СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Хата за околицей. 4 часть.»

"Хата за околицей. 4 часть."

Маруся была одна-одинешенька. Часто, сидя на пороге избушки, всматривалась она в пустую окрестность и пристально наблюдала предметы, на которые другой не обратил бы внимания.

Пролетали ласточки, чирикали воробьи, расхаживали сороки у самой избы - и Маша следила за их движениями, вслушивалась в их голоса, в чиликании она искала мысли, отгадывала желания. Настанет лунная ночь, и маленькие суслики высунутся из своих нор, усядутся в кружок и поведут таинственную беседу, - девочка, затаив дыхание, долго наблюдает за ними... Кружится ли над избушкой шумное стадо скворцов, тянутся ль утки, расхаживают ли журавли по дороге, или заяц боязливо пронесется через дорогу и пропадет в кустах, - все это в глазах сиротки были явления, достойные внимания и размышления.

Пытливый ум дитяти во всем находил пищу. Оно насквозь видит, кажется, предметы и без сторонней помощи легко приобретает познания, в душе загорается искра поэзии, сердце воспламеняется любовью к жизни, ум согревается живительным дыханием веры.

Но вот наступило время осеннее, с бурями, слякотью и холодом, пришлось запереться в избе, - и то детский ум не остается без действия: девочка лепечет, и матери становится веселее, слушая ее простую болтовню, и мать начинает поучительный рассказ и наставляет дочь в науке жизни, вынесенной из горького опыта. Правда, это случалось редко и мало приносило пользы. В каждом слове Мотруны слышалось воспоминание о прошлом, голос, прерываемый вздохами, стонами, жалобами, иногда проклятиями, звучал как разбитый колокол, и в душе невинного дитяти зародилось понятие о неведомом зле, сокрушившем силы матери. Разлад матери с прекрасным, обольстительным миром сильнее и сильнее занимал девочку. В стонах матери она впервые узнала страдание, болезнь, которых не замечала ни в одном из тех вечно поющих, веселых созданий, которые она так прилежно и долго изучала, но не могла она дойти до причины этой безответной грусти.

Неопытная девушка имела такое превратное, детское понятие о жизни, что самый положительный человек, выслушав ее исповедь, ее светлые надежды, готов был бы умилиться. Будто жертва, увенчанная цветами, шла она навстречу грозной судьбе, не видя ни бед, ни страданий, безмолвно и холодно ожидавших ее впереди.

И жила Маруся теми беспечными наслаждениями, которыми Бог позлащает рассвет нашей жизни, а Мотруна между тем с каждым часом старела и быстро приближалась к могиле: она доживала свой век, смерть стояла за ее плечами, страшнее смерти для Мотруны была мысль о том, что станется с беспомощным слабым ребенком среди холодных, бесчувственных людей, эта мысль повергла ее в глубокую, немую печаль. Ей хотелось пожить еще, пожить для того, чтобы под ее надзором выросло, поумнело, окрепло ее единственное детище, надежда долго не покидала нежную мать, но природа брала свое: она уж не могла носить ведер, едва-едва передвигала ноги, - и последняя звезда надежды скрылась за черную тучу...

Больная упала на жесткую постель и зарыдала, Маруся и не подозревала причины этих слез, воображая мать дряхлой старухой, она приписала ее болезнь и слабость летам и начала думать, как бы вступить в должность хозяйки дома.

- Не беспокойся, мамонька, - произнесла девочка, - я уже выросла и могу работать за тебя... отдохни на старости лет. Я могу и воду, и дрова носить, правда, когда ведра полны, так сгибаюсь немного, а дров хоть какую вязанку, как перышко, заброшу на плечи.

Наивный лепет девочки еще больнее сжал истерзанное сердце, и мать, прижав дочку, проговорила:

- Голубушка моя, сокровище мое! Охоты-то у тебя много, да силенки мало. Где ж тебе воду и дрова носить?

Маруся покачала головкой.

- Слушай, мамонька, а помнишь, ты, бывало, говорила, если захочешь сделать, непременно сделаешь.

- Только в сказке так говорится, Маруся.

- Что ж такое сказка?

- Да ничего! Выдумка, правды в сказке мало. Может быть, когда-нибудь и было то, что в ней говорится, да не теперь, теперь уж не то, а люди хуже стали.

- И полно, мамонька, будто все такие? Ну, а если попадется какой злой человек, так что ж он сделает? Добро защищает доброго, зла он не боится.

- Так! Так!

Она хотела было спросить Марусю, что бы она делала, если б лишилась матери? Но у Мотруны язык не поворотился, она боялась опечалить, испугать дитя. А Маруся уже тешилась мыслью, что теперь будет хозяйкой дома и опорой для слабой матери. У девочки разыгрались мечты. Долго не могла она заснуть: в голове ее создались планы на целую жизнь. Она воображала себя хозяйкой, матерью, седой старухой! Чудилось ей огромное богатство, видела у себя закрома, наполненные разного рода хлебами, хлева, битком набитые скотом, двор, пестреющий стадами, и едва к рассвету сон сомкнул ее глаза.

На другой день, лишь только Маруся проснулась, увидела над собой бледное, в одну ночь заметно постаревшее лицо матери. По свитке, накинутой на плечи, по платку, повязанному на голове, и сапогам Маруся догадалась, что мать намерена идти куда-то, и быстро вскочила с постели.

- Куда ты собиралась, мамонька?

- Спи, дитятко, спи, мне нужно сходить на село.

- На село? Да зачем? Я сбегаю.

- Нельзя, голубушка, нельзя. Я к Солодухе пойду, болезнь одолевает, а Солодуха, может быть, пособит мне.

- Так я приведу сюда Солодуху, а ты, мамонька, оставайся дома... чего доброго, совсем ослабеешь, как сама пойдешь. Солодуха живет далеко.

- Ничего, ничего, пойду, легче будет... скоро ворочусь.

Маша хотела поставить на своем, по Мотруна молча отворила дверь и вышла.

Девушка тревожно посмотрела ей вслед, еще раз попросила остаться, но Мотруна пошла.

- Если так, - подумала Маруся, надевая юбку и набрасывая на голову фартук, - принесу-ка я воды, разведу огонь, да к приходу матери сварю что-нибудь... Вот она увидит, какая я хозяйка.

И девочка ревностно принялась за работу, между тем как Мотруна плелась по дороге в село. Изба Солодухи стояла на другом конце деревни, следовательно, довольно далеко, но больной женщине это расстояние показалось в десятеро больше, ноги у нее подкашивались, и она, несчастная, то и дело останавливалась, переводила дух и снова тащилась вперед. Долго шла она к известной знахарке, но вот, слава Богу, показалась желанная изба, и легче сделалось на сердце изнуренной женщины.

Несчастья легко сближают людей. Для Солодухи свет не был раем, впрочем, она не испытала и сотой доли того, что изведала жена цыгана. Муж ее, слепой, сварливый старик, не раз тузил ее и тузил бесцеремонно, но зато нередко приносил денег и полную суму хлеба. Они смотрели за сельскими воротами и за труды пользовались избой. Знахарство доставляло Солодухе средства к жизни. Бог знает, как далась ей эта мудрость: один как-то попросил совета, не отказала - и больному стало лучше, с тех пор и счастье повалило на двор Солодухи, сперва ухаживала она за беременными, потом научилась лечить лом в костях и лихорадку, потом уж и всякие болезни, так что ее советом дорожили во всем околотке, приглашали к себе не крестьяне только, но и сельские аристократки.

Правда, знахарка не пользовалась большим почетом, язык у нее был слишком остер, никому не спускал, все боялись злой бабы, и никто не чувствовал к ней никаких сердечных влечений, но посещала болезнь, и все забывалось, тот, кто вчера проклинал ее, сегодня нес ей деньги, и жила таким образом Солодуха чужой бедою.

Муж ее, Ратай, не всегда побирался, был довольно ленив и потому предпочитал корчму и свою берлогу шатаниям по белому свету, но, надо правду сказать, не пропускал ни праздника, ни ярмарки, обвешивался мешками и ровным шагом отправлялся в поход.

Недостаток зрения не мешал ему ходить без поводыря, Ратай даже не любил спрашивать дорогу. В поле, в лесу, в селе, на перекрестке - Ратай не останавливался и верной стопой шел, куда было нужно.

Муж и жена ни в чем себе не отказывали, пока были деньги, и, поставив ребром последний грош, расходились в разные стороны на поживу. Солодуха, Бог весть где, пропадала по целым месяцам, и Ратай отведывал разного хлеба: бывал и на телеге и под телегой. Так прожили они многие годы и, наконец, сошлись сторожить сельские ворота и ссориться да драться. Солодуха была баба высокая, толстая, крепкая, настоящая знахарка. Не знаю, как она лечила людей, но знала их вдоль и поперек: бывало, поглядит на человека и узнает самую сокровенную его думу.

Старики могли бы жить, не зная нужды: Солодуха имела обширную практику, а Ратай искусно выманивал милостыню, но беда в том, что, собирая деньги, они не помышляли о черном дне, а отправлялись в корчму и в один день проматывали то, что приобретено в месяц.

Но, несмотря на эти слабости, они были не злые люди, многим делали добро, а зло только себе.

Когда Мотруна приближалась к избе, Солодуха, опершись подбородком на колени, сидела на пороге, а за ней в сенях на соломе лежал старый Ратай.

- Ай, ай, ай! - вскрикнула знахарка, увидев больную. - Как постарела, хуже моего! А мать ее была моложе меня. Вот те и цыган! Вот те и любовь!..

- О ком ты говоришь? - спросил Ратай.

- Известно о ком - о цыганке. Тащится бедная, уж верно, за советом иль за лекарством. Ну, да ничто не поможет, до зимы не доживет.

- Эх, черта ты знаешь! Другим смерть пророчишь, а сама когда околеешь? Морочишь только народ христианский.

- Молчи, еще и тебе скажу, когда черт приберет.

- Молчи проклятая баба!

У них уж не далеко было до драки, когда подошла Мотруна. Солодуха вдруг переменилась, на лице не осталось и следа гнева, оно приняло ласковое и задумчивое выражение.

- Что с тобой? Больна, голубушка?

- Больна-то я, больна, только мне не пособишь, матушка. Пришлось умирать...

- Христос с тобой! Кто знает, когда придется умирать. Вот скажи лучше, что у тебя болит: может быть, и пособим! Да ты ведь не зачем другим, а за советом пришла.

- Ох, нет!.. Что мне совет твой!.. Не поможет! Не поможет. Не жить мне более!

Дед и баба стали внимательнее вслушиваться, а больная прерывистым голосом продолжала:

- Я знаю, что мне не дожить до седых волос. Что ж делать! Я и не желала бы жить, да дитя, дитя-то как сиротой оставить?.. Вот так-то, матушка, проклятие батьки сбывается! Все-таки было бы легче умереть, если б не детище, как подумаю, что станется с сиротой, так надрывается сердце. Ох, ох! Жила бы, жила, мучилась бы, только бы дитя на ноги поставить, ан нет! За грехи мои наказал Бог, не дожить уж мне до того.

- Бог с тобой, голубушка, не беспокойся, - отвечала Солодуха, - ведь люди не волки, да и Бог не без милости.

- Бог милостив и правосуден: за грехи карает, а люди...

- Что люди? - прибавил дед. - Не лучше волков!

Никто не обратил внимания на замечание слепого Ратая, а Мотруна постоянно повторяла:

- Дитя мое, дитя!.. Что станется с Марусей? Умирать приходится, она держит меня за сердце.

- Не тужи, голубушка, - усаживаясь возле нее произнесла Солодуха. - Выздоровеешь еще, скажи, что у тебя болит?

- Что говорить? Все болит! Э!.. Не сегодня, завтра умру... Все напрасно! Мне помощи никакой не надо, вот помоги, матушка, лучше дитяти.

- Как же помочь? - качая головой, сказала знахарка. - Ведь родня скорей поможет...

- Родня! А! Что про них говорить, теперь свои хуже чужих, присоветуй, матушка, что-нибудь другое.

- Во двор бы ее, голубушка.

- О! Не хочу, не хочу, - махая рукой, вскрикнула Мотруна, - там она пропадет! Пригляделась я к сиротам, что выросли в панских покоях... Маруся пригожая... Красота ее погубит. По-моему, лучше бы ей умирать с голоду, только без сраму. Вот знаешь что, родимая: ты бедная такая ж, как я, детей у тебя нет... Возьми к себе Марусю.

В ответ на эти слова, произнесенные с отчаянным усилием, Солодуха и дед вскочили на ноги и от удивления произнесли что-то, чего Мотруна не поняла. Настала минута зловещего молчания. Ратай уставил свои белки в жену, а жена посмотрела на мужа.

Мотруна перевела дух и, не давая им времени отвечать, продолжала:

- Она вам не сделает изъяну, а трудиться и работать будет за троих, такого дитяти в селе не найдешь: ее можно и в избе оставить, и послать куда угодно, все поймет и сделает, и смирная такая, послушная! Будете иметь и дитя и слугу.

Старики молчали и, казалось, обдумывали решение столь важного вопроса. Наконец Солодуха, вертя в руках угол фартука, произнесла:

- Ну, надо подумать да подумать, а то неравно пригласишь к пустой миске. Знаешь, голубушка, и наше житье не Бог знает какое: милость Божия и добрых людей... У самих, подчас хлеба-то нет. Твоему дитяти не спрятаться от нужды под нашей кровлей.

- Да где же ему будет лучше? Богатый хозяин помыкать сиротой будет... У вас детей нет, а с горем, нуждой знакомы, попрекать своим хлебом-солью не станете.

Опять наступило молчание, которое было прервано стариком, он подошел к Мотруне и сказал:

- Слушай, матушка, что тут долго говорить... Мы возьмем твою Марусю, а не захочет Солодуха, так на то палка...

Старуха захохотала во все горло: ей не хотелось при чужой женщине заводить драку.

- Эх, старичок, старичок, - начала она сладеньким голосом, - у тебя все шутки на уме! Полно, спрячь палку на собак.

Ратай пробормотал что-то и замолчал, Мотруна заплакала.

- Вы ее возьмете, да! На вас вся моя надежда, а не возьмете - пропадет моя Марусенька. Солодуха, кормилица, будь ей матерью, я в гробе за тебя буду Бога молить.

- Не беспокойся, милая, сама еще взрастишь свою дочку и в люди выдашь...

- Нет, нет, - отвечала больная, качая головой, - не жилица я на белом свете... Теперь умру спокойнее.

С каждой минутой силы больной упадали, она хотела было воротиться домой, но не могла надеяться на ноги.

- Куда тебе идти! Больно устала, отдохни, - начала Соло-духа.

- Нельзя, нельзя! Как-нибудь добреду до избы.

- Не думала б ты лучше об этом. А если уж так тебе надо быть дома, так подожди немного. Ба! Да вот и Моисей едет. Попрошу, он свезет тебя к кладбищу, намедни залечила ему болячку вот этакую, в кулак, и рюмки водки не поднес, вот теперь должен меня послушать за доброе дело.

Сказав это, она вдруг крикнула батраку:

- Слушай, а что сделал бы ты, если бы на пояснице у тебя сел еще один чирей?

- А сохрани Господи! - испугавшись, отвечал Моисей.

- Так не хошь другого?

- А тебе что?

- Да я только спрашиваю... А ты знаешь, что коли меня не послушаешь...

- Знаю, знаю! Что же, ты, матушка, хочешь? - спросил парень, тревожно почесывая затылок.

- Подвези цыганку к кладбищу, - шепнула старуха Моисею, - сама уж не дойдет...

- Подвезу, подвезу, - весело произнес Моисей, довольный тем, что так легко отделался от знахарки, - только скажи цыганке, матушка, чтобы получше закрылась: народ увидит, так в корчму и глаз не кажи...

Мотруну положили на телегу и прикрыли мешком. От опасения ли на счет судьбы дочери или от изнурения сил, болезнь быстро усилилась, когда Моисей снял ее с телеги, она едва-едва проволоклась к койке.

В избе она не застала Маруси, девочка собирала на дворе сухие сучья и воротилась тогда, когда мать успела отдохнуть немного.

Не знаю, откуда снова взялись у вдовы силы, поцеловав дитя, она с живостью подошла к кадке, в которой хранилось несколько штук белья, зипун, юбка, еще кое-какие лохмотья и начала одеваться.

- А что, мамонька? Уж не думаешь ли еще куда идти? - спросила удивленная девушка.

- Да, думаю.

- И, полно, родная! И без того устала. Завтра пойдешь.

- Дело-то нужное, сходить к пану надо. Ты не бойся... я бы не пошла, если б уж чересчур было дурно...

- Ляг лучше, мамонька. Вот я огонь разведу, да вчерашнюю похлебку разогрею... Подкрепишься немного.

Говоря это, девушка бросилась к печке, а Мотруна, одевшись, прошлась по комнате и легла в постель.

Маруся успокоилась. Чуть только блеснуло пламя, она вытащила из печи горшок и, сняв крышку, приставила к огню нарочно оставленный для матери суп.

Мотруна, казалось, уснула, и дитя на цыпочках ходило в избе, боясь разбудить спящую. Вот и суп уже согрелся, поставлена миска на стол, а Мотруна все еще спит. Желая разбудить мать, девушка несколько раз кашлянула, но спящая и не проснулась.

- К чему ей эта водица, - подумала Маруся, - сон ей полезнее.

Она села на скамью и пристально стала смотреть на мать. Мотруна была спокойна, ни один вздох не шевелил груди, лицо постепенно бледнело, полуоткрытые глаза, казалось, глядели на дочку, рот был немного открыт...

Мотруна заснула навеки, но дитя, никогда не видавшее мертвых, и не думало о смерти, напротив, Маруся радовалась, что мать спит так спокойно. По временам она посматривала на постель и боялась шевельнуться, чтобы не прервать благодетельного сна.

- Ну, слава Богу, - думала она, - со сном пройдет болезнь, сон подкрепит, она встанет здоровая, веселая. Вот спит! Не запомню, чтобы когда-нибудь она так спала, бывало, шевельнусь как-нибудь неосторожно - сейчас встрепенется! Ну, хорошо! Хорошо! Ей нужно поспать...

Так утешала себя бедная сиротка и не подозревала своего сиротства.

Наступил полдень, а Мотруна не повернулась даже на другой бок. Тишина и скука навеяли на Марусю сон, положив голову на руки, она заснула и очнулась только тогда, когда заходящее солнце заглянуло в избу и тусклым светом облило пожелтевшее лицо умершей.

Удивилась девушка, увидев, что мать еще спит, но она все еще была убеждена в благодетельности этого сна.

Смерклось, настала ночь, - в избе ничто не изменилось.

- Матушка спит, крепко спит, - проговорила Маша, - тревожить не стану, выспится, легче ей будет, а ночью, кажется, есть не захочет.

И, отодвинув горшок от огня, Маруся легла спать.

Ожидание, беспокойство, усиленная работа изнурили несчастную, и лишь только приложила она голову к подушке, тотчас же и уснула крепким сном, безмятежным, который только юность вкушает.

День заглянул в избу сквозь закоптевшие окна, девушка открыла глаза и посмотрела на мать, по-прежнему лежала она неподвижная, бледная, желтая... Пуще прежнего удивилась девушка, подошла к спящей, начала всматриваться, вслушиваться, но не заметила ни малейшего движения, ни следа дыхания.

- Удивительный сон выдался, - подумала она, - не дохнет, не шевельнется!

И слегка прикоснулась к руке матери и сильно задумалась, рука была холодная. Но мысль о смерти и на этот раз не пришла ей в голову, бесчувственность матери дочь приписала болезни.

День прошел так же, как вчерашний. Маруся начала беспокоиться: она то выходила на двор, то снова возвращалась в избу, подходила к кровати, прислушивалась, кашляла, стучала горшками, ковшом, а мать все лежала в одном положении.

Целую ночь не спала девушка, каждую минуту ожидая, что мать проснется. Но вот и день настал, а Мотруна не двигалась.

- Не разбудить ли ее? - подумала Маруся. - Два дня и две ночи спит. Это уж слишком много!

С этой мыслью она бросилась к матери, схватила ее за тяжелую, оледеневшую руку и испугалась. В страхе она начала дергать, шевелить мать - напрасно.

- Сходить к Солодухе, - подумала Маруся, - она знахарка, мамонька, бывало, как заболит что-нибудь, к ней все ходила, ну, вестимо, знахарка должна знать, как снять такой крепкий сон. Да, да, приставлю к огню горшок и побегу...

Спустя минуту, Маша бежала к Солодухе. Ратая не было дома, он отправился на ярмарку, Солодуха суетилась около печки, когда Маша вошла к ней в избу. Старуха с любопытством поглядела ей в глаза.

- Что скажешь, голубушка?

- Ох, бабушка, - быстро произнесла девушка, - мамонька моя больна.

- Что с ней? - качая головой, спросила Солодуха.

- Да Бог ее знает! Все спит, бабушка... Как пришла от тебя, да легла, так до сих пор и не шевелилась - все спит, и такое холодное у нее тело, так побледнела, что и сказать нельзя! Не дышит даже!..

Знахарка всплеснула руками.

- Что ты говоришь? - произнесла она и пристально посмотрела в глаза девушке.

Маша, испуганная выражением лица Солодухи, в свою очередь, так же пристально посмотрела на старуху влажными глазами.

- Спит, спит, - сказала она, понизив голос, - я старалась разбудить ее, да никак не могла, и такая холодная...

- Христос с тобой! - перебила старуха. - Она, верно, умерла!

Маша хорошо не поняла этих слов, но они, как раскат дальнего грома, отозвались в ее ушах, задумалась на минуту сиротка и вдруг произнесла:

- Ах, она спит только! Бабушка! Ты знаешь много разных лекарств, дай ей какого-нибудь, чтобы проснулась.

Старуха опустила голову, наморщила брови и, ничего не отвечая, надела тулуп.

- Пойдем, - сказала она, заливая огонь, - посмотрим, что с ней делается.

Заперши избу деревянным ключом, она медленно поплелась по направлению к кладбищу. Девушка не могла следовать за ней, ленивые шаги старухи представлялись ей чересчур медленными, а она готова была бежать.

Но вот кое-как спутницы добрели до горы. Солодуха насилу взобралась, отдохнув несколько раз, она дотащилась наконец до избы и села на пороге. Маруся между тем вбежала в избу и посмотрела на постель: на лице матери показались пятна, и оно так исказилось, что мысль о смерти сжала сердце дитяти.

Вошла и Солодуха, взглянула на вытянувшееся тело Мотруны и с ужасом подняла руки.

- Да подойди, бабушка, поближе.

- Зачем? - произнесла знахарка. - Она умерла, она давно умерла.

Маруся так и покатилась на пол.

XXXV

Много было хлопот по случаю похорон Мотруны. О болезни ее никто ничего не знал, думая, что цыганка умерла скоропостижно, священник не хотел хоронить, а крестьяне боялись, чтобы не наехали приказные. Благодаря стараниям Солодухи, опасения были устранены, и умершей отдан последний долг без участия полиции.

Когда зарыли страдалицу, Маруся села на свежей холодной могиле и залилась горючими слезами. В нескольких шагах от нее стояла Солодуха и думала крепкую думу, в голове знахарки решалась судьба сиротки. Старуха хорошо понимала последнюю просьбу покойницы, но не решалась исполнить ее.

"Покойница поручила ее мне, - думала Солодуха, - да не так-то легко посадить себе на шею чужое дитя, не столько она сделает, сколько съест, не столько доставит радости, сколько хлопот... Э, да и жаль бедняжки... Нас бы она не обременила, куска хлеба даром не съела бы: хоть воды принести помогла бы. Да было бы и веселее, а то как уйдет этот старый черт, хоть со стенами говори! Что тут делать!.. И так дурно, и так не хорошо... Ну, так и быть: возьму сироту. Дитя-то не избалованное, привыкло горе мыкать".

Солодуха подошла к Маше.

- Послушай, Маруся, - произнесла нетвердым голосом старуха, - полно плакать. Делать нечего, перекрестись, помолись Богу, да пойдем...

Девушка ничего не слышала и не трогалась с места, старуха взяла ее за руку и повела за кладбищенские ворота, поравнявшись с избушкой, она спросила:

- Возьми теперь, что надо...

- Откуда? - произнесла девушка, с удивлением взглянув на старуху.

- Из своей избы. Ведь ты будешь жить у меня.

- Как? У меня есть своя изба, зачем мне чужая?

Солодуха остолбенела, пробормотала что-то под нос, пожала плечами и медленно перекрестилась.

- Ужели ты думаешь одна остаться здесь?

- Что же делать? Пришлось остаться одной...

- Христос с тобою, голубушка. Что ты тут станешь делать?

- Жила же с матерью, проживу и одна... С голоду не помру, а своя изба все лучше чужой.

Солодуха не верила своим ушам, никогда и не думала она, чтобы дитя могло так смело, так спокойно говорить в труднейшую минуту жизни. Маруся в самом деле говорила так спокойно, что всякий подумал бы, что ее сиротство и будущность не заключают в себе ничего страшного, необыкновенного. Знахарка снова начала ворчать и качать головой.

- Так ты не шутя думаешь остаться здесь? Ты не боишься?

- Останусь! - произнесла девушка решительно. - Как же быть! Избенка-то дорого стоила тятеньке, да и мамонька в ней жила! И умерла тут же, голубушка, и оставила мне избу! Как же покинуть ее? Еще развалится, или отдадут кому-нибудь...

- И, полно! Кому она понадобится? - перебила Солодуха. - В ней никто не станет жить, хоть заплати. Пойдем-ка в хату, там поговорим да помаракуем, ты сама не знаешь, что говоришь...

Взяв за руку Марусю, старуха вошла в избу. В бедной мазанке никогда не было весело, теперь она представляла картину, еще более печальную, чем прежде: на полу лежала куча щепок, стружек и два полена, на которых стоял гроб, на скамье коврига хлеба и толстое полотенце, принесенное какой-то сердобольной бабой для исполнения обряда погребения, но оказавшееся ненужным, на постели остался след тела, долго лежавшего в ожидании погребения, по углам все было в страшном беспорядке. Огонь совершенно потух, и холодный ветер, пробирающий до костей, дул в щели и окна бедной лачуги.

Девушка при виде предметов, возбуждавших множество горьких воспоминаний, снова залилась слезами. Солодуха усадила ее на скамье, а сама начала ходить взад и вперед по избе. Маруся не сводила глаз с постели, на которой так недавно лежала мать, и слезы обильными ручьями катились по ее щекам.

- Тут настоящий пустырь, - произнесла Солодуха, тщательно осмотрев все углы, - словно метлой кто вымел... И что ты тут станешь делать? Я старуха, довольно пожила на свете, больше твоего знаю, а заплати мне - не стану жить здесь. Ты пропадешь!

Мы знаем, что знахарка не слишком охотно согласилась взять сироту под свое покровительство и даже придумывала средства сбросить с себя такую обузу, но, быть может, противоречие сиротки возбуждало в ней и укрепляло желание поставить на своем, потому Солодуха употребила все средства, чтобы привлечь к себе Марусю.

- Что болтать-то попусту, - сказала она наконец, остановившись перед сироткой, - как была у меня в последний раз твоя мать, со слезами просила, умоляла меня и старого, чтобы призрели тебя... Что же? Умирающему отказать нельзя... Вот мы и дали ей слово. Хотя и нам тяжело жить, да кусок хлеба для тебя найдем, а служба у нас не Бог весть какая... У нас найдешь, что перекусить, и угол теплый, а тут что? С одного холоду умрешь.

Маша, слушая старуху, вытерла глаза, встала и, всхлипывая по временам, отвечала:

- Послушай, бабушка, доброе у тебя сердце, Господь наградит тебя! Да меня не уговоришь: я ни за что не покину избы. А если захочешь делать доброе дело, так когда-нибудь принеси кусок хлеба - и будет с меня!

- Христос с тобою, милая! Да где ты слышала, чтобы девушка, нет, не девушка, а дитя... Ведь ты дитя... Чтобы дитя жило одно-одинешенько? Да и мужчины не живут одни.

- Да мало ли чего, бабушка, не бывает на свете, - отвечала девушка, качая головой. - Что же? Другой матери не купить. Думаешь, бабушка, что я опущу руки и умру с голоду?

- Ну, так разве пойдешь милостыню просить?

- Никогда мы милостыни не просили, и я просить не буду, - произнесла Маруся, смело глядя в глаза старухе, которая, вероятно, вспомнив Ратая, прикусила язык.

- И выпрошенный хлеб такой же, как всякой другой, - одумавшись, поправилась сиротка, - только я не хочу его. Еще я, слава Богу, молода, не бойся, голубушка, что-нибудь да заработаю.

Она бросилась к Солодухе, с чувством поцеловала ее жилистую руку и заставила старуху забыть неосторожное оскорбление.

- К чему, бабушка, обременять себя сиротой? Ведь хлеба у вас не больно много, - сказала Маша, спустя минуту. - Да коли будет возможность, так, не бравши меня к себе, будешь помогать. Вот позволишь придти к себе, поговорить, посоветоваться, а коли не хватит у меня куска хлеба - дашь перекусить чего-нибудь - и довольно!

- Ох, дитя, дитя! - улыбаясь и покачивая головой, отвечала старуха. - Что там сидит в твоей головке! Хоть бы имела ты кусок хлеба, все же трудно будет прожить одинокой. Я старуха, а и то подчас становится тяжко, когда побредет куда Ратай, и некому слова вымолвить, не на кого посмотреть, собаку поцеловала бы, если бы та заговорила, вот как скучно и тошно! А ты что? У тебя язык чешется, а сердце разбивается... О, не вытерпишь, говорю тебе, не вытерпишь.

- Ничего, - печально отвечала девушка, - не буду я одинокой, стены разговорятся со мной, а мало ли у меня знакомых воробьев, мышей...

- А вот увидим. Поживешь, другую песню запоешь, - заключила знахарка, взяв в руку палку. - Прощай! Да не забывай: как круто придется, иди ко мне...

Солодуха вышла, не веря решимости Маруси, она ждала, что сирота догонит ее, но напрасно оглядывалась старуха: дверь оставалась закрытой, никто не думал гнаться за бабой.

XXXVI

Нелегко было одинокой Марусе со своими девственными силами начать новую жизнь, но в трудных обстоятельствах Бог вливает в человека крепость и силу: даже дитя, находящееся в нужде и наделенное волей, производит чудеса. К вечеру девушка почувствовала голод и холод, это заставило ее подняться с места, развести огонь, подумать о пище. Кроме похоронного хлеба, до которого нельзя дотронуться, в избе не нашлось ничего. Голод победил суеверие, Маша отрезала ломтик ковриги, зачерпнула воды и съела свой нищенский ужин.

Потом она села у очага, поплакала немного и, вспомнив, что один только труд избавит ее от голодной смерти, принялась за прялку. Бедняжка слишком устала, чуть только начала тянуть нить и вертеть веретеном, как крепкий сон сомкнул ее веки. Веретено тихо покатилось на пол, прялка пошатнулась и уперлась в печь, а сирота уснула сном невинного, изнуренного трудом дитяти, только когда ясный день проглянул сквозь узкие окна, она вскочила, встрепенулась и, ожив снова, с ужасом вспомнила свое сиротство.

Маруся вышла на порог избы. Долго любовалась она прекрасной, свежей, улыбающейся природой, и грусть на время отхлынула от сердца, но взор ее невольно перешел на кладбище и остановился на свежей могиле матери, дверь избы, как была, так и осталась открытой. Маша тихо пошла на кладбище и, прижавшись к холодной насыпи, разливалась-плакала.

Между тем на дороге, ведшей к кладбищу, показался дюжий старик. Несмотря на свою слепоту, он смело и быстро подвигался вперед. Палка указывала ему дорогу, и он ступал так твердо, с такою уверенностью, что, казалось, будто слепец видит сквозь бельма.

Поравнявшись с кладбищем, он вдруг остановился и начал прислушиваться. Слух у него, как у всех слепых, был удивительно тонок, и плач девушки не мог не обратить на себя его внимания. Старик тотчас же догадался, кто плачет, почти с гневом пожал плечами и двинулся к кладбищу. Эта местность ему была знакома, как и все закоулки селения. По гнилому мостику он пробрался к калитке и, пробираясь между могилами, подошел к девушке. Маша тогда только узнала об его приходе, когда услышала его хриплый голос.

- Полно плакать, да тревожить мертвых, вечный им покой и царство небесное, а нам, грешным, пора за работу. Ну, вставай, пойдем отсюда.

- Куда? Куда? - не узнавая Ратая, с беспокойством спросила девушка.

- Куда же, как не к нам, твоя мать перед смертью просила.

- А! Это дедушка Ратай! Да я, дедушка, еще вчера сказала твоей жене, что не пойду к вам, я ни за что не брошу своей избушки.

- Что ты, с ума спятила?

- Пусть так, а я все-таки не пойду.

- Так ты все и будешь сидеть на могиле и плакать?

- Ах нет, дедушка, я знаю, что нужно работать, я буду прясть, а слезы приберегу на воскресенье.

Ратай разинул рот от удивления, он предполагал встретить дитя, а услышал вовсе не детский голос. Старичок не знал, что говорить.

- Ну, так проводи меня в хату, - оказал он, помолчав. - Никогда я в ней не был, надо посмотреть...

Хотя Ратай ничего не видел, однако же, выражался так по привычке и погрешал немного, он с величайшим искусством пользовался своим чутким осязанием и часто узнавал более, чем люди, пользующиеся здоровым зрением. Ратай и Маруся вместе вошли в избенку. Старик ощупал дверь, печь, скамью, зашел в клеть, обшарил все углы и, запыхавшись, уселся на скамье.

- Ну, как тут жить? - произнес он себе под нос. - Избенка хуже любой конуры.

Девушка услышала слова старика.

- Ой, жили мы, дедушка, никакой крайности не было, с голоду не перемерли. А уж коли вдвоем кое-как жилось, так одной отчего же не прожить? Мне немного нужно!

- Что же ты думаешь делать? - произнес Ратай.

- Стану работать, как работала с матерью. Бывало, пойдет покойница на село - ей и дадут пряжу, мы вместе сидим и прядем, а как кончим, так за работу дадут где хлеба, где крупы, сала, а иногда и кусок полотна. Я, дедушка, пряду не хуже других. Ежели нитка потолще, так в день напряду моток... Мать сама учила, а она пряла лучше всех в селе...

- Красно ты баешь!.. Да к нам-то отчего не хочешь идти? Ну, скажи, отчего? Уж не боишься ли ты Солодухи? Вот, попробуй она только обидеть тебя - так ей кожу вздую, что ручки твои целовать станет.

- Да я никого не боюсь, - перебила девушка.

- Так что же мешает тебе жить у нас?

Маруся колебалась, слезы навернулись у нее на глазах.

- Дедушка, неужто ты не понимаешь меня? Может быть, это и глупо, и смешно, а... таиться пред тобой нечего... избенку ни за что не брошу, не могу. Ты слышал, дедушка, как трудился над ней тятенька, а сколько мы с матушкой перенесли тут горя!.. Я здесь родилась, она умерла... Эх, нет, не пойду, не могу расстаться с избою, до смерти тут доживу.

- Ну, делай, что хочешь, - с волнением произнес нищий. - Бог с тобой, только помни, коли придется плохо, приходи к нам, на печи в избе Солодухи всегда найдется для тебя место, а в моей суме кусок хлеба. Только не горюй, не убивайся попусту. Сохрани тебя Бог. Туда, на могилу тебе что ходить... плачем ни себе, ни матери не поможешь... ты, дитя, не знаешь еще, что значат слезы да горе!.. Молись в избе, Бог и там услышит твою молитву... Пряди, будь в своей избе хозяйкой... Да мне все сдается, что это ненадолго, трудненько, трудненько, моя рыбочка, жить так-то, одной-одинехонькой. Вот я, чего бы не отдал, чтоб хоть раз увидеть человека...

Говоря это, дед поднялся с места, снял суму с плеч и высыпал на скамью весь запас хлеба, собранный на последней ярмарке.

- Вот тебе на обзаведение, - сказал он угрюмо, - по руке и милостыня, будь здорова, голубушка!.. Помоги ей, Господи! - проворчал старик, подходя к двери.

Ратай вышел, в проводнике он теперь не нуждался: смело перешагнул через порог, даже не задев головой косяка, и двинулся вперед ровным, верным шагом.

"Все они такие упрямые, - ворчал Ратай, направляясь к селению, - дитя от земли не видать, сирота, а поди ты! Судит, рядит не хуже нас старых! Родилась уж такая. Все они такие. Мотруна с горя покончилась, а все-таки пошла за цыгана, даром что старый проклинал... Вот и эта такая же будет!.."

Старик вдруг остановился.

- А что! - воскликнул он почти вслух. - Не сходить ли к Максиму и Филиппу? Авось, что-нибудь и будет. Собаками не затравят. Попробую.

По дороге к избе Максима лежала корчма, которой Ратай не мог миновать, и в этот раз, несмотря на важные соображения, занимавшие его, он завернул в корчму, вынул последних два гроша, выпил косушку, после этого он смелее и решительнее двинулся к Лепюкам.

В избе было и душно, и тесно, но братья все еще жили вместе, потому что у пана пустопорожних мест не было и прибавить земли не было возможности.

Плохо шли дела Максима и Филиппа, послал Господь детей и вместе несколько неурожайных годов, жены ссорились у печки, дрались в хлевах, ругались на дворе, а приходилось идти на барщину, так высылали друг друга, дело не раз доходило до схватки, тогда мужья вступались за жен и оканчивали брань взаимной потасовкой. Дух раздора поселился в избе и разжигал в них страсть к междоусобным браням.

Один полагался на другого, и никто ничего не делал, братья беднели и проклинали судьбу. Трудно было узнать богатый, опрятный двор старого Лепюка, его чистенькую, веселую избу. Все теперь пришло в запустение, следы беспечности и лени на каждом шагу оскорбляли глаз своим безобразием. Штукатурка осунулась, на крыше солома сгнила, все было в этой избе и шатко, и валко, и на сторону. А прежде цвело тут хозяйство, и все свидетельствовало о зажиточности хозяина. Теперь у братьев осталась пара волов, и каких волов! Один худой старик, другой, хотя молодой, но уже хворый, стыдно было на такой паре и показаться в поле.

Приходила весна, в закромах не оставалось ни зернышка, братья принуждены были брать взаймы у соседей и отдавать после с процентом. Беда поселилась в избе, но никто не хотел признаться, что первый открыл для нее двери. Максим сваливал вину на Филиппа, Филипп на Максима, их жены подражали мужьям и постоянно ссорились.

В деревне все знают, что делается у соседей, знал и Ратай, как живут Мотрунины братья, однако же их положение не расстроило его планов: братья были во сто раз состоятельнее сироты и могли помочь ей.

Тут выдался такой день, что старик нашел всех дома. Максим наколачивал обручи на рассыпавшуюся бочку, Филипп, собираясь в лес, опоражнивал миску с борщом, а жены, стоя в противоположных углах, вели жаркую перестрелку. Мужья, привыкшие к подобным сценам, равнодушно посматривали на них и только по временам почесывали затылок.

Когда дед, сопровождаемый лаем собак, явился в дверях, все обратили на него внимание.

- Э! Бог подаст, дедушка, - закричал Максим, думая предупредить докучную просьбу нищего. - Ступай подальше, у нас у самих нет хлеба!

- Да разве я за милостынею пришел к вам? - крикнул старик обиженным тоном. - Не бойся, не попрошу хлеба, отдохну маленько.

Максиму сделалось совестно, он покраснел и, стараясь поправить ошибку, сказал:

- Ну, полно браниться, дедушка. Садись, отдохни!

- Спасибо, голубчик. - И, забыв оскорбление, старик уселся на скамью и насторожил уши, он прислушивался к малейшему шелесту, стараясь определить, сколько человек было в избе, потом, тяжело вздохнув, начал:

- А слышали ли вы, какое досталось мне наследство?

- Какое наследство? - спросили в один голос братья.

- Да после вашей сестры, Мотруны.

Братья онемели от удивления, старик медленно продолжал:

- Вот я всю жизнь горевал, что детей Бог не дал, Господь услышал мои грешные молитвы и утешил меня на старости лет, послал дитя, да какое дитя! Умницу такую, что хоть кому покажи, не стыдно будет. Мотруна отдала свою дочку на мои руки.

- А? - отозвались братья.

- Славная будет девка, только упряма больно, как и все вы. Я было и обрадовался, старый дурак, что в избе моей заболтает дитя, да не тут-то было, иди, говорю, ко мне жить - так и руками и ногами уперлась: не хочу, говорит, ни за что! Как я ни уговаривал, осталась одна-одинехонька в своей мазанке. Ведь это чудо, а не девка! Молоко на губах не обсохло, а уж сама хозяйничает.

Хозяева и хозяйки переглянулись и пожали плечами, наконец любопытство развязало их языки.

- Что ты говоришь, дедушка? - произнес Филипп. - Ведь она еще маленькая, дитя!

- Так, дитя, да ничуть не похоже на ваших. Что ваши? И за порог сами не выйдут, и есть сами не умеют - дай им ложку, миску, да еще и рот открой...

- Да будь оно золотое, - медленно сказал Максим, - все же пропадет, как собака на ярмарке. Цыган пропал, как собака, Мотруна умерла с голоду, и эта того же дождется.

- Полно, Максим, - перебил Ратай, - будто она виновата, что другие нагрешили? Кто согрешил, тот и наказан.

- Да скажи на милость, дедушка, - отозвалась жена Максима, - что она думает? Что станет делать?

- Уж я и сам не знаю: сдается мне, что погорюет немного, а потом и придет к нам. Все же вам не мешало бы чем-нибудь помочь ей: хотя бы кусок хлеба дать. Святое, угодное Богу дело сделали бы.

Этот вовсе неожиданный оборот речи вызвал общее неудовольствие.

- Что тебе вздумалось, дедушка! - закричали в один голос Максим и обе хозяйки. - Ведь у нас самих хлеба-то нет, сами занимаем.

- Гм... знаю, знаю, прежде было больше, Господь отнял у вас за то, что бросили сестру... Ну, да хоть и не богато живете, все же кормите двух собак, найдется, я думаю, и для сироты кусок лишнего хлеба.

- Полно, дедушка, вижу, зачем пришел, болтовней не закроешься, зачем говорить и то, и другое, скажи лучше, что хочешь навязать нам на шею сироту, - да попусту хлопочешь.

- Чур тебе, чур! - закричал старик, стуча палкой. - Ишь какая разумная голова, угадал, что я думаю, да, да, угадал!.. А штука-то в том, пойдет ли она к тебе? Вот, голова, подумай лучше об этом, а я тебе скажу прямо, что пока я жив, она не умрет с голоду, коли вы помочь не хотите, так Бог не без милости, на свете не без добрых людей...

С этими словами старик вышел, сердито хлопнув дверью. Оставшиеся в избе долго поглядывали друг на друга, на всех лицах заметна была нерешительность.

- Умен старый черт! - отозвалась наконец жена Максима. - Хотел навязать нам еще одно дитя, мало у нас этого добра...

- Молчи, - грозно крикнул Максим, - не смей жаловаться на детей...

- Что тут говорить, - вставая из-за стола и надевая шапку на уши, сказал Филипп (в его голосе слышалась решимость), - мы должны помогать сироте. Стыдно и грешно нам оставить ее без помощи, а как кто догадается, да возьмет дитя к себе, так пальцами станут тыкать, нигде глаз нельзя будет показать.

- Вот еще! Брать это цыганское отродье! А отец что наказывал? Забыл?.. Пусть идет за цыганами.

- Да, да! Туда ей и дорога, - прибавила жена Максима.

Жена Филиппа, кисло поглядев на мужа, шепнула ему на ухо:

- Неужто мы так богаты, что можем брать на свою голову чужих детей? Гляди, чтобы своим было что есть...

Филипп пожал плечами, покачал головой, еще глубже нахлобучил шапку, забросил узелок за плечи, заткнул за пояс топор и, раскурив у печи трубку, отправился в лес.

Оставшиеся долго молчали, не с кем было спорить, притом и первый порыв озлобления прошел, от нечего делать стали думать и гадать, как-то сирота станет жить одна, что будет делать, никто не осмеливался открыть рта, но всем до смерти хотелось поговорить о том, о чем говорило все село и вся усадьба.

Живое представление несчастий и трудностей, ожидавших сироту впереди ее печальной, уединенной жизни, возбудило в сердцах хозяек сострадание. Сильно старались они скрыть это чувство, но оно само собой пробивалось наружу.

- А любопытно посмотреть, - заговорила жена Филиппа, - как станет хозяйничать цыганка. Ей ведь не больше тринадцати лет, как-то она станет жить одна... Поглядеть бы, что она делает в своей мазанке. Слыханное ли дело, дитя живет одно-одинехонько во всей избе!..

- Ратай возьмет ее, - перебил Максим.

- Где ему!.. Солодуха мне говорила, что цыганка ни за что не хочет идти к ним.

- Увидишь!

- Мой хорошо говорил, - несмело произнесла жена Филиппа, - без помощи сироту оставить нам нельзя, Бог знает, что станут говорить про нас. Иное дело, когда жила мать... а теперь чем-нибудь надо помочь сироте...

Она произносила эти слова с величайшим трудом, боязнь привязала ей язык, она старалась подсмотреть, какое впечатление производит каждое ее слово, и каждую минуту ждала бури, но, к величайшему изумлению, ничего подобного не было, Максим вынул изо рта трубку, сплюнул и медленно проговорил:

- Ишь какая богачка! Было время, что закрома круглый год были полны, а скирды по два года стояли не тронуты, тогда можно было помочь... А теперь что? Весна на исходе, а у нас и зернышка уж нету, одно поле пополам с Семеном засеваем.

- Да много ли ей нужно? - отвечала жена Филиппа, уже смелее. - Что-нибудь, лишь бы люди не болтали, да и совесть была спокойна.

Максим замолчал, хозяйки сошлись и начали шептаться, одинаковость чувства помирила их, сварливые женщины давно не говорили так откровенно, так дружелюбно. Результатом этой беседы была решимость помогать сиротке, сколько позволят обстоятельства.

XXXVII

Между тем, Маруся, ничего не зная о намерении своих тетушек, усердно занялась устройством хозяйства. Она осмотрела все лохмотья, оставленные матерью, сложила их в кадку, с замирающим от страха и грусти сердцем перестлала постель, на которой лежала покойница, вымела избу, развела огонь и пошла за водою.

И сколько мыслей бродило в этой головке, не искушенной опытом! Она придумывала, как обзавестись всеми предметами, нужными в хозяйстве, где добыть дров, горшков, хлеба, денег.

- Буду работать прилежно, - думала она, - а чтобы на все хватило времени, нужно вставать пораньше, вода недалеко - для меня довольно и одного ведра в день, а дрова - хворосту валяется немало, вечером, когда уж нельзя прясть, стану собирать... Бог не без милости, кусок хлеба заработаю пряжей... Материны рубахи перешью... во всю жизнь не изношу, в будни буду ходить в старой, в праздник надену новую... А как эта износится, материна будет в пору! Не об чем тужить! С Божьей помощью все ладно будет!

Вот она принесла воды, дрова разгорелись, живо и весело пламя охватывало сухой хворост, Маша вымыла горшок и, налив в него воды, приставила к огню, вопрос о том, что приготовить, остановил ее на минуту. Нечего было выбирать: накрошила черствого хлеба, всыпала щепотку соли и приготовила блюдо, куда какое вкусное для голодного желудка.

- Ведь и этим жить можно, - говорила Маруся, опоражнивая миску. - Вечером поем сухого хлеба, не умру, не умру с голоду!

В избушке сделалось теплее, Маша старательно вымыла горшок, перекрестилась и принялась прясть.

А время между тем летело на легких крыльях, в судьбе Маруси ничто не изменилось. Однажды маленькая хозяйка услышала у входа в избу чьи-то голоса. Не думая, чтобы кому-нибудь кроме Ратая или его старухи вздумалось посетить хату за околицей, Маруся спокойно осталась на своем месте и продолжала работу, но дверь отворилась, и в избу вошли две незнакомые женщины.

Это были жены Лепюков. Маруся никогда их не видела, они не знали Маруси, настала немая сцена, хозяйка и гостьи начали пристально осматриваться, любопытство так овладело обеими бабами, что они не произносили ни слова и только глядели во все стороны, изредка останавливая глаза на своей племяннице.

Маруся, поставив прялку в сторону и встав со скамьи, ждала, пока заговорят гостьи, наконец жена Максима, получив сильный толчок от своей спутницы, с улыбкой начала:

- Бог помощь!

- Благодарствуйте.

- Хотя мы и не знакомы, голубушка, да так что-то вздумалось навестить тебя, посмотреть что делаешь, как живешь.

- Награди вас Господь, - отвечала Маруся, - кое-как живется, хотя и с горем пополам.

- Гляди-ка, гляди, - шептала одна посетительница, - какой у нее порядок, как чисто!.. А кто тебе пособляет?

- Никто! - печально отвечала девушка. - Две руки, третья голова, кому охота пособлять сироте? Иногда Ратай наведывается, да его старуха - больше никто.

- Ах, Боже мой, Боже мой, - отозвалась жена Филиппа, - я не понимаю, как ты, голубушка, живешь здесь, тут страшно жить!

- Да, тут пусто. Да мне не скучно, тут чирикают воробьи, сороки, подчас засветит солнышко, а то мышь вылезет да ищет чего поесть: есть на что поглядеть, к чему прислушаться.

Жена Максима от удивления закрыла лицо руками, а ее спутница разинула рот.

- А ночью как? - спросила последняя, боязливо осматриваясь.

- Э, что ночью? Как поработаешь днем, так ночью славно спится. Покойница-маменька мне говорила, что ангелы стерегут того, кто, перекрестясь, с молитвой ложится спать.

- Как она говорит! - подумала жена Филиппа. - Вот наделил Господь умом-разумом, иной старик так не сумеет...

Маруся, прося гостей садиться, принялась за работу, они отказывались и продолжали с любопытством осматривать избу, не переставая шептаться и локтями сообщать друг другу свои замечания. У обеих в передниках были для сироты подарки, но они не умели их предложить. Дитя своей простотой, смелостью и отвагой, вместе с сочувствием возбудила в сердце женщин и уважение к себе.

- Садитесь, - говорила Маруся, - нечем мне вас потчевать, в избе только есть несколько кусков хлеба.

- Как? Неужто окроме хлеба ты ничего не ешь? - спросила жена Филиппа.

- Да покуда кое-как перебиваюсь хлебом, а вот даст Бог, окончу пряжу, так будет и крупа, и еще что-нибудь. Добрые хозяйки дают мне работу, они видят, что клочок мочки не пропадет в моих руках, под весом отдаю. Семенова, Коцюкова, Павлова, Лебедева меня хорошо знают, я пряду самую тонкую пряжу.

Бабы прислушивались к каждому слову девушки, не могли надивиться ее смелости и рассудительности. Они всматривались в прекрасное личико и в душе желали, чтобы их дочки были так же умны и красивы.

- Так ты и дрова сама носишь? - спросила жена Максима.

- А что ж делать? Все, все сама делаю: сил, славу Богу, на все хватает.

Маруся начала рассказ о том, как она живет, бабы слушали, не проронив ни слова.

- Господи, Боже мой! - говорили они. - Чудо, а не девка! Не надивиться, не наслушаться!

Они просидели еще несколько времени и не отдали своей милостыни: она показалась им слишком ничтожной.

Весть о сироте разошлась по всему селению: бабы встречному и поперечному рассказали все, что видели и слышали в хате за околицей, в Стависках только и говорили о дочке цыгана. Ненависть к ее отцу и матери давно остыла, а данные, сообщенные Ратаем, Солодухой и тетками, возбудили всеобщее любопытство и даже участие к Марусе.

Слухи о ней проникли наконец в барскую усадьбу, к несчастью, участь ее не вызвала сочувствия. Знакомый читателю пан готовился сбросить с себя бренное тело. Давно бы он умер, если бы обстоятельство, о котором читатель сейчас узнает, не подлило в его чахлый организм несколько капель жизни.

Давно уже Адам продолжительной болезнью, отчаянием и бесчувственностью выкупал растраченные в разврате силы молодости. Боже, как тяжки были эти дни расплаты! Страдалец рвался, бросался, извивался, как ящерица, не раз с удовольствием помышлял о самоубийстве, когда Бог послал ему новую встречу. Вот как это было.

Однажды утром изнуренный пан, сам не зная зачем, вышел на крыльцо и тут чуть-чуть не наткнулся на человека, которого легко можно было принять за нищего.

Это был плешивый, больной старичок в сером кафтане монашеского покроя, с четками у пояса, с палкой в руке. Он стоял неподвижно у ступеней крыльца, опершись обеими руками на палку, лицо его было совершенно спокойно.

Пан Адам, всегда закрывавший глаза при встрече с бедностью, бросился было назад в комнату, а старик, даже не изменив позы, продолжал стоять на прежнем месте. Удивило пана равнодушие незнакомца, и он подошел к нему.

- Послушай, чего ты хочешь? - спросил он.

- Одежда, возраст и лицо мое, кажется, должны бы сказать тебе, что я хочу.

Хозяин нехотя бросил пятиалтынный и произнес почти с гордостью:

- Ступай с Богом!

Старичок с покорностью принял милостыню и не тронулся с места.

- Чего ж тебе еще? - с нетерпением повторил пан.

- Да так, хочу присмотреться к тебе.

- Ко мне?

- Да... Ты не узнал меня, а я и родителей твоих, и тебя когда-то знал хорошо. О, Боже!.. До чего ты дожил! Как ты жалок!

- Я? Да ты кто такой? Что это значит? - с любопытством и гневом спросил хозяин.

- Я Осип Мнишевский... Помнишь, мы были соседями?

- Как? Ты Мнишевский?.. - Пан начал всматриваться в лицо нищего с удивлением, возраставшим с каждой минутой. - Мнишевский, в таком положении?

- Как видишь! Владел двумя деревнями, жил на широкую ногу, кутил... а теперь с палкой таскаюсь, прошу милостыни... А знаешь ли, Адам, теперь я чуть ли не счастливее, чем был когда-то, вот и ты, я думаю, при всем своем богатстве, беднее меня...

Пан Адам припомнил веселые пиры, богатство, роскошь, постоянное падение и наконец исчезновение целого рода Мнишевского, подал старику руку и довольный тем, что мог развлечь себя, ввел его в покои.

Мнишевский яркими красками изобразил всю пустоту жизни, проведенной в роскоши, и тот благодатный случай, который вынес его из страшной пропасти.

Разбитый, больной, пожираемый злобой и отвращением к жизни, лежал он в больнице, и тут-то семя исправления упало в душу из уст сестры милосердия, ухаживавшей за ним. Поднося к губам страдальца лекарство, она шептала молитву, вливала в грешную душу сладкие надежды и вела ее к спасению. Кроткое слово, дышащее чисто христианскою любовью, вносило в душу больного неведомое доселе спокойствие. Здесь впервые он узнал сладость и силу молитвы.

Мнишевский с пустыми руками, но с чистой совестью оставил больницу и пошел ко святым местам.

- И в то время, - продолжал он, - когда с палкой в руках и сумой за плечами очутился я среди большой дороги, - спокойствие, дотоле чуждое мне, посетило мою душу. Никогда я не был так счастлив! Думаешь, я завидую тебе или жалею о том, что бросил то, что не имеет никакой цели и ведет к погибели? Нет! Нет! Я забрел в эту сторону, чтобы навестить гробы отцов, помолиться над ними, а потом снова отправлюсь и буду спокоен, счастлив.

Так говорил Мнишевский, и каждое слово его глубоко запечатлевалось в мозгу и сердце Адама. Никогда еще пан не слышал ничего подобного. Когда-нибудь он должен был перемениться, лишние годы жизни не для чего иного, как для исправления даны были ему.

И задумался пан Адам над своей глупо растраченной жизнью. Голос совести впервые раздался в его сердце, он требовал перерождения. Нравственный переворот не мог совершиться правильно, тихо. Природа Адама привыкла к бурным чувствованиям и жаждала потрясении. Он вдруг круто повернул в сторону и очутился на пути, совершенно противоположном первому.

Через год никто не узнавал Адама, к несчастью, исправление его не было совершенно: он перешел на другую дорогу и сделался аскетом, фанатиком.

Бросив все занятия, он по неделям ничего не ел, носил власяницу и вериги, бичевал себя: в этом он видел нравственную реформу.

Но, надевая власяницу, он не изгнал из своего сердца гордости и эгоизма, в нем не было ни христианского смирения, ни любви к ближнему, по-прежнему оставался он неприступным, не знал снисходительности, так же строго осуждал других, как и себя, требовал от человека подвигов, превышающих силы, - и заслужил название ханжи и изувера.

А тут на беду в сердце закралась скупость. Как могла совместиться эта страсть с фанатизмом - решить не берусь, но Адам умел удовлетворять их. Барский двор, свидетель многих бурных, бешеных сцен, превратился в печальную темницу.

Очевидно, Маруся не могла рассчитывать на милость такого пана, тем более, что никто не осмеливался напомнить ему о сироте. Принимая участие в девушке, управляющий долго качал головой и кончил тем, что утвердил за нею участок, подаренный когда-то ее отцу.

XXXVIII

В одно воскресное утро, сидя над могилой матери, Маруся услышала голоса колоколов, сзывавших народ христианский к обедне.

- Пойду и я, - сказала Маруся. - Нужно немного приодеться.

Сказано - сделано. Она умылась, причесалась, вынула лучшую белую рубашку и праздничный фартук, надела новенькие, купленные еще матерью сапожки, и вдоль оврага спустилась в село. Она была прекрасна в этом бедном праздничном наряде. Лишь только она явилась на улице, глаза и пальцы устремились на нее. Бедняжка покраснела, ускорила шаги, но толпа любопытных преследовала ее до самой паперти. Здесь в праздничных нарядах сидели жители Стависок и в ожидании богослужения вели шумную веселую беседу. Много было тут старых наших знакомых: Ратай сиплым голосом пел что-то, Солодуха глубокомысленно рассуждала о чем-то с бабой из соседней деревни, в разных кружках можно было найти Филиппа, Максима и жен их.

Лишь только девушка показалась в воротах, все знакомые и незнакомые с любопытством обступили ее. Взрослые подходили к ней с вопросами, дети приглашали погулять, девушки поправляли на ней платочек и красный поясок. И сколько тут было шуму, шепоту, вопросов! Старухи издали мерили сироту взглядами, а одна, отозвав Солодуху в сторону, таинственно произнесла:

- Видишь ли, кума?..

- Кого?

- Да Марусю, цыганку.

- Вижу, вижу. Девушка пригожая.

- И как еще пригожа! - начала баба, качая головой. - Тут что-нибудь да есть.

- А по-моему, ничего тут нет.

- А вот я тебя скажу, что думаю, пожила я-таки на свете, много видела: что ни говори, кума, а тут что-нибудь да нечисто, уж я знаю цыган, народ не христианский, с чертями хлеб-соль водит. Запереть бы наше дитя в какую-нибудь конурку, да трех дней не выдержала бы!.. Сам бес девчонке помогает.

- Полно вздор молоть! Ишь ее распустила колеса! Гдэ Рим, гдэ Крым, где бабиньска корчма! (Пословица осмеивает сочетание разнородных представлений, не имеющих между собою ничего общего.)

- Вот погоди, увидишь, что я правду говорю. Уж я много кое-чего слышала. Мотруна была баба бойкая, ничего у нее не было - ни коровы, ни козы, а молоко не переводилось. Вот оно что! А муж! Что и говорить: уж кто не знает, что по ночам ему черт помогал избу строить... Они теперь упыри, по ночам встают, кормят и поят свое детище.

Эти слова, произнесенные с важностью, с глубоким убеждением и таинственностью, даже на Солодуху произвели впечатление: она взглянула на Марусю, пожала плечами и не нашлась, что ответить суеверной бабе, а та между тем продолжала:

- Глянь-ка, глянь, кума! Волосы будто прилизаны, щеки, словно снегом выбелены, и сапожки, и кушачок, и рубашка - подумаешь, из зажиточной семьи. Откуда ж она берет все это? С неба, вишь, окромя дождя, снегу и граду ничто не падает. А на лице не заметно ни голоду, ни холоду, никакой беды. Я свою молоком пою, да что толку? - урод уродом.

Вокруг разговаривавших собралось много народу. Все с величайшим любопытством слушали речи догадливой старухи. Мысль, брошенная с дерзкой смелостью, охватила умы всех, и начали бабы говорить о том, будто бы Солодуха с Мартыновой собственными глазами видели, как Мотруна вставала из гроба, шла в избенку, зачесывала дочку и пряла с нею нитки. К вечеру нелепая басня с приличными прибавлениями обошла все избы селения.

Странным показалось Марусе, отчего при выходе из церкви никто не подошел к ней: дети издали только искоса посматривали на нее, женщины отворачивались, и бедная сирота печально побрела домой.

Но так как делать было нечего, то она решилась зайти к Семеновой за новой работой. Когда вошла в избу, Семенова, сидя на скамье, снимала свой головной убор, на лице ее выражалось крайнее беспокойство.

Это была жена зажиточнейшего в Стависках крестьянина, баба важная, толстая, седая, самовластно управлявшая мужем и целым домом, женщина была она добрая, но суеверная, как и все бабы. Сплетня о Марусе, так удачно пущенная с церковной паперти, глубоко и неприятно подействовала на нее, она с замирающим от страха сердцем думала, что мотки, предназначенные, может быть, в приданое одной из любимых дочерей, прялись нечистой силой.

С первого взгляда узнала Маруся, что старухе не нравится ее появление, бедняжка сделалась еще скромнее, поцеловала жилистую руку богатой старухи и остановилась у самых дверей, мысленно моля Бога, чтобы не отпустили ее ни с чем.

Старуха, посматривая из-под седых бровей, продолжала свое занятие.

- А, что скажешь, Маруся? - спросила она наконец.

- Да что ж, мамонька... как всегда, пришла просить работы. Не откажите, ради Создателя. Без вас у меня не было бы и хлеба.

- Так ты работы просишь, - произнесла мрачно Семенова, - легко тебе говорить, а тут в избе и мочки, может быть, не найдется.

- Христос с вами, матушка! У кого и быть работе, как не у вас. У такой хозяйки кадки битком набиты льном, белым как снег.

Семенова подавила самодовольную улыбку.

- Есть, правда твоя, есть, - сказала она, - свои пусть прядут, ведь Катька, Парашка и работница сидят, сложа руки.

- А на мою долю неужто и клочка не останется? - произнесла сиротка с таким сожалением и такой глубокой печалью, что старухе совестно стало кривить душой. - Когда-то вы были милостивы к нам, - прибавила девушка, - не оставьте сироты...

Семенова поднялась со скамьи, поковыряла в печке и несколько раз прошлась по избе, заметно было, что в голове ее решался важный вопрос.

- Вот в чем дело, моя голубушка, - сказала она наконец. - Про тебя ходят нехорошие слухи: ты, говорят, рода знахарей, все ваши с нечистым водились... и Бог знает, что такое, и прядешь будто не сама, а нечистая сила тебе помогает...

Услышав это, Маруся перекрестилась и в ужасе всплеснула руками.

- Боже мой! - воскликнула она. - Перед кем я провинилась? За что меня обижают, сироту беззащитную? Ведь я и в церковь хожу, и крещусь, и молюсь так, как и другие.

Слезы полились ручьями из светлых глаз Маруси. Семенова была добра и сострадательна: слезы встревожили ее, с искренним участием она произнесла:

- Полно плакать, полно! Они, Бог весть, что еще выдумают. Я ничему не верю и верить не хочу! Не любили они ни твоего отца, ни матери, они и тебе готовы пакостить... Я рассказала тебе все, что знала, а ты не плачь, да подумай хорошенько, что делать... Они не перестанут клепать, пока будешь сидеть в своей мазанке. Надо, чтоб они тебя видели. Они не возьмут в толк, как ты можешь жить одна, да еще против самого кладбища, что ты ешь, кто тебя одевает, потому и болтают всякую дрянь...

Маша не переставала плакать, а старуха всеми силами старалась успокоить ее, наконец сама вынула из печи горшок, налила в миску какого-то кушанья и, погладив по голове сироту, посадила ее за стол.

Тут посыпались вопросы за вопросами. Внимание девушки мало-помалу обратилось к другим предметам, слезы высохли, и она смело и расторопно отвечала на все вопросы доброй хозяйки. Совестно стало старухе, что без причины огорчила невинное дитя, стараясь как-нибудь загладить вину, она не только дала Марусе работу, но и хлеба, сыра, круп, сала и даже хохлатую курочку-наседку.

Поцеловав руку доброй хозяйки, успокоенная, осчастливленная сирота с самыми светлыми надеждами отправилась в свое бедное жилище.

Так занималась заря новой жизни одинокой обитательницы хаты за околицей. Средства ее с каждым днем увеличивались. Семенова щедро платила за работу, Солодуха и Ратай делились с Марусей последним куском хлеба, даже дяди иногда оказывали ей помогу. И нелепая басня о вмешательстве нечистой силы в дела сироты скоро рассеялась. Узнав, каким образом скромная, трудолюбивая девушка приобретает средства жизни, люди рассудительные сами посмеялись над своим легковерием и старались выкупить нанесенное сироте оскорбление. Благодаря милости добрых людей, у Маруси явилось несколько голубей, целое стадо кур, трое гусей, кошка и собака. В мрачной избушке, так долго бывшей обителью плача и скорби, стало веселее, и жизнь ее одинокой владелицы потекла ровно, спокойно и ясно... Но новые события изменили ее течение.

XXXIX

Жаркий летний день оканчивался одним из тех прекрасных вечеров, какие и в нашей стороне редкость, ветерок не колебал утомленной зноем растительности, ни одна тучка не виднелась на небе, воздух был так прозрачен, что внимательный глаз, казалось, мог бы заметить, как цветы вбирали в себя прохладную росу. Кончив моток, Маруся вздумала пойти за водой, послышавшийся издали топот коня остановил ее.

Дорогой, мимо кладбища, насвистывая разгульную песню, на малом саврасом коньке, крупной рысью ехал в селение молодой парень. Завидев вдали девушку, он поехал тише и, прервав песню, пристально посмотрел на незнакомку. Это был белокурый, скромно и опрятно одетый юноша, с охотничьей сумой на плечах, в охотничьих сапогах, в соломенной шляпе собственного изделия. По наружности можно было принять его за писаря или лесничего. Сквозь загар, покрывавший щеки, просвечивал яркий, свежий румянец молодости, в глазах, полных огня, выражались любопытство и смелость, по устам пробегала веселая и лукавая улыбка.

Молодые люди с любопытством посматривали друг другу в глаза. Марусе стало как-то неловко: ей пришло в голову, что незнакомец слезет с лошади и начнет говорить с ней, попросит воды... Но ничуть не бывало, он посмотрел только на избенку, на кладбище, на Марусю и поскакал, продолжая насвистывать свою веселую песню.

Маруся начала спускаться к колодцу, а глаза ее как-то сами собою следовали за незнакомым. Приятно было ей глядеть, как смело скакал он через плотину, не обращая внимания ни на глубокие ямы, ни на высокие пни, как конь его рвался, фыркал и подымался на дыбы. Его разгульная песня приятно щекотала слух девушки: ей почти стало грустно, когда всадник скрылся за избами и замерла в воздухе удалая песня.

Впечатление, произведенное этой внезапной встречей, не изгладилось подобно другим, и хотя Марусе некогда было мечтать, однако ж, в ее воображении часто рисовался всадник на саврасом коньке. Она старалась забыть его, но вместе с тем возникало в ее сердце бессознательное желание узнать - кто он? откуда? Спустя несколько дней, когда Маруся, по обыкновению, рано утром шла на могилу матери помолиться, вдали послышался конский топот, и вскоре она увидела того же парня на саврасом коне. Он скакал так же быстро, как и тогда. Поравнявшись с избенкой, всадник остановил лошадь и долго всматривался в низкую дверь и узкие окна. Заметив, что дверь заперта, он хотел было хлестнуть лошадь и ехать далее, но, взглянув на кладбище, увидел Марусю и остановился.

Всадник, не зная, как начать разговор с девушкой, долго молчал, вертясь на одном месте, и наконец, собравшись с духом, крикнул:

- Девушка, а, девушка! Ты живешь в этой избе?

- Я... а что?

- Что ж ты делаешь на кладбище?

- То же, что и всегда - молилась, а теперь пряду.

- А не можешь ли мне водицы дать?

- Подожди, сейчас.

Оставив прялку на кладбище, Маруся побежала в избу и через минуту явилась с ковшом и подала его незнакомцу.

Парень с выражением особенного любопытства, словно не веря глазам своим, присматривался к каждому движению девушки.

Дрожащей рукой взял он ковш, медленно, будто нехотя, поднес его к губам, тем временем конь рыл копытом землю, а собачка, выбежавшая за Марусей, вероятно, желая определить, что за человек приезжий, по собачьему обычаю, обнюхивала его со всех сторон. Должно быть, по ее исследованию в молодом человеке не оказалось ничего дурного, потому что она скоро успокоилась и начала глядеть ему в лицо.

- Так ты тут живешь? - сказал парень, то на девушку посматривая, то на ковш. - Удивительно!..

- Что ж тут удивительного?

- Против кладбища! - проворчал всадник. - И с тобой батюшка и матушка живут?

- Нет у меня ни батюшки, ни матушки.

- Так с кем же ты живешь?

- Ни с кем. Одна.

- Будто одна? Да это невероятно.

- С кем же мне жить? Я сирота!

Незнакомец почти бессознательно делал вопросы и вовсе не слушал ответов, мысли его были устремлены к предметам совсем другого рода. Чтобы продлить разговор, он хотел было спросить еще кое о чем, но ему стало совестно. Овладев собою, он дернул узду, конь махнул головой и стрелой помчался к лесу. Собака, сидевшая дотоле совершенно спокойно, с пронзительным лаем бросилась за конем, а Маруся, задумчиво и печально проводив глазами таинственного всадника, возвратилась к могиле матери.

Не успела улечься пыль, поднятая копытами скакуна, как у самого кладбища раздалась хорошо знакомая Марусе песня старого Ратая. Он вышел из корчмы, где, вероятно, осушил пару косух, потому что ревел во все горло, уж такая была натура: трезвый - молчит, сорвет две-три косухи - на весь свет затягивает песни, всегда, впрочем, серьезного содержания. На песню старика собачка отвечала лаем.

- Ага! Маруся уж на кладбище! - зарычал Ратай. - Доброго утра. Бог в помощь. А что слышно?

Говоря это, он вошел на кладбище и сел подле девушки.

- Ничего не слышно, - отвечала девушка.

- О, брешешь, цыганенок! - смеясь, сказал Ратай. - А кто намедни проезжал мимо твоей избенки? Кто сегодня был тут, а?

Маша покраснела, как пион, и выпустила из рук веретено.

- Да кто тут был?

- На саврасой лошадке, а? Был, кто-то был, не запирайся. А славный парень, хоть глаза не видели, да зато уши слышали. Молодец, говорят... Полно, Маша, таиться, признайся!

- Отчего ж и не признаться? Перед тобой, дедушка, таиться нечего. Вот как это было: намедни, вечером, мимо избенки промчался парень, правда... поглядел на меня, а сегодня опять проехал, водицы захотел выпить, попросил, я и подала... А ты, дедушка, его знаешь?

Ратай покачал головой. Маруся была как в лихорадке, ей было как-то неловко.

- Ну, так и я расскажу тебе, что и откуда знает моя слепая, старая голова. Был я в корчме, слышу, там только и говорят, что об этом парне. Без нужды, говорят, что-то начинает рыскать мимо кладбища, а недавно, говорят, заехал в корчму и спрашивает: кто живет, говорят, в хате, что там, за околицей? Какая там девушка? Известно, догадались: знать, у молодца там зазнобушка - вот и подняли его на смех! Повертелся еще, поглазел, да и убрался. Шальной он, голубушка, берегись его! А то как раз голову свернет. Ведь ты не знаешь, он паныч, отец его богат, - шляхтич из Рудни... Отца-то зовут Адам Хоинский, а сына просто - Фомка. Деньжонки у батюшки, как слышно, водятся большие, торгует чем Бог пошлет и счастливо торгует, а сынишка и протирает глаза батькиным деньгам, - так уж ведется у этих панов: коли батюшка дельный, работящий, сынок - ветрогон, сорванец. Вот и Фомка точно такой же, нечего сказать, парень он непьющий, да к вашему роду больно падок, в огонь и в воду готов броситься за вами. Увидит девку пригожую и начнет подвозить турусы на колесах, гостинцы покупает, на вечерницы ходит, по заборам лазит. Уж не одну дуру молодец надул. Много перебрал и шляхтянок, и мужичек. Да и к тебе недаром в другой раз наведался: надоела, должно быть, Катерина, так к тебе пристать хочет. Смотри, берегись!

- Спасибо, дедушка, за совет, - отвечала Маруся, - хорошо, что сказал, кто он такой... Пусть только теперь покажется мне на глаза, сумею как выпроводить...

- Вот люблю! Молодец, девка! - произнес старик, хлопая в ладоши. - Проучи паныча, да все-таки сама будь осторожна, береженого Бог бережет, на себя много не надейся: ты молода, и он тоже, у обоих кровь горячая, коли пристанет беда, не отвяжешься после.

- Э, дедушка, нечего опасаться! Хранил Господь от беды...

- Хорошо, хорошо, голубушка. Да вот я с тобой больно заговорился, завтра тут недалеко ярмарка, нужно идти, хромой Лайда, пожалуй, притащится да станет на лучшее место... Ну, прощай, Маруся, да покрепче двери запирай, чтобы не ввести вора в грех.

В веселом расположении духа вышел старик с кладбища и лишь только ступил на дорогу, снова затянул песню, начав с того стиха, на котором прервал его лай Марусиной собаки. Маруся продолжала прясть, и, Бог знает, какие чувства волновали ее девичью грудь, она часто вздрагивала, то посматривала на дорогу, то на обширное поле, то погружалась в думу, и веретено падало из рук. В этот день работа тихо подвигалась вперед.

Стало смеркаться, Маруся ушла домой, заперла дверь на задвижку и уже готова была лечь спать, как на дороге послышался топот и в то же время раздался лай собаки, расположившейся на ночь у двери. Но вот на дороге все стихло... Фомка (это был он) осадил коня. Маша подбежала к окну, посмотрела и отскочила на середину избы.

Наступила минута молчания, после которой раздался стук у двери, сердце бедной девушки застучало еще сильнее, а собака залилась звонким лаем.

Фомка опять постучался в окно.

- Кто там? - дрожащим голосом спросила Маруся.

- Я, - ответил Фомка.

- Какой я? Чего хочешь? - спросила девушка смелее.

- Да я! Чего боишься?.. Что это у тебя так рано дверь заперта?

- Я одна, я ночью никого не впускаю.

- Жаль! А я хотел водицы испить да и сказать тебе что-то, ну впусти!

- Ступай себе с Богом, село недалеко, там напьешься.

- Отопри окно, возьми, вот это тебе... гостинец.

- Спасибо за подарок, я их не беру, а окно у меня не отпирается.

- Проклятая избенка, - проворчал парень. - Ну, так прощай! - прибавил он громко. - Я на завалинке оставлю подарок.

На дворе послышался топот, и веселая песня вместе с ним понеслась в село.

Сердце Маруси билось сильнее и сильнее, слово "подарок" еще звучало в ушах, воображение чудными красками расписывало первое приношение любви молодого богатого человека, бедной девушке хотелось хоть взглянуть на него, но инстинктивный страх хватал ее за сердце и подкашивал ноги. "Фомка далеко, никто не увидит", - подумала девушка и неверным шагом направилась к двери. Тут встретила ее верная собака и с сердитым лаем бросилась к хозяйке. Маруся, приняв это за предостережение, воротилась к постели.

Долго не могла она заснуть, нужно было немало сил, чтоб победить желание принять подарок, усмирить взволнованное чувство. На другой день, лишь только рассвело, Маруся высунула голову, чтоб посмотреть на свою неожиданно приобретенную собственность, стоившую ей нескольких часов душевного спокойствия, она увидела свиток неопределенного цвета, долго колебалась бедная девушка, но возбужденное любопытство решило борьбу. Она подошла поближе и увидела несколько аршин лент малинового цвета и большой красный платок, какого бедная девушка сроду не видывала. Дрожащими руками она развернула чудный платок, жадными глазами начала рассматривать его. Она бы и взяла эту, по ее мнению, драгоценную вещь, но какое-то непонятное чувство заставило навсегда отказаться от нее. На душе ее стало легко, но она принялась за свою обыкновенную работу уже не с той беззаботностью, которая рисовалась во всей ее фигуре. По-прежнему, в определенный час вышла она на могилу матери со своей прялкой, по-прежнему тянулась из рук ее длинная нитка, но работа шла как-то вяло, а мысли упорно вертелись около платка и лент. Так прошло несколько часов, уж солнце поднялось высоко, когда с дороги послышался знакомый топот, дрожь пробежала по всему ее телу, она торопливо начала дергать мочку - и веретено засвистело в воздухе.

Всадник остановился против избушки и оглянулся, лай собаки обратил его глаза в ту сторону, где сидела Маруся.

"Что за черт! Зачем она сидит всегда на кладбище?" - соскакивая с коня, проворчал раздосадованный ездок.

Фома, как и все мелкие обитатели деревень и местечек, был суеверен и ни за что не решился бы, как говорится, точить девушке лясов на кладбище, ему сделалось досадно на самого себя, на Марусю, и он не знал, что делать.

- Здравствуй, голубушка! - сказал он, опершись на кладбищенский вал. - Ну, а что? Как тебе нравится мой гостинец? Чего-нибудь я могу ждать от тебя за него! Не правда ли?

- Вот еще!.. - поднимая голову, произнесла Маруся. - Твой гостинец лежит на том месте, где ты положил, если только ночью кто-нибудь не прибрал...

- Так ты не взяла?

- Нет. К чему мне твои подарки? Увидя у меня твои подарки, невесть что станут говорить - засмеют.

- Будто так уж все обо всем и знают, - сладко сказал искуситель, закручивая усы и страстно поглядывая на девушку.

- А Бог?

- Так что ж? Ведь он не запрещает брать подарков.

- Этого я не знаю, - сказала Маруся, подумав немного. - Дело в том, что я никогда ничего не брала даром и - не возьму.

Не доверяя бедной девушке, Фома оглянулся и на завалине увидел платок с лентами: досадно стало волоките.

- Ну, как хочешь, - произнес он, как мог холодно, - не взяла ты - другая возьмет.

- Вот такой и неси свой гостинец... хоть бы Катерине, - с язвительной улыбкой отвечала Маша, припомнив рассказ Ратая, - завидовать не стану.

- Плутовка! - подумал парень, кусая губы. - Нашла коса на камень... Да не одна она на свете.

Прием девушки слишком не понравился лесничему, привыкшему к легким победам, гордому своим шляхетством и богатством. Стараясь, однако ж, казаться равнодушным, он засвистал песню, вскочил на коня, подъехал к избенке, схватил платок с лентами, сунул его за пазуху и, не взглянув даже на Марусю, умчался в село.

Маруся старалась не глядеть вслед ветрогону: она уставила глаза в прялку и между тем видела каждое движение обиженного Фомки, сердце ее болезненно сжалось, когда он, не сказав ни слова, не бросив даже взгляда, скрылся вдали.

И она заплакала.

Никому, даже самой себе, не могла Маруся объяснить причины этих слез, а между тем бедняжке было так грустно, как будто она лишилась одного из любимейших существ, долго деливших с нею одиночество и труд. И все как-то не шло ей на лад: веретено выпадало из рук, нити рвались, песня замирала на устах, а когда наступила ночь, сон ни на минуту не сомкнул усталых очей. Ухо вслушивалось в каждое неправильное движение воздуха, ждало, не заколеблется ли он от звуков песни и топота быстрого коня... Но на дороге царствовала глубокая тишина.

XL

Фомка подумал так, как поется в песне:

Не велыка сердцю туга,

Не будешь ты, буде друга...

и поскакал в корчму на танцы. Тут собралось множество девок, оркестр, составленный из скрипки, баса и бубна, играл так хорошо, увлекательно, что не было возможности усидеть на месте, ноги сами собою, кажется, без желания и без участия своих хозяев, отплясывали трепака. Лесничий, окруженный толпою прекрасного пола, был в своей тарелке: любезничал, ухаживал, угощал, шептал, поил, плясал напропалую, казалось, он вовсе забыл сильную неприятность. Но когда воротился домой и лег в постель, прекрасное лицо цыганки долго мешало ему заснуть.

- Как она хороша! И не видывал такой... - думал Фомка, сердито ворочаясь с боку на бок, - ну, да черт с ней! Нищенка, а поди ты какая амбиционная! Проживу и без тебя, голубушка. Вон из головы цыганку!.. Что проку в ее красоте! Думаешь, стану слоняться да ручки лизать.

Вследствие такой решимости, купленной бессонной ночью, парень целую неделю не являлся на дороге, пролегавшей мимо хаты за околицей.

Маша грустила, Фомка не переставал сердиться, и в один прекрасный день сам не заметил, как саврасый конек примчал его к кладбищу.

Маша, по обыкновению, пряла, сидя у могилы матери. Парень, насвистывая какую-то дикую песню, пронесся, как привидение - тем и кончилось свидание.

Прошло несколько дней, и Фомка забыл о своей решимости и, заметив в какое время ходит Маруся по воду, приехал пораньше, чтобы остановить ее на дороге.

- А, здравствуй, красавица! - произнес он.

- Здравствуйте.

- Что это? Неужто ты сама ходишь за водою?

- Кто ж для меня носить ее станет? А мне принести два ведра водицы ничего не значит!

- Мне жаль твоих ручек, у тебя они не то, что у мужички какой...

- Так неужто надо сложить их, да и сидеть без дела? Этак может жить разве какая-нибудь пани, а я умерла бы от скуки.

- Славная из тебя будет хозяйка! - сказал Фомка, стараясь польстить девушке.

- Что говоришь "будет": ведь я теперь хозяйка. Одна в своей избе сужу да ряжу...

- Слышал я, слышал, в селе надивиться не могут твоему прилежанию.

- Ну да, когда бы каждый день, вот, как сегодня, болтала с парнями середь дороги, так плохо бы пошло хозяйство! Солнце высоко, надо скорее идти за водой.

- Пойдем вместе! - сказал Фомка, наскоро привязывая лошадь к соседней березе. - Пойдем вместе.

Маруся не отвечала, парень, вероятно, принял молчание за знак согласия и медленно последовал за девушкой.

- Отчего ты, Маруся, никогда не придешь в корчму поплясать? - произнес Фомка, стараясь завязать разговор.

- Некогда.

- А в воскресенье?

- И в воскресенье есть свои занятия: кормлю кур, гусей, голубей, готовлю для себя кушанье, хату прибираю, отдыхаю.

- И тебе не скучно в этом пустыре?

- Нет, некогда скучать... работы столько, что всей не переделаешь...

- Я удивляюсь тебе, Маруся, другая на твоем месте умерла бы от скуки. Тебе кто-нибудь да помогает.

- Кто ж мне помогает? Одна милость Божия...

Маруся вздохнула.

А между тем Фомка пожирал ее глазами, в первый раз случилось ему говорить с Марусей так долго, он наблюдал ее пристально, не упускал ни одного жеста, ни одного взгляда, и с каждой минутой все более и более убеждался, что во всем околотке нет, да кажется, и не было никогда такой красавицы. Он сравнивал ее со всеми своими знакомыми и нашел, что даже белокурая и белолицая Петронелла, горничная с соседнего двора, и в подметки не годится цыганке.

Фомка никак не мог понять, отчего он, одержавший столько блистательных побед, умевший так искусно овладеть всякой женщиной, завлечь ее веселой беседой, так легко заглушавший внутренний голос красавицы богатыми подарками, - отчего он, не останавливающийся ни пред какими преградами и препятствиями, вдруг потерял все эти драгоценные способности, приобретенные долгим опытом, стал робок, застенчив, почти нем и глуп.

"Неужто мне не сладить с этим цыпленком? Ведь она не королева какая!.. Сирота, цыганка, дрянь! А как удобно видеться с нею, - раздумывал лесничий, мрачно закручивая усы, - хата за околицей... живет одна, приезжай когда вздумается, никто не увидит..."

Между тем они подошли к колодцу, Фомка рассчитывал вытащить ведро и за услугу сорвать поцелуй. Но прежде чем паныч собрался подойти к колодцу, Маруся успела вытащить оба ведра, и таким образом прекрасно задуманный план рушился. Маруся собралась в обратный путь, и Фомка последовал за ней, он не знал, что с ним делалось: куда девалась прежняя смелость и болтливость? С каждым шагом вперед лесничий становился молчаливее, задумчивее и трусливее, а Маруся веселее и смелее.

"Хорошо! - подумал Фомка. - Теперь я зайду в избу, там дело пойдет успешнее".

Но цыганка поставила ведра у порога и села на завалинке. Фомка проклинал в душе сметливость цыганки. Делать, однако ж, было нечего. Он тоже уселся на завалине, но лишь только вздумал придвинуться к Марусе - как догадливая собака показала ему ряд своих острых белых зубов, готовых защищать прекрасную владелицу заколдованной избы. Фомка, приобретший вид рыцаря печального образа, помолчал несколько минут и, убедившись, что с упрямой девочкой не так-то легко сладить, сел на коня и выместил на нем свою досаду, дав себе вторичную клятву - объезжать хату за околицей, если б даже действительная надобность заставила его проезжать по этой дороге.

Маруся не тронулась с места, она о чем-то думала, и не знаю, как долго просидела бы она на завалинке, если бы не явилась Солодуха.

Сирота бросилась старухе на шею. Она нуждалась в совете опытной женщины, ей необходимо было решить вопрос о своих отношениях к Фомке, так внезапно открывшем пред нею новую сторону, новые требования жизни, притом же сердце девушки было переполнено различными чувствами, и не было никакой возможности скрыть их от чужого взора. Неудивительно, что сирота в такую трудную минуту обрадовалась приходу женщины, которая должна была заменить ей мать, отца, сестру...

- А, матушка, голубушка! - крикнула Маруся, повиснув на шее старухи. - Как я рада, что ты пришла ко мне! Я хотела бежать к тебе.

- Ну, что? Уж не напроказил ли этот сорванец? Признайся, - с улыбкой прибавила Солодуха.

- Не то... - отвечала девушка, - я не знаю, что с ним делать, привязался и не отстает.

Баба покачала головой.

- Что ж ты думаешь? - спросила старуха.

- Сущую правду сказать, матушка?

- Да, да, сущую правду, - и старуха уставила в сиротку глаза, полные любопытства.

- Вот, что я думаю, - смело сказала Маруся, - жениться на мне - он не женится, никто не согласится меня, сироту, взять в свой дом, повертится тут, да и ускачет, как надоест, тоску только на сердце оставит... По что кумиться, коли крестин не было?

Солодуха оскалила свои десны.

- Правда, правда, - сказала она. - Этот негодяй не одну девку одурачил, пора косе попасть на камень. Ну, а понравился он тебе? - лукаво спросила старуха.

Маруся потупилась и покраснела.

- Еще бы!.. - прошептала она. - Из себя-то он недурен, одно то - паныч! Да что говорить! Он не для меня...

Маруся вздохнула.

- Э, на свете и не такие дела делаются, не диво, если бы сын Хоинского женился на цыганке. Поглядела бы ты, на каких мадамах подчас женятся великие паны. Сумей только голубчика поводить за нос - дело само уладится...

Старуха помолчала с минуту.

- Коли уж на то пошло, - продолжала она, - так не лучше ли тебе на время перейти к нам? Оно как-то безопаснее, а тут еще эти проклятые бродяги пришли... - прибавила Солодуха, понизив голос.

- Кто? - спросила Маруся.

- Ну, да цыгане, с ними когда-то и твой отец зашел в нашу сторону, да и засел тут...

Девушка вскочила с места. Слова старухи произвели на нее странное действие, лицо побледнело, губы задрожали, слезы брызнули из глаз. Намек, сделанный Солодухой, открыл сироте многое, чего она до сих пор не знала, в бродягах она увидела племя родственное, она подумала, что в обществе пришельцев найдет и приют, и сочувствие. Мечта нарисовала ей в одно мгновение целый ряд тихих наслаждений, которые вкушает человек только в семейном кругу.

Солодуха не понимала, что сделалось с Марусей.

- Что с тобой, голубушка? - спрашивала она. - Ты их боишься? Ну, так ступай со мной, я никому не позволю обидеть тебя, бояться нечего.

- Я не боюсь! Ведь они мне свои, свои...

Солодуха мгновенно запылала гневом.

- Какие они свои? Ты бредишь, что ли? Это бродяги, нехристи. Твоя мать была христианка, а отец...

- То-то же, - перебила девушка, - они братья отцу.

- И, полно! Стыдись! Плюнь на них! Какие они братья! Покойник от них бежал...

- А разве лучше маменькины братья?

Солодуха сделала гримасу.

- Да ты знаешь, что это за народ? - горячо спросила старуха. - Мать тебе ничего не говорила, а больше и сказать было некому: так я тебе скажу - от этих бродяг все бегают: они воры, разбойники, колдуны, дрянь, нехристи! Понимаешь, нехристи?!

Маша слушала и дрожала всем телом, непонятный страх овладел ею, она сама не знала, что делать. Любопытство влекло ее к табору цыган, а привычки заставляли остаться дома. В голове Маруси все перепуталось, заломила руки несчастная и посмотрела на могилу матери.

- Ну, что ж ты думаешь? - спросила Солодуха.

- Вот, что меня останавливает, - собирая мысли, отвечала девушка, - сама не знаю, что делать с хозяйством. Ты, матушка, думаешь, что мне стоит только узелок с лохмотьями взять - и сборам конец? А куда прикажешь девать кур, гусей, голубей, собаку, кошку? Ведь они без меня пропадут.

- Так ты из-за поганой курицы погубить хочешь себя, что ли?

- Знаешь что, матушка? - произнесла девушка. - Цыгане долго у нас гостить не будут, а Фомка как-нибудь отвяжется. Посиди ты у меня несколько дней?

Старуха задумалась. Спустя несколько минут, она сказала:

- Пожалуй, коли старик мой потащится куда-нибудь на ярмарку или на праздник, так приду, посижу денек-другой.

Крашевский Иосиф Игнатий - Хата за околицей. 4 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Хата за околицей. 5 часть.
Маша поцеловала ее руку. XLI Действительно, за селом, на равнине уже р...

Чудаки. 1 часть.
I. Господину Эдмунду Суше, в Варшаву Тужа-Гора, 20 сентября 184... г. ...