СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Уаймен Стенли Джон
«Красная кокарда (The Red Cockade). 1 часть.»

"Красная кокарда (The Red Cockade). 1 часть."

Пер. с англ. А. Б. Михайлова

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. МАРКИЗ ДЕ СЕНТ-АЛЭ

Когда мы дошли до террасы, которую мой отец построил незадолго до своей смерти и которая, извиваясь под окнами замка, отделяет дом от нового луга, маркиз де Сент-Алэ окинул местность презрительным взглядом.

- Что же вы сделали с садом? - спросил он, скривив губы.

- Мой отец перенес его в другую сторону, - отвечал я.

- Туда, где его не видно...

- Да его не видно из-за кустов роз.

- Английская мода, - сказал он, вежливо пожимая плечами. - Вам больше нравится, чтобы у вас перед глазами была эта трава?

- Да.

- А эти посадки? Ведь они совсем закрывают вид на деревню...

- Да, пожалуй.

Маркиз громко рассмеялся.

- Я замечаю, что таков обычный образ действий тех, кто распинается за народ, за его свободу и братство. Они любят народ лишь издали. В Сент-Алэ я предпочитаю, чтобы мои крестьяне были всегда у меня на глазах и видели, в случае необходимости, позорный столб. Кстати, что вы сделали со своим, виконт? Он прежде стоял как раз против подъезда?

- Его сожгли, - отвечал я, чувствуя, что кровь ударила мне в голову.

- Это, вероятно, тоже сделал ваш отец? - переспросил он, глядя на меня с удивлением.

- Нет, нет, - упрямо твердил я, презирая самого себя за то, что стыжусь маркиза. - Это велел я. Мне кажется, что подобные вещи отжили свой век.

Маркиз был старше меня лет на пять. Но эти пять лет, проведенные им в Париже и Версале, давали ему значительное преимущество передо мной.

Помолчав немного, он переменил тему и заговорил о моем отце. В его словах было столько уважения и любви, что мое раздражение быстро улеглось.

- Когда я впервые убил птицу на охоте, мы были тогда с ним, - сказал Сент-Алэ с присущей ему с детства обворожительностью.

- Это было двенадцать лет тому назад.

- Совершенно верно. В те поры за мной бегал по пятам и считал меня великим человеком некий юноша с голыми ногами. Но я уже и тогда подозревал, что рано или поздно он станет разъяснять мне права человека. Ах, Боже мой! Я должен забрать от вас Лун, виконт, иначе вы сделаете из него такого же реформатора, как и вы сами. Впрочем, - прервал он самого себя с легкой улыбкой, - я приехал сюда не за этим. У меня есть к вам другое дело, в высшей степени для вас важное, виконт.

Я почувствовал, что опять краснею, хотя и по другой причине.

- Мадемуазель вернулась домой? - спросил я.

- Вчера. Завтра она едет с моей матерью в Кагор. Я надеюсь, что самым интересным впечатлением в этой поездке будет виконт де Со.

- Мадемуазель в добром здравии? - довольно неловко спросил я.

- Вполне, - вежливо отвечал маркиз. - Завтра вечером вы убедитесь в этом сами. Думаю, вы не откажетесь предоставить себя в ее распоряжение на недельку-другую?

Я поклонился. Услышать эту новость я рассчитывал еще на прошлой неделе, но не от маркиза, а от Луи, заменявшего мне брата.

- Отлично, в таком случае вы должны сказать это и самой Денизе! - воскликнул Сент-Алэ. - В ней вы найдете отличную собеседницу. Сначала, конечно, она будет застенчива, - продолжал он, надевая перчатки. - Сестры в монастыре, несомненно, боятся каждого мужчины как волка, но ведь женщины в конце концов всегда остаются женщинами, и через неделю все обойдется. Итак, смею надеяться видеть вас у себя завтра вечером.

- Я буду у вас непременно, маркиз.

- Почему вы зовете меня "маркиз", а не Виктор, как раньше? - спросил он, дотронувшись рукой до моего плеча. - Мы совсем скоро породнимся... А пока проводите-ка меня до ворот. Мне что-то еще надо было сказать вам... Но что именно?..

Оттого ли, что он действительно не мог вспомнить, или же потому, что считал неуместным заговорить об этом теперь, но он смолк и продолжил беседу, лишь пройдя половину аллеи.

- Слышали вы об этом протесте? - вдруг спросил он.

- Да, - неохотно отвечал я, смутно чувствуя тревогу.

- Вы, конечно, подпишите его?

Именно этот вопрос, видимо, вызвал заминку в нашей беседе. Настала моя очередь колебаться, но уже с ответом.

Протест, о котором маркиз говорил, предполагалось подать в собрание дворянства в Кагоре. Целью его было выразить неодобрение нашим представителям в Версале, которые согласились заседать с третьим сословием (*).

(*) - До революции 1789 - 1794 гг. население Франции было разделено на три сословия: духовенство, дворянство и третье сословие, включавшее в себя лиц от крупного буржуа до нищего крестьянина, с ведущей ролью в нем буржуазии.

Я лично считал этот шаг непоправимой ошибкой, хотя он и был одобрен королем. Лица же, составившие упомянутый протест, не хотели бы никаких реформ и стояли за сохранение своих привилегий. И я медлил с ответом, не желая насиловать своих убеждений.

- Итак, как же? - спросил опять маркиз, видя, что я молчу.

- Думаю, что нет, - ответил я, вспыхнув.

- Вы не считаете возможным поддержать протест?

- Не считаю.

- А я-то думал, что вы это сделаете, - воскликнул он, громко смеясь. - Но ведь это пустяки, а нам необходимо действовать единодушно. Сейчас это только и нужно.

Я покачал головой. Мы дошли до ворот, где приезжавшие в замок оставляли своих лошадей. Слуга уже вел их к нам.

- Послушайте, - настойчиво продолжал Сент-Алэ, - неужели вы думаете, что из этих Генеральных штатов (*), которые его величество так неразумно разрешил собрать, могло выйти что-нибудь хорошее? Они собрались 4 мая, а теперь уже 17 июля, и до сего времени они не сделали ничего путного. Ровно ничего. Теперь их распустят, и всему будет положен конец.

- Для чего же в таком случае подавать протест? - тихо спросил я.

- Это я вам сейчас объясню, - снисходительно промолвил он, ударяя хлыстом по носкам своих башмаков. - Разве вы не слышали последней новости?

- Какой новости? - осторожно осведомился я.

- Король уволил Неккера (**).

(*) - Генеральные штаты - высший орган сословного представительства. Созывались во Франции с 1302 г. по 1789 г.

(**) - Неккер Жак (1732 - 1804) - женевский банкир, живший во Франции. В 1777 г. был назначен генеральным директором финансов. В 1788 г. сыграл заметную роль в подготовке и созыве Генеральных штатов. Эмигрировал в сентябре 1791 г.

- Первый раз слышу! - воскликнул я, пораженный.

- Да, да, банкир уволен, а через неделю будут распущены и Генеральные штаты, Национальное собрание или как там им угодно называть это собрание. Чтобы укрепить короля в его мудром решении, мы должны показать ему свое сочувствие, должны действовать, должны протестовать.

- Уверены ли вы, однако, маркиз, - спросил я, разгоряченный этой новостью, - что народ отнесется к этому совершенно спокойно и будет терпеть свою участь? Никогда еще не было такой холодной зимы, никогда еще не было такого неурожая, как прошлый год. Кроме того, теперь их надежды ожили, умы возбуждены выборами...

- Не беспокойтесь, виконт, все обойдется благополучно, - сказал он со странной улыбкой. - Я знаю Париж и могу вас уверить, что там уже нет фронды (*), хотя Мирабо (**) и пытается играть роль Ретца (***). Теперь этот мирный Париж не восстанет. Будут два-три голодных бунта, но с ними управятся две роты швейцарцев.

(*) - Фронда - букв. праща (франц. fronde) - общественное движение во Франции в 1648 - 1653 гг., направленное против абсолютизма, представленного правительством Мазарини.

(**) - Мирабо Оноре Габриель, маркиз (1749 - 1791) - деятель революции, происходивший из аристократов. Перед революцией опубликовал несколько памфлетов против правительства. В 1789 г. после того, как дворянство Прованса отвело его кандидатуру в Генеральные штаты, был избран депутатом от третьего сословия Экса и Марселя. Напуганный взятием Бастилии, стал искать союза с королевской властью.

(***) - Рец (Retz) Франсуа Поль де Гонди (1613 - 1679) - парижский архиепископ и кардинал. Во времена Фронды добивался положения первого министра, используя то оппозицию народных масс, то поддержку буржуазии, то союз с "партией принцев".

Поверьте, что с этой стороны опасности нет никакой.

Но эта новость возбудила во мне оппозиционный дух.

- Не знаю, - холодно произнес я. - Не думаю, что дело так просто, как оно вам представляется. Королю надо добыть денег, или ему грозит банкротство. А у народа нет средств дать эти деньги. Вот почему я не думаю, что все будет по-старому.

Маркиз быстро взглянул на меня неожиданно злыми глазами.

- Вы хотите сказать, виконт, что вы не желаете, чтобы все было по-старому?

- Я думам, что прежнее положение вещей невозможно, - резко сказал я. - Так долго продолжаться не может.

Минуты две он ничего не отвечал, и мы молча стояли напротив друг друга: я по одну сторону ворот, он по другую. Над нами простиралась холодная листва, а сзади тянулась пыльная дорога, раскаленная июльским солнцем. Лицо Сент-Алэ было красно и носило решительное выражение. Но вдруг это выражение переменилось: он рассмеялся тихим вежливым смехом и с легким пренебрежением пожал плечами.

- Не будем спорить, - промолвил он. - Надеюсь, что и вы подпишите протест. Подумайте об этом, виконт. Подумайте, ибо, - прибавил он, весело глядя на меня, - мы даже не знаем, что может зависеть от этого.

- Конечно, необходимо сначала обдумать это дело, - спокойно сказал я.

- Именно, хорошо подумать, прежде чем отказываться, - подхватил он, отвешивая мне поклон и на этот раз не улыбаясь.

Потом он повернулся к своей лошади и с помощью слуги сел в седло. Подобрав узду, он склонился ко мне.

- Конечно, - тихо сказал он, глядя на меня испытующим взглядом, - договор есть договор. Монтекки и Капулетти, как и ваш позорный столб, уже вышли из моды. Однако мы все должны идти или одной дорогой или разными. По крайней мере, я так думаю.

И, приятно кивнув головой, как будто он высказал какой-нибудь комплимент, а не угрозу, маркиз тронул лошадь, оставив меня в одиночестве.

Мысли неслись в моей голове вихрем, один план сталкивался с другим, пока я наконец не побрел обратно под тень деревьев.

Невозможно было ошибаться в значении слов маркиза: несмотря на всю свою вежливость, он в сущности предлагал мне выбирать между родством с его семьей, о чем так усердно хлопотал мой отец, и политическими взглядами, воспитанными во мне также моим отцом и укрепившимися после года пребывания в Англии.

После смерти отца я остался один в моем замке и жил, мечтая о Денизе де Сент-Алэ, которая должна была стать моей женой, и которой я со времени ее возвращения из монастыря еще не видел. В словах Сент-Алэ, очевидно, заключалась угроза с этой стороны. Внезапно мое раздражение показалось мне смешным. Мне было двадцать два года, ему - двадцать семь и он диктовал мне условия. Для него мы были деревенские увальни, а он явился к нам из Парижа и Версаля учить нас...

Уже через полчаса после того как мы расстались, у меня был готов план сопротивления. Остальную часть дня я провел, обдумывая тот путь, на который я хотел вступить. Я то перечитывал послание де Лианкура, в котором он развивал свой план реформ, то раздумывал насчет обмена мнений, которым удостоил меня Рошфуко во время его последнего приезда в Лушон. Я был не одинок в своих раздумьях о новом курсе. Но управляющий маркиза Сент-Алэ Гаргуф, например, до которого в этот день, очевидно, тоже дошла весть о падении Неккера, и не подозревал, к чему это может привести. Наш кюре, аббат Бенедикт, ужинавший вчера со мной, также не видел ничего дальше своего носа.

Слышал эту новость, конечно, и сын содержателя гостиницы в Кагоре, но и он не мог подозревать, что скипетр скоро упадет на дорогу. В июле 1789 года, увы, еще никто не видел, что старая Франция, старый мир умирает.

Однако, были признаки, которые можно было видеть простым глазом. По дороге в Кагор я видел сам опустошения, произведенные лютой зимой: почерневшие каштановые деревья, побитые виноградники, вымерзшие рисовые поля, общую привычную бедность, грязные хижины, тусклые стекла, соленных женщин, собиравших какую-то траву. Но бросалось в глаза и многое другое, еще более страшное - толпы людей около мостов и на перекрестках, неизвестно чего ожидавшие. В их безмолвии чувствовалось скрытое недовольство, их потупленные глаза и впавшие щеки таили угрозу. Голод совсем измучил их. Выборы принесли с собою возбуждение.

Подъезжая к Кагору, я не встречал таких зловещих признаков, но только некоторое время. Они вновь явились в другой форме.

Опоясанный блестящей Лотой, защищенный валами и башнями, город производил впечатление гнезда под скалами. Бесподобный мост, изъеденный временем собор, огромный дворец - все это сильно действовало на зрителя, даже увиденное не в первый раз. Но в этот день не это бросалось в глаза. Когда я спустился к рыночной площади, там продавали хлеб под охраной солдат с примкнутыми штыками. Жадные взгляды толпы, заполнившей всю площадь, полуголые фигуры, сморщенные лица, глухой ропот - все это так захватило меня, что я почти не замечал ничего другого.

Поражало то равнодушие, с которым относились к происходящему те, кого привело на площадь любопытство, дело, или привычка. Гостиницы были переполнены дворянством, съехавшимся на местное дворянское собрание. Они выглядывали из окон и вели спокойные разговоры, словно у себя в замках. Перед собором прохаживалась группа мужчин и женщин, равнодушно посматривая на толпу. Мне случалось слышать, что у нас во Франции образовались два мира, столь же далекие друг от друга, как ад и рай.

Все, что я видел в этот вечер, подтверждало верность этого замечания.

В маленьком сквере находилась лавочка, где продавались газеты и брошюры. Она была набита людьми. Все другие лавки из опасения погрома были закрыты. В последних рядах толпы я заметил управляющего маркиза Сент-Алэ-Гаргуфа. Он о чем-то беседовал с крестьянами. Проходя мимо, я слышал, как он сказал им:

- Ну что, накормило вас ваше Национальное собрание?

- Пока еще нет, - резко отвечал один из крестьян. - Но я слышал, что через несколько дней все будут сыты.

- Не они вас накормят. Для чего им кормить вас? - грубо заметил управляющий.

- Пожалуй, что и так... Говорят...

В это время Гаргуф заметил меня. Он поклонился и замолк. Через минуту я увидел в середине громко беседовавшей группы моего кузнеца Бютона. Сообразив, что он замечен, Бютон угрюмо взглянул на меня и так же угрюмо поплелся домой.

Бывая в городе, я всегда останавливался в гостинице "Трех королей". Содержатель ее, Дюри, подает ужин для дворянства в восемь часов.

У Сент-Алэ в Кагоре был собственный дом, где у него, как предупреждал меня маркиз, в этот вечер собралось несколько гостей. Я нарочно опоздал, чтобы избежать частных разговоров с маркизом. Комнаты были уже ярко освещены, на лестнице стояли лакеи, из окон доносились звуки музыки. Мадам де Сент-Алэ считалась гостеприимной хозяйкой. Она обыкновенно устраивала так, что ее гости разбивались на живописные, оживленные группы; модные в то время кружева, брильянты, напудренные парики, красные каблуки - все это придавало ее салону очень элегантный вид.

Едва войдя в гостиную, я понял, что передо мной политическое собрание. Здесь были все, кто потом должен был заседать в дворянском собрании. И, однако, пробираясь между гостями, я почти не слышал серьезного разговора: все спорили о достоинствах итальянской и французской оперы, о Гитри и Бьянки и т. п. Казалось, что хозяйка дома, собрав у себя в салоне все, что было лучшего в провинции, думала об одних развлечениях. В известной степени она достигла желаемого. Трудно было не попасть под обаяние этой атмосферы духов и музыки, болтовни и быстрых взглядов.

В дверях я встретился со старинным другом моего отца - Гонто, разговаривавшим с двумя Гаринкурами.

Он улыбнулся мне и рукой сделал знак идти дальше.

- В самую крайнюю комнату. Глядя на вас, я хотел бы опять помолодеть.

Я постарался быстро проскочить мимо него. Затем мне пришлось столкнуться с тремя дамами, задержавшими меня такими же бессодержательными разговорами. Наконец навстречу попался Луи: он схватил мою руку, и мы некоторое время простояли вместе. В его глазах была тревога. Он спросил, не видал ли я Виктора.

- Я видел его вчера, - отвечал я, отлично понимая, зачем он спрашивает об этом.

- А Денизу?

- Пока нет. Я еще не имел удовольствия ее видеть.

- В таком случае, идем. Моя мать рассчитывала, что вы придете пораньше. Что вы думаете насчет Виктора?

- Он уехал в Париж Виктором, а вернулся сюда важной персоной, - смеясь, отвечал я.

Луи слабо улыбнулся и с видом страдания поднял брови.

- Боюсь, что это правда. Он как будто не совсем доволен вами. Но разве мы обязаны исполнять все его желания? Идем же, однако. Мать и Дениза в самой дальней комнате.

С этими словами он повел меня вперед. Сначала надо было пройти через карточную комнату. Но у дверей последней комнаты столпилось столько народа, что войти туда удалось не сразу.

Посередине этой небольшой комнаты стояла сама маркиза, разговаривавшая с аббатом Менилем; тут же находились две-три дамы и Дениза де Сент-Алэ.

Она сидела на кушетке возле одной из дам. Мой взгляд, естественно, устремился на нее. Одета она была во все белое, и я невольно был поражен ее детским видом. Высокий напудренный парик и жесткое, вышитое золотом, платье придавали ей некоторую величавость, но все же она была слишком миниатюрна, и я почувствовал даже легкое разочарование. Увидев меня, сидевшая около нее дама что-то сказала ей, и девочка вдруг вспыхнула, как кумач. Наши взоры встретились... Слава Богу, глаза у нее такие же, как у Луи! Она быстро потупила взор и еще мучительней покраснела.

Я подошел к маркизе поздороваться и поцеловал ее руку, которую она, не прерывая разговора, мне протянула.

- Однако такая власть, - продолжал аббат, пользовавшийся репутацией философа, - безо всяких ограничений! Если употребить ее во зло...

- Король слишком добр для этого, - улыбаясь, отвечала маркиза.

- Когда около него хорошие советники, конечно. А дефицит?

Маркиза пожала плечами:

- Его величество должен получить деньги.

- Но откуда? - спросил аббат, в свою очередь пожимая плечами.

- Король был слишком добр с самого начала, - продолжала маркиза с оттенком суровости. - Он должен был заставить их внести указ о налогах в реестр. Впрочем, парламент ведь всегда уступал. И теперь то же будет.

- Парламент - да, - отвечал аббат со снисходительной улыбкой, - Но нынче речь идет не о парламенте, а о Генеральных штатах.

- Генеральные штаты распускаются, а король остается.

- Могут возникнуть беспорядки...

- Этого не будет, - с тем же самоуверенным видом ответила маркиза. - Его величество предупредит их.

И, сказав еще два-три слова с аббатом, она повернулась ко мне.

- А, ветрогон! - произнесла она, ударяя меня веером по плечу и бросив на меня взгляд, в котором смешивались любезность и некоторая строгость. - Судя по тому, что мне передавал вчера Виктор, я даже не была уверена, что вы явитесь сюда сегодня. Вы уверены, что это вы сами?

- Мне свидетельствует об этом сердце, - отвечай я, прикладывая руку к груди.

- В таком случае приведите его в должный порядок, сударь. И, повернувшись, она церемонно подвела меня к дочери.

- Дениза, это виконт де Со, сын моего старого друга. Виконт, это моя дочь. Может быть, вы постараетесь занять ее, пока я продолжу наш разговор с аббатом...

Бедная девочка, очевидно, жестоко страдала весь вечер в ожидании этого момента. Она сконфуженно присела в реверансе; я стоял перед ней, держа в руках шляпу. Стараясь поймать сходство между ней и тем смуглым тринадцатилетним ребенком, каким я ее помнил, я вдруг неизвестно почему оробел сам.

- Вы изволили вернуться домой на прошлой неделе, мадемуазель? - спросил я наконец.

- Да, монсеньер, - шепотом отвечала она, не поднимая глаз.

- Для вас здесь все, должно быть, так ново.

- Да, монсеньер.

- Сестры в монастыре были, конечно, добры к вам? - снова начал я после некоторого молчания.

- Да, монсеньер.

- А вам не жалко было расставаться с ними?

- Нет, монсеньер.

Почувствовав, вероятно, банальность своих ответов, Дениза вдруг быстро взглянула на меня. Я заметил, что она готова расплакаться. Это привело меня в ужас.

- Мадемуазель, - торопливо сказал я, - не бойтесь меня. Что бы ни случилось, вам не надо бояться меня. Прошу вас, смотрите на меня, как на друга, как на друга вашего брата. Луи мой...

Не успел я докончить фразы, как вдруг послышался какой-то треск, что-то ударило меня в спину. Пошатнувшись, я почти упал девушке на руки. Кругом звенели стекла, кричали перепуганные дамы. Минуты две я не мог сообразить, что такое произошло, и очнулся лишь когда Дениза в ужасе схватила меня за руку. Обернувшись назад, я увидел, что окно сзади меня было выбито большим камнем, лежавшим тут же на полу. Он-то и ударил меня в спину.

II. ИСПЫТАНИЕ

Комната быстро наполнилась перепуганными лицами, и не успел я прийти в себя, как вокруг образовалась уже целая толпа, засыпавшая меня вопросами "что случилось?". Впереди всех был Сент-Алэ. Все говорили разом; дамы, стоявшие сзади и не видевшие меня, кричали, и мне было очень трудно рассказать все происшедшее. Впрочем, разбитое стекло и лежавший на полу камень говорили сами за себя.

В одну минуту зрелище погрома раздуло в целую бурю страсти, тлевшие под пеплом мнимого спокойствия.

- Долой каналий! - раздалось несколько голосов.

- Обнажайте шпаги, messieurs, - кричал кто-то сзади.

Несколько гостей, предводительствуемые Сент-Алэ, который горел желанием отомстить за нанесенное его дому оскорбление, бросились, толкая друг друга, к дверям. Гонто и два-три человека постарше пытались удержать их, но все их доводы были тщетны. Через минуту комната была почти пуста. Мужчины выбежали на улицу с обнаженными шпагами. Явилось с дюжину услужливых лакеев с факелами. Вся улица наполнилась двигающимися тенями и огнями.

Негодяи, бросившие камень в окно, конечно, убежали заблаговременно, и гости скоро стали возвращаться обратно: одни - сконфуженные вспышкой овладевшего ими гнева, другие - со смехом, третьи - с тайным сожалением о своих выпачканных башмаках. Многие, отличавшиеся более страстным темпераментом, продолжали еще кричать об оскорблении и угрожали мщением. В другое время все происшествие показалось бы пустяком, но теперь, когда нервы у всех были в высшей степени натянуты, оно получило крайне неприятный и угрожающий оттенок.

Пока гости отыскивали на улице виновников этого происшествия, в разбитое окно образовалась тяга. От движения ветра занавесь приблизилась к подсвечникам и разом вспыхнула. Ее удалось, однако, быстро сорвать. Тем не менее запах гари распространился по всем комнатам. Испуганные лица женщин, разбитое окно, запах гари - все это производило такое впечатление, как будто комната подверглась настоящему разгрому.

Меня не удивило, что Сент-Алэ, вернувшись с улицы, помрачнел еще больше.

- Где моя сестра? - спросил он резко, почти грубо.

- Она здесь, - отвечала маркиза.

Дениза давно уже подбежала к ней и крепко держалась за нее.

- Ее не ушибло?

- К счастью, нет, - отвечала маркиза, лаская девушку. - Жаловаться может только виконт де Со.

- Спасите меня от друзей, не так ли, монсеньер, - сказал Сент-Алэ с нехорошей усмешкой.

Это меня взбесило. Смысл, который он придавал этим словам, был ясен.

- Если вы предполагаете, - резко сказал я, - что я знал о таких выходках...

- Что вы что-нибудь знали? Конечно, нет, - с беззаботным видом возразил он. - Мы еще до этого не дошли. Невозможно предположить, чтобы кто-либо из присутствующих сделался сообщником этих негодяев. Однако это может дать нам хороший урок, господа, - продолжал он, обращаясь к окружавшим его гостям. - И этот урок говорит, что нам должно крепко держать свое, иначе мы все пропадем.

Гул одобрения прошел по комнате.

- Надо защитить наши привилегии.

Человек двадцать заявили о том, что они вполне с этим согласны.

- Выставить наше знамя! - продолжал оратор, поднимая руку. - Теперь или никогда!

- Теперь, теперь!

Кричали уже не одни мужчины, но и женщины. Вся комната с энтузиазмом вторила ему. Глаза мужчин блестели, слышалось их тяжелое дыхание, щеки загорелись румянцем. Здесь даже самый слабый приобретал влияние и кричал так же громко, как и другие.

Я никогда потом не мог дать себе полного отчета в том, что произошло, никогда не мог уяснить себе, было ли все это подготовлено заранее, или же вдруг родилось само собой, из охватившего всех энтузиазма.

Пока от раздававшихся криков звенели стекла, и все внимание было сосредоточено на маркизе де Сент-Алэ, он выступил вперед и театральным жестом обнажил шпагу.

- Господа! - воскликнул он. - Мы все одного образа мыслей, здесь у всех одни и те же слова. Так пусть у нас будет и единый образ действий. В то время, как весь мир сражается для того, чтобы завладеть чем-нибудь, мы одни думаем только о защите. Соединимся, пока не поздно, и докажем, что мы еще в состоянии бороться. Мы знаем о клятве в Jeu de paume 20 июня (*).

(*) - Речь идет о знаменитом "Заседании в Зале для игры в мяч" 20 июня 1789 г., на котором изгнанные из Национального собрания депутаты общин поклялись в том, что не разойдутся ни по чьему приказу и будут собираться до тех пор, пока не выработают конституции.

Давайте поклянемся 22 июля. Мы не будем поднимать рук, как эти говоруны, которые чего только не обещают. Мы поднимем наши шпаги. Как дворяне, дадим клятву стоять за права и привилегии нашего сословия.

В ответ поднялся такой крик, что заколыхалось пламя. Его было слышно и на улице и, вероятно, даже на рынке, находившемся довольно далеко. Многие выхватили шпаги и размахивали ими над головами. Дамы махали платками и веерами.

- В большую залу! В большую залу! - раздались голоса.

Повинуясь этому приказу, все бросились, толкаясь и теснясь, в соседнюю комнату.

Между этими людьми были, конечно, такие, кто не разделял общего энтузиазма. Многие только делали вид, что они увлечены, но не было никого, кто пошел туда так неохотно, с таким тяжелым сердцем, как я. Ясно сознавая дилемму, встававшую передо мной, но разгоряченный и раздраженный, я не мог найти выхода из нее.

Если бы я мог незаметно выскользнуть из комнаты, я сделал бы это без малейшего колебания. Но лестница была, как нарочно, на противоположном конце залы, и от нее меня отделяла густая толпа. Кроме того, я чувствовал, что Сент-Алэ не спускает с меня глаз: в нем заговорила кровь, и он, видимо, решил не дать мне ускользнуть.

Не теряя надежды, я продолжал стоять у двери в залу. Вдруг маркиз обернулся лицом прямо ко мне. Около него образовался круг. Наиболее неугомонная молодежь продолжала кричать: "Да здравствует дворянство!". Сзади образовался второй круг из присутствовавших дам.

- Господа! - закричал маркиз. - Обнажите ваши шпаги!

В мгновение ока приказание было исполнено, и блеск шпаг отразился в зеркалах. Сент-Алэ медленно обвел всех глазами и устремил взор на меня.

- Виконт де Со, - вежливо промолвил он, - мы ждем вас.

Все разом обернулись ко мне. Я хотел что-то сказать, но только махнул рукой, чтобы Виктор оставил меня в покое. Я надеялся, что во избежание скандала он пойдет на это.

Но меньше всего он думал об осторожности.

- Не угодно ли вам последовать нашему примеру? - мягко - продолжал он.

Уклоняться было уж невозможно. Сотни глаз, любопытных и нетерпеливых, устремились на меня. Лицо мое пылало.

В комнате вдруг водворилось молчание.

- Я не могу этого сделать, - промолвил я наконец.

- Почему же, позвольте спросить? - с прежней мягкостью обратился ко мне Сент-Алэ.

- Потому, что я не вполне разделяю ваши взгляды. Мой образ мыслей вам известен, маркиз, и я твердо держусь его. Я не могу дать клятвы.

Движением руки он остановил с полдюжины дворянчиков, готовых закричать на меня.

- Тише, господа! - сказал он. - Тут не место угрозам. Виконт де Со - мой гость, и я отношусь к нему с уважением, хотя не могу сказать того же про его убеждения. Полагаю, надо избрать другой способ. Я не решаюсь входить с ним в споры сам.

Но, если вы позволите, - обратился он к матери, - чтобы Дениза сыграла на этот раз роль сержанта, набирающего рекрутов, то, может быть, ей удастся предупредить разрыв.

Это предложение вызвало громкое одобрение. Кто-то захлопал в ладоши, женщины замахали веерами. Маркиза продолжала стоять, улыбаясь, как сфинкс, и молчала. Потом она повернулась к дочери, которая, услышав свое имя, старалась съежиться так, чтобы ее не было и заметно.

- Подойди сюда, Дениза, - сказала маркиза. - Попроси виконта де Со оказать честь сделаться твоим рекрутом.

Девушка тихо вышла вперед. Видно было, как она вся дрожала. Никогда не забуду этого момента, когда стыд и упрямство попеременно овладевали моей душой по мере ее приближения ко мне. Быстрая, как молния, мысль подсказала мне, в какую ловушку я попал. Но мучительнее всего был момент, когда бедная девушка, с трудом преодолевая свою застенчивость, остановилась передо мной и прошептала несколько слов, которые едва можно было понять.

Ответить ей отказом, по понятию всех этих господ, было невозможно. Это было бы такой же грубостью, как и ударить ее. Я чувствовал это всеми фибрами души. И в то же время я осознавал, что согласиться на ее просьбу значит признать себя одураченным, признать себя жертвой ловкой западни, показать себя трусом. Одно мгновение я колебался между гневом и жалостью. Затем, взглянув на все эти лица, глядевшие на меня вопросительно и злобно, я тихо сказал:

- Мадемуазель, я не могу.

- Монсеньер!

Это крикнула сама маркиза, и голос ее резко и пронзительно раздался в комнате. Его звуки сразу рассеяли туман, в котором работал мой мозг. Я окончательно стал самим собой. И, повернувшись к неб, поклонился.

- Не могу, маркиза, - отвечал я твердо, не испытывая более никаких сомнений. - Мой образ мыслей известен вам тоже, и я не могу лгать даже ради мадемуазель.

Едва я успел промолвить последнее слово, как чья-то перчатка, брошенная невидимой рукой, ударяла меня в грудь. Все, находившиеся в комнате, казалось, вдруг помешались. Крики: "Негодяй! Вон предателя!" - так и носились в воздухе. Шпаги замелькали перед моими глазами, десятка два вызовов обрушилось на мою голову. Тогда я еще не знал, как безжалостна возбужденная толпа. Изумленный и оглушенный всем этим шумом, еще более усиливавшимся криками дам, я невольно отступил вглубь комнаты.

Маркиз де Сент-Алэ, соскочив с кресла и отклоняя рукой устремленные на меня шпаги, бросился прямо ко мне.

- Господа, слушайте! - закричал он, заглушая гул толпы. - Это мой гость. Он более не принадлежит к нашему кругу, но он должен уйти отсюда цел и невредим.

- Дайте дорогу виконту де Со!

Все неохотно повиновались ему и, отхлынув в обе стороны, образовали широкий проход до двери. Маркиз повернулся вновь ко мне и отвесил самый, что ни есть церемонный поклон.

- Прошу вас следовать сюда, господин виконт, - сказал он. - Маркиза более не задержит вас.

С пылающим лицом я последовал за ним по узкой блестящей полоске, отражавшей на паркете свет канделябров, между двумя рядами насмешливых лиц. Никто не вступился за меня, и я прошел до двери среди мертвой тишины. Здесь маркиз остановился, мы раскланялись друг с другом, и я вышел из комнаты.

Пока я пересекал вестибюль, любопытная толпа лакеев, наполнявших его, смотрела на меня во все глаза. Но я не замечал ни их дерзости, ни даже самого их присутствия, а лишь двигался, как человек оглушенный, потерявший способность мыслить. Так длилось до тех пор, пока я не вышел из дома. Холодный воздух привел меня в чувство, и первой дала о себе знать злость. Я вошел в дом Сент-Алэ, обладая многим, а вышел из него, лишенный всего - друзей, репутации, невесты. Я вошел сюда, полагаясь на старинную дружбу наших семей, маркиз же своей хитростью лишил меня всего.

Сначала мне пришла в голову мысль, что я сглупил, что я должен был уступить. Встав на выбранный мною путь, я не мог предвидеть всего, что меня ожидало, не мог быть уверенным, что старая Франция действительно отходит в вечность. Мне приходилось считаться с понятиями того круга, к которому я принадлежал. Шагая по дороге, я раздумывал, как мне поступить завтра - бежать отсюда или принять вызов. Ибо завтра...

Народное собрание - неожиданно пришло мне в голову. Эти слова сразу дали новый поворот моим мыслям. Вот где я могу отомстить!

Ночь я провел в лихорадке. Раздражение подстрекало честолюбие, усиливало злость против касты и любовь к народу. Перед моими глазами проходили все признаки нищеты и страдания, виденные еще вчера. Рассвет застал меня шагающим по комнате из угла в угол. Когда старый Андрэ, служивший еще моему отцу, вошел в комнату с письмом, он увидел, что я не раздевался.

Несомненно, до него уже дошли слухи о том, что вчера случилось. Не обращая внимания на его мрачный вид, я распечатал письмо. Подписи под ним не было, но я узнал почерк Луи.

"Уезжайте домой и не показывайтесь на собрании. Они хотят вызвать вас на поединок один за другим. Уезжайте из Кагора немедленно, иначе вы будете убиты."

Вот и все. Я горько улыбнулся при виде слабости человека, который только и мог, что предупредить друга.

- Кто принес письмо? - спросил я Андрэ.

- Какой-то слуга, сударь.

- Чей?

В ответ он пробормотал, что он этого не знает. Я особенно его не расспрашивал. Андрэ помог мне переодеться и, когда я выходил из комнаты, вдруг спросил меня, в котором часу подавать лошадей.

- Для чего? - сказал я, пристально взглянув на него.

- Для отъезда, сударь.

- Но я не намерен уезжать сегодня, - произнес я тоном холодного неудовольствия. - О чем ты говоришь? Мы поедем обратно завтра вечером.

- Слушаю, сударь, - пробормотал он, продолжая возиться с моим платьем. - Но хорошо было бы уехать днем.

- Ты прочел это письмо? - с гневом закричал я. - Кто тебе сказал...

- Об этом знает весь город, - отвечал он, пожимая плечами. - Везде только и кричат: "Андрэ, убирайтесь поскорее с вашим барином!.. Андрэ, на твоего господина скоро наденут намордник!" Жиль подрался с одним из лакеев Гаринкура за то, что тот назвал вас глупцом. Ему разбили лицо. Что касается меня, то я уж устарел для драки. Стар я и для другого, - продолжал он с усмешкой.

- Для чего это другого?

- Для того, чтобы опять хоронить своего господина.

Помолчав с минуту, я спросил его:

- Неужели ты думаешь, что меня убьют?

- Так говорят все в городе.

- Послушай, Андрэ, ты ведь служил еще моему отцу. Неужто ты хочешь, чтобы я бежал отсюда?

Он в отчаянии всплеснул руками:

- Боже мой, я и сам не знаю, чего я хочу. Эти канальи погубят нас. Бог создал их только для того, чтобы они работали и ковыряли землю, иначе мы пропадем. И если вы за них заступаетесь...

- Молчи, - строго сказал я. - Ты ничего не понимаешь в этом. Ступай вниз и в другой раз будь осмотрительней. Ты рассуждаешь о канальях, а ты сам кто такой?

- Я, сударь? - воскликнул он в изумлении.

- Да, ты.

С минуту он смотрел на меня в полном остолбенении. Потом грустно покачал головой и вышел из комнаты. Несомненно, он был убежден, что я сошел с ума.

Он ушел, а я не двигался с места. Покажись я сейчас на улице, я тотчас же получил бы вызов и принужден был бы драться.

Поэтому я выжидал, когда начнется собрание; ждал в мрачной комнате наверху, терзаемый чувством одиночества. Не могу сказать, что я не ощущал искушения прибегнуть к способу, указанному Андрэ, но упорство, доставшееся мне от отца, удерживало меня на том пути, на который я встал. В четверть одиннадцатого, когда по моему расчету члены собрания уже явились на совещание, я сошел вниз. Щеки мои горели, глаза смотрели серьезно и строго. У двери стояли Андрэ и Жиль. Я приказал им следовать за мной к собору, где в доме дворянства назначено было собрание.

Впоследствии мне говорили, что если бы я был внимательнее, то я без труда заметил бы необычайное оживление на улицах. Густая толпа стояла на площади и прилегающих тротуарах. Лавки били закрыты, все дела прекращены, в переулках слышался сдержанный говор. Но я был так углублен в самого себя, что опомнился только тогда, когда, пересекая площадь, услышал, как один из стоявших там крикнул: "Да благословит вас Бог!", а другой: "Да здравствует Со!". Несколько встречных почтительно сняли передо мной шапки. Все это я заметил, но чисто механически. Через минуту я уже был на узкой улочке, ведущей от собора к дому дворянства. Она была вся заполнена лакеями, которые с трудом давали мне дорогу, посматривая на меня с любопытством и удивлением.

Проложив себе путь сквозь эту толпу, я вошел в вестибюль дома. Переход от солнечного света к тени, от оживления на улицах к безмолвию этой комнаты со сводами, поразил меня как-то особенно сильно. В тишине и сером полумраке помещения впервые предстала передо мной во всей ясности значительность шага, который я собирался сделать; и я повернул бы назад, если бы упрямство вновь не овладело моей душой. Шаги по каменным плитам уже гулко отдавались в царившей здесь тишине и отступать было поздно. Я слышал уже голоса за закрытыми дверями соседней комнаты. Сжав губы и решившись быть мужчиной, что бы меня не ожидало, я направился к этим дверям.

Я уже взялся за ручку двери, как вдруг с каменной скамейки, стоявшей У окна, кто-то быстро поднялся и остановил меня. То был Луи де Сент-Алэ. Он встал между мною и порогом.

- Остановитесь, ради Бога, - тихо и взволнованно произнес он. - Что вы можете сделать один против двухсот? Вернитесь назад... а я...

- А вы, - отвечал я с презрением, но так же тихо. Швейцар смотрел на нас с удивлением. - А вы... а вы поступите так же, как вчера.

- Не вспоминайте об этом! - серьезно сказал он и кровь прилила к его лицу. - Уходите, Со! Уходите и...

- И исчезайте?

- Да, исчезайте. Если вы это сделаете...

- Если я исчезну? - с яростью повторил я.

- Тогда все обойдется.

- Благодарю вас покорно, - медленно промолвил я, дрожа от злобы. - А сколько вам заплатят, граф, за то, что вы избавили собрание от меня?

Луи бросил на меня изумленный взгляд.

- Адриан!

Но я был беспощаден.

- Я вам больше не Адриан, граф. Я Адриан только для моих друзей.

- Стало быть, я уже не ваш друг?

Я презрительно поднял брови.

- После вчерашнего вечера? Неужели вы думаете, что вы вели себя как подобает другу? Я пришел в ваш дом как гость, а вы устроили для меня ловушку, сделали меня предметом ненависти и насмешек...

- Разве я это устроил? - воскликнул он.

- Может быть, и не вы, но вы стояли там же и видели, что происходит, не сказав ни одного слова в мою защиту.

Он остановил меня жестом, полным достоинства.

- Вы забываете одно, виконт, - гордо промолвил он.

- Скажите: что?

- Что мадемуазель де Сент-Алэ - моя сестра.

- А!

- Кто бы ни был виноват в том, что произошло вчера, вы обошлись с нею без должного почтения, и это перед двумя сотнями гостей.

- Я обошелся с нею без должного почтения? - возразил я в новом припадке ярости.

Незаметно для самих себя, мы отодвинулись от двери и взглянули друг другу в глаза.

- А кто в этом виноват, сударь? Вы насильно заставили меня выбирать между оскорблением ее и отказом от моих убеждений, в которых я воспитан.

- Убеждения! - резко сказал он. - Что такое убеждения? Я не философ, в Англии не был и не могу понять, как человек...

- Отказывается от чего-нибудь ради своих убеждений? - подхватил я. - Вам этого не понять, граф. Человек, который не стоит за своих друзей, не может постоять и за свои убеждения. Для того и другого нужно, чтобы он не был трусом.

Луи вдруг побледнел и странно взглянул на меня.

- Молчите! - невольно вскрикнул он.

По его лицу прошла судорога, словно он почувствовал мучительную боль.

Но я уже овладел собой.

- Да, трусом, - спокойно повторил я. - Вы понимаете, граф, что я хочу сказать. Или вы хотите, чтобы я вошел и повторил это перед всем собранием?

- В этом нет надобности, - промолвил он, сильно покраснев.

- Позвольте надеяться, что после собрания мы еще встретимся с вами.

Он молча поклонился. В его молчании и взгляде, брошенном на меня, было что-то обезоруживающее. Мне вдруг стало холодно. Но было уже поздно. Я ответил ему церемонным поклоном и опять решительно направился к дверям.

Но открыть их не удалось и на этот раз.

Едва я потянул ручку, чья-то рука оттолкнула меня назад с такой силой, что ручка двери отлетела и с шумом упала на пол. К удивлению моему, то был опять Луи.

Лицо его выдавало сильное возбуждение. Он крепко держал меня за плечо.

- Вы назвали меня трусом, виконт, и я не хочу откладывать этого дела ни на минуту, - сквозь зубы проговорил он. - Не угодно ли вам драться со мной? Здесь сзади дома есть сад...

Я был холоден, как лед.

- Может быть, это подействует на вас. Если вы дворянин, вы должны драться со мной, - заметил Луи. - В саду через десять минут...

- Через десять минут собрание кончится...

- Я не задержу вас так долго, - серьезно сказал он. - Идемте, сударь. Или я должен опять нанести вам удар?

- Я следую за вами, - медленно отвечал я.

III. В СОБРАНИИ

Удар и нанесенное мне оскорбление заставили меня на минуту забыть раскаяние. Но как бы ни подозревал я Луи, как бы ни сердился на то, что он стал орудием в чужих руках, все же ни один друг не удержал бы меня от появления в зале собрания таким способом. Я чувствовал, что плачу ему самой черной неблагодарностью, и раскаяние вновь охватило меня. Когда швейцар отворил было передо мной дверь на улицу, я, к величайшему изумлению Луи, повернулся и бросился назад. Не успел он вскрикнуть, как я был уже около двери в залу собрания, а через секунду переступил ее порог.

Как теперь я вижу, с каким изумлением обратились ко мне лица всех присутствовавших. Среди шума голосов и смеха я направился к своему месту и опустился на него в каком-то оцепенении, почти забыв, зачем я сюда явился.

На скамейках, где были устроены места, сидело по трое. Мое место было между одним из Гаринкуров и д'Ольнуа. Не прошло и пяти секунд, как Гаринкур встал и, обмахиваясь шляпой, направился к выходу. Вскоре д'Ольнуа последовал его примеру.

Я не сумел скрыть своего смущения. Насмешливые взгляды выводили меня из себя. Председатель наконец закончил что-то читать своим монотонным голосом. Началась перекличка.

- Граф де Конталь? - выкрикивал председатель.

- Согласен.

- Виконт де Мариньяк?

- Согласен.

Вдруг, словно эхо в пустом пространстве, прозвучало мое имя:

- Виконт де Со?

Я встал и заговорил. Голос мой сделался хриплым, словно это был голос другого человека.

- Я не согласен с решением.

Я ожидал, что произойдет взрыв ярости. Но этого не последовало. Напротив, раздался взрыв смеха, в котором ясно слышался голос де Сент-Алэ.

- Господа! - закричал я на весь зал. - Я не согласен с этим решением потому, что оно бессмысленно. Прошло время, когда оно могло бы оказать какое-нибудь действие. Вы ссылаетесь на ваши привилегии. Их время тоже прошло. Вы протестуете против единения ваших представителей с народом, но ведь они уже заседали в Версале вместе. Дело сделано. Вы дали голодной собаке кость. Неужели вы думаете, что можно отнять ее? У Франции нет денег, она накануне банкротства. Неужели вы думаете обогатить ее, поддерживая свои привилегии? Эти привилегии были даны когда-то нашим предкам, потому что они были оплотом Франции. Они на свои средства собирали людей, вооружали их и вели на бой. А теперь сражается народ, деньги дает народ, все делает народ.

Здесь я перевел дух, опять ожидая взрыва общего гнева. Но этого не случилось. Зато с площади, куда доносилось каждое мое слово, послышался гром аплодисментов. Я был ошеломлен и смолк вовсе.

Еще большее действие произвели эти аплодисменты на моих противников: все смотрели друг на друга, как бы не веря своим ушам. Потом всей залой овладел молчаливый гнев.

- Что это такое? - воскликнул наконец де Сент-Алэ, вскакивая. - Неужели король так унизил нас, что приказал сидеть нам на одной скамье с третьим сословием? Неужели тут заговор между представителями нашего круга и этой сволочью?..

- Берегитесь, окна открыты, - прервал его председатель, человек малодушный, к тому же вышедший из чиновничьей семьи.

- Что ж из того? - продолжал Сент-Алэ, обводя глазами все собрание. - Пусть народ выслушает обе стороны, а не только тех, кто, напевая ему о его правах, думает сыграть роль кромвелей и ретцев.

Добрая половина собравшихся поднялась с мест.

- Если вы намекаете на меня, маркиз, - закричал я горячо.

Сент-Алэ презрительно рассмеялся.

- С вашей подачи, виконт, - бросил он мне.

- В таком случае я возвращаю эти слова вам обратно. Вы назвали меня Ретцем, Кромвелем...

- Роль Ретца я оставляю себе, - спокойно перебил он меня.

- Такой же изменник! - выкрикнул я среди общего смеха, чувствуя, как кровь бросилась мне в голову. - Но изменник и тот, кто теперь толкает короля на беду.

- А не тот ли, кто является сюда в сопровождении толпы? - спросил Сент-Алэ с жаром. - Не тот ли, кто хочет угрозами навязать свою волю собранию?

- Неправда, - обрезал я его. - Возвращаю вам это обвинение. Я лишь не согласен с решением и протестую против него.

Терпение собрания истощилось.

- Вон его! Вон! - послышались дикие крики.

Несколько стариков оставались еще в креслах, остальные повскакивали со своих мест. Одни бросились запирать окна, другие кинулись к дверям, как бы намереваясь их защитить. Напрасно председатель старался водворить молчание. Наконец Сент-Алэ поднял руку, и шум несколько стих.

- Собрание дворян из Керси, - закричал председатель, воспользовавшись временным затишьем, - высказалось в пользу этого наказа, протестовал один только виконт де Со. Наказ будет передан депутатам. Вопрос исчерпан.

Словно по мановению волшебного жезла зала приняла свой обычный вид. Вскочившие с места опять сели, стоявшие у дверей вернулись на свои места. Все пришло в порядок.

Мне хотелось уйти отсюда скорее, но насмешливые взгляды со всех сторон не давали мне двинуться с места. Не могу сказать, долго ли я выдерживал эту пытку замаскированных насмешек и язвительной учтивости. Только появление передо мной швейцара с запиской привело меня в себя. Я неуклюже развернул ее под перекрестным огнем враждебных взглядов и увидал, что она была от Луи.

"Если у вас есть хоть какая-нибудь честь, то вы без промедления должны встретиться со мной в саду позади дома. Если вы отложите эту встречу даже на десять минут, то я публично назову вас трусом."

Пока швейцар ждал ответа, я прочитал записку дважды и едва сдерживал слезы. Луи не удалось обмануть меня. Эта записка, столь на него не похожая, эта отчаянная попытка удалить меня из зала - все выдавало его добрые намерения. Я мог опять поднять голову: около меня был друг.

Между тем швейцар все еще ждал ответа. Взяв клочок бумаги, я написал: "Адриан не будет драться с Луи". Сложив бумажку, я передал ее швейцару.

Посидев немного, я встал и спокойно двинулся к выходу. Навстречу мне сейчас же двинулось человек десять с очевидным намерением не дать мне уйти. Поднялось такое волнение, что председатель даже перестал читать, желая посмотреть, чем все это кончится. Я уже приближался к порогу, и через секунду мы должны были столкнуться, как вдруг на улице раздался такой рев голосов, что мы невольно остановились.

Остальные бросились к окнам.

И опять прозвучал глухой раскатистый рев, от которого задрожали стекла, рев триумфа, рев, никогда мною неслыханный в жизни.

Из этого шквала голосов мало-помалу стала выделяться одна явственная фраза: "Долой Бастилию! Долой Бастилию!".

Придя в себя, собрание заволновалось, гневно бормоча угрозы против каналий. Один говорил одно, другой - другое: что надо очистить улицу, что необходимо вызвать полк солдат, что лучше всего принести жалобу интенданту... Все еще кричали, как вдруг отворилась дверь и вошел Луи де Сент-Алэ. Лицо его горело от возбуждения. Обыкновенно очень тихий человек, теперь он выступил вперед, подняв руку, и повелительно потребовал, чтобы все замолчали.

- Господа! - заговорил он дрожащим голосом. - Получено необыкновенное известие. Его сообщил на улице курьер, привезший письма моему брату: Бастилия пала!

Воцарилось глубокое молчание.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил, наконец, председатель.

- В четверг она была взята приступом парижской толпы, губернатор ее - де Лоней (последний комендант Бастилии), убит, - отчетливо произнес Луи.

Все в изумлении смотрели друг на друга. А с площади несся все более усиливающийся шум беспорядков.

- Что же король? - спросил престарелый Гонто, выражая общую мысль. - Без сомнения, его величество уже наказал этих негодяев?

Ответ ему был дан оттуда, откуда его никто не ожидал.

Сент-Алэ поднялся со своего места с раскрытым письмом в руках. Если бы он имел время обдумать, что он хочет делать, то он, конечно, не стал бы говорить все, что знал. Но неожиданное известие совершенно выбило его из колеи.

- Я не знаю, что делает король в Версале, - заговорил он. - Но я могу сообщить вам, как была употреблена вооруженная сила в Париже. Приказано было атаковать толпу гвардии, но гвардия была рассеяна. Город очутился в руках народа. Мэр Флессель убит. Образована Национальная гвардия, генералом которой назначен Лафайет.

- А что же делал король? - в испуге вскричал председатель.

- Ровно ничего.

- А Генеральные штаты? Национальное собрание в Версале? - послышались голоса.

- Ровно ничего.

- Ну, наконец, Париж? - спросил в свою очередь председатель.

- Ведь столько лет он был совершенно спокоен!

Де Сент-Алэ молча опустился на свое место. Собрание было ошеломлено этим известием. Еще несколько минут назад члены его мечтали о своих привилегиях и правах. Теперь они увидели Париж в пламени, а закон и порядок в величайшей опасности.

Но не такой человек был Сент-Алэ, чтобы отказываться от роли руководителя собрания. Он опять вскочил на ноги и стал пламенно призывать присутствующих вспомнить фронду.

- И тогда, и теперь Париж все тот же, - кричал он. - Легкомысленный и мятежный. Его можно взять только голодом. Жирный буржуа не может обойтись без белого хлеба. Лишите его этого, и безумцы опомнятся, восставшие смирятся. Неужели вы думаете, что вся эта Национальная гвардия с ее генералами может устоять против сил порядка - дворянства и духовенства, против самой Франции? Это невозможно, - продолжал он, обводя всех глазами. - Париж, правда, низложил Великого Генриха и изгнал Мазарини. Но зато потом он лизал им ноги. То же будет и теперь.

Мы должны только следить, чтобы эти беспорядки не распространялись далее.

Слова эти успокоили собрание, все нашли их совершенно убедительными. Люди ведь так склонны представлять себе будущее в тех же красках, какими было окрашено их прошлое. Речь Сент-Алэ была встречена громкими рукоплесканиями. Все, волнуясь, поднялись с мест и группами стали выходить на узенькую улочку.

В дверях я нечаянно столкнулся с одним из Гаринкуров. Он повернул голову и, увидев, кто его толкнул, хотел было остановиться. Но давка была так велика, что его увлекли вперед. Я видел, что он что-то говорил, но я не мог его слышать и только по насмешливым улыбкам шедших рядам с ним догадывался, что речь шла обо мне. Но едва мы вышли из переулка на площадь, как представившееся нашим глазам зрелище заставило меня забыть об их существовании.

IV. ДРУГ НАРОДА

Другие тоже были поражены увиденным. Мы во Франции не привыкли видеть толпы. Здесь в течение столетий всегда стоял впереди один какой-нибудь человек - король, кардинал, епископ, придворный... Сама же толпа всегда стушевывалась, изредка проходила перед ним, почтительно кланяясь, и исчезала.

Теперь начинался холодный рассвет нового дня. Между нами было немало людей, привыкших к тому, что крестьянин дрожал при виде их нахмуренного лица. Но парижская новость сразу потрясла все до основания. Толпа на площади уже не дрожала, а только молча смотрела на нас, и это молчание было хуже всякого воя. Она не расступилась перед нами, и члены собрания среди общей толкотни едва добрались до гостиницы.

Естественно, что все это отвлекло мои мысли от Гаринкура. Он тоже, по-видимому, забыл обо мне и шел, нахмурившись и бросая вокруг раздраженные взгляды.

Вереницей продвигались мы среди толпы. Она держала себя вызывающе, мы негодовали. Два слова: "Бастилия пала", объединили отдельные группы и создали из них Народ.

При таком положении дел достаточно было искры, чтобы произошел взрыв. Искра эта явилась сама собой. Впереди меня шел высокий и худой Гонто. Он был хром и обыкновенно опирался на руку лакея. В то утро лакея не было, и он опирался на палку.

Вдруг какой-то человек пробежал перед ним и, может быть, случайно, задел ногой за его трость. Гонто вспыхнул, как порох, и ударил ею этого человека.

- Пошел прочь! - кричал старик, готовясь ударить вторично. - Если бы ты был моим, я бы тебя...

Человек плюнул ему в лицо.

Гонто произнес ругательство и в неудержимом гневе нанес своему оскорбителю два или три удара. Тот хотел было скрыться, но стоявшие сзади вытолкнули его вперед. Делать было нечего, и с криком: "Долой дворян!" он накинулся на Гонто, который моментально оказался на земле.

Все это случилось очень быстро. Мы все - я, Сент-Алэ, Гаринкуры - видели, как упал Гонто. Толпа, очевидно, не потеряла еще почтительности окончательно и не хотела убить пожилого человека. Но, наэлектризованный рассказом о смерти де Лонея, я выскочил вперед, чтобы защитить де Гонто.

Меня предупредил, впрочем, Сент-Алэ. Бросившись тоже вперед, он нанес оскорбителю такой удар, что тот упал на руки стоявших сзади него. Подняв Гонто, Виктор выхватил свою блестящую шпагу и, размахивая ею во все стороны, стал пролагать себе путь. Его провожали руганью и проклятиями.

К несчастью, Сент-Алэ задел кого-то шпагой. Хотя человек и не был ранен, тем не мене он упал на мостовую и поднял крик, а за ним забурлила и вся толпа. Кто-то запустил в маркиза палкой, заставив его остановиться. Через минуту он уже бросился на человека, кинувшего палку, и пронзил бы его насквозь, но тот успел убежать в толпу, сомкнувшуюся с торжеством перед маркизом.

Сент-Алэ презрительно вложил шпагу в ножны. Но едва он успел отвернуться, как получил удар камнем в голову.

Зашатавшись, он упал на землю. Толпа завыла и бросилась топтать его ногами. Люди совершенно обезумели: крик раненного и напуганного ими человека стоял в их ушах. Один из Гаринкуров вздумал было вступиться за маркиза, но это только подлило масла в огонь. В один момент он тоже был сбит с ног и покатился по мостовой. Толпа снова обрушилась на свои жертвы.

- Какой позор! - закричал я и устремился вперед.

Конечно, мое вмешательство должно было закончиться тем же, чем и вмешательство других, но тут ко мне подбежал Бютон - кузнец из Со. Он громко выкрикнул мое имя и растолкал окружающих. Бютон обладал огромной физической силой и ему ничего не стоило остановить тот людской поток. Узнал меня и еще кое-кто. Толпа отхлынула назад. Раздались крики: "Да здравствует де Со! Да здравствует друг народа!" Сначала крики эти послышались в одном месте, потом в другом, потом в третьем, и наконец вся площадь загудела от них.

Я не понимал тогда и легковесности толпы, у которой от "долой" до "да здравствует" всего один шаг. Признаюсь, от этих криков у меня сильнее забилось сердце. Свои отвернулись от меня с гневом, зато народ приветствовал меня криками. Пока я пытался взмахами руки водворить как-нибудь молчание, в голове у меня пронеслась мысль, что все эти приветственные крики делают из меня трибуна и ведут к власти.

Эти крики возвышали меня, но взгляд мой нечаянно упал на Сент-Алэ, и я сразу спустился с небес на землю. Маркиз уже поднялся на ноги и в бессильной ярости вытирал платком пыль с башмаков. Из небольшой раны на голове струилась кровь, но он не обращал на это внимания и пристально смотрел на меня, как бы желая прочесть мои мысли.

- Может быть, ваши друзья, господин де Со, уже сделали свое дело, и мы теперь можем пойти домой? - заговорил он, едва установилась относительная тишина.

Я пробормотал что-то и хотел проводить его, хотя нам было и не по дороге. Поблизости находились только оба Гаринкура и Гонто. Остальные члены собрания или разбежались, или смотрели на все происходившее из окон дома собрания. Я предложил было руку Гонто, но он холодно поклонился и отказался от моей помощи. А маркиз, повернувшись ко мне, сухо заметил, что они не смеют меня беспокоить.

- Мы, разумеется, будем в большей безопасности, если вам угодно будет дать соответствующие указания, - ехидно сказал он.

Раскланявшись, мы стали расходиться. Но толпа, очевидно, поняла, что между нами произошло что-то неладное, и снова подняла вой. Полетели камни, люди опять стали напирать на нас.

Беспомощность Гонто связывала всех и не давала возможности уйти. Я видел, как Сент-Алэ с окровавленным лицом храбро заслонил собой старика и повел его вперед. Я последовал за ними. И опять раздались приветственные крики, и залитая июльским солнцем площадь заволновалась, словно море.

- Очень жаль, - заговорил вновь Сент-Алэ, - что мы вас потревожили, господин де Со. Барон уже не молод, а ваши люди ведут себя довольно бесцеремонно.

- Что же могу сделать я? - попытался я возразить.

Мне не хотелось оставлять их на произвол судьбы, но, с другой стороны, не хотелось и брать на себя такую ответственность.

- Вы можете довести нас до дома, - с преувеличенной любезностью ответил он, вынимая табакерку.

Толпа молча отхлынула назад и внимательно наблюдала за нами.

- Вы думаете, мое присутствие поможет?

- Несомненно, - живо ответил он. - Ведь когда один король умирает, другой рождается.

Меня передернуло от этого сарказма, но ничего не оставалось делать, как согласиться на его просьбу и двинуться вместе с ними. Люди расступились перед нами, и мы шли среди криков и возгласов.

Сначала я собирался только вывести их с площади, но люди шли за нами, и мне нельзя было вернуться назад. Так, преследуемые по пятам, мы добрались до дома Сент-Алэ.

Его мать и сестра сидели на балконе. У входа появилось несколько перепуганных слуг. Пока я оглядывался по сторонам, маркиза де Сент-Алэ быстро спустилась вниз и при виде следовавшей за нами толпы на ее лице отразилось удивление. Увидев кровь на лице сына, она вскрикнула и спросила, не ранен ли он.

- Нет, матушка. Но вот Гонто пострадал от падения.

- Что случилось? Город как будто с ума сошел. Я слышала какие-то крики, а слуги рассказывают разные нелепости про Бастилию.

- Бастилия взята толпой. Это верно. Де Лоней убит. Толпа - царь не щадит никого. К счастью, у нее есть предводители, превосходящие ее в уме и осторожности, - добавил Сент-Алэ таким тоном, что кровь бросилась мне в голову.

Но маркиза не слыхала последних слов. Она была ошеломлена известием о смерти де Лонея, которого знала лично.

- О, король жестоко накажет этих негодяев! - воскликнула она. - Может быть, наказание уже совершено, и они колесованы?

- Может быть, когда-нибудь и накажет, но не теперь. Чернь нельзя узнать. Здесь произошло маленькое столкновение: Гонто сбили с ног, да и я сам едва ускользнул. Если бы господин де Со не сдержал этих людей, - продолжал он с ехидным смехом, - то я боюсь, что нам пришлось бы очень плохо.

Тут только маркиза начала что-то понимать. Лицо ее приняло высокомерное выражение, а холодный взгляд остановился на мне.

- Разве это люди, господин де Со? - спросила она, указывая на оборванцев, стоявших поодаль и наблюдавших за нами.

- Это его лейб-гвардия, матушка. Впрочем, вы должны быть благодарны ему. Если он не спас мне жизнь, то, во всяком случае, спас красоту...

- С помощью этого отребья? - гневно спросила она.

- С помощью этого отребья или от него, - весело отвечал он. - Кроме того, дня через два - три нам придется просить у виконта защиты. Я уверен, что в этой просьбе он уж вам не откажет.

Я стоял, внутренне беснуясь против его выходок, но был бессилен сделать что-либо против него самого.

- Ни я, ни мои родные, мы не желаем иметь дело с изменником, - сказала она, пронзая меня блестевшими от гнева глазами.

- Маркиза! - воскликнул я, пораженный ее несправедливостью. - Вы сами не знаете, что говорите! Если я встал между вашим сыном и опасностью, то вовсе не из тех гнусных побуждений, какие вы во мне предполагаете.

- Мне нет надобности предполагать это, когда за вами целая толпа черни. Разве необходимо кричать: "Долой короля!", чтобы стать изменником? Уходите прочь от моего дома, или я позову сюда слуг, и они прогонят вас отсюда бичами, - продолжала она, обращаясь уже к стоявшим в отдалении простолюдинам.

В гневе маркиза топнула ногой и, к моему изумлению, люди, которые должны были бы понимать всю тщету ее угроз, съежились и стали разбегаться, как собаки. В одну минуту улица была пуста.

- Учитесь, сударь, - заговорила она опять, сверкнув глазами. - Вот ваш храбрый народ. Прошу и вас удалиться: в моем доме нет места изменникам.

С этими словами она сделала мне знак идти с тем же высокомерным презрением, с каким разогнала толпу. Но прежде я успел крикнуть ей:

- Ведь вы были в дружеских отношениях с моим отцом! - и пока она не успела мне ответить, продолжил: - Вам следовало бы помочь мне, а не оскорблять меня. Если бы я был даже самым преданным слугой королю, то и тогда перенесенных мною оскорблений было бы достаточно, чтобы сделаться изменником. Я попрошу вас это запомнить.

Чернь уже рассеялась на площади, но в переулках и улицах толкалось еще много народа. Везде стояли группы, оживленно беседовавшие между собой. Слово "Бастилия" было у всех на языке. При моем приближении все сняли шапки.

- Бог да благословит вас, господин де Со. Вы - добрый человек, - неслось мне в след.

По приезде домой я чувствовал себя как в лихорадке. Мне хотелось скорее посоветоваться с человеком, который один мог вывести меня из создавшегося положения. То был отец Бенедикт, наш домашний капеллан. Он встретил меня во дворе, около того места, где некогда стоял позорный столб. Было довольно темно, и я не мог видеть его лица.

- Началось, - проговорил он, провожая меня в аллею.

- Вы слышали?

- Мне говорил Бютон.

- А разве он здесь? - спросил я с удивлением. - Часа три тому назад я видел его в Кагоре.

- Такие новости распространяются с быстротою молнии. Теперь всего надо ждать. Толпа взяла Бастилию, а кто помогал толпе? Солдаты, французская гвардия. Если нельзя положиться на армию, то конец и всяким привилегиям, конец Фулонам (Фулон Жозеф Франсуа (1717 - 1789) - суперинтендант, генеральный контролер, обвинявшийся народом в огромной величине налогов и цен. Был убит вскоре после взятия Бастилии.) и Бертье (Бертье - интендант, откупщик податей Парижа, скупщик хлеба, тиран. Был повешен также вскоре после штурма и взятия Бастилии.), конец голодовкам...

- Но если армия на стороне народа, - прервал я его, - то чем же это может закончится?

- Нужно готовиться ко всему.

- Не разделите ли вы со мною ужин? - спросил я. - Мне бы хотелось рассказать вам кое-что и попросить у вас совета.

Он охотно согласился.

- Я все равно не засну в эту ночь, - промолвил он. - Большая новость, господин виконт. Ваш отец выслушал бы ее с радостью.

- А смерть де Лонея?

- Без жертв не бывает перемен, - твердо отвечал он. - Его отец совершил немало грехов, во искупление которых и пал жертвой сын. Царство ему небесное! Я слышал, что он был добрый человек.

Только тогда, когда мы уселись в каштановой гостиной, занявшись сыром и фруктами, я смог оценить во всем объеме то впечатление, которое произвело на аббата взятие Бастилии. Когда он слышал или говорил об этом, все его худое и длинное тело дрожало от возбуждения.

- Это конец, - повторял он. - Ваш отец не раз говорил, что вся сила в деньгах. А денег теперь нет. Изменила и вооруженная сила. Не осталось ничего.

- А король? - спросил я его, невольно вспоминая о маркизе.

- Да благословит его Бог! У него хорошие намерения, но без народа, без денег, без армии - он король только по имени. И имя это не спасло уже Бастилии.

Я рассказал ему все, что произошло со мной. Когда я описывал сцену в собрании, он не мог более оставаться спокойным, вскочил со стула и принялся ходить по комнате, что-то бормоча про себя. Услыхав, что толпа кричала: "Да здравствует Со!", он посмотрел на меня восхищенными глазами и тихонько повторил эти слова. Когда же я дошел в своем рассказе до мучивших меня сомнений о том, какой же выбор сделать, он замолк, присел к столу и принялся крошить хлеб.

V. ДЕПУТАЦИЯ

Он долго сидел молча, устремив взор на стол.

- Ну? - не без раздражения заговорил наконец я. - Что вы скажете на это?

Тут я нарочно отодвинул один из подсвечников, чтобы лучше видеть его лицо. Но он продолжал молчать, играя хлебными крошками и не поднимая глаз.

- Господин виконт, - промолвил он, - по моей матери я - тоже дворянин.

Я знал это обстоятельство, но никогда не придавал ему такого значения.

- Итак, вы... - начал я в изумлении.

- Не то, - остановил он меня, поднимая руку. - По отцу я вышел из народа. К тому же я принадлежу к числу бедняков. Однако...

Поднявшись со своего места, он взял подсвечник и повернулся к стене, на которой висели портреты моих предков.

- Антуан дю Пон, виконт де Со, - громко прочел он подпись под портретом. - Он был добрый человек и друг бедных. Царство ему небесное.

- Адриен дю Пон, виконт де Со, - продолжал он читать, - Полковник фландрского полка. Он был убит, если не ошибаюсь, при Миндене. Кавалер ордена Св. Людовика... А вот Антуан дю Пон, виконт де Со, маршал и пэр Франции, кавалер многих орденов, член королевского совета, умер от чумы в Генуе в 1710 г. Кажется он был женат на одной из Роган...

Потом он перешел к другой стене и молча остановился перед одним из портретов.

- Антуан дю Пон, сеньор де Со, кавалер ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Умер в Валезе во время великой осады от ран, по словам одних, или от непомерных трудов, как утверждают другие. Воин - христианин.

И, посмотрев с минуту на этот портрет, он поставил подсвечник на стол. В окружавшей нас темноте освещены были только наши бледные возбужденные лица.

- Господин виконт, - с поклоном произнес кюре, - вы происходите из очень древнего и благородного рода.

Я пожал плечами.

- Это я знаю. Что же дальше?

- Я не решаюсь давать вам советы.

- Но дело, за которое я стою, заслуживает полного сочувствия.

- Да, конечно, - медленно промолвил он. - Я это всегда утверждал. Но народ должен сам защищать свое дело.

- И это говорите вы! - в смущении и гневе воскликнул я. - Вы, тысячу раз говоривший, что вы тоже из народа, что во Франции должны быть только народ и король!

Он как-то печально улыбнулся и забарабанил по столу пальцами.

- Это не теория. А когда дело доходит до практики, сердце говорит другое. Во мне самом есть дворянская кровь, и я знаю, что это такое.

- Я не понимаю вас, - с отчаянием сказал я. - Ведь я только что сказал вам, что на собрании дворянства я говорил за народ, и вы же меня одобрили.

- Это было благородно, - отвечал отец Бенедикт с тонкой улыбкой. - Боритесь за народ среди равных себе. Но если дело дойдет до борьбы между народом и классом, к которому вы принадлежите, и если дворянину придется делать выбор, то...

Голос отца Бенедикта слегка задрожал, и он еще проворней забарабанил пальцами:

- ... то я предпочел бы видеть вас в рядах вашего сословия.

- Против народа?

- Да, против народа, - продолжал он, съеживаясь. - Разумеется, это нелогично. Дело реформ, честного, дешевого заработка, справедливости - такое дело не может быть неправедным. Но инстинкт не позволяет мне стать на эту сторону.

- А как же Мирабо? Ведь недаром его называют великим человеком? - спросил я. - Я слышал, что и вы нередко отзывались о нем с величайшим уважением.

- И даже очень часто, - отвечал аббат, продолжая барабанить по столу пальцами. - Но что делать, у меня нет твердости убеждений. Я знаю, как отзываются ныне об инакомыслящих, и мне не хотелось бы, чтобы так говорили о вас. Есть вещи, которые хороши только издали, - сказал он, отворачиваясь, чтобы скрыть жалость, светившуюся в его глазах.

Несколько минут мы оба молчали.

- Но ведь и мой отец был на стороне реформ, - промолвил я наконец.

- Да, на стороне реформ, которые должны были совершаться дворянами для народа.

- Но ведь дворяне-то и изгнали меня...

- Так бывает всегда: народный трибун становится изгнанником.

Перспектива, ожидавшая меня, представилась мне с совершенной ясностью, и я понял, почему отец Бенедикт колебался так долго.

Кюре скоро простился со мной. После его ухода я целый час ходил по каштановой аллее, потом, остановившись у железной решетки парка, долго смотрел на расстилавшуюся за ней дорогу. Наконец я повернулся и пошел к своему серому островерхому дому с башенками по углам.

Где-то за домом невовремя закричал петух. Среди полей далеко-далеко в тишине залаяла собака. С небес торжественно глядели на землю звезды.

Я подумал о внезапно потерянной невесте, и эта мысль наполнила меня слабым сожалением, не лишенным даже приятности. Желал бы я знать, что она думает обо мне после нашего внезапного разрыва? Возбудило ли это вообще ее мысли, ее любопытство, или она пришла к заключению; что так идет всегда: женихи появляются и исчезают?..

... Была среда 22 - го июля. Вечером этого дня Париж весь дрожал от невиданных еще событий. Первый раз раздался на его улицах крик: "На фонарь!", и старец с длинной седой бородой закрутился на веревке, пока смерть не остановила его мучения.

Париж был свидетелем того, как разорвали на части столичного интенданта, и многих других событий, заставивших побледнеть сторонников реформ.

Прошла неделя, 29 - го июля снова зашел ко мне отец Бенедикт.

- Что вы думаете о парижских событиях? - спросил я.

- То же, что и прежде. Без денег, без солдат, с народом, умирающим от голода, с интеллигенцией, у которой в голове одни теории, - что тут может сделать Правительство? Будет период беспорядков. Но силы, стоящие на стороне законности и порядка всегда одерживали верх. Так будет и на этот раз.

- Что тебе надо, Жиль? - спросил я подошедшего к нам лакея.

- Из Кагора приехал к вам Дюри.

- Хозяин гостиницы?

- Так точно, и с ним Бютон. Они желают вас видеть.

- Оба вместе? - спросил я, пораженный этим странным сочетанием.

- Да, сударь.

- Хорошо, веди их сюда, - сказал я, теряясь в догадках о причине приезда Дюри. Ведь я заплатил ему по счету!

- Увидим, - промолвил аббат, переводя взор на дверь. - Знаете, я чувствую себя не так уж уверенно.

Хозяина гостиницы, человека ловкого и услужливого, я знал давно, хотя никогда не мог представить его отдельно от его гостиницы и ее посетителей. На этот раз к его обычной услужливости примешивалось чувство собственного достоинства. Он то важно поджимал губы, то вдруг конфузился и кланялся с видом малодушия. Его костюм также вызывал удивление: вместо черного камзола, какой обычно носят люди его положения, на нем красовался голубой, с золотыми пуговицами. На груди и на шляпе у него были два банта из белых, синих и красных лент .

Его спутник, державшийся позади и представлявший своей огромной фигурой резкий контраст с горожанином, разукрашен был точно так же. Встретившись со мной глазами, он покраснел и старался, насколько возможно, спрятаться за Дюри.

- Добрый день, Дюри, - сказал я, чуть было не рассмеявшись его важности, но серьезный вид кюре удержал меня.

- Что вас привело в Со? Вам что-нибудь нужно от меня?

- Точно так, господин виконт, - начал трактирщик и вдруг выпрямился во весь рост. - Нас привели сюда общественные дела. Мы хотели бы поговорить о них с вами. Теперь происходят большие перемены, и нам нужен совет.

Я пожал плечами и взглянул на кюре.

- В чем же дело? - поинтересовался я. - У вас плохо идет торговля вином?.. Или...

- Извините, сударь, - перебил он меня с достоинством. - Теперь не время шутить. Теперь содержатель гостиницы и дворянин оба подвергаются не меньшему риску. Оставленные теми, кто должен был вести их, они...

- Что такое, хозяин? - вскричал я.

Дюри густо покраснел:

- Надеюсь, господин виконт понимает, что я говорю о народе. Оставленные теми, кто должен был быть их естественными защитниками...

- Но кто же оставил народ?

- Разве вы еще не слышали? Герцог д'Артуа (*),принц Конде (**), герцог Полиньяк... Через три дня после взятия Бастилии эти принцы крови все бежали тайком из Франции.

(*) - Имеется в виду граф д'Артуа (так и далее в тексте) - брат Людовика XVI, позднее, после событий 5 - б октября 1789г. (см. ниже) возглавивший образовавшийся в Турине, вблизи французской границы, а затем в Кобленце, центр контрреволюционной эмиграции.

(**) - Принц Конде (1736 - 1818) - один из руководителей дворянской эмиграции в Кобленце.

- Это невозможно! - вскричал я опять. - Для чего им бежать?

- Вот в этом-то весь вопрос, господин виконт. Одни говорят, для того, чтобы своим отстранением от дела наказать Париж. Другие утверждают, что это сделано для того, чтобы выразить свое неудовольствие против амнистии, объявленной на днях его величеством. А третьи уверены, что они хотели избежать участи Фулона.

- Вздор! - строго остановил я его. - Ты говоришь вздор. Отправляйся назад к своим супам и наварам. Что ты можешь понимать в государственных делах? Если бы ты посмел так говорить о принцах крови при наших дедах, то тебя посадили бы на шесть недель на хлеб и воду.

Забыв о своей новой внешности, он забормотал какие-то извинения. Я хотел было прочесть ему нотацию, как вдруг, к моему изумлению, в разговор вступил Бютон.

- Это было лет тридцать тому назад, - ворчливо произнес он.

- Как? Ты тоже здесь по государственным делам?

- Да, господин виконт.

- Почему же вы, в таком случае, не привели с собой еще сторожевой собаки? - воскликнул я, приходя во все большее изумление. - Или козла от фермера Жана?

Тут я почувствовал, что кюре тихонько дотронулся до моего плеча.

- Может быть, лучше выслушать, что им нужно? - мягко заметил он.

Я молча кивнул головой.

- Что же вам здесь нужно?

- Интендант бежал, - заговорил Дюри, вернув себе прежнее достоинство, - и мы, следуя примеру Парижа, образовали комитет, который будет управлять местными делами. Чтобы справиться со своей задачей, комитет, членами которого мы оба имеем честь быть, должен включать в себя представителей всех классов. И мы пришли просить вас, господин виконт, не только войти в состав комитета, но и...

- Но и?

- Но и стать его председателем.

- Благодарю вас, господин трактирщик, - заговорил я, едва оправившись от такой наглости. - Если я правильно вас понял, вы предлагаете мне заседать в вашем комитете рядом с этим человеком? - продолжал я, указывая на Бютона. - С этим мужиком, который родился в моих поместьях и до вчерашнего дня подлежал моему суду?

- Но, господин виконт, - промолвил Дюри. - В комитете должны быть представлены все.

- Комитет! - закричал я, не в состоянии сдерживать овладевший мной гнев. - Это что-то новое во Франции! Что же будет делать этот комитет?

Дюри тоже взял себя в руки и вновь заговорил с важным видом:

- Интендант бежал. Народ больше не верит чиновникам. Ходят слухи о разбоях. Нет хлеба. И комитет должен заняться всем этим. Надо принять меры по снабжению населения съестными припасами и по умиротворению местности. Кроме того, господин виконт, комитет войдет в сношения с Парижем.

- Одним словом, - перебил я, - управлять будет комитет, а король, очевидно, уже отрекся от власти.

Дюри как-то съежился и побледнел.

- Боже сохрани, - трусливо сказал он. - Комитет будет действовать от имени его величества.

- И его властью?

Трактирщик в смущении посмотрел на меня и что-то забормотал о народе...

- А, стало быть, меня приглашает управлять народ? Но ведь это значит присваивать себе права короля и заменять собою его чиновников, словом, совершить государственную измену. Понимаете?

Трактирщик дрожащей рукой вытер лоб. Вместо него опять заговорил кузнец.

- Господин виконт, - начал он, поглаживая бороду огромной ручищей. - Вы забываете, что комитету предстоит решить еще одну задачу.

Говорил он мрачно, стараясь не смотреть мне в глаза.

- Какая же это задача?

- Охрана дворянства.

- От кого же? - кратко спросил я после небольшой паузы.

- От их собственных крестьян.

- Вот что! Стало быть, нас будут сжигать в собственных постелях?

Бютон покраснел сквозь загар и вдруг в первый раз взглянул мне прямо в лицо.

- Вы знаете, - заговорил он, - что я готов умереть за своего сеньора. Прежде, чем огонь коснется Со, он должен сжечь меня. Но, господин виконт, - продолжал он деловым тоном, - развелось много разных злоупотреблений, а этому надо положить конец. Женщины и дети умирают с голоду, и мы должны помочь им. Бедняки платят подати, а богатые люди свободны от них. Бедняки чинят дороги, а богатые только ездят по ним. У бедняков нет даже соли, а король ест на золоте. Всему этому надо положить конец, хотя бы и путем сожжения замков, - мрачно закончил он.

VI. ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

Неожиданное красноречие, обнаруженное кузнецом, уверенность, с которой он говорил, совершенно новый ход мыслей, который я никак не мог у него подозревать, - все это озадачило меня, и некоторое время я не мог сказать ничего. Дюри воспользовался этим, вновь вступив в разговор.

- Теперь вы изволите видеть необходимость такого комитета, - вкрадчиво сказал он. - Надо как-нибудь поддерживать спокойствие...

- Я вижу только то, что есть бунтовщики, которые находятся на воле, но которым лучше было бы сидеть в колодках. Поддержание спокойствия - это дело короля... Администрации...

- Она же совершенно расстроена... - произнес было Дюри, но смутился.

- Так пусть приведут ее в порядок! - закричал я. - Ступайте прочь! Я не желаю иметь дела ни с вами, ни с вашим комитетом!

- Однако, в других провинциях Лианкур, Рошфуко отнеслись к этому делу иначе, - проговорил опять Дюри, сокрушенный неудачей своей миссии.

- А я не желаю, - возразил я. - Не забывайте, что вы потом ответите за свои действия. Я уже предупредил вас, что это государственная измена.

- Ну, в таком случае, быть пожарам, - пробормотал кузнец. - Не успеет наступить утро, как зарево будет уже на небе. И все это падет на вашу голову.

Я хотел запустить в него тростью, но он уклонился от удара и медленно пошел прочь. Дюри двинулся за ним. Его лицо стало еще бледнее, а парадный костюм висел на нем, как на вешалке.

Я молча стоял и смотрел на них, пока они не скрылись с глаз, потом повернулся к кюре, желая услышать, что он скажет.

Но кюре исчез. Может быть, для того, чтобы перехватить их у ворот и потолковать с ними. И действительно, скоро из-за угла показалась его сухая фигура, почти не отбрасывавшая тени: был полдень. Он что-то бормотал про себя, но, подойдя ко мне, поспешил принять бодрый вид.

- Я вступил в их комитет, - сказал он со слабой улыбкой.

- Не может быть!

- Почему же не может быть? Разве я не предсказывал наступления этого дня? Вам я советую оставаться на стороне вашего сословия. А я человек бедный и стану на своей стороне. Что касается комитета, то лучше хоть какое-нибудь правительство, чем вообще никакого. Вы сами прекрасно понимаете, что прежний механизм правления разрушен. Интендант бежал, народ на доверяет чиновникам. Солдаты заодно с народом, сборщики податей - Бог знает где...

- В таком случае нужно, чтобы дворянство...

- Приняло на себя руководство и стало править? - перебил он меня. - При помощи кого же? Кучки слуг и стражников? И это против такой толпы, что вы видели на площади? Невозможно!

- Кажется, все перевертывается вверх ногами, - сказал я тоном полной безнадежности.

- Нужно более крепкое и устойчивое управление, - произнес он, обмахиваясь шляпой. - Вот что я еще хотел вам сказать: я слышал от Дюри, что дворянство решило собраться в Кагоре, чтобы общими усилиями обуздать народ. Теперь это бесполезно и даже вредно. Это может привести к тем самым эксцессам, которых хотят избежать. Бютон говорил, конечно, не зря. Он сам - добрый человек, но знает, что есть люди другого склада, и есть не мало уединенно стоящих замков, где живут лишь нарядные женщины и дети.

- Неужели вы опасаетесь жакерий (Жакерии - крестьянские восстания во Франции в период Столетней войны 1337 - 1453 гг.)? - вскричал я в ужасе.

- Бог знает, что будет, - торжественно отвечал он. - Сколько лет знать веселилась в Версале, принося в жертву жизнь мужика. Теперь, может быть, пришел черед расплатиться за все это.

Кюре ушел, а я еще долго не мог успокоиться. Чтобы узнать новости, я велел оседлать лошадь и поехал в сопровождении двух слуг по направлению к Кагору. Едва выбрался я на большую дорогу, как из-за пригорка показался экипаж. Перевалив через гребень, он медленно спускался по дороге. На фоне ясного неба над кузовом четко вырисовывалась фигура дородного кучера я две головы стоявших на запятках лакеев. По мере приближения экипажа я сообразил, что он принадлежит маркизе де Сент-Алэ. Первым моим желанием было взять в сторону и избежать встречи. Но гордость помешала мне сделать это, и, натянув поводья, я двинулся ему навстречу.

Вскоре мы поравнялись. Втайне надеясь встретить Луи, я был убежден, что встречу саму маркизу. Поэтому, проезжая мимо, я снял шляпу и отвесил поклон: вежливость нигде не мешает.

Ожидания мои не оправдались: вместо маркизы посередине экипажа восседала маленькая мадемуазель Дениза. После всего случившегося ранее я должен был ограничиться поклоном, не произнося ни слова. Но я заметил, как лакеи оскалили зубы - вероятно, обращение со мной маркизы сделалось предметом их пересудов. Тотчас бледное лицо Денизы вспыхнуло, и я инстинктивно остановил лошадь. Перед мадемуазель сидели спиной к упряжке две служанки, уставившиеся на меня с самым глупым видом.

- Мадемуазель! - воскликнул я.

- Монсеньер, - машинально ответила она.

В сущности было сказано все, что было допустимо в данной ситуации. Оставалось только раскланяться и ехать дальше. Но что-то заставило забыть меня о правилах этикета, и я спросил:

- Вы изволите ехать в Сент-Алэ?

Ее губы зашевелились, но ответа я не расслышал. Вместо нее ответила - и довольно грубо - одна из ее служанок:

- Предположим, да.

- А сама маркиза де Сент-Алэ?

- Маркиза по делам осталась в Кагоре с сыном, - тем же тоном отвечала прислуга.

Теперь уже наверное мне следовало ехать, но вид девушки, еще недавно бывшей моей невестой, заставил меня высказать все же опасения, которые были у меня в голове.

- Мадемуазель, - порывисто сказал я, не обращая внимания на служанок. - Если вам угодно выслушать мой совет - не ездите туда.

- Вот как! - вскричали дерзко обе служанки, покачивая головами.

Маленькая маркиза молчала некоторое время.

- Почему же? - вдруг спросила она. Любопытство, видимо, пересилило в ней робость.

- Потому что, - почтительно начал я, - состояние округи таково, что... Я опасаюсь, что вы не изволите знать...

- Что же? - застенчиво переспросила она.

- Что в Сент-Алэ есть много недовольных...

- В Сент-Алэ?

- То есть, я хотел сказать, в его окрестностях, - неловко поправился я. - По моему мнению, было бы лучше, - продолжал я в смущении, - если бы вы вернулись назад.

- Чтобы составить вам компанию, вероятно, - хихикнув, проговорила одна из служанок.

Мадемуазель быстро взглянула на мою оскорбительницу и, вспыхнув, неожиданно громко приказала:

- Трогай!

Выглядел я довольно глупо, но мне не хотелось отпускать ее одну.

- Тысячу извинений, мадемуазель... - заговорил было я.

- Трогай! - крикнула она опять тоном, недопускающим никаких возражений. Дерзкая служанка громко повторила приказание. Экипаж тронулся, и я остался на дороге один все с тем же глупым видом.

Обсаженная тополями дорога, спускавшаяся вниз, подпрыгивающий на ухабах экипаж, насмешливые физиономии лакеев, обернувшихся ко мне и глазевших на меня сквозь пыль - все это я помню, как теперь.

Взбешенный на самого себя, я не мог не сознавать, что перешел границу дозволенного и заслужил такой отпор. Лицо Денизы де Сент-Алэ, полное удивления и презрения, не выходило у меня из памяти всю дорогу, и, вместо того, чтобы думать о комитете, я невольно думал о ней.

Очнулся от дум я лишь на половине дороги в Кагор. Тут я остановил лошадь. Возбуждение овладело мной и усилило мою нерешительность. Через полчаса я могу быть у маркиза Сент-Алэ и, что бы ни случилось, исполню свой долг и упрекнуть себя потом будет не в чем. Но можно вернуться домой и через те же полчаса быть в полной безопасности, не выиграв, однако, в собственном уважении к себе.

Поколебавшись так некоторое время, я все же двинулся вперед и через полчаса уже переезжал Валандрийский мост.

Высокомерие, с которым обращалась со мной маркиза, было еще свежо в моей памяти. Из гордости и самолюбия я раз десять хотел повернуть назад, но каждый раз передо мной мысленно являлись физиономии простолюдинов со злыми глазами, виденные мною в деревне. Ужасы, которые могли произойти прежде, чем подойдет помощь из Кагора, заставляли меня продолжать путь.

Переполненные народом улицы, несомненно, свидетельствовали о беспорядках. Вновь повсюду видны были группы людей, горячо обсуждавших что-то. В двух-трех местах ораторы стояли на стульях, окруженные толпой бездельников. Некоторые лавки были закрыты, перед булочными стояли стражники. Я заметил, что в руках прохожих было много газет. Мое появление вызвало удивление. Кое-кто поздоровался со мною, но большинство смотрело на меня молча. В двух местах раздались даже крики против меня.

Это рассердило было меня, но произошло нечто, заставившее забыть гнев. Кто-то сзади окликнул меня по имени. Оглянувшись, я увидел Гонто, спешившего за мной, насколько ему позволяла его хромота. По обыкновению, он опирался одной рукой на лакея, а в другой держал палку и табакерку.

- Вот уже несколько месяцев я не испытывал такого удовольствия, как от встречи с вами, - начал он с подкупающей сердечностью. - Вы превзошли всех нас, господин виконт. Вы хорошо проучили их, а знаете текст: "На небесах больше радости об одном раскаявшемся грешнике, чем..." Ха-ха-ха! Теперь мы опять с вами вместе.

- Позвольте, барон, - промолвил я в величайшем изумлении. - Я вас совершенно не понимаю!

- Не понимаете? А, вы думали, что мы не узнаем этого так скоро? - проговорил он, со значительным видом покачивая головой. - Мы хорошо осведомлены. Кампания началась, и не следует пренебрегать нашим информационным бюро. Этот мошенник Дюри все выболтал. Я слышал, вы прочли ему превосходную нотацию! Комитет! Скажите, что выдумали, негодяи! Если б вы присоединились к ним...

Он вдруг остановился. Какой-то человек, переходивший улицу, толкнул его. Старик, памятуя недавние события, вышел из себя и замахнулся на прохожего. Тот трусливо убежал.

Но барону было нелегко успокоиться.

- Бродяга! - кричал он вслед убежавшему дрожащим от гнева голосом. - Опять хотели сбить меня с ног. Погодите, мы поставим вас на место! Когда я был молод...

- Вы уверены в том, что нам удастся сдержать их? - спросил я Гонто, чтобы отвлечь его от этого инцидента, ибо около нас уже собралось несколько человек, бросавших злобные взгляды.

Старый барон все еще не мог овладеть собой.

- Вы увидите! - кричал он. - Вот, наконец, мы и у цели. Видите, на балконе сидит маркиза де Сент-Алэ со своими телохранителями? - добавил он, посылая воздушный поцелуй. - Поднимайтесь наверх, вы узнаете, что вас ждет, а я счастлив, что привел вас сюда.

Все происходящее казалось мне просто сном. Две недели назад меня с насмешками выгнали из этого дома, а теперь мне приветливо махали платками с балкона. На лестнице, где толпилось множество слуг и лакеев, меня встретили громом аплодисментов.

Всюду мне любезно предлагались табакерки, а блестящие взгляды из-за вееров по блеску могли равняться с зеркалами. В дверях меня встретил Луи. Навстречу мне вышла маркиза, словом, получился какой-то триумф, совершенно мне непонятный. Впоследствии я узнал, что отпор, данный мною Дюри по поводу комитета, был преувеличен чуть ли не в сотню раз. Люди. более благоразумные и рассудительные приветствовали в моем лице роялистскую реакцию (Роялисты - приверженцы королевской власти.), которой все ждали с первых же дней возникновения беспорядков.

Для того, чтобы заявить об истинной цели своего посещения, для того, чтобы объяснить, что хотя предложение депутации и было мной отвергнуто, я вовсе не собираюсь действовать, против нее - для всего этого требовалось такое мужество, каким я похвастаться не мог.

Обстоятельства, вызвавшие появление у меня депутации Дюри, намеки Бютона, наконец насилия, произведенные парижской толпой, - все это оказало на меня сильное впечатление, которое никак нельзя было назвать благоприятным. Подобно тысячам других людей, с нетерпением ожидавших реформ, я отступал перед ними, начиная понимать, к чему они могут привести. Въезжая в Кагор, я всего менее рассчитывал присоединиться к партии де Сент-Алэ. Но объясняться с ним теперь я счел невозможным.

Будучи молодым, опьяненным лестью, я стал игрушкой обстоятельств - слабый в том, в чем нужно было быть твердым, и упрямый там, где надо было уступить. К тому же мадемуазель Дениза не выходила у меня из головы.

- Немало случилось с тех пор, как я видела вас в последний раз, господин виконт, - с достоинством начала маркиза. - Извините меня. Слово женщины и меч мужчины не наносят оскорбления.

Я поклонился, краснея от удовольствия. И немудрено: после двухнедельного одиночества я вновь обретал огромное влияние среди этих людей, говоривших сдержанно и серьезно со мной.

- Король, - продолжала маркиза, всегда ставившая короля на первое место, - через неделю или две примет нужные меры. До сих пор он получал неверные сведения. Теперь этому будет положен конец. А пока мы должны вооружить наших слуг, подавить беспорядки и оказать сопротивление грабителям.

- А что делать с комитетом?

Она улыбнулась и по-дружески коснулась моего плеча выхоленными пальцами:

- Мы обойдемся с ним так же, как обошлись вы.

Вокруг нас шумела толпа красивых и нарядных мужчин и женщин. Но под этой блестящей внешностью скрывалась дряхлость и духовная пустота, порочность и равнодушие. Пудренные парики, мушки, шелк и бархат придавали старому, отжившему свое, режиму вид силы и достоинства. Хотя военных здесь было немного, но шпагу носили все и все умели действовать ею. Увы, не все понимали, что страшное на дуэли оружие не годится против толпы, вооруженной камнями и дубинами. Им казалось, что для восстановления в провинции порядка достаточно будет каких-нибудь трехсот всадников.

Отбросив всякие мечты о реформах, я тоже стал думать, что сохранение порядка - это единственное, что требуется в данный момент. Говорить о мадемуазель было как-то неловко в такую минуту: я предчувствовал, что буду осмеян за мои опасения и молчал.

Дав обещание приехать сюда завтра, я собирался уже уходить.

Двинувшись к выходу, я столкнулся с Луи. Тут только я спросил его, уверен ли он, что его сестра в Сент-Алэ находится в безопасности.

- Какое же в этом может быть сомнение? - в свою очередь спросил он, кладя мне руку на плечо.

- Волнения замечаются не только в городе, - осторожно намекнул я.

В ответ Луи пожал плечами.

- Вы придаете этому слишком большое значение, - отвечал он. - Поверьте, раз мы будем действовать все вместе, беспорядки прекратятся сами собой.

Этот разговор происходил накануне 4 августа, накануне того самого дня, когда в Париже Национальное собрание в ночном заседании уничтожило все привилегии, феодальные права, десятину и налог на соль.

А Луи думал, что беспорядки уже кончились!

VII. ТРЕВОГА

В те времена большой костер на площади, да три-четыре фонаря на углах улиц составляли все освещение города. Проехав Валандрийский мост, я остановился на пригорке, чтобы дать лошади немного отдохнуть, и оглянулся на Кагор. Город исчез в темноте, лишь местами виднелись желтые пятна света. Вокруг города обвивалась, слабо поблескивая волнами, река, присутствие которой лишь угадывалось во мраке. По небу неслись быстрые облака, гонимые холодным, несмотря на жаркий день, ветром. Вся эта картина навевала какое-то торжественное настроение.

Пока я стоял на дороге, возбуждение, в котором я находился последние два часа, стало постепенно спадать. Все виденное мной в этот день, стало казаться довольно пошлым. Эти хвастливые циничные голоса, эти в высшей степени эгоистические планы, которым я должен был внимать в течение вечера, - все это представилось мне с особой отчетливостью.

Впрочем, что сделано, то сделано. На моей груди красовался белый бант, а я не ощущал никакого энтузиазма. По мере того, как падало настроение, приобретало особое значение то дело, ради которого я ездил в Кагор. Дернув поводья, я попробовал быстрой ездой рассеять овладевшие мной мысли.

Но ночью так же трудно ускользнуть от себя, как и днем. Завывание ветра в ветвях деревьев, быстро бегущие облака и стук копыт - все действовало мне на нервы. На расстилавшейся передо мной равнине не было ни одной светлой точки. Казалось, что в этом море мрака я был единственным живым существом.

Наконец я добрался до холма, с которого открывался вид на поместье Сент-Алэ. Из-за крутизны склона здесь можно было ехать только шагом, и это тоже сильно раздражало меня. Вдруг я услышал сзади знакомый неверный звук и вспылил.

- Стой! - крикнул я, повернувшись в седле. - Твоя лошадь сломала подкову, а ты едешь, как ни в. чем ни бывало! Слезай скорей и осмотри остальные!

- Виноват, - пробормотал Жиль, видимо задремавший дорогой.

Он быстро слез с лошади. Оказалось, что сломана была одна из задних подков. Это было уже не в первый раз. Бютон применял все способы ковать ее, но, как видно, не особенно успешно.

- Лошадь не может идти дальше в таком состоянии, - сердито сказал я.

Оба слуги молчали, внимательно рассматривая подкову. Потом Жиль заговорил:

- Кузница в Сент-Алэ находится недалеко от дороги за поворотом. Мы достучимся к Маленькому Жану, и он как-нибудь прибьет подкову. Только...

- Что только? - угрюмо спросил я.

- Я поссорился с ним на ярмарке в Кагоре, - смущенно сказал Жиль. - Он, пожалуй, не выйдет ко мне.

- Отлично, - резко ответил я. - Тогда я сам сейчас же поеду туда. А ты с лошадью оставайся здесь и жди.

В крайнем раздражении я слез с лошади и отправился пешком. Ближайший дом в деревне находился в четверти мили от этого места. Шагов через пятьдесят я был уже на перекрестке, откуда шла дорога в Сент-Алэ. Быстро я зашагал по ней, и вскоре голоса моих людей перестали долетать до меня.

По обеим сторонам дороги на возвышении росли тополя, отчего на самой дороге было темно, как в яме, и я должен был идти чуть ли не ощупью. Я споткнулся и едва не упал. Это было последней каплей, и я пустился ругать Жиля, дорогу за ее ухабы, луну за несвоевременное исчезновение. Непрерывный шелест тополей производил на меня странно удручающее впечатление. Внезапно до меня донесся какой-то шум, будто кто-то ехал за мной верхом. Я остановился и стал прислушиваться.

Сначала мне представилось, что слуги ослушались моего приказания, но вскоре я убедился, что звуки доносились спереди и были гораздо громче, чем бряцание уздечек. Вслепую я двинулся дальше и за поворотом сквозь просвет между деревьями заметил слабый красноватый свет. Мне показалось странным, что в кузнице еще работают.

Пройдя еще немного вперед, я очутился перед кузней и остановился в изумлении: работа в ней шла полным ходом. Два молота поднимались и опускались на наковальню с приглушенным стуком. Отблеск огня падал на дорогу и стоящие против дома деревья.

Была уже полночь, но около кузницы стояла толпа народа. Назвать точное число людей было трудно, да я и не пытался пересчитать все эти полуобнаженные фигуры со всклокоченными волосами. Некоторые из них были вооружены пиками и вилами, а какой-то человек делил их на группы и давал распоряжения. Все двигались в полной тишине, нарушаемой стуком молотов.

Я инстинктивно отступил в тень на край дороги и стал наблюдать дальше. Человек, бывший, очевидно, их предводителем, держал на плече топор, широкое лезвие которого ярко сверкало всякий раз, когда человек поворачивался боком к кузнице. Каждую секунду он был в движении; беспристанно переходя от одной группы к другой, вожак жестикулировал и ободрял их. Иногда он выбирал из группы какого-нибудь человека и толкал его в другую. Временами он что-то говорил, но за дальностью расстояния я не мог расслышать. Когда же он входил в кузницу, его огромное туловище закрывало просвет двери. То был кузнец Маленький Жан.

Воспользовавшись тем, что при его входе в дом на дороге Делалось темнее, я несколько продвинулся вперед. Я уже понял, что происходит, но необходимо было узнать подробности. Ползком я подобрался к месту сборища еще шагов на тридцать и замер. Маленький Жан вышел с новой партией оружия и стал раздавать его. Слышно было, как они беспристанно повторяли имя Гаргуфа - управляющего маркизы де Сент-Алэ и первого врага крестьян. Теперь наступил час расплаты за прежние грехи!

Какой-то человек зажег факел и закричал:

- К замку! К замку!

Первым моим побуждением было броситься вперед и образумить их, заставить их угрозами или обещаниями отказаться от их намерений. Но в тот же самый момент благоразумие подсказало мне все безрассудство такой попытки. Передо мной были уже не крестьяне, не терпеливые мужики, а взбесившиеся звери.

Я пополз обратно и, выбравшись поодаль на дорогу, побежал назад, не обращая внимания ни на рытвины, ни на темноту. Едва переводя дыхание, добежал я до своих слуг и прерывающимся голосом объяснил им, в чем дело:

- В деревне восстание! Они хотят напасть на замок, а там находится мадемуазель... Жиль, скачи галопом в Кагор и предупреди маркиза. А ты, Андрэ, скачи в Со и расскажи все отцу Бенедикту. Скажи, чтобы он вел сюда всех, кого можно.

Оба слуги смотрели на меня во все глаза, открыв от изумления рты.

- А как же лошадь? - спросил Жиль.

- Бери мою и скачи немедленно! До лошади ли теперь? Замок...

- А как же вы сами?

- Я вернусь домой садовой тропинкой. Сто ливров каждому, если удастся спасти замок! - вскричал я.

Я сказал "замок", не решаясь опять произнести вслух то, что было у меня на уме. Живо я воображал себе одинокую беззащитную девушку среди разъяренных чудовищ. Мысль о ней все время подгоняла меня. Я пересек поле и вскоре был уже у опушки парка. Ограды с этой стороны не было, ее заменяла живая изгородь из кустов и деревьев.

Замок Сент-Алэ, выстроенный отцом теперешнего маркиза, представлял собой здание с двумя флигелями, выходившее фасадом на дорогу и стоящее от нее шагах в ста. От железных ворот, всегда стоявших открытыми, вела к главному подъезду широкая пыльная аллея.

Бунтовщикам было недалеко идти, и ничто не могло задержать их. Я содрогался при мысли, как беззащитен замок и с ужасом представил, как толпа, вломившись в главный подъезд, быстро наводнит парадную лестницу. И, спотыкаясь о кусты и корни, падая и вновь поднимаясь, покрытый потом и пылью, я все же летел вперед.

Наконец я оказался на тенистых аллеях парка, изобиловавших статуями нимф и фавнов. Я оглянулся на деревню. Между деревьями мелькали красные огоньки, и доносился отдаленный шум голосов: они приближались! Я бросился бегом по аллее. Через минуту я был у подъезда. Толкнув плечом дверь, я убедился, что отворить ее не так уж легко! Каждая секунда была дорога. Огоньки скрылись за углом замка, но мое воображение рисовало мне, что бунтовщики уже у подъезда.

Я начал изо всей силы колотить кулаками в дверь. Тщетно вертел я дверную ручку: дверь не поддавалась. В безумном порыве я стал трясти ее и, наконец, забыв всякую осторожность, громко закричал.

Через минуту, показавшуюся мне вечностью, за дверью послышались чьи-то шаги, и под дверью мелькнула узкая полоска света.

- Кто здесь? - спросил дрожащий голос.

- Виконт де Со, - нетерпеливо отвечал я. - Впустите меня скорее. Слышите!

И я опять принялся колотить в дверь.

- Что случилось? - спросил тот же трепещущий голос.

- Деревня взбунтовалась! Они идут сюда, чтобы поджечь замок.

Отворяйте скорей, если не хотите заживо сгореть в ваших постелях! - кричал я.

Поколебавшись немного, слуга отпер мне, и я проскользнул внутрь. Передо мной стоял с подсвечником старый лакей маркизов Сент-Алэ, которого я не раз видел в передней. Свеча задрожала в его руках, когда он увидал меня. Быстро закрыв засов, я выхватил у него подсвечник.

- Скорее! - закричал я. - Наверх! Наверх!

Он что-то хотел сказать мне, но я не стал дожидаться. Зная дорогу, я кинулся к лестнице. Споткнувшись раза три-четыре о лежавшие на полу тюфяки служанок, я наконец добрался до входа во внутренние комнаты. В обступившей меня со всех сторон темноте свеча была не ярче ночника, но все же я убедился, что дверь заперта. Потом я бросился опять вниз и едва достиг последней ступени, как старый слуга, следовавший за мною так быстро, насколько позволяли ему больные ноги, сделал какое-то неловкое движение и задел прялку, стоявшую у стены. Она упала с грохотом, и послышался целый хор испуганных голосов. Шагая через три ступеньки, я поднялся вновь наверх. Передо мной очутился другой пожилой лакей с мальчиком, смотревшие на меня расширенными от ужаса глазами. За ними, прижавшись к обитому коврами дивану, тянувшемуся вдоль всей залы, стояли три или четыре женщины, с криками и плачем прятавшие лица в одежды друг друга. Они не обратили на меня даже никакого внимания, а только продолжали кричать и плакать.

Старик напрасно пытался заставить их замолчать.

- Где Гаргуф? - спросил я его.

- Он пошел запереть заднюю дверь, сударь.

- А мадемуазель?

- Она там.

Я оглянулся назад и заметил, что тяжелая занавесь, отделявшая залу от коридора, ведущего во внутренние комнаты, заколыхалась. Через мгновение показалась сама мадемуазель с бледным от страха лицом, но, видимо, сумевшая взять себя в руки. На ней было легкое платье, волосы были распущены. В темноте, которую не могли рассеять свечи, она сначала не заметила меня.

- Вернулся ли Гаргуф? - спросила она.

- Нет, но вот... - заговорил лакей, указывая в мою сторону.

Не узнав меня, она гневно вскрикнула:

- Да позовите сюда Гаргуфа! Неужели никто не хочет повиноваться?

- Мадемуазель, - сказал я, выступая вперед. - Вы должны немедленно бежать через парковые ворота.

Она вздрогнула и пристально поглядела на меня своими огромными глазами.

- Господин де Со! Вы здесь, - бормотала она. - Я не понимаю... Я думала...

- В деревне восстание! Через минуту бунтовщики будут здесь.

Глухой шум на дороге становился все явственнее. Женщины, притихшие во время нашего разговора, опять принялись кричать. Неосторожным движением одна из них уронила подсвечник. Старый слуга, сопровождавший меня, разбранил ее,

- Неужто нельзя заставить этих безумных вести себя спокойно! - в гневе закричал я. - Никто вас не тронет, не кричите, а вы, мадемуазель, должны сейчас же следовать за мной. Нельзя терять ни секунды.

- Разве необходимо бежать? - вдруг спросила Дениза таким тоном, что я остановился в изумлении. - Разве нет какого-нибудь другого средства?

Шум все приближался.

- Сколько у вас людей? - спросил я.

- А вот и Гаргуф! - быстро отвечала она. - Он вам все скажет.

Обернувшись, я увидел поднимавшегося по лестнице управляющего. Лицо его было решительно и угрюмо. В одной руке он держал канделябр, в другой - пистолет. Я вновь спросил, сколько людей в его распоряжении.

- Здесь все, - упавшим голосом отвечал он, делая вид, что мое присутствие вовсе не удивляет его.

- Только-то?

- Было еще трое. Но двери оказались незапертыми, и они ушли.

- Мадемуазель должна сейчас же удалиться отсюда, - проговорил я поспешно.

- Как это сделать? - равнодушно спросил Гаргуф.

- Через ворота в парк.

- Но они уже там. Дом окружен со всех сторон.

Я вскрикнул от отчаяния, и в следующий момент, как подтверждение его слов, раздался сильный удар в парадную дверь, прокатившийся гулким эхом по всему дому. Вслед за первым ударом послышался второй, третий...

- Вы должны спрятаться, - прошептал я мадемуазель. - Есть же здесь какое-нибудь место для этого... Вы...

- Я не желаю прятаться, - резко отвечала она.

Ее лицо было по-прежнему бледно, и только глаза горели как уголья.

- Это наши люди, и я буду говорить с ними, - продолжала она, храбро двинувшись вперед. - Если они осмелятся...

- Она с ума сошла! - воскликнул я. - Есть еще возможность спастись. Откройте окно!

Я уже хотел отдернуть занавеску, как вдруг передо мной очутился Гаргуф. Он схватил меня за руку и спросил:

- Что вы хотите делать?

- Я сам хочу говорить с ними из окна.

- Они не будут вас слушать.

- Все-таки я хочу попробовать. А это что еще такое?

- Это два охотничьих ружья маркиза. Возьмите одно, а я возьму другое. Мы, по крайней мере, не пустим их на лестницу.

Я машинально забрал одно из ружей. Дверь трещала под градом ударов. Снаружи неслись дикие завывания толпы. Помощи ждать было неоткуда приблизительно в течение целого часа. Сердце у меня невольно упало, и я только дивился мужеству управляющего.

- Неужели ты не боишься? - спрашивал я его, зная, как притеснял он крестьян и в течение многих лет всячески злоупотреблял своей властью над ними.

- Ты останешься при мадемуазель? - продолжал я, чувствуя, как его присутствие возвращает мне самообладание.

В ответ он схватил мою руку, словно железными тисками, и более я не расспрашивал его.

Внезапно одна мысль молнией мелькнула в моей голове:

- Они хотят поджечь дом! Какой смысл нам охранять лестницу, когда они хотят сжечь нас, как мышей!

- В таком случае мы умрем вместе, - промолвил он, ткнув ногой одну из плакавших женщин. - Тише ты, рева! Неужто ты думаешь, что слезы тебе помогут?

Быстро подскочив к окну, я все же отдернул тяжелую занавесь.

В комнату ворвался красноватый свет, заигравший на потолке. Я боялся, что дверь вот-вот слетит с петель и будет уже поздно. К счастью, рама поддалась легко. Я настежь распахнул окно и вскочил на подоконник, как раз над дверью главного входа.

Прямо перед ним горела большая голубятня, посылая к небу длинные языки пламени. Дым пожара несло прямо на парк, и он был весь окутан едкой гарью, сквозь которую местами поблескивали огни. На этом фоне виднелись черные фигуры беснующихся людей, подбрасывающих в огонь солому. За голубятней горел флигель и стог сена. Перед подъездом переливалась волнами толпа: одни били стекла в окнах, другие несли горючие материалы, и все это кричало, шумело и, словно стая демонов, хохотало под треск пламени и звон разбиваемых окон.

Маленький Жан сновал впереди, раздавая какие-то приказания. В середине толпы приплясывала полуголая женская фигура, размахивая головней. Она первая увидела меня и с ругательствами показывала пальцем в мою сторону.

VIII. ГАРГУФ

Кто-то из нападавших потребовал молчания, и часть людей, затихнув, тупо уставилась на меня. Большинство, впрочем, грозило кулаками и осыпало меня ругательствами.

- Долой сеньоров! Долой тиранов! - носилось в воздухе.

Начало не предвещало ничего хорошего. Через минуту притихшая было толпа, заметив управляющего, или, быть может, вспомнив о предмете своей ненависти, от которого ее отвлекло мое появление, заревела снова:

- Гаргуфа! Гаргуфа!

Я почувствовал, что бледнею от этого крика.

- Гаргуфа! Подавайте нам Гаргуфа! Мы покажем ему, как обижать наших дочерей!

Дым стало оттягивать в сторону. В задних рядах наступавших раздался выстрел, и я услышал, как разлетелось вдребезги стекло позади меня. Кто-то, стоявший ближе, запустил в меня головней: она упала на подоконник и трещала у моих ног. Я сбросил ее ударом вниз.

Это заставило толпу на время прекратить крик, и я воспользовался моментом.

- Эй, вы! - закричал я, стараясь покрыть своим голосом треск пламени. - Слушайте! Солдаты уже идут из Кагора. Уходите, пока они не явились сюда. Тогда я заступлюсь за вас. Если же вы останетесь здесь и вздумаете буйствовать, то вас повесят всех до единого!

Несколько голосов ответили мне насмешками, будучи уверенными, что солдаты с ними заодно. Некоторые утверждали, что дворянство уже уничтожено, а его имущества переданы им. С особенной настойчивостью кричал один пьяница:

- Долой Бастилию! Долой Бастилию!

Я замахал руками и закричал:

- Чего вы хотите?

- Правосудия! - кричали в одном месте.

- Мщения! - вопили в другом.

- Гаргуфа! Гаргуфа! - слышалось громче всего.

- Перестаньте, - вдруг закричал диким, хриплым голосом Маленький Жан. - Разве мы пришли сюда, чтобы орать зря? Сеньор, выдайте нам Гаргуфа, и мы вас отпустим! В противном случае мы подожжем дом!

- Каналья! - вскрикнул я. - У нас есть ружья...

- И у мышей есть зубы, однако они сгорают заживо.

И он с торжеством махнул своим топором в сторону, где горел флигель.

- Мы дадим вам минуту на размышление. Выдайте нам Гаргуфа, и мы расправимся с ним, как хотим. Остальные могут убираться.

- Это все?

- Все.

- А что же вы думаете сделать с Гаргуфом? - снова спросил я, весь дрожа.

- Мы сожжем его заживо, - с ругательствами закричал кузнец.

Меня бросило в холод. Помощи из Кагора нечего было и ждать раньше часа-другого. Из Со ее не могло и быть. Дверь не сдержит более натиска разбойников. Их было раз в тридцать больше, чем нас. Я не знал, на что решиться.

- Даем одну минуту! - кричал снизу кузнец. - Одну минуту! Гаргуфа, или погибнете все!

- Подождите!

Я отвернулся от этих бесноватых фигур, от кружащихся над огнем голубей, спрыгнул с подоконника и увидал другую сцену, не менее для меня ужасную. Комната, ранее едва освещенная двумя свечами, была озарена красноватыми отблесками пожарища. Женщины уже перестали плакать и в молчаливом ужасе сбились в кучу. Старик-лакей, закрыв лицо руками, робко посматривал между пальцами. Одна мадемуазель, бледная как смерть, стояла спокойно. Она, очевидно, слышала наши переговоры.

- Вы дали им ответ? - тихо спросила она, встретившись со мною глазами.

- Нет. Они дали нам минуту на размышление, и...

- Дайте им ответ, - промолвила она, содрогаясь. - Скажите, что этого никогда не будет. Никогда! Только скорее! Иначе они подумают, что мы колеблемся.

Я, по-прежнему, не знал, на что решиться. В конце концов, что такое жизнь какого-то подлеца в сравнении с ее жизнью!

- Мадемуазель, - заговорил я, стараясь не глядеть на нее, - может быть, вы не подумали хорошенько. Отказать им - ведь это значит обречь нас всех на гибель, и, в то же время, не спасти его самого!

- Я подумала! - ответила она с решительным жестом. - Он служил моему отцу, а теперь служит моему брату. Если он и погрешил в чем-нибудь, то ради них. Но до этого, может быть, и не дойдет, - продолжала она, стараясь заглянуть мне в глаза. - Они не посмеют...

- Где он? - хрипло перебил я.

Она указала в угол комнаты. Я не узнавал теперь Гаргуфа. Я оставил его в припадке отчаянной храбрости, готовым дорого продать свою жизнь. Теперь он лежал, скорчившись, в углу. Хотя я говорил о нем вполголоса, не называя имени, он слышал и понял все. Его помертвевшее лицо исказилось от страха. Он пытался что-то сказать, но губы шевелились, не издавая звука.

Такого рода испуг действует заразительно. Я подскочил к нему в бешенстве и схватил его за ворот.

- Вставай, каналья! - закричал я. - Вставай и защищай свою жизнь!

- Да, да, я буду защищать мадемуазель, - зашептал он, поднимаясь. - Я...

Слышно было, как стучали у него зубы, а глаза бесцельно блуждали по сторонам, словно у зайца, которого вот-вот нагонят собаки. Было ясно, что ждать от него нечего. Рев толпы показывал, что срок, данный мне на размышление, истек. Оттолкнув от себя Гаргуфа, я бросился к окну.

Однако, было уже поздно. Раздался такой сильный удар в дверь, что заколебалось пламя свечей. Женщины подняли вновь крик. В окно влетел большой камень, за ним другой, третий... Со звоном посыпались разбитые стекла. От дуновения холодного воздуха одна свеча потухла. Обезумев от страха, женщины с криком метались из одного угла в другой.

Все эти крики, завывание толпы, зловещий отблеск пожара, общая паника - все это сильно подействовало на меня, и я стоял, беспомощно озираясь и не зная, что предпринять.

Кто-то слегка дотронулся до моей руки. Повернувшись, я увидел перед собой Денизу, пристально всматривавшуюся снизу в мое лицо. Она была белее полотна.

- Спасите меня! - шептала она, прижимаясь ко мне. - Неужели ничего нельзя сделать? Неужели мы должны погибнуть?

- Мы должны выиграть время. Не все еще потеряно. Я попробую еще раз вступить с ними в переговоры, - отвечал я, чувствуя, как от ее прикосновения мужество возвращается ко мне.

Я вновь взобрался на подоконник. На первый взгляд снаружи все оставалось по-прежнему. Но, приглядевшись внимательно, не трудно было заметить, что бунтовщики уже не двигались беспорядочно, а густой массой столпились напротив входных дверей, очевидно в ожидании, когда они будут взломаны. Я испустил отчаянный крик, надеясь удержать их от этой попытки. Но в общем шуме меня не было даже слышно.

Пока я кричал, стараясь привлечь их внимание к себе, двери наконец рухнули, и толпа с торжествующим криком вломилась в замок.

Времени больше нельзя было терять. Одним прыжком я возвратился в комнату и остановился в недоумении: около меня никого не было. Снизу доносился топот ног по вестибюлю, через секунду толпа уже будет здесь! Куда же исчезли мадемуазель, Гаргуф, плакавшие женщины, которые только что были тут?

Внезапно что-то вроде стона раздалось справа от меня, из-за двери, ведущей во флигель.

Едва я успел, перешагнув порог, затворить ее за собой, как в зале появились первые бунтовщики. Я быстро запер дверь на ключ, который, к счастью, оказался в замке, и пустился бегом через ряд комнат, оказавшихся передо мной.

В последней из них я нашел беглецов. Они скрылись с такой поспешностью, что даже не подумали запереть за собой двери. Последней комнатой был будуар самой маркизы, отделанный белым шелком и золотом. Здесь несчастные укрылись за высокими спинками золоченых кресел. Единственная свеча бросала свет на украшавшие будуар безделушки и придавала какое-то особенное выражение их лицам, почти обезумевшим от страха.

Мадемуазель стояла впереди этой кучки людей. Узнав меня, она постаралась успокоить своих спутников. Я спросил, сам не узнавая своего голоса, где Гаргуф.

Оказалось, что они тоже не знали, куда он девался.

- Но ведь вы бежали за ним?

- Да, сударь.

Это не объясняло отсутствия Гаргуфа. Впрочем, не все ли равно, куда он спрятался: ведь помощи от него было немного.

Я с отчаянием огляделся. У меня было ружье и одного я мог уложить на месте, но какая от этого польза? Минуты через две мятежники неминуемо сломают дверь, и вся эта дикая орда накинется на нас...

- А лестница из чулана? Он убежал по лестнице из чулана! - закричал бывший в группе беглецов мальчик - единственное существо, не растерявшееся в эти страшные минуты.

- Где эта лестница? - спросил я.

Мальчик бросился было ко мне, но мадемуазель опередила его: со свечой в руке она выпорхнула в коридор, отделявший будуар от других комнат. В стене коридора одна дверь была открыта настежь. Это, очевидно, и был чулан. Я заглянул в него и увидел темную лестницу. Сердце мое подпрыгнуло от радости.

- Что там наверху?

- Крыша, - был дан мне ответ.

- Туда, скорее туда! - закричал я. - Скорее, они уже приближаются!

Я слышал, как трещала запертая мною на ключ дверь. Бунтовщики старались выломать ее, и это могло произойти в любой момент. Слышны были хриплые голоса и ругательства. Но все уже перебрались на крышу. Быстро закрыв за собой дверь из коридора в чулан, сильно пахнувший мышами, я ощупью полез наверх. На повороте лестницы темнота рассеялась, и я быстро оказался на крыше.

Зарево от горящего внизу дома ярко отражалось на большой трубе, стоявшей позади нас, и играло на небе; на листве больших каштанов, поднимавшихся верхушками до самой крыши, также лежал красноватый отблеск пожара.

Остальная часть крыши и желоба тонули в темноте, казавшейся по контрасту с освещенными местами еще гуще. Густой дым струями валил снизу и, временами, совершенно скрывал нас из виду. Шум бушевавшей внизу толпы доносился сюда довольно приглушенно. Ночной ветерок холодом пахнул нам в лица, и у меня была теперь минута-другая, чтобы осмотреться и собраться с мыслями.

- Есть ли еще лестница на крышу? - не без страха спросил я.

- Есть, сударь.

- Где? Впрочем, стой здесь и охраняй эту лестницу, - сказал я, передавая ружье слуге. - Пусть мальчик пойдет со мной и покажет дорогу.

Парнишка побежал впереди и на гребне между двумя скатами крыши показал мне второй ход. Запереть его было нечем, и я не знал, что предпринять. К счастью, в нескольких шагах отсюда лежала груда кирпичей, оставшаяся, видимо, после ремонта трубы. Перетащив часть кирпичей к двери, мы в минуту заложили ее более, чем сотней штук. Поручив мальчику перетащить еще сотню, я бегом вернулся к женщинам.

Если бы бунтовщики подожгли весь дом, нам было бы не избежать мучительной смерти. Но здесь, по крайней мере, можно было свободно дышать. Внизу, в будуаре маркизы, среди шелковых подушек и тяжелого аромата духов, мне было не по себе. К тому же, замок был довольно длинен, и пламя не могло охватить все здание разом. А, тем временем, могла подойти помощь.

Я приложил руку к глазам, чтобы защитить их от света снизу, и жадно всматривался в темноту по направлению к дороге из Кагора. Через час, наверное, подоспеет помощь. Зарево видно за несколько миль отсюда, оно будет подгонять наших спасителей.

Придет на помощь и отец Бенедикт. Не все еще потеряно!

Мы стояли, сбившись в одну кучу, стараясь ободрить измученных женщин.

- А где Гаргуф? - вдруг прошептал старик-лакей.

- О! Я и забыл про него! - воскликнул я.

- Куда же он девался, однако?

Крыши, как я уже сказал, не видно было в темноте. Кроме того, она была вся усеяна трубами, и Гаргуф мог быть где-нибудь около нас. А, быть может, он в отчаянии уже бросился вниз!

Пока я выяснял обстоятельства исчезновения Гаргуфа, опрометью прибежал мальчик, которого я оставил переносить кирпичи.

- Там кто-то прячется! - вскрикнул он, прижимаясь к старому лакею.

- Это, должно быть, Гаргуф, - отвечал я. - Подожди здесь.

И, не взирая на вопли женщин, умолявших меня остаться с ними, я побежал ко второму ходу на крышу, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Вдруг до меня донесся какой-то шорох.

Кто-то копошился на самом краю крыши. Я стал осторожно продвигаться вперед, не зная, что меня ожидает. За одной из труб действительно оказался Гаргуф.

Он притаился в самой темной части крыши, там, где стена восточного флигеля выходила к парку.

Парк был объят мраком, и можно было разглядеть только угол здания, стоявшего между ним и горящим домом. Сначала я предположил, что Гаргуф забрался сюда, чтобы спрятаться в темноте. Решив, что он не видит меня, я вздумал было приблизиться к нему, но он, встав с колен, зарычал на меня, как собака.

- Назад! - закричал он каким-то нечеловеческим голосом. - Назад, или я...

- Послушай, ведь это я, виконт де Со! - заговорил я как можно спокойнее, думая, что он не узнает меня от страха.

- Назад! - опять закричал он. - Назад, - повторил еще раз, целясь в меня из пистолета. - Дайте мне одну минуту! Я не хочу умирать! Назад!

- Да ты с ума сошел! - вскрикнул я.

- Назад, или я буду стрелять. Я не хочу умирать.

Он опять встал на колени и, цепляясь левой рукой за трубу, чудом держался на самом краю крыши. Вступить с ним в борьбу значило идти на верную смерть... Пришлось отодвинуться назад, но едва я сделал несколько шагов, как управляющий оторвался от трубы и полетел вниз.

У меня захватило дух. Но напрасно я прислушивался - шума падения не было слышно. Вдруг спасительная мысль блеснула у меня: я бросился к тому месту, где мгновение назад был Гаргуф, и заглянул вниз.

Гаргуф висел в воздухе, футах в двенадцати от меня. Осторожно он порывался спуститься ниже. Я инстинктивно обшарил Рукой крышу вокруг себя и нащупал веревку, на которой он висел. Она была привязана к трубе. Очевидно, он припас эту веревку заранее и, как всякий трус, скрывал свой план спасения, чтобы не уступать первой очереди мадемуазель и другим женщинам.

В порыве негодования я сначала хотел оборвать канат, но быстро сообразил, что если ему удастся спастись, то этот путь может пригодиться и для других.

Пока я обдумывал это, внизу в парке вдруг вспыхнул яркий свет, и человек двадцать мятежников бросились к дверям, через которые я еще недавно входил в замок.

Гаргуф, спустившийся уже до половины веревки, замер и перестал двигаться. При свете факелов, которые несли с собой бунтовщики, можно было видеть каждый узел веревки, конец которой волочился по земле при каждом движении Гаргуфа. Направляясь к входу в замок, негодяи должны были пройти в двух шагах от этого места. Возможно, что, ослепленные ярким светом факелов, они в своем возбуждении могли и не заметить веревки.

У меня перехватило дыхание, когда передний из шайки поравнялся с нею - мне показалось, что он что-то увидел. К счастью, он прошел мимо и вошел в подъезд. За ним последовали и другие. У меня отлегло от сердца. Оставалась одна женщина, та самая, что осыпала меня ругательствами, когда я появлялся в окне.

Она бежала, торопясь нагнать других, и можно было надеяться, что она тоже ничего не заметит. Факел она держала в правой руке так, что свет приходился между нею и веревкой. Как сумасшедшая она размахивала факелом, танцуя и приглашая остальных мужчин скорее разграбить замок.

Вдруг женщина остановилась напротив веревки, словно присутствие человека, сделавшего ей так много зла, имело на нее какое-то особенное влияние. Я видел, как она медленно повернула голову и, отдалив факел в сторону, внимательно стала смотреть вверх. Через секунду она увидела Гаргуфа!

С радостным криком мегера бросилась к концу веревки и стала тянуть ее к себе, как будто таким путем она могла скорее овладеть несчастным управляющим. Мужчины, вошедшие было в дом, услышали ее хохот и вернулись обратно. Стоя на коленях на самом краю крыши, я дрожал всем телом, встречаясь с волчьими взглядами этих устремленных вверх глаз. Что же чувствовал в это время человек, поплатившийся за свой эгоизм и висевший беспомощно между небом и землей!

Он начал проворно взбираться опять наверх и поднялся уже футов на двенадцать, но вдруг силы оставили его. Никакие человеческие мускулы не выдержали бы такой работы. Он хотел было добраться до следующего узла, но не мог.

- Тяните меня кверху! - прохрипел он едва слышно. - Ради самого Бога!

Но бунтовщики уже ухватились за конец веревки, и втащить его наверх не было никакой возможности, даже если б у меня хватило на это сил. Я крикнул ему, чтобы он поднимался сам, если хочет спасти свою жизнь, ибо через минуту будет уже поздно.

Он понял, с трудом добрался до ближайшего узла и опять повис. Потом, сделав невероятное усилие, дотянулся до второго. Я слышал треск его мускулов и тяжелое дыхание. Осталось преодолеть еще три узла, и он будет на крыше.

Вдруг он поднял голову и устремил на меня взор, полный отчаянья. Силы его иссякли. Мятежники с хохотом принялись раскачивать канат из стороны в сторону. Руки управляющего ослабели, и он со стоном спустился на два или три узла. Затем он опять уцепился за веревку и замолк.

Между тем внизу собралась целая толпа. Все выли и прыгали, словно собаки, дожидающиеся лакомой пищи.

Я не мог видеть теперь лица Гаргуфа, но от этого ужасного зрелища кровь стыла у меня в жилах. Поднявшись и с ужасом ожидая, что вот-вот он упадет вниз, я пошел прочь от края крыши. Но едва я сделал пару шагов, как вспышка яркого света ослепила меня и раздался громкий выстрел. Тело управляющего мешком упало вниз, а на том месте, где он висел только что, вилось легкое облачко дыма.

Гаргуф не избег мести своих врагов.

IX. ТРЕХЦВЕТНЫЙ БАНТ

Впоследствии мы узнали, что бунтовщики набросились на труп Гаргуфа и растерзали его, как дикие собаки. Но тогда с меня было довольно и того, что я видел.

Несколько минут я держался за трубу, дрожа, как женщина, и едва не падая в обморок. Я был единственным зрителем этой страшной драмы; одиночество, холодный ветер наверху и свалка внизу потрясли меня до глубины души. Если бы негодяи вздумали напасть на меня в то время, я не смог бы и пальцем шевельнуть.

К счастью, отрезвление пришло быстро и неожиданно.

Позади меня послышались чьи-то шаги, и чья-то рука легла на мое плечо. То была маленькая маркиза де Сент-Алэ.

- Вы вернетесь к нам? - сказала она, вопросительно поднимая ко мне свое лицо, казавшееся в темноте серым.

Я, наконец, оторвался от трубы. Мне стало стыдно, что в припадке малодушия я совсем забыл о ней.

- Что случилось? - спросил я.

- Дом горит.

Она произнесла это так спокойно, что сначала я не поверил ей, хотя и знал, что это должно было случиться.

- Что такое? Как горит? - глупо спрашивал я.

- Да, горит, - все так же спокойно повторила она. - Дым поднимается по чуланной лестнице. Видимо, они подожгли восточный флигель.

Я бросился с нею к лестнице: через щели двери, ведущей на крышу, вился легкий дымок, едва заметный во мраке. Женщины уже бежали с этого места, и около струйки дыма, становившейся все заметнее и гуще, остались только я, да мадемуазель.

Когда я влезал на крышу, мне казалось, что я смело встречу эту опасность. Тогда представлялось, что хуже всего было попасться в руки мятежников вместе с женщинами в тех роскошных апартаментах, где так сильно пахло розовой пудрой и жасминовыми духами.

Теперь же угрожавшая нам гибель действительно была ужасна.

- Мы должны скорее убрать кирпичи и открыть другую дверь! - закричал я. - Скорее открывайте другую дверь!

- Они уже открывают, - отвечала мадемуазель.

Действительно, все, кто был на крыше, сгруппировались около второго хода, разбрасывая кирпичи, которыми мы завалили его.

- Мадемуазель, идите скорее, - кричал я. - Негодяи внизу, по всей вероятности, занялись грабежом, и мы сумеем спастись. Все равно, ничего другого нам не остается.

В темноте и распространившемся дыму уже в нескольких шагах нельзя было ничего видеть. Я стал шарить вокруг себя руками и нашел Денизу возле одной из труб. Она стояла на коленях, закрыв лицо руками, волосы ее распустились.

- Мадемуазель, - не без раздражения сказал я, находя, что теперь не время молиться, - нельзя терять ни одной минуты. Идемте! Ход открыт!

Она как-то странно взглянула на меня. Ее лицо было бледнее прежнего, и весь мой гнев сразу испарился.

- Я не пойду отсюда, - промолвила она. - Прощайте!

- Не пойдете? - воскликнул я в ужасе.

- Нет. Спасайтесь сами, - твердо и спокойно добавила она

Я почувствовал, что задыхаюсь.

- Послушайте, - закричал я, пристально глядя на эту белевшую во мраке фигуру. - Послушайте, вы не понимаете, что вы делаете! Оставаться здесь - значит погибнуть, погибнуть наверное. Дом горит под нами. Сначала рухнет крыша, на которой мы стоим, потом...

- Это лучше, - прервала она, обращая лицо к небу с чисто женской величавостью. - Это лучше, чем попасть в их руки. Я - Сент-Алэ и сумею умереть с честью. Спасайтесь сами. Идите же, а я буду молиться за вас.

- В таком случае, я тоже остаюсь здесь, - отвечал я, недолго думая.

Что-то дрогнуло в ее лице. Она медленно поднялась с колен. Слуги уже бежали, ход был открыт и свободен. Схватив ее в объятия, я понес ее к лестнице - она была не тяжелее ребенка.

Сначала она слабо крикнула и пробовала бороться со мной, но я только крепче держал ее, продолжая бежать. В открытом люке виднелась лестница, и я кое-как, все еще не выпуская ее из рук, спустился вниз и очутился в каком-то совершенно темном коридоре. В конце его, впрочем, брезжил слабый свет.

Я кинулся туда. Распущенные волосы мадемуазель били мне прямо в лицо. Она уже не сопротивлялась более, и вскоре я добежал до какой-то новой лестницы. Узкая и крутая, не крашеная и не совсем чистая, она, очевидно, предназначалась для слуг. Здесь не было еще никаких признаков пожара, и даже дым не проник еще сюда. Но на середине лестницы валялась горящая свеча, которую, видимо, кто-то только что уронил. Снизу доносились хриплые крики, смех, возня и суматоха. Остановившись, я стал прислушиваться.

- Поставьте меня на ноги, - прошептала мадемуазель.

- А вы сможете идти?

- Я буду делать все, что вы мне скажете.

Я поставил ее у первой ступени и шепотом спросил, куда ведет дверь, виднеющаяся у подножия лестницы.

- В кухню.

- Если б можно было чем-нибудь накрыть вас, - сказал я, - нам удалось бы пробежать. Нас они не ищут. Они грабят и пьют.

- Поднимите свечку, - прошептала она, - и мы попробуем найти что-нибудь.

Я прислушался еще внимательнее: в кухне послышался какой-то шум, становившийся все сильнее и сильнее. В то же время до меня донесся запах дыма. Пожар, вероятно, распространялся и на флигель, в котором мы находились. Сзади нас была еще дверь. Налево по коридору виднелось еще несколько. - Я передал свечку моей спутнице и заглянул в ближайшую.

- Может быть, здесь найдется какая-нибудь накидка, - прошептал я. - Нельзя оставаться здесь долее.

Едва я успел произнести эти слова, как дверь внизу лестницы широко распахнулась, и какой-то человек бросился наверх к нам, шагая через две ступеньки. Он держал свечу в левой руке и железную палку в правой. Вслед за ним в растворенную дверь ворвался дикий хор голосов.

Его появление было так внезапно, что мы не успели даже двинуться с места. Краем глаза я взглянул на мадемуазель. Она совершенно застыла от ужаса, и только свеча сильно дрожала в ее руке. Я быстро вырвал свечу из ее пальцев и потушил пламя.

Потом, с подсвечником в руке, я стал ждать приближения незнакомца. Шпагу свою я где-то оставил, и теперь у меня не было другого оружия. Но лестница была довольно узка, и тут мог пригодиться и металлический подсвечник, особенно если другие мятежники не последуют за своим товарищем.

Он поднимался быстро, держа свечу перед собой. Нас разделяли всего пять или шесть ступенек, как вдруг он споткнулся и с ругательствами упал. Свеча его потухла, и мы остались в полной темноте.

Я инстинктивно схватил левой рукой мадемуазель, чтобы не дать ей вскрикнуть. Мы стояли, как статуи, затаив дыхание.

Упавший человек, несмотря на близость к нам, очевидно, не догадывавшийся о нашем присутствии, поднялся, продолжая браниться, и остановился. Слышно было, как он ощупью искал свою свечку. Потом он стал спускаться вниз, где долго, как мне казалось, не мог найти задвижку двери.

Дверь, наконец, открылась, и снова в нее ворвался на мгновение шум толпы. Пользуясь этим, я втолкнул мадемуазель в комнату, находившуюся позади нас и, оставшись сам у двери, стал прислушиваться.

Как, однако, найти здесь в абсолютной тьме какое-нибудь платье, чтобы переодеться? Как пройти потом через кухню? Я пожалел, что покинул лестницу. Воздух в комнате был совершенно спертым, к тому же, все с тем же мышиным запахом. Но ворвавшийся за нами дым становился все гуще и запах его заглушал все остальные. Слышно уж было, как трещит пламя, охватившее стены флигеля.

Сердце у меня упало.

- Мадемуазель, - тихо позвал я.

- Я здесь, - слабо прошептала она.

- Нет ли отсюда окна на крышу?

- Есть, но оно, вероятно, закрыто.

У меня вдруг блеснула новая мысль: если пробраться через кухню невозможно, то, быть может, стоит попробовать спастись через окно? Я хотел уже подойти к нему, но мадемуазель, к моему удивлению, крепко ухватилась за мое плечо. Раздался тихий стон, и она упала прямо мне на руки.

- Не падайте духом! Крепитесь! - твердил я, холодея от страха за нее.

- Я так боюсь, так боюсь! Спасите, спасите меня! - простонала она.

Мадемуазель держала себя вначале так храбро, что я был удивлен этой переменой, не подозревая, что даже самая храбрая из женщин подвержена таким перепадам настроения. Удивляться мне, впрочем, было некогда. Она все сильнее и сильнее наваливалась на меня, и напрасно было искать какой-либо помощи, какого-нибудь средства спасения. Кругом нас был кромешный мрак. Я уже не помнил, где была дверь, через которую мы вошли сюда. Напрасно я старался уловить малейший свет от окон. Я был совершенно один с полумертвой от страха девушкой на руках. Путь отступления был отрезан, а пожар подходил все ближе и ближе. Я почувствовал, как голова Денизы откинулась назад, и понял, что с нею обморок. Но в этой темноте я мог только поддерживать ее, прислушиваясь, не появится ли опять на лестнице напугавший нас человек.

Все было тихо. Вдруг на лестницу вновь ворвался шум толпы: из кухни, очевидно, опять открыли дверь. По ступенькам застучали деревянные башмаки. Я как-то сразу сообразил, где находится дверь, ведущая из комнаты, и, положив мадемуазель на пол, остановился у порога, сжимая в руке подсвечник. Я находился в полном отчаянии от своего бессилия.

С замиранием сердца вслушивался я в шаги. Услышав, что они замерли против двери, я крепко сжал в руке свое оружие.

Внезапно раздался голос, который я сразу узнал. Быстро растворив дверь, я очутился лицом к лицу с отцом Бенедиктом. С ним было еще трое мужчин. Впоследствии мне рассказывали, что в эту минуту я был похож на человека, восставшего из гроба.

Кюре бросился мне на шею и расцеловал меня.

- Вы не ранены? - прежде всего спросил он.

- К счастью, нет. Но как вы сюда попали?

- Слава Богу, попали как раз вовремя, чтобы спасти вас. А где мадемуазель де Сент-Алэ? - быстро прибавил он, оглядываясь кругом. - Вам что-нибудь известно о ней?

Я молча повернулся и вошел в комнату. Отец Бенедикт со свечой последовал за мной, а за ним, теснясь - трое его спутников, одним из которых был Бютон. Все это были простые крестьяне, но зрелище, представившееся их глазам, заставило их отпрянуть и обнажить головы.

Мадемуазель лежала на том самом месте, где я опустил ее на пол. Голова ее покоилась на подушке из собственных волос. Лицо было спокойно и бледно, как у мертвой. Один глаз был полураскрыт и, не моргая, глядел в потолок. Что касается меня, то я смотрел на все это довольно спокойно - так много пришлось пережить мне за это короткое время.

- Боже мой! - воскликнул, зарыдав, отец Бенедикт. - Неужели они убили ее?

- Нет, - тихо отвечал я. - Она просто в обмороке. Если б здесь была какая-нибудь женщина...

- Ни одной женщины здесь нет, за это можно поручиться, - пробормотал он сквозь зубы.

Приказав одному из своих спутников спуститься вниз и принести воды, он прибавил ещё несколько, слов, которых я не мог расслышать.

Вода была доставлена довольно быстро, и отец Бенедикт, заставив своих провожатых стать немного в сторону, принялся приводить мадемуазель в чувство, плеская воду ей в лицо. Он, видимо, очень торопился. Да и было от чего: комната все больше и больше наполнялась удушливым газом. Выглянув за дверь, я увидел, что огонь уже показался в конце коридора. Это заставило меня быть решительным, и я заявил отцу Бенедикту, что вынесу мадемуазель на руках.

- Здесь она никогда не придет в себя, - пояснил я, чувствуя, как рыдания сдавливают мне горло. - Она задохнется здесь.

В эту минуту в коридор ворвался густой клуб дыма, как бы подтверждая мои слова.

- Я и сам так думаю, - медленно проговорил священник, - однако...

- Что однако? Ведь здесь оставаться все равно нельзя!

- Вы посылали в Кагор?

- Да. Разве маркиз уже прибыл?

- Нет еще. Видите ли, нас здесь всего четыре человека. Если бы я стал собирать еще, то, вероятно, опоздал бы. А с этими тремя, что я могу сделать? Правда, половина негодяев, устроивших погром, перепилась, но другие явились сюда со стороны...

- Я думал, что все уже кончилось! - вскричал я.

- Не тут-то было, - серьезно отвечал он. - Они позволили нам пройти после долгих препирательств. Я и Бютон - мы входим в число членов комитета. Но когда они увидят вас и мадемуазель де Сент-Алэ, трудно поручиться за то, что они сделают.

- Не посмеют же они... - начал было я.

- Не бойтесь, сударь. Они не посмеют.

Слова эти сорвались с губ Бютона, которого не видно было из-за дыма. Он выдвинулся вперед, помахивая тяжелым железным бруском. - Они не посмеют. Нужно только сделать одно.

- Что же именно?

- Вы должны надеть трехцветный бант.

Он проговорил эти слова с какой-то особенной, непонятной мне гордостью. Только позднее я понял это.

Отец Бенедикт подпрыгнул на месте.

- Верно, Бютон совершенно прав, - заговорил он. - К этому они должны отнестись с уважением.

И прежде, чем я успел что-либо сказать, он сорвал у себя трехцветный бант и приколол его мне на грудь.

- Теперь давай сюда твой, Бютон.

И, взяв не совсем чистый бант кузнеца, он прикрепил его на левое плечо Денизы.

- Вот так, - проговорил кюре. - Теперь берите ее на руки, - обратился он ко мне. - Живо, иначе мы здесь задохнемся. Бютон и я пойдем впереди. Остальные пойдут за вами.

Дениза стала приходить в себя. Кашляя от дыма, мы тронулись в путь. Задержись мы еще на несколько минут, по коридору нельзя было бы пройти: кое-где уже пробивались тонкие струйки огня. Помогая друг другу и спотыкаясь, мы достигли двери в кухню. От дыма резало глаза и перехватывало дыхание.

Кухня была большая, господская. В свое время на ней приготовлялось немало пиров и жарилось немало дичи. Но теперь я обрадовался, что мадемуазель спрятала лицо на моей груди и не могла видеть, что тут творилось. В очаге горел яркий огонь, в котором были набросаны куски жиру и ветчины; над ним горели трупы трех собак, отравляя воздух смрадом горящего мяса. То были любимые собаки маркиза, убитые в диком порыве к разрушению. Пол был усеян бутылками и залит вином, из которого, словно островки в море, торчали обломки мебели и разбитые бочонки. Все, что бунтовщики не могли унести с собой, они постарались испортить. И теперь еще какая-то женщина пыталась насыпать себе в передник как можно больше соли, кучей рассыпанной на полу, да три или четыре мужчины нагружали себя разными кухонными принадлежностями. Главная же масса погромщиков стояла на улице перед горящим зданием, заливаясь хохотом каждый раз, когда в огне падала труба или лопались стекла. Всякое живое существо, имевшее несчастье попасться им на глаза, они без капли милосердия бросали в огонь.

Завидев нас, грабители постарались поскорее ускользнуть из кухни, озираясь словно волки, у которых отняли добычу. Они, несомненно, объявили и другим о нашем появлении, ибо, пока мы переводили, остановившись, дух, во дворе настала какая-то странная тишина.

Когда мы открыли входную дверь, пламя горящего здания ярко освещало открывшееся нашим глазам зрелище. На всех лицах лежал отпечаток какого-то сумасшествия, о силе которого свидетельствовали груды обломков. Тень, отбрасываемая стенами, не позволила им сразу разглядеть нас. Но лишь мы сделали несколько шагов вперед, как вся толпа с яростным криком бросилась на нас, словно спущенная стая гончих на зайца. Низколобые, полуголые, перепачканные копотью и кровью, они напоминали скорее животных, чем людей.

- Смерть тиранам! Смерть скупщикам! - рычала толпа, и от этих криков содрогнулся бы и самый смелый человек.

Если бы наши спутники дрогнули хоть на мгновение, мы неминуемо погибли бы. Но они шли прямо, и вся толпа, кроме одного человека, вдруг отхлынула обратно. Оставшийся негодяй бросился на меня с ножом. И тотчас же Бютон поднял свой железный брус и, крикнув: "Относись с уважением к трехцветной кокарде!", ударил его по голове. Тот упал на землю, как подкошенный.

- Относитесь с уважением к трехцветной кокарде! - заревел Бютон, словно разъяренный бык.

Окрик этот произвел магическое действие. Толпа откатилась еще дальше, затихла и лишь тупо смотрела на меня и мою ношу.

- Уважайте трехцветную кокарду! - закричал, в свою очередь, отец Бенедикт, поднимая руку и осеняя толпу крестом.

Возглас его тотчас же был подхвачен сотней хриплых голосов. Прежде, чем я мог осознать произошедшую перемену, те самые люди, что минутою ранее были готовы растерзать нас, теперь толкали друг друга, крича:

- Дорогу трехцветной кокарде! Дайте дорогу!

Было что-то совершенно невероятное, странное и страшное в том почтении, в том уважении, которое дикари питали к этим словам, к банту, к идее. Я был так поражен, что всю жизнь не могу забыть этой сцены. Но в данный момент я едва сознавал, что происходит передо мной. Я шел сквозь толпу, спотыкаясь, будто во сне. Когда мы добрались до ворот, отец Бенедикт хотел было отнять у меня драгоценную ношу, но я запротестовал.

- В Со! В Со! - лихорадочно повторял я.

Не помню теперь, каким образом я очутился верхом на лошади. Мы скакали в Со по дороге, освещенной кровавыми отблесками пожара.

Х. НА ДРУГОЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ БУРИ

В том месте, где дорога разветвлялась, отец Бенедикт предусмотрительно поставил часового для встречи помощи из Кагора. Теперь часовой должен был предупредить маркиза, что мадемуазель находится в безопасности. Не проехали мы и полмили, как за нами послышался стук копыт. Я уже пришел в себя после всего пережитого за ночь, остановил лошадь и приготовился передать маркизу де Сент-Алэ его сестру.

Однако, то оказался Луи, сопровождаемый, к моему изумлению, всего пятью или шестью слугами, старым Гонто, одним из Гаринкуров и еще одним, незнакомым мне, человеком. Их лошади еле переводили дух от быстрой езды. Никому из прибывших не показалось, очевидно, странным, что я вез мадемуазель на своем седле. Поблагодарив Бога за то, что она осталась жива, каждый спешил осведомиться о числе бунтовщиков.

- Около сотни, насколько я могу судить, - отвечал я. - А где же маркиз?

- Он еще не вернулся, когда пришла весть о бунте.

- Неужели вас так мало?

- Я не мог собрать больше, - с досадой отвечал Луи. - Известие пришло в то время, когда загорелся дом Мариньяка, и он взял с собой около дюжины людей. Десятка два разбежались по своим замкам, опасаясь, что у них начнется то же самое.

- Да, - прибавил он с горькой усмешкой, - теперь каждый сам за себя, кроме окружающих меня друзей.

Гонто от быстрой скачки раскашлялся и едва держался на лошади.

- Так вы не поедете с нами в Со? - спросил я, видя, что они поворачивают лошадей, поднимая целое облако пыли.

- Нет, - сердито отвечал Луи. - Теперь или никогда! Если нам удастся еще застать их...

Дальше я не расслышал его слов, ибо стук копыт заглушил их. Пришпорив лошадей, они в минуту были уже в шагах пятидесяти от нас. Но тут один из них, развернув коня, поскакал прямо на меня. Это был тот самый человек, которого я не знал.

- Есть ли у них какое-нибудь оружие? - спросил он, подъехав ко мне.

- Одно-то ружье было, - сказал я, с любопытством разглядывая его. - А теперь, вероятно, есть и еще. Большинство вооружено пиками и вилами.

- Кто их предводитель?

- Маленький Жан, кузнец из Сент-Алэ.

- Благодарю вас, - проговорил он, поклонившись, и, пришпорив свою лошадь, пустился догонять остальных.

Из боязни оставить полумертвую мадемуазель на попечении мужчин, я не мог присоединиться к ним, и мы двинулись дальше своей дорогой. Отец Бенедикт и я молчали, остальные говорили без умолку.

В небе, по-прежнему, стояло сильное зарево, шум толпы все еще раздавался в наших ушах. Не раз на нашем пути попадались какие-то подозрительные фигуры, торопливо скрывавшиеся при виде нас в темноту. Отец Бенедикт полагал, что вспыхнул другой пожар, милях в двух восточнее Сент-Алэ. Но после пережитых волнений и в том душевном состоянии, в котором я находился, это предположение не произвело на меня никакого впечатления.

Я не был бы поражен, если даже пожар вспыхнул впереди нас, в самом Со.

К счастью, эта беда меня миновала. Напротив, вся деревня вышла ко мне навстречу и с приветствиями проводила до подъезда замка. В полном безмолвии, смешанном с любопытством, слуги сняли с моего седла мадемуазель и внесли ее в дом. Женщины, столпившись у входа, провожали нас глазами, но ни одна из них не решилась последовать за мной.

Многое, что казалось сносным ночью, было отвратительно днем. Многое, что можно перенести за ночь, потом казалось совершенно невозможным. Проснувшись на следующее утро в зале, на кресле, в котором, по преданию, сидел однажды Людовик XIII, я увидел стоящего передо мной Андрэ. В окна и двери ярко светило солнце, и от его лучей все пережитое за ночь представилось мне просто сном. Но потом мой взгляд упал на пару пистолетов, которые я положил ночью около себя. Вспомнив действительность, я вскочил на ноги.

- Маркиз де Сент-Алэ вернулся? - спросил я.

- Никак нет.

- А граф?

- Тоже.

- Неужели никто из них еще не возвратился? - вскричал я. Присев вчера в кресло отдохнуть, я рассчитывал, что через час меня разбудят, и я буду встречать их.

- Вернулся только тот господин, что. был с ними, - доложил старый слуга. - Он теперь гуляет с аббатом в парке. А из-за него...

- Что из-за него? - резко спросил я, видя, что Андрэ, взявший поучительный тон, вдруг остановился.

- Он имеет такой вид, что вам, сударь, не стоило просыпаться из-за него, - отвечал он с презрением.

- Бютон здесь?

- Расхаживает по террасе, словно свой человек. Не могу понять, что теперь делается, - продолжал Андрэ, повышая голос. - Когда вам угодно было уничтожить позорный столб, я знал, что без этого не обойдется. Да, да, - продолжал он мне вслед. - Я это знал, я это предвидел.

И действительно, если б я не был выбит из обычной колеи мышления, общество трех мужчин, застигнутых мною на террасе, показалось бы мне в высшей степени странным. Они прохаживались взад и вперед, а отец Бенедикт, бывший в их группе средним, двигался, опустив глаза и заложив руки за спину. Рядом с ним шагал с одной стороны грубый широкоплечий Бютон в запачканной блузе, с другой - изящный, просто одетый незнакомец в высоких сапогах и со шпагой. К удивлению моему, в петлице его камзола красовался трехцветный бант.

Я поспешил осведомиться у него, что сталось с Луи и его спутниками.

- Они атаковали мятежников, потеряли одного человека и были отбиты, - отвечал он с сухою отчетливостью.

- А что граф Гаринкур?

- Он вышел невредимым из свалки и уехал в Кагор набирать людей. Я же направился сюда, так как моим советам не хотели следовать.

Он говорил прямо, нисколько не стесняясь, как равный. Заметив, что я недоумеваю, с кем имею дело, кюре поспешил познакомить нас.

- Бывший капитан американской армии Юз. Он предложил свои услуги нашему комитету, - проговорил он.

Прежде, чем я успел спросить, какого рода могли быть эти услуги, капитан поспешил сам разрешить возможный вопрос.

- Я предложил набрать в Керси и обучить небольшой отряд для поддержания порядка. Назовем это милицией или еще как-нибудь, все равно.

Я был озадачен. Этот быстрый, подвижный человек, из кармана которого торчала рукоять пистолета, был для меня совершенно новым типом.

- Вы были на службе его величества? - спросил я, чтобы выиграть некоторое время и обдумать положение.

- Нет. В вашей армии нельзя сделать карьеры. Я служил под командой генерала Вашингтона.

- Но вчера вечером я видел вас вместе с маркизом Сент-Алэ?

- А почему бы мне и не быть с ним? - в свою очередь спросил он, спокойно взглянув на меня. - Я слышал, что его дом подожжен и предложил ему свои услуги. Но здесь не умеют действовать методически и не слушают хороших советов.

- У Мариньяка тоже пожар, - вмешался в разговор отец Бенедикт. - Услышим мы, вероятно, и о других пожарах.

- Дело не в том, чтобы слушать, а в том, чтобы делать, - заметил капитан. - Перед нами целый день, но если б мы не приняли кое-каких мер еще вчера, то завтра пришлось бы плохо всей округе.

- Но ведь у нас есть войска!

- Они отказываются повиноваться и потому не только бесполезны, но и вредны.

- А что же делают офицеры?

- Они стараются исполнить свой долг, но народ ненавидит их. Орден Св. Людовика для простого народа то же, что и красная тряпка для быка. Довольно и того, что они удерживают солдат в казармах и спасают собственные головы.

Мне не понравилась его фамильярность и бесстрастие, с которым он говорил. Но, как бы там ни было, вчерашний тон в разговоре я взять не мог. Тогда мне казалось оскорбительным, что Бютон стоит тут же и слушает нас. Теперь - это вещь самая обыкновенная. К тому же Бютон был совершенно другим человеком, нежели Дюри, и доводы, сокрушившие одного, не имели никакого действия на другого. Довольно безнадежно я поинтересовался у отца Бенедикта, что он намерен делать.

Кюре не дал мне никакого ответа. За него ответил, и довольно решительно, капитан.

- Мы хотим, чтобы вы вступили в комитет.

- Я думал об этом вчера. Но я не могу этого сделать. Вот и отец Бенедикт скажет вам то же.

- Мне нужен ответ не отца Бенедикта, а ваш, - возразил капитан.

- Я дал ответ уже вчера, - ответил я высокомерно.

- Вчера - не сегодня. Вчера дом господина де Сент-Алэ был еще цел, а сегодня это груда дымящихся развалин. Вчера о многом можно было только догадываться, а сегодня факты говорят сами за себя. Стоит помедлить еще несколько часов, как вся область из конца в конец будет охвачена пламенем.

Я не мог не согласиться с этим, но в то же время не мог вновь идти наперекор своим поступкам. Торжественно прицепив себе в гостиной маркизы Сент-Алэ белый бант, я не мог сделать столь решительный поворот в другую сторону.

- Это невозможно. Невозможно в моем положении, - бессвязно бормотал я. - Почему вы обращаетесь именно ко мне, а не к другому? Здесь найдется не менее двухсот лиц, которые...

- Будут совершенно бесполезны для нас, - решительно прервал меня капитан. - Ваше имя могло бы успокоить тревогу, привлечь на сторону комитета более умеренные элементы и не оттолкнуло бы народные массы.

- Позвольте мне быть с вами предельно откровенным, - продолжал он другим тоном. - Мне нужно ваше содействие. Я здесь подвергаюсь разного рода риску, но рискую только там, где это необходимо. Поэтому я предпочитаю, чтобы дело, предлагаемое мне, находило поддержку как снизу, так и сверху. Присоедините ваше имя к комитету, и я возьмусь за это дело. Я, конечно, мог бы распоряжаться в Керси от имени одного третьего сословия, но предпочел бы вешать и миловать от имени всех трех.

- Но ведь другие...

- Я сумел справиться с чернью в Кагоре, - нетерпеливо перебил он. - Сумею справиться и с этим сумасшедшим мужичьем, которое воображает, что только и свету в окошке, что у них. А те, о ком вы говорили...

- Те не годятся, - тихонько подсказал ему отец Бенедикт, поглядывая на меня печальными глазами.

Утренний ветерок развевал полы его сутаны, шляпу свою он держал в руке, загораживаясь ею от солнца. Я понимал, что в нем происходит та же борьба, что и во мне, и сознание этого дало мне силы не согласиться с капитаном.

- Невозможно! - промолвил я решительней прежнего.

- Почему же?

Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Я повернулся лицом к двери и только собирался добавить что-то, как Андрэ, отворив ее, доложил:

- Маркиз де Сент-Алэ желает видеть господина виконта.

Торжественный тон, принятый слугой, подействовал на меня не совсем приятно: он как бы намеренно подчеркивал возвращение к старому.

Сам маркиз, однако, не показал и виду, что заметил это. Он весело подошел ко мне и поздоровался весьма изысканно. Лишь мгновение я думал, что он не знает всего, что произошло, но первые же его слова показали мне, что я ошибался.

- Мы обязаны вам вечной благодарностью, виконт, - заговорил он. - Вчера вечером я вынужден был уехать по делам и не мог ничего предпринять. Мой брат явился, кажется, слишком поздно, да и силы его были самые незначительные. Проходя через дом, я виделся с сестрой. Она рассказала мне некоторые подробности.

- Как, она уже покинула свою комнату? - воскликнул я в изумлении.

Трое моих собеседников несколько отодвинулись от нас с маркизом, так что мы могли говорить с глазу на глаз.

- Да, - отвечал он, улыбаясь. - Могу уверить, что она говорила о вас в таких выражениях, какие только может позволить себе девушка, говорящая о мужчине. Моя мать еще будет иметь случай принести вам свою благодарность. Надеюсь, что вы не пострадали.

Не давая себе отчета, я что-то пробормотал в ответ. Сент-Алэ вел себя совершенно иначе, чем я предполагал. Его спокойствие и веселость до такой степени не соответствовали настроению человека, которому пришлось только что услышать, что его дом сожжен, а управляющий убит, что я был озадачен. Одет он был с обычной своей щеголеватостью, хотя заметно было, что он не спал всю ночь. Несмотря на то, что разгром Сент-Алэ и поместья Мариньяка бесспорно опровергал все его прежние выкладки, он делал вид, что это его нисколько не беспокоит.

Все это сбивало меня с толку, но я тоже не показал виду, а лишь выразил надежду, что все пережитое не слишком сильно потрясло его сестру.

- Мы, Сент-Алэ, не сахарные, - отвечал он. - Она вполне отдохнула за ночь... Впрочем, я, кажется, помешал вашей беседе? - Он метнул на моих собеседников быстрый взгляд.

- В действительности вы должны благодарить не меня, а отца Бенедикта и Бютона, маркиз. Без их помощи...

- Да, - холодно заметил он. - Я слышал об этом. Позвольте мне привести вам некую притчу. Жил-был человек, сердитый на своего соседа за то, что у того урожай был лучше, чем у него; и вот он стал ходить тайно ночью (не раз, а много раз) на землю своего соседа и сделал так, что пустил к соседу ручей, протекавший мимо их ферм. Он устроил это так ловко, что вода не только залила все поля, но грозила даже потопить самого соседа, а, стало быть, и этого человека и его поля. Убедившись слишком поздно в своем безумии... Как вам нравится эта притча, отец Бенедикт? - неожиданно обратился он к кюре.

- Я ее не совсем понимаю, - ответил кюре.

- Я еще не превратился в лакея своих собственных людей, как хвастались эти рабы, - продолжал Сент-Алэ, насмешливо отвешивая поклон.

- Стыдитесь, маркиз! - воскликнул я, потеряв терпение. - Я уже сказал вам, что если бы не отец Бенедикт и Бютон, то мадемуазель и я...

- А я уже сказал вам, - прервал он меня раздраженно, - что я на этот счет думаю. Вот и все.

- Но вы, видимо, не знаете всего, что произошло! - воскликнул я, начиная сердиться от его несправедливости. - Вероятно, вы не знаете, что когда явились на помощь отец Бенедикт и Бютон, мадемуазель де Сент-Алэ и я находились в самом отчаянном положении, что они спасли нас с величайшим риском для себя, что, наконец, мы обязаны спасением скорее трехцветной кокарде, чем применению силы!

- Вот как! Вот как! - заговорил маркиз, мрачнея. - Я должен кое-что сказать по этому поводу. Но разрешите предварительно задать вам один вопрос. Верна ли моя догадка о том, что эти господа явились к вам от имени (извиняюсь заранее, если я перепутаю название) комитета общественной безопасности?

Я кивнул головой.

- Можно будет поздравить их с благоприятным ответом?

- Нет. Этот господин, - сказал я, указывая на капитана Юза, - обратился ко мне с некоторыми предложениями и высказал свои соображения в их пользу.

- Но я еще не высказал самого главного из них, - вмешался капитан, сухо поклонившись маркизу. - А понять его вам поможет сам маркиз де Сент-Алэ.

Маркиз бросил на него холодный взгляд.

- Очень вам благодарен, - презрительно заметил он. - Со временем, вероятно, нам придется еще поговорить с вами, но пока я беседую с виконтом де Со.

И, обернувшись ко мне, он заговорил снова:

- Итак, должен ли я предполагать, что предложения этих господ отклонены?

- Совершенно. Но из этого не следует, что я не питаю к ним благодарности.

- Вот как, - промолвил он. Потом, обернувшись, прибавил развязно: - Я вижу здесь вашего человека. Могу ли я дать ему поручение?

- Разумеется.

Он махнул рукой. Андрэ, стоявший у двери и наблюдавший за нами, подбежал к нему.

Маркиз опять обратился ко мне:

- Вы позволите?

Я молча поклонился.

- Иди сейчас, мой друг, к мадемуазель де Сент-Алэ, - сказал маркиз. - Она находится в зале. Попроси ее удостоить нас своим присутствием.

Андрэ поспешил в дом с каким-то особо торжественным видом. Мы, оставшись вдвоем, молчали. Мне страшно хотелось посоветоваться с отцом Бенедиктом, но я даже не смел взглянуть на него, ибо маркиз, продолжая сохранять на лице загадочную улыбку, не сводил с меня глаз.

Так мы стояли, пока в дверях не появилась мадемуазель. Остановившись на минуту, она затем робко двинулась дальше и подошла к нам.

На ней было платье, принадлежащее, должно быть, моей покойной матери и слишком длинное для нее. Но мне казалось, что оно удивительно шло ей. Плечи ее были прикрыты косынкой. Другую она надела на ненапудренные волосы, выбивавшиеся тонкими локонами на шее и висках.

Я не видел ее с тех пор, как ее сняли с моего седла, и теперь при свете ясного утра она показалась мне божественно красивой.

Приблизившись к нам, она даже не взглянула на меня: ее глаза были устремлены на маркиза, который притягивал ее к себе, словно магнит.

- Мадемуазель, - начал он, - я слышал, что своим спасением в прошлую ночь вы обязаны эмблеме, которая и теперь еще на вас. Эту эмблему не может носить ни один подданный его величества, не покрывая себя позором. Соблаговолите прежде всего снять ее.

То бледнея, то краснея, она бросала на нас умоляющие взоры.

- Монсеньер! - пробормотала она, как будто не понимая, в чем дело.

- Я, кажется, выразился совершенно ясно. Будьте добры снять это.

Она колебалась и, видимо, готова была расплакаться. Затем все же она принялась отшпиливать трехцветную кокарду, которую слуги, скорее всего без ее ведома, прикрепили к ее платью. Губы мадемуазель нервно подергивались, а пальцы заметно дрожали. Эта операция заняла довольно много времени.

Негодование охватило меня, но я решил не вмешиваться. Другие тоже смотрели на эту сцену с самым серьезным видом.

- Благодарю вас, - заговорил опять Сент-Алэ, когда его сестре удалось наконец отцепить трехцветный бант. - Я знаю, что вы настоящая Сент-Алэ и скорее умрете, чем сохраните вашу жизнь ценою позора. Будьте добры, бросьте это на пол и растопчите ногами.

При этих словах она вздрогнула всем телом. Помню, что я сделал шаг вперед и, без сомнения, вмещался бы, но маркиз поднял руку. Вмешаться я не мог: мы были зрителями, они - актерами.

Некоторое время мадемуазель стояла неподвижно и, затаив дыхание, расширенными глазами смотрела в лицо брата. Потом, по-прежнему не спуская с него глаз, она протянула руку и выронила бант.

- Растопчите его! - безжалостно скомандовал маркиз.

Она побледнела, как полотно, и не двигалась с места.

- Растопчите его!

Не отводя от него глаз, она выставила вперед ногу и коснулась трехцветного банта.

XI. ДВА ЛАГЕРЯ

- Благодарю вас. Теперь вы можете идти, - промолвил маркиз.

Не глядя на нас, она бросилась в дом, закрыв лицо руками. Маленькая ее фигурка вздрагивала от рыданий, громко раздававшихся в неподвижном воздухе.

Вся эта сцена взбесила меня до крайности, но, делая над собой огромное усилие, я сдерживал себя. Мне хотелось знать, что он еще скажет.

Но он не заметил или делал вид, что не заметил, какое впечатление произвела на всех его выходка.

- Благодарю и вас господа за терпение, - начал маркиз. - Теперь вы знаете, что я думаю об этой трехцветной эмблеме: ни я, ни мои родные не будем прятаться за нее. Точно так же я не считаю возможным вступать в переговоры с убийцами и разбойниками.

Я уже не смог сдерживать себя далее и бросился к нему.

- Позвольте и мне сказать вам кое-что, маркиз! - закричал я. - Недавно я отверг эту трехцветную кокарду, отверг предложение тех, кто мне ее дал. Я хотел стать на вашу сторону, хотя и не верю в ваше дело. Но теперь я вижу, что этот джентльмен прав: вы сами даете против себя самое сильное оружие. Я поднимаю этот бант, и знайте же, что это будет делом ваших рук!

С этими словами я схватил кокарду, брошенную его сестрой, и дрожавшими не менее чем у нее пальцами, прикрепил у себя на груди.

С насмешливой улыбкой маркиз церемонно поклонился мне.

- Кокарду ведь легко и переменить, - сказал он.

Но я видел, что он побагровел от злобы и готов был убить меня на месте.

- Мной не так-то легко играть, - горячо возразил я.

Трое остальных, присутствовавших при этой сцене, с явным презрением отошли в сторону, оставив нас на том самом месте, где мы стояли три недели тому назад накануне дворянского собрания.

Раздраженный поведением мадемуазель и желая кольнуть его, я припомнил ему тот день и пророчества, предрекаемые тогда им и оказавшиеся неудачными.

- Неудачными? - прервал он меня на втором же слове. - Неудачными? Но почему же неудачными, господин виконт? Потому что те, кто должен бы был поддерживать меня и короля, колеблются, как вы, и не понимают, что творят? Потому что дворяне Франции оказываются трусами, недостойными имен, которые носят? Не осуществились! Потому что вы, господин виконт, и люди, вам подобные, стоите сегодня за одно, а завтра за другое! Сегодня вы кричите "реформы!", а завтра - "порядок!".

Это замечание только подогрело разгоравшийся во мне гнев. Он заметил это и, воспользовавшись моим замешательством, продолжал с оскорбительным для меня высокомерием:

- Впрочем, довольно об этом. Я уже благодарил вас за помощь, которую вы оказали, господин де Со, и менее всего склонен забыть, чем мы вам обязаны после этой ночи. Но никакой дружбы между теми, кто носит это, - он указал на мой трехцветный бант, - и теми, кто служит королю, не может быть. Вы должны извинить меня, и я немедленно покину вас, забрав сестру, присутствие здесь которой может быть истолковано совершенно ложно.

Он опять поклонился мне и направился к дому. Я последовал за ним, чувствуя, как холодеет у меня сердце. В зале никого не было, кроме Андрэ, стоявшего в отдалении у двери. В аллее под окнами маркиза дожидались трое или четверо верховых, а к воротам уже отъезжала другая группа всадников. Бросив на них беглый взгляд, я узнал в первом мадемуазель. Она ехала, низко наклонив голову, и, видимо, горько плакала. В горячем порыве я было обратился к маркизу, но он бросил на меня такой взгляд, что слова замерли у меня на языке.

- А, - сказал он, сухо кашлянув, - мадемуазель сама сообразила, что ей неудобно оставаться здесь долее. Позвольте и мне проститься с вами, господин де Со.

Он вновь поклонился и приготовился сесть на лошадь.

Я сделал слугам знак оставить нас вдвоем и, колеблясь между бешенством и стыдом, горячо заговорил:

- Нам нужно выяснить еще одно обстоятельство, маркиз. Между мной и мадемуазель не все еще кончено. Ибо она...

- Не будем говорить о ней, - перебил он меня.

Но меня не так-то легко было удержать.

- Я не знаю ее чувств ко мне, - продолжал я, не обращая на него внимания, - не знаю, насколько она симпатизирует мне. Но, что касается меня, то скажу вам откровенно, я люблю ее и не переменился от того, что надел трехцветный бант. Следовательно...

- Я могу сказать вам лишь одно, - опять перебил он, поднимая руку, чтобы остановить меня. - А именно, вы любите, как буржуа или какой-нибудь сумасшедший англичанин, - добавил он с презрительным смехом. - Мадемуазель де Сент-Алэ не дочь какого-то булочника, и подобного рода сватовство я нахожу для нее оскорбительным. Довольно этого или я должен еще продолжать, господин виконт?

- Этого мало, чтобы заставить меня свернуть с моего пути. Вы забываете, что я привез сюда мадемуазель в своих объятиях. Но этого не забудем ни я, ни она.

- Вы спасли ее жизнь и требуете теперь за это награды, - сердито сказал он. - Вы действуете очень великодушно и как настоящий дворянин...

- Я не требую ничего! - в горячности вскричал я. - Но я имею право искать ее руки и добьюсь этого!

- Пока я жив, этого не будет, - в гневе отвечал он. - Я ручаюсь, что подобно тому, как по моему приказу она растоптала эту кокарду, так же она растопчет и вашу любовь. С этого дня ищите себе невесту среди ваших друзей! Мадемуазель де Сент-Алэ не для вас.

Я дрожал от ярости.

- Вы знаете, что я не могу драться с вами.

- Я тоже не могу драться с вами. Следовательно, - прибавил он, помолчав немного и снова возвращаясь к изысканной вежливости, - мне остается только покинуть вас. Мое почтение. Не хочу сказать "до свидания", ибо не думаю, чтобы нам пришлось встретиться когда-нибудь в будущем.

Я не нашелся, что ему ответить. Он тронул лошадь и тихонько поехал по аллее. Мадемуазель уже скрылась из вида, а слуги маркиза дожидались его у ворот. Я долго следил за тем, как он едет среди каштанов, то скрываясь в тени, то снова попадая в полосу солнечного света, лившегося сквозь листву, и, презирая себя в душе, я невольно любовался его молодцеватой посадкой и беззаботным видом.

Да, у него была сила, которой не хватало окружающим его. Все, что я сказал ему, показалось мне теперь слабым и глупым, а решимость, с которой я было напустился на него, просто детской. В конце концов он был прав: конечно, такой способ заявлять свою претензию на руку девушки был не принят среди французов, да я и сам не допустил бы его относительно моей сестры.

Вернувшись в дом, я почувствовал себя очень плохо. Мой взгляд случайно упал на пистолеты, которые продолжали лежать на столе. Это напомнило мне, что замки Сент-Алэ и Мариньяк сожжены дотла, что вчера ночью я спас мадемуазель от смерти, что за прохладной каштановой аллеей лежит волнующийся мир Керси и Франции - мир обезумевших крестьян и перепуганных горожан, мир солдат, не желающих сражаться, и дворян, не смеющих поднять оружие.

- Жребий брошен! Да здравствует трехцветная кокарда!

Я прошел через дом, желая отыскать отца Бенедикта и его спутников. Но на террасе никого не было уже. Из слуг я нашел одного Андрэ, подошедшего ко мне с надутым видом. Я спросил, где кюре.

- Он ушел, господин виконт.

- А Бютон?

- Он тоже ушел, захватив с собой половину слуг.

- Ушел? Куда?

- В деревню, - грубо отвечал он. - Мир, должно быть, пошел вверх ногами.

- Не поручал ли кюре передать мне что-нибудь?

Старик видимо колебался.

- Да, поручал, - отвечал он неохотно. - Он сказал, что если вы останетесь дома часов до двенадцати, то он даст знать о себе.

- Но он хотел ехать в Кагор? Стало быть, он рассчитывает вернуться сегодня же?

- Он пошел по аллее к деревне, - с упрямым видом проговорил Андрэ. - Относительно Кагора он ничего не говорил.

- В таком случае отправляйся сейчас в деревню и узнай, едет ли он в Кагор.

Старик ушел с недовольным видом, а я остался на террасе один. Какая-то неестественная тишина царила во всем доме. Я сел у стены на каменную скамейку и стал перебирать в памяти события прошедшей ночи, вспоминая с поразительной ясностью события, едва промелькнувшие мимо меня. Мало-помалу мысль моя стала отходить от этих ужасов и невольно направилась к мадемуазель де Сент-Алэ. Мне представилось, как она плакала, склонившись в седле.

Пчелы низко жужжали в теплом воздухе, с голубятни неслось воркование голубей, и я незаметно заснул, прислушиваясь к этим мирным звукам. Это было неудивительно после ночи, которую я провел.

Проснувшись, я понял, что проспал довольно долго и забеспокоился. Вскочив на ноги и осмотревшись, я заметил Андрэ, стоявшего у дома. Окликнув его, я спросил, почему он не разбудил меня.

- Я думал, что вы устали, сударь, очень устали, - отвечал он, прикрываясь рукой от солнца. - Вы ведь не какой-нибудь крестьянин и можете спать, когда вам заблагорассудится.

- Вернулся кюре?

- Никак нет.

- А куда же он пошел?

Он назвал деревню, лежавшую в полумиле от нас. Потом он доложил, что обед готов.

Я был голоден и потому, не говоря ни слова, направился в дом и сел за стол. Когда я закончил обедать, было уже два часа. Рассчитывая, что отец Бенедикт вот-вот подойдет, я приказал оседлать лошадей, чтобы иметь возможность ехать тотчас же. Наконец я не мог более ждать и сам пошел в деревню.

Здесь все шло вверх дном. Три четверти обитателей бросились в Сент-Алэ, чтобы взглянуть на пожарище. А те, кто остался, и не думали заниматься делом. Собравшись группами у своих порогов, на перекрестках, у церковной паперти они беседовали о разыгравшихся событиях. Один из крестьян робко осведомился у меня, правда ли, что король отдал всю землю крестьянам. Другой задал вопрос о том, будут ли еще налоги. Оба относились ко мне с почтением и не проявили никакой грубости. Некоторые выразили даже радость, что мне удалось спастись от негодяев из Сент-Алэ. Но всякий раз, когда я приближался к какой-либо группе, по лицам пробегала какая-то легкая тень не то робости, не то подозрительности. В тот момент я не понимал значения этой тени. Теперь, когда уже слишком поздно, и события идут уже своим ходом, я понимаю, что это было действием социального яда, начавшего свою разрушительную работу.

Однако кюре мне не удалось разыскать. Поговаривали, что он уехал в Кагор. В конце концов я вернулся домой крайне недовольный и встревоженный всем виденным. Приняв решение не уходить из дому, пока не придет отец Бенедикт, целыми часами я ходил по аллее из конца в конец, прислушиваясь, не растворяются ли ворота, и то и дело поглядывая на дорогу.

Между тем наступил вечер, а я все еще ждал появления кюре. Фантазия рисовала мне всякие ужасы. Мысль о том, что я нахожусь в бездействии, заставляла меня мучиться стыдом. Когда Андрэ явился доложить, что подан ужин, я обрушился на него с бранью. Вместо столовой я отправился на крышу замка и стал всматриваться, не видно ли где-нибудь зарева.

Все было, однако, благополучно, но кюре так и не приходил. Ночь я провел без сна и часов в семь утра сел на лошадь и поехал по дороге в Кагор. Андрэ отговорился нездоровьем, и я взял с собою одного Жиля.

Окрестности Сент-Алэ казались безлюдными. Но, проехав еще с милю, мы нагнали десятка два крестьян, которые куда-то спешили. Я спросил, куда они идут и почему они не на поле?

- Мы идем в Кагор за оружием, - отвечали они.

- С кем же вы хотите сражаться?

- С разбойниками, сударь. Они теперь везде грабят и жгут. Слава Богу, они еще не добрались до нас, а к ночи мы уже раздобудем оружие.

- Про каких разбойников вы говорите? - спросил я.

На этот вопрос они не могли дать никакого ответа.

Долго я потом не мог отделаться от мысли об этих разбойниках.

Не доезжая до Кагора мили две, лежала маленькая деревушка: и тут только и было разговоров, что о разбойниках. В конце улиц были наскоро устроены баррикады, а на колокольне стоял караульный. Между тем, все, кто мог двигаться, ушли в Кагор.

- Зачем? - спрашивал я.

- Чтобы узнать новости.

Я начинал понимать, что мое воображение было недалеко от действительности.

Кагор я застал жужжащим, как пчелиный улей. На Валандрийском мосту стояла такая толпа народа, что я едва смог проложить себе путь через нее.

Когда я проезжал по улицам со своим трехцветным бантом, со всех сторон неслись приветственные клики, и теперь меня это уже не удивляло. С другой стороны, бросалось в глаза, что было не мало людей, украсивших себя белыми бантами. Они ходили по двое и по трое, держа головы высоко поднятыми, но не спуская рук с эфесов шпаг. Толпа смотрела на них искоса с явным недоброжелательством. Некоторых из них я знал лично, другие были мне незнакомы. Но все они бросали на меня взоры, словно на ренегата, и кровь невольно приливала к моему лицу.

Я был рад избавиться от тех и других и с удовольствием слез с лошади у гостиницы Дюри, над входом в которую развевался огромный трехцветный флаг.

Я спросил, нет ли здесь кюре из Со.

Оказалось, что он наверху заседает в комитете, куда мне и предложили пройти.

С трудом я пробрался сквозь массу людей, заполнивших лестницу и коридоры. Все они энергично жестикулировали и кричали. Казалось, все собирались оставаться здесь целый день. Из приоткрытой двери одной из комнат доносился неясный гул голосов.

Я вошел туда. Вокруг большого круглого стола собралось человек двадцать, из коих трое или четверо говорили разом, не обращая на мое появление никакого внимания. Некоторые сидели, некоторые слушали стоя. В конце комнаты я разглядел отца Бенедикта и Бютона, которые сразу двинулись ко мне навстречу, и капитана Юза, приподнявшегося со своего места, но не прекратившего, однако, разговора. Кроме них было несколько мелких дворян, также порывисто бросившихся ко мне. Тут же присутствовал и хозяин гостиницы, беспрестанно встававший и опять в волнении опускавшийся на свой стул. Было еще два-три деревенских священника, которых я знал в лицо.

В комнате было шумно и не более просторно, чем в коридоре. Кое-как мне дали место за столом. По одну сторону от меня сидел капитан, по другую - нотариус из Кагора. В общей суматохе я успел обменяться несколькими словами с отцом Бенедиктом, который остановился позади моего стула.

- Отчего вы не присоединились к нам вчера? - спросил он, бросая на меня взгляд, значение которого мог понять только я.

- Но вы же сами велели передать мне, чтобы я дожидался вас.

- Я? Напротив, я просил сказать вам, чтобы вы ехали за мной.

- Андрэ мне сказал...

- Ах, Андрэ! - воскликнул кюре, качая головой.

- Негодяй! Он, стало быть, солгал мне! Я...

В это время кто-то окликнул кюре, и от отправился на свое место. Общие разговоры прекратились сами собой. Продолжали говорить лишь два человека, которые не замечая друг друга, обращались к своим соседям, один вещал об "Общественном договоре" (Имеется в виду "Общественный договор" Жан Жака Руссо (1762 г.)), другой - о разбойниках.

Наконец капитан, давно порывавшийся взять слово, заговорил:

- Стыдитесь, сударь, - сказал он, обращаясь к первому оратору. - Разве время теперь заниматься теоретическими рассуждениями? Ничтожный факт...

- Огромной значимости факт, - перебил капитана его противник, торговец овощами, ударяя по столу кулаком.

- Теперь-то и время выработать теорию! - кричал другой оратор. - Необходимо создать совершенную систему. Необходимо возродить весь мир!

- Возрождать мир, когда у нас на носу разбойники, - продолжал свое овощной торговец, - когда наши поля сожжены...

- Послушайте, наконец, - резко оборвал его капитан. - Я столько же верю в ваших разбойников, как и в теорию нашего юриста.

- Как не верите? - завопил торговец. - Их видели в Фижаке, в Кожаре, в...

- Кто их видел? - все так же резко спросил капитан.

- Сотни людей!

- Назовите хоть одного.

- Но это всем известно!

- Все это ложь, - оборвал его капитан. - Разбойники, с которыми вам придется иметь дело, гораздо ближе к вам. Сначала нужно обсудить вопрос, как управиться с ними, а не оглушать виконта вашей болтовней.

- Слушайте! Слушайте! - закричал адвокат.

Но человек, твердивший о разбойниках, не мог примириться с таким отпором. Он опять начал что-то говорить. Одни были за него, другие против. Похоже было, что вместо мира, ради которого все собрались сюда, начинается новая ссора.

Нечего и говорить, как угнетающе подействовал на меня весь этот шум, бестолковые разговоры, отсутствие вежливости, к которому я напрасно пытался себя приучить. Я сидел как оглушенный, не видя пред собою никого, кроме Бютона, делавшего всяческие усилия, чтобы водворить тишину.

- Теперь вы сказали все, что хотели, - говорил капитан. - Может быть, вы позволите высказаться и мне. Вы, господин адвокат, и этот человек, имя которого я позабыл - вы оба не принадлежите к военным людям и не понимаете затруднений, которые мне представляются достаточно ясно. Но за этим столом есть еще дюжина лиц, отлично их представляющих. Вводите какую угодно организацию, но если ваших должностных лиц будут убивать каждое утро, дело не пойдет на лад.

- Как убивать? - спросил адвокат, раздувая щеки.

- Как? - бесцеремонно оборвал его капитан. - Очень просто: ударом небольшой шпаги. Ведь некоторые из нас не сделают отсюда и трех шагов, как будут оскорблены и вызваны на дуэль.

- Это верно! - в один голос воскликнули двое мелкопоместных дворян.

- Это несомненно, - продолжал разгорячившийся капитан. - Тут не какая-нибудь случайность, а предумышленный план. Они хотят таким путем сломить нас. Сегодня я видел на улице троих: готов держать пари, что это переодетые учителя фехтования.

- Убийцы! - громко завопил нотариус.

- Вы можете называть их как угодно, - продолжал Юз уже спокойнее. - Но какой от этого толк? Если мы не можем выйти из дома, чтобы не нажить дуэли, это значит, что мы совершенно беспомощны. Все наши вожаки будут перебиты.

- Народ отомстит за них! - напыщенно заговорил нотариус.

Капитан презрительно пожал плечами:

- Благодарю вас покорно. Это весьма утешительно.

- В настоящее время, - вмешался в разговор отец Бенедикт, - уяснить надо только одно. Вы сказали, что некоторые члены комитета не военные люди. Для чего же нам устраивать битвы и играть на руку своим противникам?

- Вы правы, - откровенно отвечал Юз, обводя глазами присутствующих. - Зачем нам сражаться? Я, по крайней мере, не склонен к этому, что я уже и доказал.

Воцарилось молчание. Все с сомнением поглядывали друг на Друга.

- В самом деле, для чего вооруженная борьба? - заговорил опять капитан. - Тут не игра, а дело. А делать его будут уже не простые дворяне; а, так сказать, солдаты под общей командой.

- Да, да, - поспешно проговорил я, чувствуя, что все взгляды устремились на меня. - Но нам, дворянам, трудно отказаться от некоторых, с детства усвоенных, идей. Если мы не будем защищать себя от оскорблений, то спустимся до уровня животных...

- Не сомневайтесь! - вдруг закричал Бютон. - Народ никогда не допустит оскорблений.

- Не допустит, не допустит! - закричали другие, и вся комната наполнилась гулом.

- Ну, надеюсь, все предупреждены, - сказал наконец капитан. - И если теперь кто-то легкомысленно примет вызов, то пусть он помнит, что сыграл на руку своим врагам. Что касается меня, - добавил он сухо рассмеявшись, - то они могут даже пройтись по мне палкой, но я не приму их вызова. Мы поняли их игру!

XII. ДУЭЛЬ

Я уже говорил, как тяжело подействовало на меня все это. С неприятным чувством посматривал я на заостренные черты нотариуса, на жирную улыбку лавочника и на грубую физиономию Бютона. Мне было тяжело, что я оказался на одном уровне с этими людьми, с их грубой резкостью с одной стороны, и угодливостью с другой.

К счастью, заседание продолжалось недолго. Прения заняли еще с полчаса, и собрание стало расходиться. Несколько человек остались, чтобы заняться делами, о которых шла речь, и в числе этих нескольких был я. Отведя отца Бенедикта в сторону и стараясь не показать ему охватившего меня отчаяния, я осведомился, не произошло ли еще где-нибудь погромов.

- Нет, - отвечал он, незаметно пожимая мне руку. - Комитет сыграл большую роль, надеюсь. - И с откровенностью, показывающей, что он легко читает мои мысли, кюре продолжал: - Только помогите нам поддержать спокойствие. Дайте нам сделать все, что в наших силах. Нам предстоят испытания гораздо более серьезные, чем я предвидел. Дайте нам только зацепиться.

В это время в комнату с шумом вошел капитан Юз. Его возвращение было внезапно, и все сидевшие за столом вскочили со своих мест.

Лицо капитана раскраснелось, глаза горели гневом. Нотариус, сидевший ближе всех к двери, почему-то вдруг побледнел и, запинаясь, начал было расспрашивать Юза, но тот только бросил на него презрительный взгляд и подошел прямо ко мне.

- Вы джентльмен, виконт, - громко заговорил он, в спешке глотая слова. - Вы меня поймете. Мне нужна ваша помощь.

Взглянув на него, я быстро сказал:

- К вашим услугам. Но в чем дело?

- Меня оскорбили, - отвечал он, покручивая ус.

- Кто и где?

- На улице. Один из этих франтов! Но я научу его, как шутить со мной. Я, сэр, солдат...

- Позвольте, однако, капитан! - вскричал я, пораженный. - Я понял так, что больше дуэлей быть не должно. Вы же сами говорили, что даже позволите ударить себя палкой!

- Черт побери, что же из этого! - закричал он. - Уж не думаете ли вы, что я не джентльмен оттого, что вместо Франции я служил в Америке?

- Конечно, нет, - отвечал я, сдерживая улыбку. - Но ведь это же значит играть на руку вашим противникам! Минуту назад вы сами говорили это.

- Могу я рассчитывать на вашу помощь, сэр, или нет? - сердито прервал он меня. - Молчите! - крикнул он пытавшемуся вступить с ним в разговор нотариусу. - Что вы в этом поднимаете!

- Тише, капитан, тише, - проговорил я, стараясь успокоить его и предупредить готовую вспыхнуть ссору. - Наш нотариус...

- Я не хочу его знать! Что же, могу я рассчитывать на вас?

- Конечно.

- В таком случае ваша помощь нужна мне сейчас же. Местом встречи назначена площадка позади собора. Я просил бы вас приступить к делу немедленно.

Поняв, что далее говорить с ним бесполезно, вместо ответа я взял свою шляпу. Лавочник, нотариус и еще несколько человек подняли крик и хотели загородить нам дорогу. Но отец Бенедикт продолжал хранить молчание, и мы беспрепятственно спустились вниз и вышли из дома.

На улице стало ясно, что оскорбление капитана и последовавшая за ним ссора совершились при свидетелях. На залитой солнцем площади там и сям виднелись группки мрачных людей, видимо ожидавших, чем кончится дело. Тротуар же был занят исключительно дворянами. Нацепив на себя белые банты, они расхаживали взад и вперед по трое и по четверо, небрежно помахивая своими тростями.

Люди на площади молча смотрели на них, а они делали вид, что не замечают их взглядов. Иногда дворянчики останавливались по нескольку человек, чтобы обменяться парой слов и взять друг у друга из табакерки щепотку табака. Все эти действия имели какой-то надменно-вызывающий вид, чем вполне оправдывали косые взгляды, бросаемые на них.

Нам предстояло пройти меж ними, как сквозь строй солдат. Лицо мое горело от стыда. Многих из них я видел всего два дня назад в доме маркизы де Сент-Алэ, где я на глазах у всех прикрепил себе на грудь белый бант. Теперь же я был в противоположном лагере. Причин моего образа действия они знать не могли, и я видел по их глазам и поджатым губам, что они считали меня изменником. Некоторые из них были в военной форме и с орденом св. Людовика и были мне незнакомы. Эти посматривали на меня вызывающе и нехотя давали мне дорогу.

К счастью, идти нам было недалеко. Достигнув северной стены собора, через небольшую калитку мы вошли в сад, где липы умеряли палящий зной солнца. Казалось, будто город с его шумом остался где-то далеко позади. Направо высились стена абсиды и тяжелые восточные купола собора, впереди поднималась стена укреплений, а слева виднелась обвитая плющом старинная полуразвалившаяся башня четырнадцатого века. У ее подножия на гладком газоне стояли четверо, очевидно ожидавшие нас.

Один из них был Сент-Алэ, другой Луи, остальных я не знал.

Вдруг мне в голову пришла ужасная мысль.

- С кем вы будете драться? - тихо спросил я своего спутника.

- С Сент-Алэ, - так же тихо отвечал он.

Мы были уже так близко от маркиза, что я не мог более расспрашивать капитана.

Поджидавшие нас двинулись нам навстречу и раскланялись.

- Виконт? - спросил Луи.

Он был так серьезен и суров, что я не узнавал его.

Я молча кивнул ему и мы отошли с ним в сторону.

- Нам, вероятно, незачем пытаться примирить противников, - сказал он.

- Полагаю, что так, - хрипло отвечал я.

Сказать по правде, от ужаса я едва понимал, что я говорил. Понемногу стала наконец разъясняться стоявшая передо мной дилемма. С одной стороны, если Сент-Алэ падет от руки капитана, то что скажет его сестра мне, что она подумает обо мне, как подаст мне руку? С другой стороны, я не мог представить себе к гибели капитана Юза, ибо его открытость и практичность незаметно покорили мое сердце.

А между тем один из них должен был погибнуть.

Большие церковные часы над моей головой пробили час. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок. Солнце било прямо в глаза, деревья шатались передо мной, сад исчезал в каком-то тумане, в ушах стоял шум человеческих голосов. Особенно отчетливо прозвучал голос Луи, говорившего как-то неестественно твердо:

- Что вы скажете насчет этого места? Трава здесь совершенно сухая, и, стало быть, здесь не скользко; света здесь достаточно, а вместе с тем они будут драться в тени.

- Я согласен, - пробормотал я.

- Может быть, вы сами осмотрите это место?

- Лучшего не найти, - все тем же хриплым голосом отвечал я.

- В таком случае расставим противников.

Я не имел ни малейшего понятия о ловкости обеих сторон, но когда я обернулся и направился к капитану Юзу, я был поражен контрастом, который представляли противники. Капитан был ниже маркиза на целую голову. Но светлые глаза его сверкали, он имел вид решительный и энергичный. Маркиз же отличался высоким ростом и гибкостью, руки его были довольно длинны и давали ему преимущество в нападении. Но на его губах застыла улыбка как у мертвеца.

- Мы готовы, - нетерпеливо промолвил Луи.

Я заметил, что взгляд его скользил мимо меня к калитке сада.

- Не угодно ли вам смерить шпаги, господин виконт? - снова спросил он.

Исполнив эту обязанность, я хотел было уже вести капитана на место, как вдруг он сделал знак, что хочет говорить со мной, и, не обращая на неудовольствие своего противника внимания, он отвел меня в сторону.

Гнев, охвативший его недавно, теперь прошел, и его лицо было бледно и серьезно.

- Какая глупая вещь, - отрывисто сказал он. - И поделом мне, если этот франт пронзит меня насквозь. Можете ли вы сделать мне одно одолжение?

Я пробормотал, что готов сделать все, что в моих силах.

- Я занял тысячу франков, - заговорил он, избегая моего взгляда, - чтобы обмундировать себя для поступления на военную службу. Я взял их у одного человека в Париже, фамилию его вы найдете в моем чемодане в гостинице. Если со мной что-нибудь случится, я прошу вас переслать ему все, что после меня останется.

- Ему будет заплачено сполна, - сказал я. - Я уж позабочусь об этом.

Он пожал мне руку и пошел к месту, где ему было назначено встать. Я и Луи поместились около противников также с обнаженными шпагами, готовые броситься на помощь, если понадобится.

Дали сигнал начать борьбу. Противники поклонились друг другу и сделали выпад. Зазвенели шпаги. А наверху, в небе над собором весело летали голуби и тихо журчал в саду фонтан...

Сразу же обнаружилась огромная разница в приемах обоих дуэлянтов. Капитан Юз сильно двигал туловищем, то наклоняясь, то отступая в сторону, большей частью работая кистью руки. Маркиз, напротив, держался неподвижно и действовал всей рукой, строго придерживаясь всех правил фехтования. Было очевидно, что преимущество на его стороне и что капитан устанет первым, ибо кисть утомляется скорее, чем вся рука. В довершение всего, я скоро заметил, что маркиз даже не прилагает особых стараний, а ограничивается лишь защитой, выжидая, когда противник утомится.

В горле у меня пересохло, я следил за поединком, затаив дыхание. Вот-вот должен был последовать удар, которым все будет кончено.

Вдруг случилось что-то необычное. Капитан как будто поскользнулся и сделал выпад против маркиза. Его шпага почти коснулась груди Сент-Алэ, и маркиз едва спасся, отскочив назад. Но, прежде чем капитан успел сделать второй выпад, Луи направил против него свою шпагу.

- Этого нельзя! - сердито закричал он. - Удар снизу! Это запрещено правилами.

Капитан остановился, тяжело переводя дух и уперевшись шпагой в землю.

- Почему запрещено? - сказал он и посмотрел на меня.

- Я не совсем хорошо видел, господин Сент-Алэ, - вмешался я. - Это удар...

- Это не разрешается.

- В школе - да, а здесь не школа, а дуэль!

- Я никогда не видал, чтобы его применяли на дуэли.

- Это решительно все равно, и прерывать схватку по таким поводам - нелепость.

- Сударь!

- Да, нелепость, - твердо повторил я. - После этого мне не остается ничего другого, как снять капитана.

- Может быть, вам угодно самому занять его место? - вдруг спросил сзади чей-то насмешливый голос.

Я быстро обернулся. Это произнес один из спутников маркиза.

Я поклонился и спросил:

- Вы доктор?

- Нет, - сердито отвечал он. - Мое имя дю Марк, и я к вашим услугам.

- Вы не секундант, - возразил я, - и, следовательно, не имеете права стоять там, где вы стоите. Попрошу вас удалиться отсюда.

- Я имею такое же право быть здесь, как и другие, - произнес он, указывая шпагой на крышу собора. Наверху у парапета виднелось несколько человек, смотревших на дуэль.

- Наши друзья имеют такое же право, как и ваши, - продолжал он, видимо стараясь меня подразнить.

- Они могут смотреть, но не вмешиваться, - твердо возразил я. - Не можете вмешиваться и вы. Прошу вас удалиться.

Он опять стал отказываться и поднял было шум. Но Луи сделал резкое замечание нарушителю порядка. Тот, пожав плечами, с недовольным видом отошел прочь.

- Будем продолжать, - вдруг заговорил капитан. - Если удар был неправильный, но этот джентльмен имел право вмешаться. В противном случае...

- Я готов продолжать, - сказал де Сент-Алэ.

Они опять горячо схватились, не соблюдая более осторожности. Я видел, как шпага маркиза скользнула змеей мимо шпаги капитана, и тот зашатался и выронил оружие.

Я подхватил его на руки. Кровь ручьем лилась из глубокой раны на шее. Он взглянул на меня и хотел что-то сказать. Но я разобрал только одно слово:

- Вы...

Кровь залила ему горло. Он замолк и закрыл глаза. Прежде, чем я успел опустить его на траву, он был уже мертв. Пораженный внезапностью катастрофы, я опустился около него на колени.

Доктор пощупал его пульс и теперь старался пальцем остановить кровотечение. Весь мир в эту минуту сосредоточился для меня в этом сером лице, и кроме него я ничего не видел. Мне как-то не верилось, что дух этого человека уже отлетел, что такой сильный и жизнерадостный, завоевавший мою симпатию, он был уже мертв, мертв в то самое время, когда голуби продолжали весело выписывать круги над нашими головами, а фонтан по-прежнему журчал так тихо и спокойно.

- Убит? - в тоске воскликнул я.

- Да, господин виконт. Ему не повезло, - отвечал доктор, опуская голову капитана на забрызганную кровью траву. - При такой ране ничего нельзя сделать.

И он поднялся с земли. Подавленный и поглощенный своими мыслями, я продолжал стоять на коленях, пристально глядя в лицо, минутой ранее полное жизни и энергии. Потом я вздрогнул и посмотрел на самого себя. Я был весь покрыт его кровью: руки, грудь - все было в крови, просочившейся даже сквозь камзол.

Потом мысли мои обратились к Сент-Алэ. Я инстинктивно посмотрел на то место, где он стоял, но там уже никого не было.

Внезапно раздался громкий удар колокола - один, другой. Не успели звуки еще замереть в воздухе, как послышались чьи-то торопливые шаги. Кто-то хрипло крикнул около меня:

- Боже мой! Это убийство! Они хотят и нас убить!

Я оглянулся. Говоривший был дю Марк. С ним были Сент-Алэ и доктор. Все они явились сюда со стороны калитки, не успев, видимо, скрыться через нее. Они прошли мимо меня отвернувшись, и направились к маленькой двери, которая находилась сбоку старой башни и вела на стены. Едва они успели войти в нее, как над моей головой опять загудел колокол. Звон его был унылым и, вместе с тем, полным угрозы.

Тут я окончательно пришел в себя и понял все происходящее. До ушей моих донесся гул толпы, ворвавшейся в сад при соборе и кричавшей: "На фонарь! На фонарь!". С каждого выступа крыши, с колокольни, из каждого окна мрачного здания собора десятки людей делали знаки, указывали руками, размахивали кулаками. Мне казалось, что они показывали на меня или на мертвого Юза, но, обернувшись назад, я увидел возле себя обоих Сент-Алэ, доктора и дю Марка. Сент-Алэ были бледны, но глаза их горели. Дю Марк тоже был бледен, но его глаза растерянно бегали вокруг.

- Будь Они прокляты! Они захватили калитку! - хрипло закричал он. - Мы окружены! Нас убьют немедленно. Я ссылаюсь на свидетеля, здесь был честный бой! Я призываю вас в свидетели, виконт...

- Ну, это не особенно нам поможет, - насмешливо перебил его маркиз. - Если бы я был дома...

- Да как нам выбраться отсюда? - закричал опять дю Марк, не в силах скрыть страх. - Как вы полагаете, - вдруг обратился он ко мне. - Нас убьют? Нет ли здесь какого-нибудь другого выхода? Да говорите же что-нибудь! Говорите!

Но он напрасно обращался ко мне в своем страхе: я не пошевелил бы и пальцем, чтобы спасти его. Но видя обоих Сент-Алэ, которые стояли передо мной, не зная, что делать и слыша рев уже приближающейся толпы, я не мог оставаться равнодушным. Еще мгновение, и толпа окончательно вломится в сад. Застав нас у трупа Юза, без разбора она принесет нас в жертву своему гневу. Я уже слышал, как трещала садовая калитка, поддаваясь напору, и бессознательно крикнул, что есть другой путь спасения, есть другая дверь, если только она отперта.

Оставив убитого, я бросился через лужайку к стене собора, не обращая внимания на то, бегут ли за мной остальные. Толпа уже вломилась в сад, и нас разделяли только кусты, хорошо скрывавшие наши действия. Незамеченные никем, мы добежали до маленькой двери с другой стороны башни, которая вела в ризницу, а оттуда был ход в склеп. Все это я знал потому, что незадолго до теперешних событий показывал собор одному англичанину. Надежды на то, что дверь окажется открытой, было немного, да и если бы у меня было время обдумать шансы, то не испытал бы ничего, кроме отчаяния. Но, к величайшей моей радости, дверь отворилась сама собой, и священник, кивнув нам головой с пробритой тонзурой, сделал знак спешить. В мгновение ока мы были уже подле него. Едва переводя дух, мы слышали, как загремел за нами запор. Мы были спасены!

Мы очутились в полутемной узкой и длинной комнате с каменным полом и тремя бойницами вместо окон.

- Боже мой! Мы чуть было... - заговорил первым дю Марк, вытирая мокрый лоб. Его лицо было бледно как у мертвеца. - Теперь мы...

- Еще не выбрались из беды, - серьезно промолвил доктор. - Нам следует прежде всего поблагодарить виконта. Однако наше убежище раскрыто, и они идут. сюда!

Очевидно те, кто был на крыше собора, видели, как мы скрылись в двери, и указали толпе наше пристанище. Шум толпы был слышен уже у стен башни. Вскоре дверь задрожала от сильных ударов, а в узких бойницах показалось десятка два свирепых физиономий, осыпавших нас ругательствами. К счастью дверь была дубовая, обитая железом, какие делали в старину нарочно для таких случаев. Сломать ее будет трудно. Но слышать, как кричит и беснуется толпа, было довольно страшно. Страшно было чувствовать эту толпу так близко от себя, страшно было подумать, что вот-вот мы рискуем попасть в ее руки! Мы молча смотрели друг на друга. Оттого ли, что в нашем убежище было темновато, или от страха, но бледны как полотно были все. Молчание продолжалось недолго: впустивший нас сюда священник открыл другую, внутреннюю дверь и сказал:

- Сюда...

Рев и гул толпы почти заглушали его голос.

- Идите за мной, я выпущу вас через южные врата. Они могут догадаться об этом и опередить нас.

Легко догадаться, что после этих слов мы не теряли времени даром и со всех ног побежали за ним по узкому подземному коридору, сырому и темному. В конце его находилась лестница, по которой мы поднялись наверх, в новый коридор. Дверь, ведущая в него, была закрыта, и пока священник открывал ее, казалось, прошла целая вечность. Перешагнув порог, мы оказались в комнате, подобной первой, но на противоположном конце собора.

Священник открыл дверь, ведущую наружу. Длинная улица, идущая от собора к дому дворянства, была совершенно безлюдна.

- Мы добрались вовремя, - сказал я со вздохом облегчения.

Приятно было вдохнуть свежий воздух. Отходя от быстрого бега, я повернулся, чтобы поблагодарить спасшего нас священника.

Маркиз де Сент-Алэ, следовавший за мной молча, также выразил ему свою благодарность, но вместо того, чтобы поспешить по безлюдной улице, затем в нерешительности остановился на пороге.

- Господин де Со, - заговорил он, не прибегая в этот раз к своей обычной насмешливости и самоуверенности. - Я должен поблагодарить и вас. Но, может быть, положение, которое мы взаимно заняли...

- Я не желаю говорить об этом, - прервал я. - А вот положение, о котором вы изволили говорить...

- А! - воскликнул он, пожимая плечами. - Значит вы все-таки избираете этот путь?

- Да, я избираю этот путь.

Кровь капитана Юза еще не успела засохнуть на шпаге этого человека, а он еще говорит со мной!

- Я избираю этот путь и должен вас предостеречь, - строго продолжал я, - что если вы будете далее гнуть свою линию, которая стоила уже жизни одному хорошему человеку, то она может повернуть и в вашу сторону, и это будет ужасно.

- Я по крайней мере не собираюсь просить вас защищать меня, - надменно сказал он и пошел беззаботно по улице, вкладывая на ходу шпагу в ножны.

За ним двинулся Луи. Доктор и дю Марк уже давно исчезли. Мне показалось, что проходя мимо меня, Луи на мгновение задержался, что он хотел сказать мне что-то, заглянуть в глаза, протянуть мне руку.

Но перед моими глазами возникло мертвое лицо и закатившиеся глаза Юза. Ни один мускул не дрогнул в моем лице, оно было как каменное, и я отвернулся к стене.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. НА ФОНАРЬ!

Из всех происшествий, случившихся с тех пор, как я вышел из комнаты, где заседал комитет, смерть капитана Юза больше всего врезалась мне в память. Я живо представлял себе, как он шел со мной в сад при соборе, как храбро встретил своих врагов. То и дело воспоминания о нем, полном жизни и энергии, поднимались в моей душе, вопиющей о его смерти. Это казалось мне ужасным, и я готов был возненавидеть человека, отнявшего у него жизнь.

Я знал до известной степени историю Юза. Я знал, что он занял ту небольшую сумму денег, что у него была, я знал, какие надежды он питал. Знал я и то, что он пришел сюда с твердым убеждением, что нашел выход из сложившегося положения... И вот теперь он лежит там, возле собора, окоченевший и бездыханный!

Мне было до такой степени жаль его, что я почти не думал о том, удастся ли Сент-Алэ окончательно спастись или нет. Прислушавшись, я убедился, что шум толпы затихает где-то в отдалении и что в городе все, более или менее, спокойно. Еще раз горячо поблагодарив священника, я простился с ним и пошел своей дорогой.

Кругом стояла такая тишина, что мои шаги гулко раздавались по мостовой. Хотелось бы знать, почему толпа, несколько минут назад пылавшая местью, теперь исчезла, оставив окрестности собора! Через несколько шагов это, очевидно, должно было выясниться. Я прибавил ходу и скоро вышел на рыночную площадь. Поразительно, но залитая солнцем площадь была также совершенно спокойна и безлюдна. Там и сям бегали, обнюхивая отбросы и высоко подняв хвосты, собаки. Около лавок на противоположной стороне рынка виднелось несколько старух. Кое-где торговцы запирали свои лавки. Но толпы, недавно заполнявшей всю площадь, хвостов около весов для хлеба, белых кокард уже не было. Это удивило меня несказанно. Недоумение мое продолжалось, однако, недолго. Тишина, царствовавшая меж высокими стенами переулка, стала сменяться каким-то глухим, тяжелым шумом, словно волны били о песчаный берег.

Я прибавил шагу и вскоре был уже у порога гостиницы. Сердце у меня сильно билось, когда я поднимался по лестнице.

В здании не было ни души: весь дом, казалось, вымер. Никого не было видно и слышно. Наконец я добрался до комнаты, где заседал комитет, и вошел в нее. Здесь, хотя и была жизнь, но также царило безмолвие.

За столом еще сидело с полдюжины членов комитета. Увидев меня, они вздрогнули, как люди, застигнутые за делом, которого стыдятся. Одни из них продолжали сидеть, положа локти на стол, другие, склонившись друг к другу, о чем-то перешептывались. Я заметил, что все они бледны и мрачны. Несмотря на то, что снаружи светило яркое солнце, меня невольно бросило в дрожь и на душе стало сумрачно.

Отца Бенедикта не было, но Бютон еще был здесь. Тут же находились нотариус, торговец овощами, два мелких дворянчика, один из священников и Дюри. Последний был бледен, как полотно, и на всей его фигуре лежал отпечаток ужаса. Можно было предполагать, что никто из них еще не знает того, что случилось, но всмотревшись в них, я сейчас же понял, что им известно все о дуэли и о буйстве толпы даже больше, чем мне самому. Многие из них, встретившись со мной взглядом, поспешили отвести глаза.

- Что случилось? - спросил я, остановившись между дверью и столом.

- А вы не знаете?

- Нет, - пробормотал я, пристально глядя на них.

- Разве вы не присутствовали при дуэли? - спросил Бютон.

- Присутствовал, - нервно отвечал я. - Но что же из этого?

- Я видел, как маркиз спокойно отправился домой, и полагал, что толпа рассеялась. Однако... - заговорил я, опять прислушиваясь.

- Вы же слышите шум даже отсюда? - продолжал допрос Бютон, глядя на меня в упор.

- Да, и я боюсь, что они производят разные бесчинства.

- И мы боимся того же, - сухо отвечал кузнец, облокачиваясь на стол и опять вглядываясь в мое лицо. - Это весьма возможно.

Тут я понял все. Я поймал взгляд Дюри, напрасно старавшегося, чтобы я его не заметил, и понял все. Отдаленный гул толпы делался все сильнее и сильнее и, по мере того, как он возрастал, лица собравшихся становились все серьезнее, губы их начали дрожать, но сами собой сжимались все крепче и крепче.

- Боже мой! - воскликнул я, чувствуя, как их дрожь невольно передается и мне. - Неужели никто не пойдет и не прекратит этих беспорядков? Неужели вы будете оставаться здесь в то время, как эти демоны будут делать свою разрушительную работу? В то время, как дома будут разграблены, а женщины и дети...

- А почему бы и нет? - отрывисто спросил Бютон.

- Как, почему бы и нет?

- Да, да, почему бы и нет? - строго переспросил он.

Видно было, что он держит остальных в своих руках, а они не смеют сделать ничего, ему неугодного.

- Мы собрались здесь, чтобы поддержать общественное спокойствие и принять меры к тому, чтобы и другие его соблюдали. Но ваши белые кокарды, ваши дворяне, ваши офицеры без солдат не захотели этого. Я говорю это вовсе не для того, чтобы обидеть вас, господин виконт. Они решили перебить нас, а теперь пускай получат хороший урок. Да, господин виконт, - продолжал Бютон, оглядывая сидящих за столом, - да, пусть народ в течение получаса действует, как он знает, а там...

Доставшаяся ему власть удивительно изменила его!

- Народ? - вскричал я. - Да разве всякие негодяи, бродяги, арестанты, нищие и каторжники - народ?

- Это безразлично, - промолвил он, хмурясь.

- Но ведь это будет убийством!

Два-три члена комитета как-то скорчились при этих словах и с испугом посмотрели на меня, но кузнец только плечами пожал. Я все еще не терял надежды предотвратить несчастье и хотел перейти к угрозам, а затем даже к мольбам. Но, прежде, чем я успел раскрыть рот, человек, стоявший у самого окна, поднял руку, требуя молчания. Шум и крики на улице как-то сразу заглохли, и в наступившей тишине ясно послышался резкий выстрел, за ним другой, третий... И вдруг все это перекрыл рев, явственный и полный угрозы.

- Боже мой! - закричал я, срываясь с места. - Я не могу больше выносить этого! Неужели никто не хочет вмешаться? Должны же быть здесь какие-нибудь власти! Должен быть кто-нибудь, чтобы обуздать этих каналий! Предупреждаю вас, что потом они перережут горло и вам! И вам, господин нотариус, и вам, Дюри...

- Был у нас один человек, да и тот теперь убит, - отвечал Бютон.

Остальные члены комитета мрачно расхаживали по комнате.

- Неужели среди вас только и нашелся один человек?

- Они убили его, пускай теперь считаются с последствиями этого, - резко сказал Бютон.

- Они убили! - вскричал я в гневе. - Но и вы это делаете Я утверждаю, что вы пользуетесь этим отребьем, чтобы свести счеты с вашими личными врагами. Впоследствии они сведут счеты и с вами!

Никто не отвечал мне. Все старались даже не смотреть в мою сторону. Я понял, что бы ни было сказано, мне не удастся подействовать на них. Поэтому я, не говоря ни слова, повернулся и бросился вниз по лестнице. Я знал, или, по крайней мере, догадывался, куда направилась толпа и откуда доносились крики.

Выбежав на площадь, я повернул по направлению к дому Сент-Алэ и пустился по спокойным улицам, мимо окон, в которых виднелись любопытные женские лица, мимо редких прохожих. Все смеялись, глядя на меня, а в моих ушах все слышался безумный рев толпы.

Они грабили дом маркиза де Сент-Алэ! Но ведь там мадемуазель!

Там ее мать!

Мысль о них пришла мне в голову слишком поздно. Но зато я уже не мог теперь избавиться от нее. Неужели я рисковал своей жизнью и вырвал ее из рук озверевших мужиков только для того, чтобы она попала в руки обезумевшего городского отребья?

Мысль эта приводила меня в ужас, и я бежал, что было сил.

Расстояние от собора до дома Сент-Алэ было небольшим, но показалось мне бесконечным. Мне казалось, что прошел целый век, прежде чем я, запыхавшись, добежал туда, пытаясь сквозь лес голов разглядеть, что происходит впереди. Толпа еще не успела овладеть положением. Заполнив собой всю улицу по обе стороны от дома Сент-Алэ, она оставила свободным пространство перед самим домом, откуда раздавались выстрелы. Время от времени из толпы выделялся человек или кучка людей, которые, пробежав по этому пространству к подъезду, старались взломать дверь топорами, ломами и даже голыми руками. Но из-за спущенных штор на окнах-бойницах каждый раз появлялся легкий дымок - один, другой, третий - и люди падали, обагряя кровью камни мостовой, и отступали.

То было страшное зрелище. Но сдерживая пока дикое бешенство, толпа, ревевшая от ярости всякий раз, когда падал кто-нибудь из ее вожаков, не решалась еще броситься на дом всей массой и завладеть им таким образом. К общему шуму и гаму примешивались треск выстрелов и стоны раненых. Мятежники, у которых тоже были ружья, забравшись в дом напротив, палили оттуда по окнам Сент-Алэ.

Ужас этого зрелища усиливался контрастом его с красотой местности, освещенной заходившим уже солнцем, окрасившим белые стены высоких домов в золотистые тона. Я бежал сюда, готовый рисковать всем, но теперь я заколебался, не в силах представить себе, неужели это - Кагор, тот небольшой тихий городок, который я знал всю свою жизнь? Неужели в нем могло произойти нечто подобное? Нет, это казалось мне просто тяжелым сном.

Но казаться так могло какую-нибудь минуту, и с отчаянием в сердце я бросился в толпу, решившись во что бы то ни стало пробиться через нее и добраться до подъезда. Как это сделать, я сам еще не знал.

Вдруг я почувствовал, что кто-то схватил меня за руку и довольно крепко, стараясь остановить. Я обернулся, чтобы ответить на это насилие ударом - я был вне себя. Оказалось, что подле меня стоял отец Бенедикт. Я не мог удержаться и вскрикнул от радости, а он что было силы тащил меня из толпы. На бледном его лице ясно читались ужас и огорчение. Я же был чрезвычайно рад нашей встрече.

- Вы можете еще что-нибудь сделать! - кричал я ему в ухо, сжимая его руку. - Комитет не хочет вмешиваться! Это равносильно убийству! Разве вы сами не видите, что делается?

- Что я могу тут сделать? - вздохнул он, с отчаянием махнув рукой.

- Заговорите с ними.

- Заговорить с ними? Неужто вы думаете, что люди, впавшие в безумие, будут вас слушать? Да кто теперь решится заговорить с ними? И где это сделать? Это невозможно, невозможно! Они убили бы собственных отцов, если б те вздумали встать между ними и их мщением.

- Что же вы в таком случае намерены делать? - раздраженно вскричал я.

Отец Бенедикт покачал головой. Я понял, что он не способен к каким бы то ни было действиям, и меня охватило еще большее раздражение.

- Вы должны что-нибудь предпринять! Вы спустили дьявола с цепи, вы же должны и укротить его! Значит это и есть та свобода, о которой вы толковали? Это значит и есть тот самый народ, который вы так защищали? Отвечайте мне, что вы намерены теперь делать? - кричал я, свирепо тряся его за руку.

Отец Бенедикт закрыл лицо ладонями.

- Господи, помоги нам, - глухо произнес он.

Первый раз в жизни я посмотрел на него с презрением и гневом.

- Господь помогает только тем, кто умеет помочь себе сам! - закричал я вне себя. - Вы вызвали все это! Вы! Вы! Теперь поправляйте дело сами!

Но он лишь молчал и дрожал. Чувства, обуревавшие меня, были ему чужды, и он совершенно упал духом.

- Теперь поправляйте дело! - в бешенстве твердил я.

- Я не могу идти к ним, - пробормотал он.

- В таком случае, я проложу вам дорогу, - обезумев, закричал я. - Следуйте за мной! Слышите этот шум? Хорошо, мы сами тоже примем в нем участие.

Грянул залп стволов из десяти. Мы не могли видеть ни его результатов, ни того, что происходило впереди. Слышен был только глухой рев толпы.

Я крикнул отцу Бенедикту, чтобы он не отставал от меня, и ринулся в самую толчею.

Он опять схватил меня за руку и с очевидным упорством хотел вновь остановить меня.

- Идите через дом! Через дом с противоположной стороны, - бормотал он, приблизившись к моему уху.

Я еще окончательно не потерял самообладания и, поняв, что он говорит, не мог не согласиться с ним. Он повел меня в сторону.

Мы выбрались из толпы и поспешили по боковой улочке, вскоре достигнув заднего двора здания, стоявшего как раз напротив дома Сент-Алэ. Мы не первые воспользовались этой дорогой: некоторые наиболее предприимчивые из бунтовщиков предвосхитили наш план и сами добрались этим путем до окон, через которые и стреляли в Сент-Алэ. Ворота и входные двери были открыты настежь, а из дома неслись возбужденные крики и ругательства вломившихся в него людей. Мы, впрочем, не пошли к ним. Я направился в первую попавшуюся дверь и, пройдя мимо группы женщин и детей (вероятно жильцов этого дома), жавшихся в страхе друг к другу, вышел через парадную дверь прямо на улицу.

Два или три человека грубоватого вида, с закопченными лицами, стреляли из окон первого этажа. Один из них обернулся и посмотрел на меня. Он крикнул мне, чтобы я не трогался с места, прибавив с ругательством, что если я выйду на улицу, аристократы тотчас же убьют меня. Но в своем возбуждении я не придал его словам большого значения и, быстро отворив дверь, очутился на улице один-одинешенек, среди свободного от толпы пространства. По обеим сторонам от меня, шагах в пятидесяти стояли плотными рядами люди, а прямо передо мной возвышался белый фасад дома Сент-Алэ.

Перед ставнями его окон вился легкий дымок от выстрелов.

Толпа, увидев меня одного, смолкла и с изумлением глядела на меня. Я поднял руку. Кто-то выстрелил: раз, другой, третий. Пули просвистели над моей головой. На противоположной стороне от зеленых ставней отлетел вниз порядочный осколок. Кто-то из толпы крикнул, чтоб не стреляли, и в одну секунду настала полная тишина. Подняв руку, я стоял меж двух живых стен, слыша тяжелое их дыхание и не в силах найти подходящих слов.

Послышался сдержанный ропот, и я поспешил начать свою речь:

- Жители кагорские! - закричал я. - Во имя трехцветного знамени, остановитесь!

Дрожа от волнения, повинуясь только обстоятельствам, я медленно перешел через улицу к крыльцу осажденного дома и, вынув из своей петлицы трехцветную кокарду, на глазах у всех прикрепил ее к дверной ручке. Потом я повернулся спиной к дому.

- Этот дом, - закричал я изо всех сил. - Этот дом я взял в свои руки, а вместе с ним и тех, кто в нем находится. Я делаю это от имени нации и кагорского комитета. Находящиеся в доме будут преданы суду, и правосудие свершится над ними. А вас я прошу расходиться. Идите с миром по своим домам, а комитет...

Закончить фразу я не смог: при слове "комитет" над самой моей головой грянул выстрел, и от стены противоположного дома оторвался кусок штукатурки. Выстрел этот как будто освободил связанные было чувства толпы, и вопль негодования раздался в воздухе. Все свистели и, указывая на меня, кричали:

- На фонарь его! На фонарь предателя!

Словно невидимый поток хлынул позади толпы с обеих сторон: люди ринулись вперед и, докатившись плотной массой до самых дверей, насели на меня.

Я ожидал, что вот-вот меня разорвут на части. Но вместо этого меня как-то оттеснили в сторону и... забыли. В минуту я был поглощен этой бушующей, кипящей массой людей, в беспорядке бросавшихся на крыльцо, нанося в припадке бешенства раны друг другу. Раненные ранее, были растоптаны ногами, и никто не обращал внимания на их вопли. Из дома раздались еще два выстрела, свалившие двоих нападавших. Но давка была столь велика, что никто даже не заметил, как они упали, и их также раздавили.

Я прижался к железной решетке, бывшей по бокам крыльца между колоннами, и старался не оторваться от этого места. Впрочем, сдвинуться куда-либо было очень трудно. Приходилось стоять среди этой беснующейся толпы в ожидании развязки, которая не заставила ждать себя долго.

Первые двери, достаточно уже разбитые и расшатанные, поддались, и люди, бывшие впереди, были внесены напором сзади в образовавшийся проем. Но внутренняя дверь еще держалась. Скоро и она упала под ударами нападавших.

Я был захвачен хлынувшим в дверь потоком. Несколько человек впереди меня были смяты, и я несся одним из первых.

У меня была надежда опередить других и поскорее попасть в верхние комнаты, чтобы если не спасти мадемуазель, то хоть умереть, сражаясь за нее. Энергия толпы передалась и мне, и кровь моя так и бурлила.

Однако, когда мы достигли лестницы, нашим глазам предстало зрелище, заставившее всех остановиться.

На лестнице стоял один старый Гонто. Он спокойно смотрел на вторгнувшуюся орду и улыбался. В улыбке этой виднелось не обычное его легкомыслие, а мужественное сознание касты, к которой он принадлежал. Он видел, как ненависть захлестывала тот мир, который он любил и уважал. Он знал, что смерть ждет его там, внизу, через семь ступеней. И он улыбался...

Повесив свою тонкую шпагу эфесом на руку, он барабанил пальцами по табакерке и смотрел на нас сверху вниз.

- Что, ребята, - заговорил он. - Вы хотите попасть на виселицу?

Сначала никто не трогался с места: появление старика и его бесстрашие подействовали даже на самых подлых. Смущенные его взглядом, они молча таращили на него глаза.

Гонто первым пришел в движение. Спокойным и уверенным жестом, словно на дуэли, он схватился за рукоятку своей шпаги.

- Ну! - промолвил он с гневом и горечью. - Зачем вы пришли сюда? Вы хотите погубить свою душу? Извольте, я помогу вам это сделать.

Эти слова разрушили создавшееся было впечатление. Десяток оборванцев с криком бросился к нему. Я видел, как блестящая шпага сверкнула раз - другой. Один упал и покатился прямо под ноги своим товарищам. Потом я увидел, как поднялся и опустился на это улыбающееся лицо железный брус. Без крика, без стона старик упал, где стоял. На него посыпался целый град ударов, и через секунду он был уже мертв.

Все это произошло так быстро, что я не успел вмешаться. Потом поток людей, испуская страшные крики, хлынул через труп по лестнице. Я бросился за ними. Направо и налево видны были запертые двери. Канальи, взломав их, разбежались по богато обставленным комнатам, разрушая в припадке злобы все, что попадалось им на пути: вазы, статуи, картины, зеркала. С криком триумфа они ворвались в гостиную, которая в течение нескольких поколений видела только красивую сторону жизни. Их ноги стучали по блестящему паркету, по которому издавна мягко вились лишь дамские шлейфы. Все, что было им непонятно, сбрасывалось на пол и уничтожалось. В. мгновение ока дивное венецианское зеркало было разбито вдребезги, картины вспороты и безнадежно испорчены, книги выброшены из окна на улицу.

С первого взгляда поняв, что осажденных нет в этих комнатах, я кинулся вперед, перешагивая через несколько ступеней. Но другие уже опередили меня. Обогнув лестницу, я увидел троих оборванцев, стоявших у двери и прислушивавшихся к тому, что за ней происходит. Прежде чем я успел добежать до этой двери, один из них выпрямился и закричал:

- Они здесь! Я слышал женский голос!

И он размахнулся ломом, чтобы ударить в дверь.

- Стой! - закричал я таким голосом, что он невольно вздрогнул и опустил свое оружие. - Стой! Именем комитета я приказываю вам оставить в покое эту дверь. Остальная часть дома в вашем распоряжении. Идите и грабьте!

Оборванцы взглянули на меня в изумлении.

- Черт побери, - зашипел один из них. - Кто вы такой?

- Я представитель комитета.

Он выругался и поднял было опять руку.

- Стой! Назад! - закричал я в ярости. - Назад, иначе вы все будете повешены!

- Ого! Аристократ! - бросил он мне в ответ и повысил голос. - Сюда, товарищи, сюда! Аристократ, аристократ! - вопил он.

На его зов прибежало человек шесть. В одно мгновение я оказался окружен свирепыми физиономиями со злыми глазами, окружен отребьем, подонками, вынырнувшими с самого дна жизни. Они не замедлили бы убить меня, если бы я, не помня себя, сам не бросился на человека с ломом и не вырвал это орудие из его рук, повергнув его на пол.

В этой борьбе я потерял равновесие и споткнулся. Не успел я оправиться, как один из нападавших ударил меня по голове деревянным башмаком. Удар оглушил меня, однако у меня еще достало силы выпрямиться. Не теряя времени, я накинулся на них, обратил в бегство и освободил от них площадку перед дверью.

Но голова у меня сильно кружилась. Все представлялось мне в каком-то красноватом тумане, люди расплывались перед моими глазами. Я не мог более ориентироваться и только услышал, как подле меня раздавался громкий смех. Кто-то дернул меня за рукав камзола. Я обернулся и в эту минуту получил страшный удар, чем, не знаю до сих пор, и упал замертво.

II. ДЕЛО ПЛОХО

Стоял август, и листья каштанов были еще зелены, когда произошел разгром дома Сент-Алэ, во время которого на меня обрушился ужасный удар. Ясени уже сбросили листву, а дубы только покраснели, когда я стал приходить в себя. Но еще много дней прошло, пока я перестал быть только животным - есть, пить, спать и видеть отца Бенедикта около моей постели. Однако в самом конце ноября настало все-таки время, когда проснулся и разум, хотя все ухаживавшие за мной уже потеряли на это всякую надежду. Встречаясь глазами с добрым кюре, я видел, как он отворачивается и украдкой радостно всхлипывает.

Через неделю я знал уже все, что произошло в эту удивительную осень, пока я лежал прикованный к своей постели. Избегая событий, которые касались меня слишком близко, отец Бенедикт рассказал мне о Париже, о тех двух месяцах подозрении и нерешительности, возникших после взятия Бастилии, о том времени, когда предместья Парижа, едва сдерживаемые Лафайетом и его Национальной гвардией, ревниво стерегли Версаль, где заседало Национальное собрание. Он не скрыл от меня и трудностей с продовольствием, царивших в Париже, и постоянных слухов о том, что двор готовит нападение на собрание. Рассказал он и о злополучном банкете, устроенном королевой и послужившем искрой, взорвавшей мину (*). От него же я узнал и о шествии женщин к Версалю 5 октября, которые принудили короля и Национальное собрание вернуться в Париж и, сделав короля пленником в его собственном дворце, положили конец периоду колебаний (**).

(*) - 1 октября 1789 г. состоялся званый обед, на котором офицеры Фландрского. Швейцарского полков и версальские национальные гвардейцы в знак верности королю попрали национальные (трехцветные) кокарды и прикрепили к мундирам белые.

(**) - Речь идет о походе женщин в Версаль 5 - 6 октября 1789 г., повлекшем за собой переселение короля и Национального собрания в Париж.

- А что же было дальше? - спросил я с удивлением. - Ведь теперь уже 20 ноября...

- С тех пор не произошло ничего особенного. Есть только некоторые признаки...

- Признаки чего?

Он с серьезным видом покачал головой:

- Все поступают в Национальную гвардию. Даже здесь, в Керси, отряд, который хотел сформировать капитан Юз, достиг уже нескольких тысяч человек. Все, конечно, вооружены. Затем, отменено право охоты, и охотиться теперь может каждый. Многие из дворян эмигрировали.

- Кто же управляет сейчас страной?

- Муниципалитеты, а где их нет - комитеты.

Уаймен Стенли Джон - Красная кокарда (The Red Cockade). 1 часть., читать текст

См. также Уаймен Стенли Джон (Stanley John Weyman) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Красная кокарда (The Red Cockade). 2 часть.
При слове комитеты я не смог сдержать улыбку: - А как ваш комитет? - Я...

Под кардинальской мантией (Under the Red Robe). 1 часть.
Глава I. В игорном доме - У вас крапленые карты! Нас окружало человек ...