второй, затем третий, самый сильный.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ОДИН НА ЛЬДИНЕ

На льду творилось что-то невообразимое. Среди бешеного воя и свиста ветра в темноте с гулом катились, ударяясь друг о друга, огромные глыбы. Новые тучи снега поднялись и кружились в сумасшедшем вихре, лед под ногами людей, визжа и скрежеща, пришел в движение.

Позади, совсем близко, почти у их ног, по снежному белому фону пробежала извилистая черная змейка, быстро расширяясь и удлиняясь.

"Трещина", - промелькнуло в голове Дмитрия Александровича, и во всю силу своих легких он крикнул:

- Домой, Плутон! Домой!

- Что это? Что это? - испуганно спрашивал Дима.

- Скоро узнаем!

Дмитрий Александрович бросился вперед за Плутоном.

Дима забился, пытаясь вырваться и соскользнуть на лед.

- Я сам пойду! - кричал он. - Сам! Пустите! Дмитрий Александрович, дорогой... милый... Пустите! Я пойду... я могу...

- Лежи смирно, Дима, спокойно! Так будет скорее.

Дима затих, крепко обхватив плечи Дмитрия Александровича.

Плутон бежал, опустив голову вниз, то оглядываясь и поджидая Дмитрия Александровича с Димой, то с лаем бросаясь вперед.

Дмитрий Александрович шел нагнувшись, осторожно ставя ноги в расщелины между обломками, взбираясь на глыбы, одной рукой поддерживая Диму, другой хватаясь за ледяные выступы. Ветер яростно дул теперь в спину, толкал и гнал, грозя опрокинуть через голову, и ноги шли как бы сами собой, не поспевая за телом. По ветру, как оказалось, было гораздо трудней продвигаться, чем раньше против ветра.

Из ревущей белой пелены внезапно возникла гряда высоких торосов.

Плутон остановился, потом начал бегать взад и вперед вдоль нее, словно потеряв след, потом исчез в мятущейся снежной пелене.

Издали послышались глухие хлопки, через мгновение высоко вверху начали вспыхивать огненные, багрово-красные точки, рассыпавшиеся роем маленьких красных звезд. Хлопки и вспышки быстро следовали друг за другом в течение минуты, потом прекратились.

- Дмитрий Александрович, - встрепенулся Дима, - ракеты?

- Аварийные ракеты! - ответил Дмитрий Александрович. - "Чапаеву", видно, плохо. Что там теперь делается?! - с нескрываемой тоской прибавил он и через минуту, спуская Диму с плеч на высокую глыбу льда, сказал: - Посиди здесь немного, пока Плутон вернется.

Плутон долго не возвращался; иногда сквозь вой и грохот бури издалека доносился его короткий, приглушенный лай. Потом и он замолк.

Что-то гремело вдали, снег хлестал, словно бичами, в лицо, ветер, неожиданно меняя направление, забегал то спереди, то с боков и яростно кидался на людей.

Они молча вслушивались в гремящую тьму: Дима, сидя на глыбе под навесом высокого тороса, Дмитрий Александрович - возле мальчика, прижимая его к своей груди.

У Димы внезапно сжалось и до боли заныло сердце.

- Плутон! Плутон! - отчаянно закричал он, вытягивая шею и прислушиваясь.

Но ветер подхватывал его крик, с торжествующим воем уносил, разрывая в клочья. И слова моментально глохли - казалось, тут же, вблизи.

- Он не может пропасть? Он не заблудится? - с тревогой спрашивал Дима и опять кричал изо всех сил: - Плутон! Плутон! Сюда! Ко мне!

Плутон!

- Не беспокойся, Дима. Он слишком уверенно ведет себя.

Прошло пять, десять минут. Плутон не возвращался. Дима не находил себе места. Он уже сполз с ледянок глыбы и непрерывно, с едва сдерживаемыми слезами, срывающимся голосом звал любимую собаку.

Беспокойство стало закрадываться и в душу Дмитрия Александровича, он присоединил свой голос к голосу Димы.

Прошло пятнадцать минут. Дмитрий Александрович вынул из заднего кармана свой световой пистолет и поднял его кверху, готовый стрелять.

Вдруг из бушующей, ревущей снежной завесы совсем близко прозвучал знакомый короткий лай, и, чуть не опрокинув Диму, на грудь к нему бросился Плутон, весь белый, совершенно облепленный снегом. Казалось, животное потеряло от радости голову. Оно кружилось вокруг людей, бросалось на них, пыталось лизнуть Диму в лицо, непрерывно и весело лая. Наконец, успокоившись и тяжело дыша, с видом крайнего утомления, Плутон растянулся у ног мальчика, время от времени хватая горячей пастью снег.

Дима обнимал и прижимал к себе его огромную голову, заглядывал в глаза, забрасывал вопросами:

- Где ты был, Плутон? Куда ты пропал? Я боялся за тебя...

- Домой, Дима! Домой! - торопил Дмитрий Александрович, поднимая мальчика на глыбу. - Нельзя медлить!

- Плутон устал... - пытался возразить Дима.

- Нет времени отдыхать! Прикажи ему идти вперед!

И Дмитрий Александрович взял мальчика к себе на спину, готовый двинуться в путь. Голос Дмитрия Александровича был так властен и решителен, что Дима беспрекословно повиновался.

- Вперед, Плутон! Домой! Домой! - закричал он.

Плутон медленно поднялся и побрел, оглядываясь на Диму, вдоль гряды, в ту сторону, откуда только что появился.

Долго он вел людей за собой каким-то извилистым, одному ему известным путем. Ни одной более или менее высокой, труднопроходимой торосистой гряды не встречалось. Идти было значительно легче, чем раньше.

На ровном льду Дима молча сполз со спины Дмитрия Александровича и так же молча, но прихрамывая, пошел с ним рядом. Дмитрий Александрович подхватил мальчика под руку. Ветер гнал их теперь с такой силой, что иногда приходилось шагать, отбрасываясь назад и упираясь изо всех сил ногами.

Плутон шел совсем близко впереди, низко опустив голову.

Из крутящейся молочной мглы неожиданно донесся крик, потом другой. Плутон громко залаял, бросился вперед и на минуту исчез. Опять послышались крики, они переплелись с приглушенным лаем собаки, лай усилился, и внезапно из снежной пелены громадным скачком вынырнул Плутон и следом за ним фигура облепленного снегом человека.

- Дима! Дима! - кричал знакомый голос. - Это ты? Дмитрий Александрович! Откуда вы появились?

Иван Павлович сжимал мальчика в объятиях, тискал руки Дмитрия Александровича и сквозь свист ветра неразборчиво, как в бреду, выкрикивал:

- "Чапаев"... Какое несчастье! "Чапаев" взорвался... Исчез... Я тут один... Один!.. Какие ужасные взрывы!.. Бедный "Чапаев"!..

- Что с людьми? - схватив его за плечо, крикнул Дмитрий Александрович...

- Не знаю... не знаю... Я принимал на льду аварийные запасы... Со мной были ледорез Семенов, термотехник Матвеев и еще два человека...

Они побежали к "Чапаеву"... оттаскивать грузы подальше, от него... И не вернулись... Не вернулись... Но вы где были? Как вы попали сюда?

При свете фонаря в мятущемся снежном вихре видно было лицо Ивана Павловича, его широко раскрытые, почти безумные глаза, вздрагивающая щека.

- Потом... Потом, Иван Павлович, - ответил Дмитрий Александрович.

- Где же "Чапаев"?

- Исчез... Люди не вернулись... Я тоже побежал к "Чапаеву". Вдруг я заметил, что шар света, который окружал его в момент взрывов, стал быстро меркнуть... Как бы удаляться... Я чуть не свалился в воду возле ящиков и тюков. У края льда никого не было... Ни "Чапаева", ни людей.

Шар света исчез... На воде плавали какие-то темные предметы. Он погиб!

Пошел ко дну! "Чапаев" пошел ко дну... погиб!

Столько отчаяния и горя было в словах и глазах Ивана Павловича, что Дмитрий Александрович решил прекратить расспросы о корабле. Все уже стало ясным...

- Где грузы? - спросил он Ивана Павловича.

- Здесь, в десяти шагах отсюда. Пойдемте. Там вездеход. Можно укрыться от шторма.

Он взял Дмитрия Александровича за руку и потащил за собой.

Держась за пояс Дмитрия Александровича, оглушенный ужасным известием, Дима, прихрамывая, последовал за ними. Плутон бежал, словно уже зная дорогу. Ветер ревел и гнал всех вперед, толкая в спину и сбивая с ног.

Через несколько шагов из серой крутящейся тьмы возник, словно гряда плоских торосов, длинный низкий холм, полузасыпанный снегом.

Иван Павлович пошел вдоль него, и вскоре из мглы показались тусклые желтые пятна света. Через минуту Иван Павлович приблизился к небольшому возвышению, изнутри которого, как будто сквозь тонкую алебастровую вазу, пробивался слабый свет, а сзади поднимались кверху какие-то тонкие длинные тени.

Иван Павлович обошел этот снежный холмик, разгреб ногами снег и поднялся на три ступеньки. Что-то металлически звякнуло, раскрылась низкая, с прозрачной верхней частью дверь, и Иван Павлович сказал:

- Вот и вездеход. Входите.

Внутри кабина вездехода походила на длинную каюту со шкафами для продовольствия и снаряжения и маленькой электрокухней. У боковых стен тянулись мягкие диваны-лари, над ними, между окнами, висели откидные койки с постелями, прижатые сейчас к стенам. Посреди кабины находился маленький узкий столик, впереди, у смотрового окна, стояло кресло водителя.

Под крышей над столом горела электрическая лампа в матовом шаре.

Вьюга била в окно снегом, выла и металась снаружи, но внутри было тепло, уютно и светло.

- Надо бы спустить тамбур перед дверью... снегу нанесет в сани, -

говорил Иван Павлович, в облаках снега и пара закрывая дверь за собой.

- Я второпях не успел этого сделать, раздевайтесь, садитесь... Ох, горе, горе!

Дима в изнеможении, бледный, упал на мягкий диван.

Сняв с него пальто, Дмитрий Александрович прежде всего осмотрел ушибленную ногу. Кость была цела, и Дмитрий Александрович растер ушибленное место, положил компресс и сказал:

- Ничего серьезного, Дима. Полежишь спокойно, и пройдет.

Раздевайся и ложись, мальчик, я помогу тебе.

Сняв электрифицированные костюмы, Иван Павлович и Дмитрий Александрович, измученные и усталые от всего пережитого, уселись на диван - возле Димы, а Плутон улегся впереди, у кресла водителя.

- Расскажите же, Иван Павлович, как это все произошло? - сказал Дмитрий Александрович, вытягивая ноги.

- Как рассказать, Дмитрий Александрович! - вздохнул Иван Павлович, сжав ладонями голову. - Ужасно! Ужасно! До сих пор не могу прийти в себя... - Он опять глубоко вздохнул и продолжал: - Я был у себя в каюте. Моя вахта только что кончилась, и я собирался отдохнуть перед ужином. Вдруг раздался потрясающий взрыв, меня выбросило, как мяч, из койки к двери. Все с грохотом и звоном рушилось вокруг. Я вскочил и бросился вон из каюты. Тут в коридоре меня настигли второй и третий взрывы, один другого сильнее. Меня швыряло от переборки к переборке, обо что-то я ушиб голову... Крики, стоны, вопли отовсюду...

Я все-таки выбрался на палубу. Там уже были капитан, два его помощника, почти вся команда. Палубные стены были спущены, и весь корабль открыт. Среди воя ветра, в тучах снега люди метались по палубе. Я услышал команду о спуске вездеходов на левый борт и посадке на них пассажиров. "Чапаев" кренился все сильнее и оседал на корму.

Тут капитан увидел меня и приказал взять людей, сойти на лед с правого борта, принимать аварийные запасы. Краны начали работать - выбрасывать грузы на лед. Мои люди принялись оттаскивать их подальше от корабля, а я их укладывал и укрывал от снега. И вот... люди не вернулись. Может быть, под ними подломился лед или они провалились в трещину... В такую пургу все случается. А может быть, их забрал какой-нибудь вездеход и ушел с ними. Хотя не думаю, они вернулись бы за мной. А "Чапаев"

погиб... "Чапаев" пошел ко дну...

Сжимая руками голову, закрыв глаза, Иван Павлиний закачался на диване, точно от невыносимой боли.

С замирающим сердцем, в каком-то оцепенении слушал Дима рассказ моряка. Дмитрий Александрович, опустив голову, полузакрыв глаза, молчал, потом тихо, точно про себя, промолвил:

- Значит, не все нашли...

Пурга билась и выла за стенами, кузов вездехода дрожал непрерывной мелкой дрожью, по крыше шуршал снег и с мягким шелестом хлестал по стеклам.

Иван Павлович поднял голову.

- Но скажите мне, как вы-то попали сюда? Почему вы не на вездеходе со всеми пассажирами? Как я обрадовался, увидев Плутона! Я понял, что и Дима где-то здесь близко... Плутон схватил меня за руку, тянул, очевидно, к вам, потом исчез. Я долго кричал, звал его. И вдруг он снова появился - и вы за ним. Расскажите, Дмитрий Александрович...

Дмитрий Александрович продолжал молчать, рассматривая свои ногти.

Черты его лица словно окаменели, губы были плотно сжаты, и Дима вновь почувствовал непонятную, влекущую силу этого человека.

Наконец Дмитрий Александрович медленно поднял глаза и тихим, ровным голосом спросил:

- Как вы думаете, Иван Павлович, отчего произошли взрывы на

"Чапаеве"?

- Не знаю, Дмитрий Александрович, не знаю, - ответил Иван Павлович. - Может быть, среди грузов были взрывчатые или легко воспламеняющиеся вещества... Ведь взрывы произошли в средних грузовых трюмах...

- Вот как! Значит, дело проясняется еще больше...

Иван Павлович, подняв брови, с изумлением посмотрел на Дмитрия Александровича.

- Проясняется? Еще больше? А что тут вообще ясного?

- Мы с Димой очутились здесь потому, что преследовали преступника, совершившего этот взрыв...

Бледный, испуганный Дима стремительно сел на диване и в первый момент словно лишился голоса. Потом, заикаясь, он пробормотал:

- Георгий Николаевич - преступник?..

Иван Павлович переводил недоумевающие глаза с Дмитрия Александровича на Диму и растерянно спрашивал:

- Преступник? Почему Георгий Николаевич? Простите... я ничего не понимаю...

Тем же тихим и ровным голосом, продолжая рассматривать свои руки, Дмитрий Александрович говорил:

- В разгар пурги Коновалов сбежал с "Чапаева" и скрылся в темноте. Мы с Димой бросились за ним. Плутон повел нас, очевидно, по его следам. Но собака слишком уверенно шла. Вряд ли она могла в такой пурге долго различать следы человека. Я подумал, что она чует запахи

"Полтавы" и "Щорса", которые находились сравнительно недалеко, метрах в четырехстах-пятистах от "Чапаева".

- Правильно! - машинально заметил Иван Павлович.

- К этому времени Дима дважды ушиб ногу и не мог идти. Дальше рисковать жизнью мальчика я не мог. Тем более, что бегство Коновалова было бы бессмысленным, если предположить, что он ушел в сторону от кораблей, в глубь ледяного поля. Это было бы простым самоубийством.

Единственной разумной целью его могла быть только "Полтава". Зачем он так стремился к ней, я тогда еще не понимал. И все же я решил вернуться, чтобы не подвергать опасности Диму и на "Чапаеве" связаться по радио с "Полтавой" и "Щорсом" до прихода к ним Коновалова... А теперь мне ясно и то, почему он так стремился к этим кораблям...

- Почему же? - продолжал недоумевать Иван Павлович.

- Потому что он искал там спасения, после того как привел в действие поставленные в трюме "Чапаева" адские машины1. На "Полтаву"

он явился бы как спасшийся с погибшего корабля...

1 Адская машина - начиненный взрывчатым материалом снаряд, снабженный часовым механизмом. Взрыв происходит в заранее назначенный момент

- Но позвольте... Тут какая то ошибка... недоразумение -

растерянно заговорил Иван Павлович. - Ведь я же лично видел Коновалова, когда, по приказанию капитана, спускался вместе с моими людьми на лед. Коновалов бежал мне навстречу по трапу, поднимаясь со льда на корабль. Я был уверен, что его посылали за чем-нибудь на лед...

Дмитрий Александрович вскочил на ноги. Его губы побелели, кулаки сжались.

- Что вы говорите?! Значит, он остался на "Чапаеве"? Значит, это был обман? Поймите! Никто его не посылал на лед! Он сам сбежал с корабля. Дима его видел. Значит, он ушел с корабля лишь на время взрыва и потом вернулся, чтобы с оставшимися в живых пассажирами и командой спасаться на "Полтаве"... Не иначе... - Дмитрий Александрович говорил все тише, опускаясь на диван с поникшей головой. - Именно так... Он спрягался среди торосов недалеко от корабля и пережидал...

пока мы его искали совсем в другом месте... Какая дьявольская хитрость!

Дмитрий Александрович вдруг замолчал, резко перебросил ногу на ногу и громко хрустнул сцепленными пальцами рук.

- Моя ошибка... - пробормотал он сквозь стиснутые зубы. - Это я виноват.

- Почему же это именно ваша ошибка? Кто вы? - нерешительно спросил окончательно сбитый с толку Иван Павлович.

Дмитрий Александрович машинально, почти непроизвольным движением, отогнул обшлаг на рукаве своей куртки. В свете яркой лампы на мгновение блеснул значок государственной безопасности.

- Я майор государственной безопасности Комаров... - глухо прозвучал голос Дмитрия Александровича.

Иван Павлович некоторое время неподвижно смотрел на Дмитрия Александровича с каким-то новым выражением любопытства и уважения.

Дима сидел, забыв о боли в ноге, о смертельной усталости. Он думал только об ужасных событиях, участником которых он неожиданно стал.

Молчание длилось долго.

Наконец Дмитрий Александрович встрепенулся и выпрямился.

- Ну, друзья мои, - сказал он, слабо улыбнувшись, - утро, говорят, вечера мудренее. Надо отдохнуть, поспать. Дима совсем истомился. Ночь уже проходит, снаружи как будто даже сереет. Да, кстати, Иван Павлович! Вы отсюда, из вездехода, не пытались говорить с

"Полтавой"?

- Нет, Дмитрий Александрович, - ответил Иван Павлович. -

Радиоаппараты должны быть отдельно, в аварийном запасе. Завтра, если пурга утихнет, при дневном свете попробуем довести вездеход до

"Полтавы". Хотя... В своей каюте, еще перед взрывом, я взглянул на барометр: он упорно шел вниз...

- Ну ладно! Тогда спать! - заключил Дмитрий Александрович, устраиваясь на диване.

Иван Павлович спустил над Димой верхнюю койку, выключил свет, и скоро под монотонный вой ветра и шелест хлещущего снега в теплой, уютной кабине все погрузилось в сон...

Иван Павлович проснулся при сером свете наступающего раннего утра. Одновременно встал и Дмитрий Александрович. Лицо Ивана Павловича пожелтело и осунулось за ночь, вокруг глаз появились новые сеточки морщин. На лице Дмитрия Александровича видна была усталость. Он недовольно потер чуть потемневший подбородок и тихо сказал, оглядываясь на крепко спавшего Диму:

- Давайте, Иван Павлович, сходим посмотрим, что делается вокруг.

Они надели электрифицированные костюмы, включили в них ток, Иван Павлович с трудом открыл дверь, наполовину засыпанную снегом, и они вышли из кабины.

Ветер почти совсем стих, снег прекратился, и видимость была прекрасная. Все вокруг было покрыто белоснежным покровом, по небу неслись густые серые облака. Гряды торосов за вездеходом превратились в пологие снежные валы, отдельные ропаки едва возвышались из высоких сугробов.

Возле вездехода стоял высокий снежный холм. Дальше, шагах в тридцати, возвышался другой холм, поменьше. Прямо перед моряком и Дмитрием Александровичем далеко тянулась плоская снежная равнина, над которой где-то у горизонта серое небо окрашивалось а резкий темно-синий цвет.

Иван Павлович стоял у машины, словно приросший ко льду, и растерянно, почти испуганно оглядывался во все стороны.

- Что же это? - бормотал он. - Как же так? Где же "Полтава"? Где

"Щорс"? Глядите... Ни "Полтавы", ни "Щорса"!

- Странно, - сказал Дмитрий Александрович, всматриваясь в ровную снежную даль перед собой. - И вы и мы с Димой сошли на лед с правого борта "Чапаева". Но ведь и с его левого борта на льду были торосы, ропаки, неровности, а слева от нас, подальше, стояли "Полтава" и

"Щорс". Странно... - повторил он. - Теперь перед нами ровное снежное поле...

Вопросительно подняв брови, он оглянулся на Ивана Павловича.

Тот стоял, опустив голову, с внезапно постаревшим лицом и молчал.

Дмитрий Александрович положил руку ему на плечо:

- Что с вами, Иван Павлович? О чем вы задумались?

Иван Павлович медленно поднял на него глаза, и Комаров вздрогнул, посмотрев в них: глаза были пустые, усталые, покорные.

- Ледяное поле раскололось вдоль канала, проделанного "Чапаевым"

- произнес Иван Павлович. - Нашу часть поля отнесло за ночь от другой части... У которой стояли "Полтава" и "Щорс"... Мы теперь одни на льдине в центре Карского моря...

* ЧАСТЬ III *

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ЧУТЬЕМ ПО СЛЕДУ

Для решения задачи имелись, в сущности, четыре величины: три человека и один красный электромобиль.

Кто эти три человека - было известно. Но какое они имели отношение к Кардану? Комаров говорил, что, может быть, за Карданом стоит целая организация. Если так, необходимо найти ее центр, узнать ее цели. Судя по инструкции Комарова, Дмитрий Александрович пред полагает, что Кардан только исполнитель, правда как будто не из второстепенных. Следя за ним, можно вернее и быстрее добраться до центра, узнать задачи, размеры и состав организации.

Но если Иокиш, Акимов и Гюнтер тоже члены этой организации, то почему нельзя через них добраться до ее центра? Комаров будет действовать одним путем, а здесь можно попытаться идти другим. Нет сомненья, что это дело имеет общегосударственное значение. Комаров знает, за что берется. Недаром он бросил ради этого все остальное. А может быть, раскрыть это дело удастся здесь, в Москве, и именно ему, Хинскому.

Хинский даже покраснел при мысли о возможности такой удачи, но в следующий момент, нахмурив густые брови, вскочил с кресла. Фу, как он глупо размечтался! Не фантазировать нужно, а думать о деле!

Лейтенант прошелся по знакомой до мелочей комнате, с которой связано столько воспоминаний. Он перешел работать сюда, в кабинет Комарова, по желанию самого Дмитрия Александровича.

Да... Так, значит, Иокиш, Акимов, Гюнтер...

За Иокишем наблюдение продолжается. Новых результатов пока нет. К нему никто не ходит, он бывает только в институте, где читает лекции.

Надо ждать более полных и точных сведений о нем, о его связях с Акимовым, Гюнтером и с теми, кто скрывается за их спиной. А Дмитрий Александрович тоже ждал бы? "Будьте терпеливы и настойчивы", - сказал он в своей инструкции.

Хинский выдвинул ящик стола, вынул из него круглую коробочку с желтоватой полупрозрачной и туго смотанной лентой, испещренной едва заметными волнистыми штрихами. Он развернул эту ленту до половины, вложил ее в звуковую часть диктофона и нажал красную кнопку на ящике аппарата.

Из черного раструба послышался знакомый мужественный голос.

Хинский порывисто наклонился к раструбу, его глаза потеплели, губы тронула мягкая улыбка.

Голос Комарова звучал просто и задушевно, как всегда, когда Дмитрий Александрович обращался к своему молодому ученику и другу:

"Будьте терпеливы и настойчивы. Сосредоточьте внимание на наиболее важных направлениях, наиболее важных и подозрительных лицах, относительно которых у вас больше всего скопилось компрометирующего материала и на которых всего сильнее наводит вас чутье. Оно у вас есть, это чутье, доверяйтесь ему, но проверяйте, непременно проверяйте его указания точными фактами и материалами. И не забывайте второстепенных, на первый взгляд, направлений и лиц. Если вы сами слишком заняты, поручите наблюдение за ними помощникам. Помните: то, что сегодня вам кажется второстепенным, завтра может превратиться в самое важное..."

Хинский резким движением нажал зеленую кнопку, выключил аппарат, затем медленно поднялся.

Семь дней упорного наблюдения ничего не дали... Ну что же...

Может быть, восьмой день что-нибудь принесет... Не восьмой - так девятый, десятый! Главное внимание - Акимову. А Иокиш? Значительным лицом в таких организациях не рискуют, превращая его дом в место для сборищ, в станцию для пересадки пассажиров... Пусть за ним продолжают наблюдать сержант Струнин и его четыре поста. За Гюнтером наблюдает сержант Киселев. Гюнтер тоже второстепенное лицо, иначе его не послали бы на большую дорогу для простой бандитской операции - похищать Кардана, то есть Коновалова... Теперь он уже Коновалов, значит заметает следы. Видимо, дело очень серьезное... Крупный зверь... как он прав, Дмитрий Александрович! Какое у него редкое, безошибочное чутье!

Где он теперь? Что с ним? По крупному зверю идет... отчаянному, зубастому... Один прыжок из поезда на ходу чего стоит! Эх, вместе бы с Дмитрием Александровичем уехать! Душа не болела бы... Ну-ну... А здесь кто будет работать?.. Итак, Акимова оставить за собой... Теперь второе важное направление: красный электромобиль - мальчик Дима - собака Плутон...

Хинский вновь вернулся к столу, достал из ящика две бумажки;

зашифрованную цифрами радиограмму и расшифрованный текст ее, и начал внимательно вчитываться.

"Русская Гавань". Москва. Почтовый ящик ВК 04672. Хинскому.

Кардан на "Чапаеве". Едет по документу, выданному на имя Коновалова Георгия Николаевича, раздатчика грузов ВАРа. С ним из Москвы мальчик Дима - Вадим Павлович Антонов - с собакой, большим черным ньюфаундлендом, кличка Плутон. Мальчик направляется к отцу в шахту номер шесть в сопровождении Коновалова. Очевидно, Коновалов предполагает перейти в эту шахту. Осторожно выясните в ВАРе личность Коновалова, кому он там известен, кто направляет его в шахту, цели его командировки. Следую за ним. Ответ по условному адресу. Желательно до прихода "Чапаева" к шахте - числа десятого-двенадцатого. Ледовые условия в пути ожидаются тяжелые. Привет. Желаю успеха. Комаров".

Прочитав радиограмму, Хинский задумался, потом отпер другой ящик стола и вынул из него папку с исписанными листами бумаги, фотоснимками, распрямленными лентами визетонписем и кинокадров. Из одного конверта он достал помятый обрывок страницы журнала, найденный в красном электромобиле. Обрывок был покрыт каким-то блестящим прозрачным составом. Несколько фотоснимков его с непомерно большими буквами печатного текста лежали здесь же. Не было сомнений, что фотоснимки произведены под многократным увеличением и должны были обнаружить на обрывке какие-то детали, незаметные невооруженному глазу. И действительно, на полях некоторых снимков можно было рассмотреть довольно ясные, хотя и прерывистые узоры извилистых линий, характерные для отпечатков человеческих пальцев. Под одним из фотоснимков была надпись: "Дактилоскопический снимок э 57805. С документа э 04-ВР-1481. Отпечатки указательного и среднего пальцев левой руки мальчика лет 13-14. Занимается физической работой или гимнастикой на снарядах. Дактилоскопист Лебедев". Под другим фотоснимком стояла надпись того же Лебедева: "Дактилоскопический снимок э 57806. С документа э 04-ВР-1481. Отпечатки большого и указательного пальцев правой руки мужчины лет 33-35". На третьем снимке, судя по надписи, был отпечаток среднего пальца того же человека.

Внимательно рассмотрев оба последних снимка, Хинский положил рядом с ним и снимок с какой-то черной дуги, похожей на отрезок правильного круга. Возле густого сплетения множества перепутавшихся оттисков на маленьком свободном пространстве поверхности черной дуги четко выделялся один оттиск человеческого пальца. Под фотоснимком была надпись Лебедева: "Дактилоскопический снимок э 57808. Отпечаток большого пальца левой руки мужчины лет 33-35. Снимок с документа э

04-ВР-1485 - дуги рулевой баранки электромобиля э МИ 319-24.

Дактилоскопист Лебедев".

Хинский откинулся на спинку кресла. В конце концов все расследования дали только одну новую деталь - дактилоскопические снимки. Бедный сержант Васильев! Трудная дана ему задача. Вокруг новоарбатского гаража, в радиусе пятисот пятидесяти метров, множество улиц и переулков... Масса материалов вокруг электромобиля, но не его пассажиров...

Хинский вздохнул, поднялся из-за стола и взял фуражку.

"Ну что же, - подумал он, сдувая пушинку с околыша, - займусь Акимовым. Кажется, это будет вернейшая дорога и к электромобилю".

Он надел фуражку, погасил свет и вышел из комнаты.

x x x

- Вы говорите, что вскоре он получил повышение? Очевидно, его предшественник не оправдал ваших ожиданий?

Директор завода развел руками:

- Не только моих. Это была грустная история. Ирина Васильевна Денисова очень дельный инженер. И надо же было случиться такому несчастью! Вы, может быть, слышали об аварии на арктическом строительстве? Шахта номер три, летом прошлого года... Эта авария наделала много шуму.

Хинский утвердительно кивнул головой и опустил глаза: он боялся выдать волнение, внезапно охватившее его.

- Там разорвало мощный насос пульпоотводной системы, - продолжал директор. - Насос оказался дефектным и не выдержал огромного давления.

Произошла катастрофа, погиб человек. Насос был выпущен нашим заводом.

Ирина Васильевна была ответственна за качество продукции. Дело расследовали специальные комиссии - злого умысла не нашли. Машины, как доказали контрольно-измерительные приборы, были в тот день не вполне исправными, а наблюдатели при этих машинах - не вполне опытными. Ирина Васильевна слишком доверилась им. Пришлось ее сменить. На ее место мы назначили товарища Акимова, человека опытного, прекрасного рационализатора.

- Вот как! Всего этого я не знал... А после назначения Акимова на вашем заводе никаких недоразумений или брака больше не было?

- Как вам сказать... - замялся директор. - Брак бывает. Но мы его или сами обнаруживаем, или контрольные пункты на складах ВАРа задерживают и возвращают. Там теперь установили очень строгие условия приемки.

- Денисова продолжает работать на вашем заводе?

- Да, конечно! Ирина Васильевна слишком ценный работник, чтобы завод отказался от нее. Она сейчас руководит тем же литейным цехом, которым раньше ведал товарищ Акимов.

- Денисова подчинена Акимову?

- Акимов - начальник производства всего завода, в том числе и литейного производства.

- Простите, мой вопрос, может быть, не совсем делового характера, но он имеет некоторое значение...

- Пожалуйста, пожалуйста! Не стесняйтесь...

- Не заметили ли вы, какие личные отношения установились между Денисовой и Акимовым?

- Личные отношения? Как будто хорошие, товарищеские. Константин Михайлович очень ценит Ирину Васильевну, уважает ее. Он не раз говорил мне об этом. Вот только месяца два назад между ними произошло недоразумение.

- Вот как! Что же именно?

- У нас на работе заболел контролер-выпускающий. Его увезли домой, и я попросил Ирину Васильевну заменить на час-два заболевшего, пока приедет смена. Ирина Васильевна на контрольном пункте заметила довольно значительный брак и задержала его. Акимов отменил ее решение.

Денисова опротестовала передо мною вмешательство Акимова. Пришлось мне заняться этим делом и мирить их. А брак между тем ушел из завода, и мы его теперь ищем...

- Значит, права была Денисова?

- В значительной части брак, задержанный Ириной Васильевной, оказался сомнительным, но лучше было бы все-таки не выпускать его из завода.

- А в остальной части?

- Там был явный брак, и Ирина Васильевна была безусловно права.

- И как реагировал на это Акимов?

- Он, конечно признал брак, расследовал причины его появления, и, по докладу Константина Михайловича, я объявил порицание двум цеховым наблюдателям...

- Вы не помните их фамилий и в каких цехах они работают?

- Филимонов и Девяткин из сборочного цеха.

- Так... - сказал Хинский, занося эти фамилии в свою записную книжку. - И после этого между Акимовым и Денисовой испортились отношения?

- Я не сказал бы, что испортились. Константин Михайлович продолжает быть очень предупредительным и по-прежнему высоко ценит Ирину Васильевну, но мне кажется, что она стала с ним как-то сдержаннее, суше. Я полагаю, что в этом сказывается разница в их возрастах. Константин Михайлович - человек пожилой, с большим жизненным опытом. Он, видимо, не принимает так близко к сердцу все эти мелкие и обычные деловые столкновения. А молодая, непосредственная, горячая Ирина Васильевна, очевидно, не в состоянии мириться с ними и переносит их сейчас же на личную почву.

- Да... Понимаю... - задумчиво произнес Хинский. - Скажите, нельзя ли мне... конечно, как-нибудь так... инкогнито... поговорить лично с Денисовой и с ее помощью познакомиться с работой литейных цехов?

- Пожалуйста. Только, к сожалению, сейчас это невозможно. Ирина Васильевна дней шесть назад взяла на заводе отпуск для устройства личных дел. У нее в семье разные огорчения, и ей пришлось куда-то уехать. Она вернется через три дня - тогда пожалуйста.

- Ну что же! - заметил Хинский. - Три дня я могу подождать. За это время, я думаю, можно будет познакомиться с цехами, хотя бы и в ее отсутствие? Не правда ли?

- Конечно. Я попрошу сюда ее заместителя, товарища Кантора, и познакомлю вас.

- Отлично. Буду вам также очень благодарен, если вы дадите мне возможность просмотреть материалы обеих комиссий, которые расследовали это дело.

- Всегда готов помочь вашей работе.

Директор пододвинул к себе настольный телевизефон и набрал какой-то номер.

x x x

За эти три дня Кантор показал себя очень талантливым лектором и проводником. Но и слушатель оказался вдумчивым, пытливым и притом чрезвычайно оригинальным. Объясняешь ему, например, назначение и работу какого-нибудь контрольно-измерительного прибора у центробежно-отливочной машины, а он задает свои вопросы - и все какие то необычные, даже, можно сказать странные: всегда ли приборы показывают правильно, в каких случаях они врут, бывает ли так, что машина вы пускает брак, а приборы не отметят это?..

Да, были, конечно, такие случаи с этой машиной, только лучше о них не вспоминать. Он, Кантор, здорово тогда поплатился. И не он один, даже Ирина Васильевна, которая была в то время начальником производства завода. Если бы товарищ Акимов пришел сюда хоть на один день раньше, ничего бы этого не было...

- Ах, вот как! Когда же он вступил в исполнение обязанностей начальника цеха?

- Как раз в тот злосчастный день, когда машина закапризничала и начала вываливать на мою голову брак.

- Ну, все-таки, - не отставал Хинский. - Как же это произошло?

Право, можно было в отчаяние прийти от такой настойчивости гостя.

И надо все-таки отвечать. Директор просил полностью и возможно подробнее удовлетворять любознательность товарища, чего бы она ни касалась.

Как это произошло?.. Он, Кантор, был тогда малоопытным работником, почти без практики, и его товарищ по цеху - тоже.

Начальника же цеха не было. Ирине Васильевне, руководившей тогда производством всего завода, приходилось временно замещать и начальника цеха. Трудно ей было. Ну вот... В тот день - непонятно, каким образом, вероятно по его, Кантора, оплошности - в машину попал воздух. А выгнать его полностью Кантор не сумел. Получились подряд два бракованных поршня. А тут как раз пришла Ирина Васильевна и представила нового начальника цеха - Акимова. Надо было тут же попросить помощи. Так нет! Какое-то дурацкое самолюбие заговорило, не хотелось лицом в грязь ударить перед новым начальником. А в результате

- катастрофа на шахте... человек погиб... Его, Кантора, оставили все-таки здесь, на работе... учиться... А вот Ирину Васильевну понизили в должности, хотя виноват скорее он. Кантор... До сих пор невозможно забыть, невозможно смотреть ей прямо в глаза.

Кантор вздохнул.

- Да... - заметил Хинский помолчав. - Но как попали эти два бракованных поршня в, производство?

- Они и не попали туда, а пошли на склад бракованной продукции.

Это показали автоматические счетчики склада. Но машина выпустила еще четыре сомнительных поршня, насчет которых показания дефектоскопа были смутны, неясны, и приборы из-за этого пропустили их на транспортер, а не положили на электрокар брака...

- Но ведь вы, зная, что машина неисправна, вероятно, следили за дефектоскопом и могли заметить, что с ним творится что-то неладное?

Кантор недоумевающе посмотрел на Хинского. Что это за человек?

Что за вопросы? Куда он гнет? Странная любознательность...

- Н-не знаю, что вам на это ответить, товарищ. Возможно, что дефектоскоп только начал портиться и у меня еще не было причин пристально следить за ним. Но возможно, что это произошло уже после выпуска первого брака и после моих попыток исправить машину. А следить за дефектоскопом я уже не мог. Меня в этот момент вызвал директор для объяснений по поводу этого брака.

- Значит, ваш товарищ остался у машины вместо вас?

- Нет, его тоже не было. Я послал его в библиотеку за справкой по поводу этого случая. Здесь оставался тогда товарищ Акимов.

- Акимов? Он был здесь с товарищем Денисовой?

- Нет! После того как Ирина Васильевна представила ему нас, он бегло ознакомился с цехом, потом оба они ушли дальше по заводу, а через некоторое время Акимов вернулся сюда один.

- Так... Понимаю... Но скажите, товарищ Кантор... Вы меня простите, может быть, это не имеет прямого отношения к работе дефектоскопа и скорее относится к вопросу о заводской дисциплине...

Так вот, разве вы могли бы разрешить мне, постороннему человеку, остаться здесь одному при машинах?

- Прошу прощения, в свою очередь. Но вы сами сказали, что вы посторонний человек, а товарищ Акимов был мне представлен Ириной Васильевной в качестве нового начальника цеха, то есть моего прямого начальства. Какое же тут может быть сравнение? И при чем тут заводская дисциплина?

- Да, да! Я совершенно упустил это из виду. Конечно, вы совершенно правы. Но вернемся к дефектоскопу. Как же вы его исправили?

Как вы прекратили выдачу брака? Как вновь наладили машину?

Уступчивость Хинского и переход к технической стороне вопроса несколько успокоили Кантора. Ему даже показалось, что он был слишком резок с гостем.

- Видите ли, - примирительно сказал он, - должен вам чистосердечно сознаться, что как машину, так и дефектоскоп наладил не я. За двадцать-тридцать минут моего отсутствия это сделал именно Акимов. Посторонний, как вы изволили заметить, человек. И заметьте -

он сделал это на ходу, не останавливая машины, не внося дезорганизации в работу всего завода! Вот что значит опыт, практика!

- Да... Действительно, видна рука специалиста, - согласился Хинский, но сейчас же, лукаво улыбаясь, спросил: - А почему вы, собственно, так уверены, что Акимов не останавливал машину? Это он вам так сказал?

- Ну, зачем же? Если бы даже он и не говорил, то это показал бы счетчик машины. Ежедневный итог счетчика мы записываем в цеховой журнал, и если бы машина стояла хотя бы пять-десять минут, это сразу бросилось бы в глаза.

- Сколько же поршней, хотя бы приблизительно, могла выпустить машина за эти полчаса?

- Не приблизительно, - чуть обиженно ответил Кантор, - а совершенно точно могу сказать: шесть штук, по пять минут на поршень.

- Кажется, на каждом поршне сама машина выбивает его выпускной номер?

- Конечно!

- И на бракованных экземплярах тоже?

- Разумеется.

- А можно узнать номера этих бракованных экземпляров?

- Можно, по специальному "Журналу брака". Мы в нем подробно отмечаем время и причины появления брака, номера бракованных экземпляров, меры, принятые для устранения брака.

- Любопытно. Порядок, достойный всяческой похвалы. Нельзя ли посмотреть этот журнал?

Перелистывая тощую книжку журнала, Хинский остановился на странице, которая особенно заинтересовала его.

- э 848 и э 849? Это именно те поршни, которые машина выпустила в вашем присутствии и которые затем пошли на склад брака?

- Совершенно верно.

- Значит, те сомнительные четыре экземпляра, о которых вы раньше сказали, могли иметь номер или непосредственно до э 848, или следовать сейчас же за э 849?

- Да... Но простите, товарищ... Что вас, собственно, интересует у нас? Технические вопросы или постановка учета на нашем заводе?

- И то и другое, - ответил Хинский, не поднимая головы и внося что-то в свою книжку.

- Зачем же это вам? - не удержался Кантор.

- Простая любознательность, - последовал равнодушный ответ.

Хинский встал, закрыл журнал, спрятал записную книжку в карман и, улыбаясь, протянул руку:

- Очень вам благодарен, товарищ Кантор. Простите, что отнял у вас столько времени. Больше мне пока ничего от вас не надо.

Хинский дружески кивнул Кантору и направился к двери.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ДНИ ГОРЯ И РАДОСТНЫХ УДАЧ

Очутившись в кабинете Ирины, Хинский вдруг почувствовал себя до странности неловко, скованно и не знал, с чего начать разговор.

Ирина встретила его приветливо, но молодой лейтенант видел, что на ее лице лежит отпечаток усталости, что глаза ее как бы пусты, глядят мимо, а опущенные углы рта неестественно старят ее молодое лицо.

"Семейные огорчения... - вспомнил Хинский слова директора, и ему стало жалко девушку. - Лучше без прелюдий, прямо к делу... Это отвлечет ее".

- Товарищ Денисова, - начал он, - вас, кажется, предупредил уже обо мне директор?

- Да, да, - ответила Ирина. - Пожалуйста. Чем я могу быть вам полезной?

- За последние три дня перед вашим приездом я успел ознакомиться с литейным цехом, с его технологическим процессом, машинами и аппаратурой. Но некоторые детали еще неясны мне, и я буду вам очень благодарен, если вы поможете мне понять их.

- Слушаю вас.

- Меня интересует работа дефектоскопа центробежно-литейной машины и других ее контрольно-измерительных приборов. Каким образом при их наличии машина все же выпускает иногда брак? Ведь приборы эти следят за всем технологическим процессом - от первой стадии до последней.

Больше того - вся работа машины так идеально автоматизирована и, если можно так выразиться, самоконтролируется, что, скажем, при получении негодного материала из мартеновского цеха она может самостоятельно, автоматически отказаться от его приема. А между тем брак, хотя и в ничтожных размерах, нет-нет да выпускается. В чем тут дело?

- Понимаю ваше недоумение, - слабо улыбнулась Ирина, и в глазах ее мелькнул отблеск живого интереса. - Понимаю... Вы правильно оценили машину. И возлагать на нее ответственность за брак, в любых случаях его появления, будет нечестно. В браке всегда виноват человек, руководящий машиной. В примере, который вы привели, виноваты мы и виноваты сознательно. Мы не даем машине останавливаться при поступлении случайной порции негодного расплавленного металла из мартеновского цеха. Ведь остановка нашей машины дезорганизует работу всего завода, которая строго согласована. Мы предпочитаем выпустить одну-другую заведомо бракованную деталь, лишь бы не останавливать для ремонта машину и тем самым все другие связанные с ней механизмы. Но пока машина выпускает этот брак, который все равно в производство не пойдет, а автоматически отправится на склад бракованных изделий, мы всегда можем на ходу или исправить повреждение, или сигнализировать мартеновскому цеху, что материал идет негодный, не стандартный.

Впрочем, и это делает автоматически сама машина.

- Но в таком случае часть завода, связанная с вашей машиной, все равно будет работать впустую, не получая от вас необходимого материала для своей работы - ни доброкачественного, ни бракованного!

- Нет! То гнездо в транспортере, которое осталось пустым, проходя на своем пути через контрольный пункт, заденет рычажок сигнализатора, и он пошлет сигнал на склад запасных деталей. Склад автоматически пошлет по своему транспортеру доброкачественную деталь в пустое гнездо первого транспортера, перехватив его по дороге, и работа других машин не нарушится.

- Какой сложный и замечательно слаженный организм - ваш завод! -

не мог скрыть своего восхищения Хинский.

- Наш завод почти полностью автоматизирован, - улыбаясь и с обычной в таких случаях гордостью ответила Ирина.

На бледном лице ее появилась легкая краска, глаза оживились.

"Вот и жизнь вернулась... - подумал Хинский, не сводя глаз с Ирины. - Славная девушка..."

- Вы сказали, товарищ Денисова, что в ошибках машины всегда виноват человек. В чем же он виноват? Заинтересовавшись этой стороной дела, я просмотрел цеховой "Журнал брака". Возьмем наудачу любой из происшедших у вас случаев. Их так мало, что вы их, вероятно, помните.

Ну вот, например, выпуск двух бракованных поршней под номерами 848 и

849. Кто виноват в их выпуске и в чем конкретно его вина?

Ирина опустила глаза, с ее лица медленно сошел румянец. С минуту она помолчала, видимо справляясь с охватившим ее волнением, потом снова взглянула на Хинского.

Все, что она рассказала затем - история бракованных поршней и причины их появления, - было уже хорошо известно ее собеседнику.

- Так... - медленно протянул Хинский. - Товарищ Кантор рассказал мне любопытный случай, показывающий, как дефектоскопы способны все-таки пропускать недоброкачественную продукцию. Это произошло, с теми четырьмя поршнями, которые последовали за двумя, явно бракованными, о которых мы сейчас говорили. Что тут, по-вашему, могло произойти с дефектоскопом?

- Мы до сих пор сами не знаем, что именно с ним произошло и чем объяснить этот случай.

- Но вы пытались разобраться в нем? Я думаю, что этот случай очень интересен и с теоретической и с практической точки зрения. Тут, мне кажется, очень помог бы эксперимент, то есть сознательное повторение этого процесса в искусственных условиях. Как вы думаете?

- Не знаю, товарищ Хинский. Мы не производили таких экспериментов.

- А жаль... Такое исследование в лабораторных условиях было бы очень полезно.

- Да, пожалуй, - согласилась Ирина.

- А вообще-то говоря, как вы думаете, можно произвести такой эксперимент? Ну, скажем, тут же, в вашем цехе, вы могли бы при мне исказить показания дефектоскопа так, как это произошло тогда?

Задача, по-видимому, заинтересовала Ирину. Она задумалась, в глазах отразилась напряженная работа мысли.

- Любопытно... - тихо, точно про себя, говорила она, -

действительно, очень любопытно...

Хинский молча наблюдал за Ириной, за бессознательной игрой ее глаз, за меняющимся выражением лица.

Вдруг Ирина улыбнулась, перевела глаза на Хинского и, слегка смущенная его пристальным взглядом, сказала:

- Нашла! Мне кажется, я сумею это сделать!.. Пойдемте в цех! Я сейчас же попробую...

Она вскочила и, не оглядываясь, быстро направилась к двери, ведущей из кабинета в тихо гудящий цех.

Хинский встал, готовый следовать за ней.

В этот момент радиочасы громко сыграли коротенькую мелодию: восемнадцать часов.

Хинсйий остановился на первом же шагу. Как быстро и незаметно пролетело время! В восемнадцать тридцать назначен его доклад у капитана Светлова.

- Простите, Ирина Васильевна, - остановил он девушку. - Мне очень жаль, но через полчаса я должен явиться на важное свидание. Я едва успею. Мне страшно жаль, что не смогу присутствовать при этом интереснейшем эксперименте. Разрешите мне завтра опять увидеться с вами и узнать, чем он кончился.

- Пожалуйста, - держась за ручку двери, сказала Ирина, уже мысленно стоявшая у машины.

- В четырнадцать часов. Не возражаете?

- Пожалуйста. Я буду здесь.

Посторонний человек нашел бы довольно невежливым такое прощание хозяйки со своим гостем. Но молодой лейтенант, видимо, был на этот счет другого мнения, так как не скрывал своего явного удовольствия и тихонько посвистывал, выходя на заводской двор.

x x x

Эксперимент долго не удавался. Приходилось, не прекращая работы машины, следить за правильными показаниями дефектоскопа о качестве каждого изготовленного поршня и лишь после этого производить опыт искажения показаний.

Лишь поздно вечером, возбужденная и радостная, Ирина получила наконец первые положительные результаты: рентгеноснимок дефектоскопа получился смутный, на нем нельзя было ничего разобрать. После этого она сознательно впустила в машину немного воздуха.

Кантор в полном недоумении следил за Ириной. Но на все его вопросы следовал один ответ: эксперимент.

Из машины вышел новый, сверкающий чистотой отделки поршень - без тревожного звона, без полосы краски. Дефектоскоп, на время искусственно изолированный от всего, что происходило внутри машины, не смог сигнализировать о явном браке.

Около полуночи взволнованная и усталая Ирина вернулась домой.

Но за ночь этот туман рассеялся, горе вернулось, и душа Ирины вновь заныла от боли. Где Дима? Что с ним? Жив ли? Здоров ли?

Грустная и подавленная, она работала в своем кабинете, поджидая Хинского.

Лишь на короткое время ее вывело из этого состояния сообщение утреннего выпуска "Радиогазеты" о трагической гибели во льдах ледокола

"Чапаев", о спасении почти всей команды и пассажиров, кроме четырех погибших и трех пропавших без вести. Фамилии этих людей были Ирине неизвестны. Но она огорчилась за Лаврова, подумала, какой это удар для него, и позвонила ему. Автомат-секретарь сообщил ей, что Лаврова нет в Москве и что он через день-два вернется. Ирина подивилась сама на себя: как она могла забыть, что действительно Лавров третьего дня улетел из Москвы на обследование каких-то заводов!

Ровно в четырнадцать часов послышался стук в дверь, и чей-то незнакомый хриплый голос спросил:

- Можно?

- Войдите!

Вошел Хинский. Ирина испуганно откинулась на спинку кресла.

Хинский был неузнаваем.

За одну ночь, казалось, тяжелая, изнурительная болезнь состарила его. Черты бледного, словно воскового лица обострились, плечи ссутулились как будто под тяжестью горя.

- Разрешите... - пробормотал он, опускаясь в кресле и забыв даже поздороваться с Ириной.

Ирина молча кивнула головой. После минуты растерянного молчания она нерешительно и тихо спросила:

- Что с вами, товарищ Хинский? Что-нибудь случилось? Вы больны?

- Так, знаете... Несчастье... Личное несчастье, - тихо ответил Хинский. - Вы слышали сегодня радиосообщение... о гибели "Чапаева"?

- Да, слышала.

- Там был мой лучший друг... мой начальник и второй отец...

- Погиб? - слабо вскрикнула Ирина.

- Не знаю, - горестно развел руками Хинский. - Пропал... без вести...

- Там три фамилии...

- Его фамилия Комаров...

- Да, да... - с глубоким участием в голосе сказала Ирина. -

Помню... Но зачем думать сразу о худшем? В сообщении ничего не говорится о его гибели. Может быть, он остался где-нибудь на льду...

Через день-два его отыщут... Ведь уже, наверное, идут поиски! Не надо смотреть так безнадежно. В сущности, для этого нет никаких оснований...

- Вы так думаете? - с пробудившейся надеждой спросил Хинский. -

То же самое говорит и капитан Светлов... Это мой... приятель...

хороший знакомый... - объяснил он.

- Ну, вот видите, - тепло улыбнулась Ирина. - И все, конечно, так думают. Место гибели "Чапаева" известно в точности. Далеко от этого места оставшимся там людям уходить некуда. Вот увидите, через несколько дней наши полярные геликоптеры благополучно отыщут их.

- Вы знаете, Ирина Васильевна, - оживленно повернулся к ней Хинский, - я считаю, что самое главное здесь - это быстрейшая организация розысков. И я надеюсь, что министр сделает все, чтобы ускорить их. А теперь перейдем к делу. Как кончились ваши эксперименты, Ирина Васильевна?

- Я считаю, что очень удачно. Я нашла некоторые условия, при которых дефектоскоп не в состоянии следить за процессами, происходящими внутри машины в то время, когда она выпускает брак.

- Правда? Это действительно удача. Как же вы достигли этого.

- Я нашла два метода. Не знаю, может быть есть и другие... Первый заключается в том, что дефектоскоп до необходимой степени изолируется от этих процессов, на него как бы надеваются темные, мутные очки.

Настолько мутные, что сквозь них почти ничего нельзя разобрать. И снимок он будет выдавать более яркий или более мутный - пожеланию оператора...

- А второй способ?

- Второй способ... - начала Ирина, но закончить не успела.

Тихий гудок телевизефона прервал ее.

- Простите... одну минуту... - сказала она Хинскому и включила экран.

В его овале появилась голова директора, чем-то явно взволнованного. Бросив мимолетный взгляд на Хинского, он глухо произнес:

- Здравствуйте, товарищи. Ирина Васильевна, будьте добры зайти ко мне сейчас же... Да... Извинитесь перед товарищем Хинским, но дело очень срочное. Я вас недолго задержу.

- Хорошо, Виктор Андреевич. Сейчас буду у вас.

Оставшись один в кабинет, Хинский задумался: "Нет, это совсем не так просто. Зачем строить иллюзии, зачем обманывать самого себя?

Столько же шансов за то, что Комаров остался на льду, сколько и за то, что он погиб... Ведь был страшный взрыв..."

За дверью, сквозь тихий гул работающего цеха, послышались твердые шаги. Дверь распахнулась. Хинский открыл глаза. У двери стоял плотный человек небольшого роста, с седыми усами, высоким выпуклым лбом и острыми живыми глазами.

Человек долго и внимательно рассматривал Хинского, словно стараясь запомнить его, потом, оглядев кабинет, тонким, певучим голосом произнес:

- Ирина Васильевна, очевидно, вышла. Вы ее ожидаете, товарищ?

- Да. Она скоро вернется.

- Вы не знаете, куда она ушла?

- Директор ее вызвал к себе...

Хинскому не понравилось настойчивое и пристальное внимание этого человека, и он сам не сводил с него глаз, ставших под конец не менее настойчивыми и пристальными.

- Ага! Благодарю вас! - вежливо сказал человек и повернулся с намерением выйти.

Навстречу ему из цеха метнулась фигура Кантора и заступила дорогу.

- Простите, товарищ Акимов, я забыл вам сказать...

Едва Кантор успел произнести эти несколько слов, как человек стремительно надвинулся на него. Кантор в недоумении оборвал фразу и должен был попятиться на шаг. Дверь захлопнулась, и Хинский опять остался один.

В то же мгновение он оказался на ногах. Кровь бросилась ему в лицо, сердце сильно забилось.

Так вот он какой, Акимов! Как же было не узнать его? Фотоснимок не совсем удачный... Почему он так пристально смотрел? Знает? Понял?

Узнал? Ах, нехорошо! Не надо было отвечать таким же пристальным взглядом... Интересный тип. Совсем не такой серый, как на снимке.

Видимо, умный, сильный враг... Надо держать ухо востро...

Хинский прошолся несколько раз по кабинету - от двери к противоположной стене. Время шло, а Ирина не возвращалась. У Хинского уже начинало иссякать терпение. Наконец открылась дверь.

Ирина вошла, как слепая, пошатываясь. Подойдя к столу, она схватилась за него, как будто опасаясь упасть. Хинский услышал ее шепот:

- Не может быть... Не может быть... Это не он...

Хинский бросился к ней:

- Что с вами, Ирина Васильевна? Что случилось?

Руки Ирины упали со стола, она пошатнулась.

Хинский подхватил ее и повел к креслу. Усадив Ирину, он быстро налил из графина воды и подал ей стакан.

- Выпейте, Ирина Васильевна, - бормотал он. - Что случилось?

Она сделала несколько глотков, мелко стуча зубами о край стакана.

- Он тоже там, - бормотала она. - Не может быть... Как он туда попал?.. Что же это такое?.. Кик же это могло быть?

- Кто? О ком вы говорите, Ирина Васильевна? Успокойтесь. Возьмите себя в руки.

Глотая слезы, то и дело прикладывая платок к покрасневшим глазам, Ирина торопливо заговорила:

- Это мой брат... Дима... Мальчик мой... Сначала Валя, теперь Дима тоже там, пропал без вести... Но это не Антонов, это мой Дима...

Потому что с ним Плутон... Мне сейчас сказал это наш директор, он получил радиограмму из Архангельска... Там сказано про мальчика Антонова... Только нет, это мой Дима. Он убежал из дому... Дима с Плутоном...

- Говорите, говорите, Ирина Васильевна! - едва сдерживая волнение, сказал Хинский. - Прошу вас... Это очень важно. Вы не можете себе представить, как это важно! И для вас и для... меня.

Последняя фраза поразила Ирину. Она внезапно пришла в себя, с недоумением, почти недоверчиво взглянула на Хинского и замолчала.

Через минуту она тихо спросила:

- Почему и для вас, товарищ Хинский?

"Спугнул... - с досадой подумал Хинский. - Ну, теперь ничего не поделаешь... Надо идти до конца".

Пристально глядя на Ирину, он отогнул обшлаг на рукаве. Под обшлагом сверкнул золотой значок.

Ирина перевела глаза на Хинского, и вдруг лицо ее вспыхнуло. Она встала и протянула ему обе руки.

- Теперь я все понимаю, товарищ Хинский! Не могу вам передать, как я рада!

Через пятнадцать минут Хинский знал всю историю исчезновения Димы, все, что сделала до сих пор Ирина в поисках его, и почему она думает, что мальчик Вадим Антонов с "Чапаева" в действительности ее брат Дима.

После некоторого молчания Хинский задумчиво сказал:

- Да, возможно, что вы правы. Одно присутствие Плутона говорит за это. И наши данные подтверждают ваше мнение...

- Ваши данные?.. - с удивлением воскликнула Ирина. - Значит, вы знаете что-то о Диме?

- Вот именно "что-то"... Нам не было известно, кто он на самом деле, какова его настоящая фамилия. И если этот мальчик с "Чапаева"

действительно ваш Дима, то сегодняшний день для меня - день большого горя и большой удачи. - Он вздохнул и, помолчав, продолжал: - С первого же дня вылета этого мальчика из Москвы, или даже за день до этого, он находился уже под нашим наблюдением, как и лицо, сопровождающее его.

- Вы возвращаете мне жизнь, - сказала Ирина. - Значит, с ним ничего дурного не могло случиться? Правда?

- До момента взрыва "Чапаева" ничего дурного с ним не случилось.

И, вероятно, не случится, если он на льду вместе с моим начальником.

Будем надеяться, что их отыщут... Вы мне сами только что говорили об этом. Не правда ли?

Ирина нерешительно кивнула головой и спросила:

- А кто же этот человек, который сопровождает Диму?

Хинский с минуту колебался, но, взглянув на Ирину и увидев ее жадно устремленные на него глаза, измученное бледное лицо, решил не обманывать девушку.

- Его фамилия Коновалов, раздатчик грузов ВАРа на "Чапаеве"...

Впрочем - поспешно поправился он, - Коновалов или Петров - фамилия вам ничего, вероятно, не скажет. Вернемся к Диме. Если этот мальчик с

"Чапаева" действительно ваш брат... Но надо твердо убедиться в этом.

Для этого вам придется зайти завтра в одиннадцать часов в мой служебный кабинет... Вы знаете, где помещается наше министерство? Там вы пройдете в комнату номер триста один. Вам будет приготовлен пропуск. Вы сможете прийти?

- Конечно, конечно! - поспешно согласилась Ирина.

- Еще одна просьба, Ирина Васильевна. Принесите с собой какие-нибудь вещи вашего брата, которые он чаще всего держал в руках незадолго до своего исчезновения, но которых после этого меньше всего касались руки других лиц. Какие-нибудь книги, тетради, твердые - лучше всего лакированные - вещи из детского хозяйства. Ну, прощайте. До завтра. Не приходите в отчаяние. Будем надеяться, что все кончится благополучно.

На другой день в кабинете Хинского Ирина, забыв обо всем на свете, смотрела на фотоснимок. Она словно переживала настоящую встречу с вернувшимся к ней живым и здоровым братом.

- Это он... Это Дима... - говорила она. - Даже будь этот прекрасный снимок в тысячу раз хуже, я узнала бы своего мальчика. И Плутон здесь! Посмотрите на эту славную морду...

Ирина вдруг остановилась, с недоумением продолжая пристально рассматривать фотоснимок.

- Не понимаю... Что это значит? Каким образом он попал сюда? -

Она подняла глаза на Хинского.

- Кто? - быстро спросил Хинский, приподнимаясь с кресла, и потянулся через стол к фотоснимку в руках Ирины. - О ком вы говорите, Ирина Васильевна?

- Об этом человеке рядом с Димой, - продолжала Ирина, указывая на снимок. - Ведь это Березин Николай Антонович. Как он здесь очутился вместе с Димой?

Хинский на минуту закрыл глаза и медленно опустился в свое кресло. Он чуть не задохнулся от этой неожиданной, совершенно невероятной удачи и должен был некоторое время помолчать, чтобы прийти в себя. Загадка красного электромобиля раскрывалась.

- Вы вполне уверены, что узнали этого человека? - спросил он наконец, сам не веря своей удаче.

- Ну, конечно, это Березин! - без тени сомнения ответила Ирина. -

Как же мне его не узнать, если он несколько лет подряд был нашим другом, часто приходил к нам! Только последние год-два он не бывает у нас... Я и не подозревала, что они с Димой встречаются. Или это просто случайность? Вы не знаете?.. Они сняты, я вижу, на каком-то дворе.

Вокруг сад, густые кусты. И домик маленький, словно загородный коттедж, не правда ли?

Хинский кивнул головой:

- Да, это на окраине Москвы.

- Но как же они там очутились? И к тому же вместе?

Хинский помолчал и, не глядя на Ирину, пожал плечами.

- Право, не могу сказать.

На столе прозвучал гудок телевизефона. Хинский включил аппарат.

На экране появилась голова Лебедева, главного дактилоскописта.

- А! - воскликнул Хинский. - Ну что? У вас есть уже какие-нибудь результаты?

- Да, товарищ лейтенант! - последовал ответ с экрана. -

Дактилоскопических оттисков было найдено много, особенно на пеналах.

Эти оттиски полностью совпадают с прежними, уже имеющимися у нас.

Фотоснимки будут вам доставлены к вечеру.

- Очень хорошо! - произнес Хинский. - Благодарю вас, товарищ Лебедев.

Лебедев исчез с экрана. Выключив аппарат, Хинский повернулся к Ирине:

- Итак, Ирина Васильевна, я могу вам теперь твердо, вполне уверенно сказать, что ваш брат там... на льду. Будем надеяться, что он вместе с Комаровым, моим начальником, и Карцевым, главным электриком

"Чапаева". Нам уже известно, что в ближайшие дни, как только в районе гибели ледокола установится погода, поиски начнутся с разных сторон.

Хинский на минуту задумался, потом поправил раструб диктофона, стоявшего возле Ирины, и бесстрастным, немного официальным тоном продолжал:

- Теперь побеседуем о другом. Расскажите мне все, что вы знаете о Березине: кто он? Где живет? Где работает? Давно ли вы знакомы с ним?

Почему он перестал бывать у вас? Должен вас заранее предупредить: все что вы сегодня видели и слышали здесь, все, что вы в дальнейшем сообщите мне перед этим диктофоном, вы обязаны хранить о полной тайне, никому, даже самому близкому человеку, не рассказывать. Этого требуют высшие государственные интересы и благо нашей родины. Вы поняли меня?

- Поняла, товарищ лейтенант, - громко и отчетливо ответила Ирина.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР

- Я спрашиваю тебя, разве мы стали хуже? Разве разучились работать? В чем дело? Вот мой министр рассказывает, как он производил десять лет назад поворот Аму-Дарьи к Каспийскому морю. Работа, кажется, не маленькая! Не было ни одной аварии, ни одного несчастного случая! Почему же у нас не так? Заводы дают нам великолепную продукцию, но среди лучших материалов, инструментов, машин то тут, то там обязательно попадается что-нибудь с дефектом... Происходит авария, задерживается строительство, срывается график...

Лавров шагал по комнате, заложив руки за спину. Он сильно изменился за последний год. Втянулись щеки, глубокая складка прорезала переносицу, синие глаза стали острее, смотрели тревожно, настороженно.

Ирина сидела в своем любимом уголке на диване, в обычной позе -

поджав под себя ноги. Опустив голову, она механически сматывала и разматывала какой-то шнурок.

При последних словах Лаврова Ирина подняла голову и пристально взглянула на него:

- Что ты хочешь сказать, Сережа?

Лавров продолжал быстро шагать по комнате, словно не слыша вопроса Ирины.

- После великолепно проведенных строек на Ангаре и Аму-Дарье, -

продолжал он, - кто мог бы ожидать таких неполадок на арктических работах, хотя бы эти работы и были в десять, в сто раз крупнее по масштабу? А некоторые из этих неполадок по своему характеру положительно похожи на преступления! Дефектные насосы твоего завода, один из которых привел к аварии на шахте номер три, нашлись после проверки еще в двух шахтах. Это ошибка? Ладно! Пусть. На шахту номер три посылают негодный георастворитель. Я успел тогда вмешаться и быстро исправить положение. Это что? Тоже ошибка? - все более волнуясь и торопясь, словно предупреждая возражения Ирины, говорил Лавров.

Но Ирина сидела молча, снова опустив голову на грудь.

- Хорошо, пусть так. Но дальше! Почему электроход "Танкист" ушел на шахту номер пять с теми грузами, которые были нужны шахте номер семь, и потом пришлось "Рабочему" свернуть с пути, чтобы принять эти грузы и отвезти их по назначению в шахту номер семь? А запоздания выхода некоторых кораблей из портов? Разве перечислишь все! Между тем я собственными глазами вижу, как работают люди. Они засыпают меня новыми изобретениями. Команды кораблей из сил выбиваются, чтобы ликвидировать задержки и прибыть вовремя куда надо. Заводы десятки раз проверяют качество своей продукции, прежде чем выпустить ее. А на шахтах люди работают, забывая о себе, об опасностях. Ведь несмотря ни на что, большая часть шахт уже наполовину готова! А первая, третья, седьмая и десятая уже проходят наклонные соединительные тоннели...

- Кстати... - внезапно оживившись, перебила Лаврова Ирина. -

Месяца два назад, случайно заменив заводского контролера-выпускающего, я обнаружила брак в нашей продукции и задержала его. Почему-то вмешался Акимов - знаешь, начальник производства, которого назначили вместо меня - и выпустил этот брак.

- И ты смолчала, Ирина? - остановившись, воскликнул Лавров.

- Нет, я заявила протест директору. Тот расследовал дело и немедленно попросил ВАР вернуть этот злосчастный ящик. А через несколько дней пришло письмо помощника Березина с сообщением, что этот ящик уже погружен в Мурманске на электроход, неизвестно какой, и что послана радиограмма на шахты о возврате ящика. Однако до сих пор его не получили, и где он - неизвестно.

- Вот, вот! Видишь? Вот как идет у нас работа. Знаешь ли, Иринушка... все это и гибель "Чапаева" наводит на страшные мысли...

- "Чапаева"? - прошептала Ирина и заплакала. - Дима, Димочка...

мальчик мой...

Лавров порывисто обнял ее.

- Иринушка... милая!.. Зачем я напомнил тебе о нем?

Она быстро вытерла глаза, встряхнула головой и тихо сказала:

- Я тебя пять дней не видела, Сережа...

- Да, да... - торопливо ответил Лавров, не сводя с нее любящих глаз. - Но я был в Туле, на заводах...

- Ну вот, - продолжала Ирина. - Через два дня после твоего отъезда я получила радиограмму от начальника Архангельского порта. То есть не я лично - директор моего завода. Начальник порта боялся, что нанесет мне удар... Мой директор постепенно познакомил меня с радиограммой...

- Ну... ну... - торопил Лавров насторожившись.

- В радиограмме начальник порта сообщал, что вся команда и пассажиры "Чапаева" благополучно перешли на борт "Полтавы", кроме четырех человек, погибших на глазах капитана при попытке перепрыгнуть со льда на вездеход, и трех, которые пропали без вести. Среди этих трех пропавших был мальчик Дима Антонов с собакой Плутоном, большим ньюфаундлендом. Начальник порта спрашивал, не мог ли этот мальчик оказаться моим братом, о котором я запрашивала портовое управление две декады назад. Ты ведь помнишь, что сейчас же после исчезновения Димы московская милиция разослала повсюду его приметы... Вот он и отыскался, - прошептала Ирина. - Отыскался, чтобы тут же исчезнуть...

И при каких обстоятельствах!

- Какие же у них предположения о судьбе этих трех человек? -

спросил Лавров.

- По словам начальника порта, капитан "Чапаева" предполагает, что один из них, главный электрик ледокола, безусловно остался на льдине, а другие два, очевидно, погибли при взрыве, хотя очень возможно, что и они сошли на лед, к главному электрику, с которым подружились в пути.

Начальник порта, кроме того, сообщает, что с мыса Желания, с островов Визе и Уединения четырнадцатого сентября, то есть завтра, вылетят геликоптеры на поиски пропавших. До сих пор в центре Карского моря свирепствовали шторм и пурга, а с четырнадцатого ожидается улучшение погоды.

Ирина замолчала, нервно сматывая шнурок на пальце. Потом прибавила:

- Между прочим, это же подтверждает лейтенант государственной безопасности Хинский.

- Лейтенант государственной безопасности? - повторил с удивлением Лавров. - Что же он тебе подтвердил по поводу людей с "Чапаева"? И откуда он появился у тебя, этот Хинский?

- Он приходил к нам на завод, - уклончиво ответила Ирина, - за разными справками по делу об аварии на шахте номер три. Ну, вот он мне и сказал, что среди трех пропавших без вести находится его начальник и друг... Хинский был в очень подавленном состоянии. Когда он узнал предположение начальника Архангельского порта о том, что Дима остался с его другом на льду, Хинский подтвердил это с полной определенностью.

Он мне даже сообщил, с кем Дима попал на "Чапаев"...

- Вот как! - продолжал удивляться Лавров. - С кем же?

- Какой-то Коновалов, Георгий Николаевич, взял Диму с собой. Этот Коновалов ехал раздатчиком грузов по пути "Чапаева"...

- Коновалов! - воскликнул Лавров.- Постой... постой... Ведь я подписывал недавно... да, да, декады две назад... командировку какому-то Коновалову для работы в шахте номер шесть.

- Что ты говоришь, Сережа! Ты не ошибаешься?

- Да нет же! Я теперь отлично припоминаю... Обычно я такие командировки не подписываю. Это делает заведующий отделом кадров. Но тут... - Лавров задумался, потом медленно сказал: - Странно... Березин мне рекомендовал этого человека и просил дать ему работу на шахте.

Энтузиаст, мол, горит желанием... И просил моей личной записки к начальнику строительства шахты. Я и написал эту записку на своем бланке. Странно, что же это за человек, который способен увозить детей? И как мог Березин рекомендовать такого человека?

Лавров стоял посредине комнаты, бледный, задумчивый.

- Но Коновалов, по-видимому, жив, и у него можно будет узнать о Диме, - сказала Ирина оживившись.

- Да, да, - ответил Лавров, видимо думая о своем. - Я поговорю с ним. Я еду завтра на эту шахту. После гибели грузов вместе с

"Чапаевым" она может оказаться в тяжелом положении. Навигация кончилась, а подводными лодками далеко не все можно доставить зимой. -

И Лавров прибавил, словно про себя: - "Чапаев", "Чапаев"... Одно к одному... Неужели я прав?..

Ирина внимательно смотрела на Лаврова.

- Ты что-то начал говорить мне о "Чапаеве", - тихо сказала она. -

Его гибель на что-то раскрыла тебе глаза... Что ты этим хотел сказать, Сережа?

- О "Чапаеве"? Да... Но это пока догадки, Ирина. Рано еще высказывать их вслух. А знаешь, неплохо было бы и мне повидаться с Хинским. После разговора с ним и мы с тобой поговорили бы, Иринушка...

- Вряд ли успеем, Сережа, - сказала Ирина. - Через несколько дней я улетаю с Порскуновым.

- Что? - с изумлением посмотрел на Ирину Лавров. - С Порскуновым?

Полярником? Куда?

- На Карское море. Искать Диму.

- Но это же безумие, Ира! - воскликнул пораженный Лавров. -

Подумай! Ты сама только что сказала, что завтра со всех концов Карского моря люди вылетают на поиски. Они отлично снаряжены, они знают свое море, у них специальные полярные геликоптеры. Что ты хочешь делать, Ира? Родная моя, не безумствуй... Одумайся...

- Не беспокойся, Сережа, - твердо ответила Ирина. - Ничего ужасного не будет. Порскунов не хуже, а может быть, лучше других летчиков знает это море. У него тоже полярный геликоптер. И кроме того... - На лице Ирины отразилось страдание. - Я не могу... Пойми, Сережа, милый, не могу сидеть здесь в бездействии, пассивно ждать вестей от других...

Голос Ирины задрожал, и она замолчала, опустив глаза.

Лавров долго и печально смотрел на нее.

- Лети, Иринушка, - тихо сказал он, поцеловав ее в лоб. - Ты права. Горе легче переносится в борьбе с ним. Лети, дорогая. Летчики, конечно, сделают свое дело хорошо, но тебе будет действительно легче.

Если бы я мог отлучиться, сам полетел бы с тобой... - Он опять помолчал и добавил, упрямо, с какой-то угрозой нахмурив брови: - А я скоро вернусь и поговорю с Хинским. Он неспроста приходил к вам на завод. Нет, если он не придет ко мне - я сам пойду к нему, когда, вернусь с шахты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В МЕЖШАХТНОМ ТОННЕЛЕ

Солнечный луч щекочуще пробивался в глаза, губы спящего Лаврова невольно складывались в счастливую улыбку.

Гудок телевизефона прогнал дремоту. Лавров открыл глаза, и на него сразу нахлынули мысли о приезде, о будничных заботах, деловых разговорах с Кундиным.

Скромно убранная комната была залита желтым солнечным светом наружных фонарей: широкие полосы света наискось падали на пол и на подушки постели.

Телевизефон настойчиво гудел. Лавров протянул руку к столику и включил экран. Появилось лицо Кундина - начальника строительства шахты номер шесть. Его добрые голубые глаза, толстые губы и клочковатая бородка какого-то линялого цвета вызвали у Лаврова улыбку.

- С добрым утром, Сергей Петрович, - пропел тенорком с экрана Кундин. - Отдохнули с дороги?

- Отлично, Григорий Семенович! - весело ответил Лавров. - Даже заспался. Спасибо, что разбудили.

- Разрешите зайти за вами. Пойдем вместе в столовую, позавтракаем, там скажете мне, как вы хотите провести первый день.

Или, может быть, у себя завтракать будете?

- Пойдемте в столовую. Там, на людях, веселей. Заходите за мной.

Высокий, широкоплечий Кундин казался еще выше рядом со своим маленьким сухощавым спутником. У крыльца столовой Кундин остановил выходившего оттуда коренастого человека с бритым смуглым лицом и густой черной шевелюрой.

- Как себя чувствуете у нас, товарищ Курилин? Привыкли, надеюсь?

- И, обращаясь к Лаврову, прибавил: - Наш новый работник, Сергей Петрович, третьего дня прибыл с "Полтавой". Прислан из ВАРа начальником склада вместо Максимова. Товарищ Курилин, это Сергей Петрович Лавров, заместитель министра ВАРа.

Курилин быстро и пронзительно посмотрел на Лаврова и молча пожал протянутую ему руку.

- Спасибо, - ответил он Кундину. - В общем, чувствую себя недурно, если не говорить о... о...

Он замялся, как будто не находя слов.

- А, понимаю, - улыбнулся Кундин, внимательно и заботливо заглядывая ему в глаза. - Сверху?

Он указал на свод. Курилин кивнул утвердительно.

- Ничего, - успокаивающе сказал Кундин. - Это общая участь всех новичков. Первые два-три дня они испытывают чувство угнетения и легкой тревоги от сознания, что над их головой - толща воды в несколько сот метров...

- Эти ощущения очень скоро и бесследно проходят, - прибавил Лавров. - Думайте, что над вами черное беззвездное небо. И еще: надо поскорей научиться владеть скафандром и выходить на дно моря.

- Я уже два дня занимаюсь этим, - ответил Курилин, глядя через плечо Лаврова. - Мой учитель, главный метаморфизатор Садухин, кажется, доволен моими успехами. Вчера с полудня я даже участвовал в аврале. И сейчас туда иду.

- Это что за аврал?- обратился Лавров к Кундину.

- Я объявил несколько дней назад, с приходом к нам "Полтавы", аврал по уборке с морского дна всех выброшенных ею грузов. Желаю успехов, товарищ Курилин.

- Много грузов? - спросят Лавров, попрощавшись с Курилиным.

- Очень много! Не знаю, когда управимся. Все свободные от вахт и дежурств работаю на дне.

- Давайте после завтрака и мы примем участие в аврале, -

предложил Лавров. - Кстати, о "Полтаве", у них все в порядке?

В большой светлой столовой они устроились за столиком у окна, выбрали и заказали себе завтрак. Народу было мало. Почти все знали Лаврова по его предыдущим приездам на шахту, и ему приходилось все время здороваться с подходившими к столику людьми.

- Как будто в порядке, - продолжал разговор Кундин. - Хотя после гибели "Чапаева" и до прихода "Литке" были легкие сжатия льдов, но, в общем, ни "Полтава", ни "Щорс" не пострадали.

Кундин громко вздохнул и показал головой.

- А пропавших пока не нашли, Сергей Петрович? Каково им среди льдов!

Обычно бледное лицо Лаврова, казалось, еще более побледнело.

- Вы думаете, они живы? - спросил он. - Среди них - мальчик с собакой.

- Да, да...

- Мы с ним очень дружили. Это брат моей подруги... Славный мальчик.

Кундин сочувственно вздыхал, слушая историю исчезновения Димы из Москвы.

Через час Лавров и Кундин, надев скафандры, вы шли из поселка через проходную камеру порт-тоннеля на морское дно. От поселка во все стороны тянулись широкие стеклянные дороги, освещенные цепочками ярких электрических фонарей. Туманными перламутровыми пятнами фонари расплывались вдали, в зеленоватой темноте глубин. Идущее по радиусам дороги соединялись внешними и внутренними кольцами. Между ними на морском дне были густо рассыпаны огоньки - там в облаках ила бродили темные фигуры людей в скафандрах. Порой над дном поднимались большие круглые шары, и люди вели их за собой, как слонов.

- Видите? - сказал, указывая на огоньки, Кундин. - Это все неубранные грузы.

- Да, работы хватит на несколько дней. Возьмемся вон за ту громадину.

Они сошли с дороги на мягкое, пушистое дно и, разрезая плечом воду, взмучивая ил, направились к огромной полузарывшейся бочке.

На ней лежал двойной парашют с горящей наверху небольшой лампочкой. В таком виде груз был спущен на дно с "Полтавы". Кундин приподнял край парашюта, нащупал под ним аппарат со сжатым воздухом и нажал кнопку. Парашют стал медленно раздуваться, потом всплыл над бочкой и немного погодя, превратившись в шар, приподнял ее со дна.

Увлекаемый Лавровым и Кундиным за стропы, шар поплыл невысоко над дном, унося тяжелый груз. По дороге катился свободный электрокар.

Кундин поднял руку и остановил его. Маневрируя шаром, они опустили бочку на площадку машины, и через минуту она скрылась среди других электрокаров, катившихся по дороге к поселку.

Лавров и Кундин принялись готовить к отправке большой тяжелый ящик, затянутый в блестящую непромокаемую ткань и обвязанный накрест веревкой. Лавров молчал, отдавшись своим мыслям. И пока руки, почти механически, работали, в голове возникали то мысли о Диме и всех опасностях, окружающих его, то воспоминания о Березине. Неужели его догадки правильны? Неужели Николай... И Коновалова он рекомендовал...

Скорей бы, скорей вернуться в Москву, повидаться с Хинским! Как мог Николай пойти на это? Почему? Зачем?

- Держите же строп, Сергей Петрович! - раздался испуганный голос Кундина. - Вырвется! Ах, черт возьми! Так и есть!

Наполненный шар взвился и быстро понесся вверх, готовый исчезнуть в темноте вместе со своим грузом. Но следом за ним, словно торпеда, взлетела закованная в сталь человеческая фигура. Это был Лавров, мгновенно пустивший в ход винт скафандра. На поверхности океана -

льды, и если они в движении, шар будет раздавлен или разорван ими.

Тогда тяжелый груз, быстро падая вниз, может случайно обрушиться на кого-нибудь из работающих. Ничего ужасного, конечно, не произошло бы -

все люди в скафандрах. Но и в скафандре почувствовать такой удар неприятно - может ушибить или поранить.

Примерно на сотом метре от дна Лавров настиг беглеца и схватился за болтавшийся в воде строп. Одновременно из глубины вынырнул еще один тускло поблескивающий силуэт, и человек в скафандре схватил второй свободный строп. Лавров остановил свой винт, дотянулся до кнопки, регулирующей подъемную силу шара, и выпустил из него немного воздуха.

Шар пошел на снижение. Тогда Лавров направил луч своего фонаря на человека. Сквозь прозрачный шлем он узнал Курилина.

- Ого! - приветливо окликнул его Лавров. - Быстро же вы освоились со скафандром! Спасибо за помощь. Как раз вовремя.

- Не за что, Сергей Петрович, - сдержанно улыбнулся Курилин, вися на стропе с остановленным винтом. - Отлично знал, что помощь вам не нужна, и поднялся просто для тренировки.

- Со стороны посмотреть, как вы управляетесь со скафандром, ни за что не скажешь, что новичок... Вы где тут работаете?

Оба одновременно стали на дно. Освобожденный от их тяжести, шар опять натянул стропы и приподнял груз. В облаках ила приближался Кундин.

- А вон на дороге мой электрокар, - ответил Курилин Лаврову. - Я ехал за новым грузом к внешнему кольцу.

- Вот и отлично. Забирайте наш ящик и нас кстати подвезете к поселку. Едем домой, Григорий Семенович, - обратился Лавров к Кундину.

- Надо еще в тоннеле побывать.

Григорий Адамов - Изгнание владыки - 04, читать текст

См. также Адамов Григорий (Григорий Борисович Гибс) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Изгнание владыки - 05
x x x Но, прежде чем спуститься в тоннель, пришлось, по предложению Ку...

Изгнание владыки - 06
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ В ШАХТЕ э 6 До параллели пролива Шокальского плыли ...