СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Сфинкс. 4 часть.»

"Сфинкс. 4 часть."

И наклонила голову; но к равнодушным фразам, к почти презрительному тону присоединила столь говорящий, столь пронзительный взгляд, что Ян, уходя, был ошеломлен. Он не знал что часто дамы испытывают взгляд in animavile (На живом организме.), как охотники ружье на воробьях и ласточках, хорош ли бой.. Художник принял за утро счастья то, что было молнией бури.

Счастливый, встретив Мамонича, передал ему все.

- А! Что за взгляд! - добавил, заканчивая рассказ, - сколько он говорит, сколько говорит!

- Взгляд, - ответил холодно Тит, - говорит лишь столько, сколько мы желаем, чтобы говорил. Взгляд женщины самое обманчивое явление. Берегись, говорю тебе. Это кокетка, которая доведет тебя до отчаяния, а потом будет над тобой насмехаться.

- Тит, у тебя нет сердца!

- Ян, у тебя нет головы! Откажись от этого портрета, ради Бога! Откажись, потому что вижу, как погибнешь. Лучше не иметь работы, чем сорваться в такую пропасть.

Ян с нетерпением передернул плечами, пожал Титу руку и ушел, не желая дольше слушать его предостережения.

Наконец, настало "завтра", и необходимые принадлежности, отосланные раньше во дворец, ожидали Яна. В передней лакеи встретили его глупыми усмешками раньше, чем пустили в будуар, рассматривая его скромный костюм, хотя это был его лучший. Чуть ли не презрительно камердинер указал ему дверь, не соблаговолив даже открыть, и уселся важно у окошка. Униженный Ян вошел, но в будуаре не было никого. Из другой комнаты послышался голос:

- Кто там?

- Я, пани.

- Кто это я? - повторил голос.

Каштелян показал свою напудренную голову.

- А! Это вы! Пожалуйста... Каштелянша ждет вас. За дело! За дело! А то она соскучится.

И кивнул художнику, который, ступая по ковру, перешел в другую комнату.

- Я сам немного художник, - промолвил каштелян; - я вам приготовил мольберт и подобрал освещение. Но вот уже полчаса спорил с мадам относительно цвета платья и обстановки портрета.

В эту минуту Ян увидел ее в кресле с книжкой в руках; она бросила ему томный взгляд и улыбку.

Она была одета в темное бархатное платье с белыми кружевами, в волосах была роза. Это шло ей замечательно.

- Разве может быть лучше, чем теперь? - воскликнул Ян. Каштелян сказал, бросаясь на стул:

- Я хотел видеть тебя одетой в более веселый костюм.

- Зачем? Здесь так холодно, печально и скучно в этой вашей стране туч и грязи.

- Благодарю вас! - сказал каштелян. - Освещение годится? - спросил он.

- Великолепно.

- Видишь, что я знаю в этом толк. Ну, за работу.

- Да! За работу, так как я долго так не выдержу... предупреждаю, - перебила француженка. - Я иногда часами сижу уставившись неизвестно куда, но когда мне велят сидеть, о, не выношу послушания. C'est plus fort que moi (Это сильнее меня.). Пожалуйста, поторопитесь.

- Если вам угодно, можете двигаться, - сказал Ян, усаживаясь, - разговаривать, ходить, это не помешает портрету. Я его набросаю и так, а платье и драпри окончу дома. Сегодня только схвачу черты.

- Ах, как вы любезны! - снова пронизывая его взглядом, добавила женщина. - Разрешаете мне двигаться!

- Нашел средство, чтобы ты сидела как прикованная, - шепнул каштелян. - Ну, я вас оставляю, еду завтракать к князю епископу.

Кивком головы он простился и ушел.

Каштелянша проводила мужа взглядом, но взглядом равнодушным, нерасположенным; она скривила губы как бы говоря: "Презираю тебя, ты мне противен".

А потом так пристально уставилась на Яна, что у рисовальщика задрожала рука. Слабым голосом он промолвил:

- Вы, вероятно, захотите быть написанной a regard perdu (С блуждающим взглядом.), это придаст печальное выражение лицу. Я просил бы направить взгляд в глубину комнаты.

- Вы боитесь? - воскликнула она со смехом.

Ян покраснел, но не решился ответить.

- Нет, хочу, чтоб взгляд был как сейчас.

Сколько раз ни взглянул художник, столько раз он встретил ее устремленные на него глаза; этот упорный, огненный взгляд пронзил его насквозь. Мучился, как Дамокл под мечом, вытирал лоб и очевидно страдал.

- Вам, может быть, жарко? - спросила иронически каштелянша.

- О! Жарко!

- Мне так холодно! - добавила она со значительным взглядом.

Ян рисовал, но рука поминутно его не слушалась. Он ловко набросал овал лица, наметил рот и глаза, но был недоволен: мазал и исправлял.

- Могу двинуться? - спросила.

- Как вам угодно.

Она сейчас же сделала движение, но взгляд неизменно утопал в художнике.

- Сколько вам лет? - спросила она после паузы.

- Двадцать три.

- Долго вы были в Италии?

- Мгновение, так быстро пролетели эти годы.

- Готова поклясться, что вы там кого-то оставили, о ком тоскуете, не так ли? - добавила она, значительно взглянув.

Но в ответ на это у Яна показались слезы; ему вспомнилась плита на кладбище св. Каликста; он побледнел, взглянул с мольбой и тихо ответил:

- Я никого не оставил.

- Вы разве никого не любили?

- Времени не было... я любил, но искусство.

- Как? Ни разу? Никогда? - мучила его безжалостная француженка.

- Никогда.

- О! Этого быть не может!

- В моем положении это естественно.

- Под вашим небом, правда; здесь все такое холодное!

- Нет, пани: здесь горячие сердца, но пламя скрывается глубоко.

- В самом деле! - шепнула она с насмешкой. - Ведь это пламя должно же вспыхнуть когда-нибудь как вулкан. Значит, вы действительно никогда не любили?

- Нет, пани.

- И не знаете, что такое любовь?

- Догадываюсь.

- Мне вас жалко; столько потерянного времени!

Опять разговор оборвался, но упрямый, дьявольский взгляд ее покоился на художнике.

- Она, очевидно, хочет меня свести с ума! - воскликнул мысленно в отчаянии Ян.

- Как ваше имя? - спросила.

- Ян.

- А фамилия?

- О! Вы бы даже не произнесли ее - варварская. В Италии меня называли Рупиути; пусть это смягченное название послужит мне и здесь.

- У вас есть родные?

- Никого.

- Как? Совсем никого? - спросила она с какой-то радостью: - совсем никого?

- Мать моя недавно скончалась, я в трауре после нее. Это было последнее звено, соединяющее меня с людьми. Теперь я совсем одинок.

- Бедный! - перебила она. - Значит, и вы умеете любить? Значит, я нахожусь в стране, не совсем лишенной чувств? - добавила она, увидев слезы на глазах Яна. - Я не знала матери!

Она опустила голову, но вскоре подняла ее, улыбаясь.

- Разве существует жизнь без чувства? - возразил художник.

- А! На сегодня довольно! - вскочила каштелянша. - Довольно работать, довольно сидеть! Пойдем, покажу вам наши картины. Хотите?

Ян бросил кисти, накрыл мольберт и послушно последовал за ней.

Медленно прошла пани по комнатам впереди Яна, показывая ему несколько полотен французской школы Лезюера, Валентена, Пуссена, портреты Ларжирьера, привезенные ей из Франции. Ян, который особенно высоко ставил Лезюера, восхищался прелестной копией его знаменитой картины, св. Бруно, полной чувства, полной увлекательной и строгой простоты.

- А вы мне покажете какую-нибудь из своих работ?

- Я привез из Италии преимущественно громоздкие картины, которые трудно переносить, - ответил Ян; - притом я на самом деле не знаю, стоит ли их показывать.

- Вы узнали моего Лезюера, моего Пуссена; не сомневаюсь теперь, что вы прекрасно пишете. Хочу непременно видеть ваши работы, пожалуйста, пришлите мне сейчас одну из них, сейчас, сейчас! - добавила, настаивая.

На звонок каштелянши сбежались лакеи; увидев ее с художником, старый камердинер незаметно покачал головой.

- Пусть два человека сходят на квартиру этого господина, - промолвила, указав на Яна, - и принесут мне картину. Какую? - спросила она художника.

- Я иду с ними.

- Нет, нет! Скажите только, какую им взять?

Ян написал карандашом записку Мамоничу (ожидавшему его в квартире), выбрав напоказ прелестную Магдалину, написанную в Риме со знаменитой кающейся Анунциаты и Нарцисса в пейзаже, тоже в Риме написанного, но небольших размеров.

Когда посланные с запиской ушли, каштелянша села и указала кресло вблизи Яну. Она умолкла, но взгляд с не объяснимым упорством постоянно обращала на него. Сколько бы раз он ни задрожал под его впечатлением, скучающая женщина улыбалась про себя. "Cela lui fait de l'effet" (Это на него действует.), - думала она.

- Почему не несут? Разве это так далеко? - спросила погодя ж с нетерпением ребенка. Я так не люблю ждать!

- Довольно далеко.

- Вы где живете?

- Недалеко от замка.

И опять молчание; а среди молчания взгляд, как тихие молнии, предвестницы бури, которые одна за другой мелькают в отдалении на горизонте, проскальзывая бесшумно.

- У вас здесь много знакомых?

- Никого. Один только художник, как и я.

- А! Вероятно тот, который шел с вами, когда мы встретились?

- Вы его видели?

- Я все вижу. Здесь так скучно, так грустно, что ищу всего, чем бы можно развлечься. А, прекрасная идея! Я бы хотела учиться рисовать, - воскликнула она, - и вы меня будете учить!

- Пан каштелян позавидовал бы мне; он сам...

- Несколько лет как не держал карандаша в руках.

Наконец, после довольно долгого ожидания, послышались шаги на лестнице, и вошли лакеи с двумя картинами. Ян подхватил их и поставил в надлежащем освещении. Каштелянша с любопытством вскочила и, взглянув на Магдалину, сказала:

- А! Это шедевр! Настоящий! Вы великий художник! Настоящий шедевр!

Она подошла к Нарциссу.

- И это прелесть, но я предпочитаю Магдалину.

- А я Нарцисса, - добавил каштелян, войдя незаметно и рассматривая картины. - Ваши работы? Искренно поздравляю вас, от всего сердца.

- Зачем все это мне здесь! - промолвил Ян. - Здесь, где художников не понимают, не ценят, не нуждаются в них.

- О! Вы правы! Это страна медведей! Поезжайте во Францию, увидите.

Стали так расхваливать картины, что каштелян кончил, наконец, похвалы желанием приобрести обе.

- Я счастлив, что они понравились. Это пустяк, но если бы я мог им проявить свою благодарность по отношению к вам, я был бы очень счастлив, если бы вы их соблаговолили принять...

- О! нет, нет! Не так! - живо отпарировал каштелян.

Не слушая ответа, Ян схватил шляпу и убежал, наскоро поклонившись и слыша за собой лишь смех обоих, который, неизвестно почему, как-то больно отозвался в его душе. Мамонич ждал его в квартире, но не сам; с ним сидел пожилой, очень бедно одетый человек, седой, немного лысый, в черном заплатанном костюме, с палкой с костяной ручкой в руках. На его лице отчетливо рисовалась какая-то беспокойная жадность, жажда обладания, высшее себялюбие; наименее опытный физиономист и тот не мог бы ошибиться в нем.

- Господин Жарский, - сказал Мамонич, - старый мой знакомый, как любитель, хотел посмотреть твои картины.

Старик покорно поклонился, улыбнулся и тихо сказал:

- Красивые картины. Но куда же унесли при мне две из них?

- К каштеляну.

- Как! Проданы? - спросил он, - а я как раз хотел поговорить относительно Магдалены.

- Да, - добавил Тит, - мы уже два часа ведем торг из-за нее, я уступал ее за 56 дукатов, и мы расходились лишь в пяти-шести, не то кончили бы торг.

- Жаль, так как она уже не моя! - перебил Ян.

- А! Значит, за нее и за Нарцисса ты получил порядочную сумму?

- Я подарил их.

- Вы могли их подарить! - воскликнул старик.

- Ты сделал такую глупость? - промолвил Мамонич, пожимая плечами. - Вместо благодарности будут лишь над тобой смеяться.

- Пусть смеются, я ничего никому не хочу быть должен. Каштелян помог мне, когда я нуждался, рекомендовал Баччиарелли, ему я, может быть, обязан пребыванием в Италии.

- Это другое дело, я забыл, - сказал Тит. - Ты сквитался.

- Нет, - ответил Ян, - я этого не чувствую; я верно еще ему должен.

Мамонич хохотал. Старик стал робко узнавать стоимость различных работ Яна; наконец, промолвил:

- Знаете, что! Это все для меня дорого. Но я собираю работы местных художников, должен иметь и что-нибудь вашего... надо тоже оставить после себя и памятку родным: не можете ли сделать мой портрет? Ведь вы пишете портреты?

- Редко и неохотно.

- Я не хочу рядового портрета, но такого, который был бы настоящей картиной, творением искусства, а вместе с тем памяткой.

- Тем труднее взяться за него.

Мамонич перебил:

- Пиши, это будет для тебя практика; голова оригинальная; смотри, как она характерна!

Старик покраснел.

- А пан Жарский, - продолжал Мамонич, - за такой художественный портрет уплатит...

- Уплатит! - перебил быстро и живо старик. - Обыкновенно за портреты платят у нас сто злотых, а так как этот будет художественный, то вдвойне.

- Тысяча злотых, - сказал Тит.

- Сразу видно, что вы приехали из-за границы. Но, дорогой господин, у нас тысячи не сыплются за картины из рукава; страна бедная.

- Я ведь вас не заставляю заказывать портрет.

- Я рад бы иметь работу такого художника, как вы! - сказал льстиво старик.

- Тогда я напишу без всяких требований.

- Как так?

- Ничего не возьму, с тем лишь условием, что оригинал портрета будет моей собственностью, а копию сделаю для вас.

Старик почесал лысину.

- Видишь! - сказал Мамонич. - И тебе не стыдно! Ты, такой богатый!

- Я богатый! Я богатый! - со страхом воскликнул старик. - Кто! Я?.. Клевета!

- Обладая таким прелестным собранием картин...

- У меня нет картин.

- О! О! Зачем эти штуки с нами! - перебил бесцеремонно Тит. - Знаем хорошо о твоих богатствах.

Жарский оборвал разговор, внезапно прощаясь, и шепнул Яну на ухо:

- Завтра к вашим услугам.

- Знаешь, - начал Мамонич после его ухода, - это большой оригинал. Он приобретает картины и запирает их, чтобы никто их не видел; не показывает никому. В сундуках и ящиках лежат у него дорогие полотна, приобретенные в монастырях в качестве копий, старательно свернутые, занумерованные, которые никогда не увидят дневного света, разве после его смерти... Но скажи мне, что ты делал у каштеляна?

Ян ничего не скрыл от друга; он рассказал ему все.

- Скверно! - сказал Тит. - Каштелянша хочет, очевидно, позабавиться на твой счет, а ты подчиняешься ее капризам, как ребенок. Это может обойтись тебе дорого. Влюбленному в нее (если, к несчастью, это должно случиться), знаешь, что тебе остается? Притворяться совершенно равнодушным, вежливо иронизировать и смеяться, это еще единственное средство. Нежностью дела там не выиграешь. Француженка, я уверен, даже вместе с мужем будет над тобой смеяться. Ты будешь страдать, а она будет торжествовать, как над недорослем. Скверно это кончится, я тебе предсказываю. Даром потеряешь время. Ты дал им две картины, разве мало? Перестань ходить под каким-нибудь предлогом.

- Не могу.

- Будь тогда холодным и равнодушным.

- Я не умею играть; я таков, каким меня сделали обстоятельства.

- Без дозы игры нет жизни. Впрочем, как хочешь. Что касается этого старика, что я нашел для тебя, не выпускай его из рук; в худшем случае это все-таки спасение. Он по крайней мере любит картины и понимает их. В знании никто ему не откажет, а самое странное и почти непонятное то, что прячет картины и ласкает их, как скупец сокровища. Целые дни проводит над ними (Историческое лицо.). Случалось мне застать его над почерневшим Бамбахом, отыскивавшим с трудом мысли автора, утерянные эффекты, почерневшие вследствие выпадения дна или под проклятым лаком; случалось мне видеть его на коленях перед картинами в экстазе и порыве юноши. Тогда лицо его меняется, глаза застилают слезы. Запершись на ключ, он развертывает свои любимые картины и начинает их осмотр. Каждая из них известна ему до мельчайших подробностей, отреставрирована, почищена и как можно заботливее сохранена. Ему кажется, что чужой глаз отнял бы что-нибудь при обзоре его сокровищ. Он живет в идеальном мире искусства, как никто должно быть еще не жил. Помню раз (так как мы давно знакомы), как он рассказывал всю историю одной картины. В костюмах изображенных лиц, в их физиономиях, в окружающей обстановке он нашел данные для построения целого рассказа, он угадывал жизнь, заканчивал творение, словом - можно было сказать, что сам создал ее, так великолепно знал. Раз с кем-то равнодушным и полузнатоком я попал к нему в момент осмотра, когда он, не запершись, рассматривал картину Чеховича: "Возвращение зрения св. Павлу". Полузнаток бросил небрежно мнение, едва взглянув на картину. Жарский покраснел, возмущенный до бешенства. Гнев разомкнул обыкновенно закрытые его уста: "Вы или слепы, или легкомысленны!" воскликнул он. И стал в увлечении указывать красоты, выискивать мысли, толковать все великолепно... тогда у нас раскрылись глаза, и мы увидели то, чего даже не подозревали. Разобрать картину, прочесть в ней мысли - это не так легко, как может казаться. Колорит и рисунок гораздо легче оценить. Жаль мне твоих подаренных картин: Жарский узнал в тебе настоящего художника и хорошо бы уплатил за них. Теперь только держись и ничего не давай ему даром, он должен в конце концов купить что-нибудь из твоих работ, так как они ему очевидно нравятся. Кроме того, несмотря на свою странную скрытность, Жарский считается знатоком, а его визит к тебе и мнение о тебе, которого скрывать не будет, создаст тебе славу. Ну, будь здоров, я иду раздумывать над Геркулесом.

И Мамонич ушел, напевая, в шляпе набекрень.

Действительно, Ян, благодаря нескольким фразам, брошенным скорее случайно, чем нарочно, каштеляном и Жарским, был на пути к некоторой известности, гораздо успешнее, чем раньше, когда выставил свои картины. У нас обыкновенно толпа принимает готовое мнение и не заботится рассмотреть, правильно ли оно. Ян вдруг стал в глазах некоторых, не знавших раньше, какого держаться о нем мнения, знаменитым художником, но в то же время возникла сильная и могущественная зависть в лице его конкурентов.

Когда одни хвалили, другие насмехались, пуская в оборот странные слухи о Яне. Одни говорили, что он чей-то шпион (обыкновенное у нас обвинение), другие называли интриганом неизвестного происхождения, присвоившим себе чужую фамилию, иные провозглашали его маляром, похваляющимся чужой работой. Наиболее бездарные старались наиболее его чернить. Высокие цены за его работы называли сумасшедшим шарлатанством; протекцию каштеляна осмеивали безжалостно, высказывая догадки, что художник должен был добиться ее подлейшим образом. Словом, когда Ян почувствовал себя несколько более известным в этом новом мирке, он в то же время ощутил удары клеветы, которую услужливые знакомые старательно сообщали ему.

С презрением он отвернулся от тех, которые, прикидываясь вежливыми и охотно льстя, клеветали на него за глаза. Но заслуженное презрение показалось им неблагодарностью, его везде провозгласили гордецом.

Каштелян получил анонимное письмо, где ему сообщали, что Ругпиутис даже не дворянин, и пачкает его порог! Вся история отца была рассказана в этом письме с отвратительными добавлениями. Возмущенный покровитель бросил его в огонь не дочитав, с равнодушием важного барина пожав лишь плечами. На улице подосланные мальчишки встречали его ежеминутно, предлагая покрасить экипаж или двери. Проходя, встречал направленные на себя злые взгляды. Но все это Ян, будучи занят весь каштеляншей, перенес легко и без больших страданий.

Следующие посещения художника очень походили на первое; когда были часы позирования, муж обыкновенно уходил, они оставались вдвоем, разговор обрывался или тянулся медленно; но взгляд, в могущество которого женщина верила, непрерывно преследовал Яна.

Глаза ее говорили одно, уста совершенно другое. Ян не мог понять этой женской антитезы. Иногда красавица доводила разговор до крутых берегов, с которых легко было упасть на колени и сказать, что творится на сердце; но в опасные минуты она холодно вставала и становилась опять каштеляншей. Это были сладкие муки, но тем не менее муки. Ян спешил с портретом, сам, наконец, сообразив, что это не может довести его до чего-нибудь иного, кроме страданий разочарования. Но деспотичная, как женщина, пани Эльвира не позволяла торопиться с работой, не разрешала взять портрет на дом, нарочно затягивала сеансы.

Ян у себя совершенно по памяти написал другой ее портрет: голова каштелянши с одетым на нее лавром и в соответственной обстановке. Это было нечто в роде Сивиллы.

Преследовавшие его глаза он устремил в небо; но несмотря на другой костюм и позу, сходство было поразительно, а Мамонич, которому разрешено было осматривать этот шедевр, восхищался им, находя, что он, по выражению, напоминает лучшие творения Доминикино.

Время бежало, а Ян растрачивал его, с каждым днем запутывался все глубже в бесцельной любви без взаимности. То ему казалось, что его могут полюбить, и тогда он плакал счастливейшими слезами; то опять, встретив при прощании гордый взгляд, отчаивался.

А Мамонич повторял ему:

- Пока еще не поздно, прошу тебя, перестань там бывать.

Каштелян с насмешкой несколько раз обратился к нему:

- Этот портрет будет шедевром, так вы над ним трудитесь!

- Я бы давно его закончил, но я не хозяин своей работы, я слушаю вашу супругу.

- Ma chere, - спросил муж жену, - до каких же пор будут тебя писать?

- Пока мне нравится. Это меня забавляет, доставляет некоторое развлечение.

- Но этот бедный художник?..

- Теряет время? Ну, что же? Заплатим ему...

И улыбнулась.

Действительно, Яну в это время предлагали работу в кафедральном соборе и в других ремонтирующихся костелах, а также исправления в Пожайстьи у Камедулов, но он должен был от всего отказаться; а когда каштелян расспрашивал его, имеет ли другие заказы, ответил, что нет.

Мамонич, знавший обо всем, сердился на эту женщину и проклинал ее от всего сердца. Но это нисколько не помогало.

Ян до безумия увлекся ею. С некоторых пор она казалась ему нежнее; взгляд был все тот же, но слова уже не так с ним расходились. Несколько раз пропустила мимо кое-какие двусмысленности, не возмущалась, не остановила его, ответила взглядом. Ян чувствовал в груди жажду Тантала, а плоды на ветке, близкие к губам, опять от них убегали. Портрет все еще не был окончен; каштелянша требовала исправлений и бесконечных переделок.

Кончался уже второй месяц этого труда Пенелопы, когда однажды Ян явился молчаливый и печальный и, приготовляя краски, задумчиво стоял у мольберта.

- Чего вы так печальны? - спросила его Эльвира.

- Я как всегда.

- Значит, вы всегда печальны?

- Меня удивляет такой вопрос в ваших устах: я одинок, без будущности, я потерял вкус и любовь к искусству; нет никого, кто бы меня любил, кто бы мною интересовался, кто бы обо мне подумал!

- Ведь вы сами наверно никого не любите.

- А! Пани! Разве можно так насмехаться?

- Причем тут насмешка? Вы сами холодны как лед.

Ян промолчал и на этот раз, но взгляд его ответил впервые со всей мощью на выразительный взор женщины. Она не отвела глаз, но внезапно выражение их изменилось, брови сдвинулись, глаза сверкнули и она стала столь гордой, великой и недоступной, что Ян задрожал над своей дерзостью. Он опустил глаза на полотно, слезы Унижения собрались под веками, гнев вскипел на сердце. Он украдкой взглянул. Каштелянша опять смотрела на него ласково, мягко, обещая и как бы говоря: "Люблю тебя, а ты меня не хочешь понять!"

Прогнанная надежда еще раз вернулась к нему. "Я ошибся, - сказал мысленно, - это мне показалось".

- Почему вы так упорно молчите? - спросила после паузы каштелянша. - Я хотела бы узнать, как с того времени, когда я мы познакомились, когда вы здесь бываете, все еще верно то, что вы мне говорили при первом посещении: вы никогда не любили? Не любите?

- О, теперь люблю! - воскликнул Ян, не в силах удержаться.

Лицо пани Эльвиры приняло насмешливое выражение.

- Как бы мне хотелось видеть ту, которую вы полюбили! Правда ведь, художник должен любить красивую?

- Она красива, как ангел! А каждое ее движение, каждый жест полны неописуемой прелести!..

- Она и добра как ангел?

- Как ангел недоступна.

- А! А! Что-то очень высоко устремились ваши глаза! Жаль!!

И сжав губы умолкла, а Яна даже мороз продрал по коже. Она поднялась с кушетки.

- На сегодня довольно, - сказала она, - завтра кончим, не так ли?

Она проговорила это холодным и гордым тоном, перейдя комнату равнодушно, с выражением барской скуки на лице; но в дверях повернула голову, и Ян встретился с ласковым манящим взглядом, которого уже не умел разгадать. В этой женщине были перед ним две: одна нежная и любящая, другая холодная и гордая. Он убежал домой. Мамонич ждал его там, выслушал рассказ.

- Дорогой мой, - сказал, - совершенно очевидно, что она над тобой смеется. Кончай работу и брось их к черту, уходи.

- Уходи! - повторил Ян. - Хорошо тебе говорить это со стороны. Уже поздно! Я ничего не желаю, только быть около нее, в презрении, хотя бы осмеянный, видеть ее ежедневно и страдать из-за нее. Я был бы ее слугой, лишь бы быть с ней. Она сделалась потребностью моей жизни; я вижу ее во сне, наяву, в каждой женщине; в каждых глазах, которые на меня смотрят, вижу ее взгляд; я для нее забыл обо всем. Знаешь, что я тебе скажу: для нее я готов бы совершить подлость!

Тит побледнел.

- Ян, - сказал он, - не поручусь за самого себя, что раз в жизни не поддамся подобному твоему безумству. Но если меня коснется это несчастье, то разве в силу Божеского предопределения или роковой случайности. Ты же сам добровольно призвал его. Было время, когда можно было уйти.

Ян печально опустил голову.

- Уже поздно, - промолвил, - уже поздно!

- Да, теперь поздно, но есть еще спасение. Не возвращайся завтра, возьмись за работу, наметь себе что-нибудь грандиозное, наконец, влюбись в кого-нибудь, для излечения от одной болезни захворай другой. Это будет вроде оттягивающего пластыря.

- Ты говоришь холодно, рассуждаешь без сердца, это невозможно!

- Ах, бедный Ян, бедный Ян! Возможно, что теперь покончено со всей твоей будущностью. Нужно же было самому тебе запутаться?

На другой день портрет каштелянши должен был быть, наконец, закончен. Ян отправился туда возбужденный и беспокойный. Она уже ждала его, с французской книжкой в руках, хмурая, печальная, рассеянная. Каштеляна не было.

- Кончайте, - сказала она.

Ян быстро принялся за работу, молча писал; она читала, но немного погодя с неудовольствием отбросила книжку и опять устремила на него свой страстный, убийственный взгляд.

- Скоро кончите? - спросила она.

- Сегодня! С этой мыслью трудно мне свыкнуться, так я привык ежедневно видеть вас. - Не знаю, что с собой сделать.

- Будете писать портрет каштеляна для меня! - добавила насмешливо она.

- О! Это совсем другое занятие!

- Так по-вашему я настолько хороша? Я могла бы послужить образцом? Как это лестно! Но я так подурнела, исхудала, почернела под вашим отвратительным небом!

- Ах! Вы и так слишком красивы:

- Женщина не может быть слишком красива, - ответила с улыбкой и своим обычным взглядом, - c'est son metier a elle (Это ее занятие.).

- Может быть слишком красива, так как часто ее красота и победы являются несчастьем для других.

- О! Такое несчастье (она расхохоталась), это ребячество!

- Ребячество, которое может стоить жизни!

- Что же такое жизнь? - спросила она.

- Конечно, - ответил художник, - да еще жизнь червяка!

При этих фразах его взгляд кричал: "Я люблю тебя!", но каштелянша никак этого не хотела понять.

- Вы мне сказали вчера, что полюбили? Сознайтесь же, кого? Мне любопытно увидать Форнарину моего Рафаэля.

- Моя Форнарина! Не называйте ее так, это божество! Но так высоко и так далеко от меня!

- Ведь это же не я? - вдруг, морщась и поднимаясь, гордо и презрительно, с уничтожающим взглядом сверху вниз воскликнула каштелянша.

Ян онемел, остолбенел, кисть выпала из рук, не смел открыть рта, сделать движение.

- От вас до меня, - промолвила она, - слишком далеко! Что это? Кисть упала? Вы меняетесь в лице? Значит, я угадала? Вы странно забываетесь! - добавила она, пожав плечами. - Пожалуйста, кончайте без меня; слышу голос мужа, мне надо с ним поговорить.

Сказав это, она закрыла за собой (впервые) двери и, смеясь, ушла в будуар.

Яну показалось, что мир перевернулся вверх ногами, что луна свалилась на землю, настала ночь среди дня, и близок конец мира.

- Не я! Не я!

Ян стоял с кистью в руках и дрожал.

А из соседней комнаты ясно, внятно слышался довольно громкий разговор супругов, в котором доминировал холодный, насмешливый голос каштелянши:

- Представь себе, Фридрих, - говорила она, - этот твой художник в течение нескольких дней бросал на меня такие странные взгляды, так нежно сверкал своими черными глазами, такие странные вел разговоры.

- А! Влюбился в тебя, - сказал, смеясь, каштелян. - Бедный малый.

- Несколько дней намекал мне о своих восторженных чувствах, но сегодня я принуждена была сдержать его взглядом. Что за непонятная дерзость.

- О! Ведь ты же смотрела на него.

- Разве мне нельзя смотреть, как хочу? Я испытывала силу моих глаз, так как уже стала в них сомневаться.

- И разожгла в конец бедного.

- Какое мне дело!

- Жаль, красивый малый! - холодно сказал каштелян.

- Красивый! Хм! Конечно...

Остальной части разговора Ян уже не слышал, он бросился к окну, открыл его с гневом, не владея собой. Это было во втором этаже, а окно выходило в сад; но над тем, что от земли отделяло его метров шесть, Ян вовсе не задумывался. Пылая гневом, безумный, униженный, он спрыгнул с высоты, упал, почувствовал сильную боль в ноге и, пересиливая ее, потащился к калитке, скорее выломав ее, чем раскрыв. В бессознательном состоянии он пробежал по улицам и, вбежав в свою квартиру, бросился на кровать.

Полчаса спустя Мамонич и доктор старались ослабить сильный жар. Нога оказалась вывихнутой.

В будуаре между тем продолжался разговор. Наконец, каштелян, знакомый с нравами эпохи, не мог сердиться, смеясь открыл запертую дверь, думая пошутить над художником.

Заглянул, осмотрелся кругом и увидел только открытое окно.

- Где же он? - спросил он жену.

- Как? Разве его нет?

- Может быть, спрятался?

Каштелянша подошла к порогу.

- Нет его, окно отперто!

- А! Наверно слышал наш разговор, выпрыгнул и, может быть, разбился - несчастный!

Каштелян подбежал к окну, но ничего не увидел в саду.

- Ничего с ним не случилось, убежал. Mais c'est un saut perilleux (Но это опасный прыжок.).

- Убежал! Убежал! - подхватила краснея женщина. - Слышал! Но этого быть не может! Я говорила тихо, не так ли?

И она вернулась на диван с притворным равнодушием.

- Надо отослать ему его вещи, заплатить за портрет, - добавила она холодно.

Муж довольно презрительно взглянул на жену и молча ушел. Это хладнокровие француженки впервые возмутило его: он возненавидел ее, у нее не было сердца.

Когда эта сцена происходит во дворце Огинских, Ян лежит между жизнью и смертью. Доктор Феш, из сожаления, а вернее, из жадности (так как предвидит, что художник, не имеющий средств, принужден будет отдать ему прекрасную картину "Адонис и Венера"), приходит, навещает его и лечит. Добрейший Мамонич не отходит от кровати. Ночью готовит модели, работает за двоих, так как Ян остался без денег и без средств вернуть здоровье, не имея на что лечиться; если бы не Тит, его бы пришлось увезти в больницу. Но Мамонич понимает обязанности дружбы, он распродал все, что было, бросил квартиру, перебрался к Яну и, спасая его картины, содержал его и платил доктору из своего заработка.

На другой же день принесли деньги за портреты, завернутые каштеляном в пакет; он уехал в Варшаву, оставляя жену в Вильне. Но не зная, захочет ли Ян принять их или вернуть обратно, не имея возможности спросить его об этом, Мамонич не решался их трогать. Ян все еще лежал в жару. Доктор Феш качал головой и предсказывал долгую болезнь. Временами больной в безумье метался и бросался на всех; он хотел бить, душить, мучить, резать и мстить. Раз Мамонич едва не был опасно ранен схваченным внезапно ножом...

После подобных припадков безумия больной заливался слезами, разговаривал с матерью, извинялся перед Розой, молился за душу Артура и напевал детскую песенку. От нее обыкновенно переходил на De profundis ("De profundis" известная католическая заупокойная молитва, слова которой взяты из псалма Давида.).

Болезнь принимала столь странный оборот и была так упорна, что Тит начал опасаться неизлечимого помешательства.

Однако, день и ночь не отходя от кровати, приводя лучших докторов, иссохнув и побледнев от этих горестей, жалости, бессонницы, работы, наконец, однажды утром он приветствовал возвращающееся сознание. Что это была за радость!

Ян проснулся после долгого сна и прежде всего спросил:

- Я убил ее?

- Ты, кого?

- Ее!

- Нет.

- Что же случилось?

- Ничего не случилось; ты лежишь и болен, а я около тебя. Теперь тебе лучше.

- А она?

- Кто такой?

- Эльвира?

- Ей Богу, не знаю! Вероятно, испытывает свои глаза на ком-нибудь другом.

Пристыженный Ян умолк.

Тит имел еще достаточно сил, чтобы его развеселять; когда же заметил значительнее улучшение, принес ему деньги каштеляна и письмо.

- Не тронуты? - спросил Ян. - Но я так долго хворал! Денег не было!

Тит промолчал.

- Прочти мне это письмо.

Каштелян несколькими вежливыми словами холодно прощался с Яном, извинялся за столь отнятое время и сообщал ему о своем отъезде на сейм в Варшаву. В конверте было сто дукатов.

- Я думал, - сказал Тит, - что ты в силу странной прихоти захочешь их вернуть; поэтому я не смел их трогать, а предпочел сам все продать.

Они молча обняли друг друга.

- Правда, - сказал Ян, - я должен отослать их обратно; напиши несколько слов и верни эти деньги. Напиши, что я не могу их принять; адресуй каштеляну. Такие муки, какие я выстрадал, нельзя окупить золотом! - сказал со вздохом, опускаясь на кровать.

- Это послужит тебе наукой на всю жизнь, - добавил Мамонич. - Ты теперь в сознании, можешь говорить откровенно. Теперь я очень нуждаюсь в отдыхе, чувствую усталость, денег нет, надо что-нибудь продать. У меня ничего уже не осталось, твоя очередь. Жарский хочет купить одну картину; бери, что дает, так как нам до крайности нужны деньги; у нас долги, вчера я продал последний плащ и часы.

- Продай, что хочешь, я ничему не придаю значения, а деньги верни.

Тит пошел лично и отдал дворецкому письмо с деньгами, прося расписку, которую ему выдали.

Один лишь бедняк может столько вытерпеть, столько жертв перенести и не говорить о них, как сделал молчаливый Тит для Яна.

Выздоравливающего он утешал, веселил, старался вернуть опять к рисованию, проектировал поездку в Италию, на берега Рейна, обещая сопровождать, но избегал упоминать о женщине, столь жестоко ранившей сердце легковерного Яна.

IX

Больной уже прогуливался по комнатке, почти лишенной мебели и части картин, но бледный и изнуренный, когда каштелян, скоро вернувшийся с сейма, нашел дома письмо и деньги. Гордый, холодный, наполовину иностранец, он в глубине сердца не был злым человеком, а своими недостатками в большинстве был обязан воспитанию. Узнав об опасной болезни художника, поспешил к нему, глубоко тронутый. Поднявшись по лестнице, заметил везде явную нужду, он был тронут положением бедного, но порядочного человека, неопытность которого послужила причиной страдания, причиненного ему пустой и бессердечной женщиной. С вежливостью, на которую он был способен только в моменты большого сочувствия к другим, приветствовал художника и спросил его, почему тот вернул деньги.

- Я не мог их принять, - ответил Ян, - я еще вам многим обязан.

- Послушай, довольно этого! - возразил каштелян, кладя на стол двойную сумму. - Не преувеличивай своих обязанностей; прошу тебя принять это в знак моей благодарности за портрет прелестной женщины, расставаясь с которой я хочу сохранить о ней хотя бы это воспоминание. Портрет ее - шедевр!

Ян покраснел, прислонился к столу, так как чувствовал, что ноги под ним дрожат.

- Да, мы расстаемся, - добавил с улыбкой каштелян, - наши настроения и характеры не совсем сходятся, детей у нас нет, развод провести легко. Мы даже живем уже отдельно, а бракоразводный процесс идет своим чередом. Если будете нуждаться в помощи, совете, прошу вас, обратитесь ко мне.

И, живо поклонившись, ушел; минуту спустя карета загрохотала по мостовой.

В этот же вечер Ян вышел впервые погулять, по совету Мамонича, который по мере того, как Ян выздоравливал, обрел свою обычную веселость.

- Нет ничего глупее, - говорил Тит, - как сидеть в закрытом помещении; это та же болезнь. Тяжелый воздух порождает жар. Смотришь на черные стены, всегда одни и те же; в голове становится темно, тебе кажется, что попал в темницу. Пойдем.

Вечер был прекраснейший, но Ян так странно изменился, постарел, ослабел; вскоре пришлось усесться на колоде, лежащей у дворца Слушков, рассматривая реку, окрестности и закат солнца.

Вдруг кто-то, проходя мимо, поздоровался с Мамоничем.

- Здравствуй, Пракситель!

- А! Это вы, доктор!

Они увидели высокого полного мужчину; за ним следовала женщина в трауре, под вуалью. Доктор был человек уже седеющий, довольно высокого роста, крепкого сложения, широкоплечий, с желтым цветом лица; его глаза пивного оттенка блестели необыкновенным огнем и бегали под аркой густых нависших бровей. Кривая, припадочная, но как бы застывшая усмешка искривляла его рот. - Он был одет в черный костюм невиданного покроя, без пояса, с широкими рукавами; на голове была надета дорожная шляпа с громадными полями, напоминающая еврейские, обвязанная черной тесьмой, в руках длинная палка. Движения его были резки, судорожны, бросками. Он остановился напротив и спросил:

- Что вы тут делаете?

- Сидим и отдыхаем. Я повел на прогулку больного товарища, а он нуждается в отдыхе.

- Больного? Да, больного! - сказал доктор, оставляя руку женщины и подходя поближе. - А что с ним?

И стал смотреть Яну в глаза.

Вдруг женщина подняла вуаль, и ее глаза встретились с глазами Яна.

Тот удивленный вскочил на ноги. Сон или мечта? Это была Ягуся! Он не ошибался, это она!

Доктор заметил это внезапное движение, взаимное признание друг друга и флегматично спросил:

- Что там? Только теперь вы узнали друг друга? Ха! Только теперь?

- Не понимаю! - сказал Тит.

- Только, - пробормотал неясно и невнятно Ян. - Ты не знаешь, Тит, что давно уже, еще учась в Вильне у Батрани, я имел удовольствие часто встречать панну Агнешку, мы были соседями.

- А! Да! Да! - странно вращая глазами воскликнул доктор; - давно! Давно! Еще тогда она была у бабушки!

- И мы были вдвоем еще, вместе с сестрой, - добавила женщина, приближаясь, - теперь я одна!

Она указала на отдаленное кладбище.

- Бабушка там! Сестра там!

- Там, - печально повторил доктор, - живут!

- Но вы хворали, вы теперь больны? - нежно спросила Ягуся.

Ян смутился при упоминании о болезни.

- Я был болен, упал, притом было воспаление мозга, продолжительное, тяжелое.

- От испуга, - сказал Тит.

- От разочарования! - шепнул доктор,

Ян удивленно посмотрел ему в глаза. Уже с первых фраз незнакомец, казалось, был вполне знаком со всеми событиями, касавшимися Яна; но последнее столь удачное слово переполнило чашу. На взгляд Яна доктор кивнул лишь значительно головой:

- Да, - сказал, - вы поднялись высоко, а упали низко.

- Не смейтесь, доктор, над болезнью! Ведь вы сами не очень-то здоровы.

- Ха, ха! Вы называете это болезнью! До свидания! Хотите вечером ко мне? Можем развлечься, больным это не мешает. Я жду вас.

Ягуся тоже позвала Яна сладким взглядом голубых глаз, напомнив ему юность; сердце сильнее забилось в груди.

- Да! Это не гордая каштелянша! - сказал мысленно. Но Ягуся и размахивавший палкой доктор уже уходили.

- Кто это? - спросил Ян. - Его жена?

- Нет, дочь, - ответил Тит. - Ведь ты же ее знаешь? Должен знать, кто он?

- Я вижу его впервые и никогда ничего о нем не слыхал.

- Пойдем потихоньку, я тебе расскажу по пути. Но начну с самого главного: наш доктор не доктор по профессии; никто не знает, кто он и чем занимается, и все считают его сумасшедшим.

- Как? Такой нормальный, он был бы...

- Сумасшедший, это так, или так кажется. Весь город в силу его речей, образа жизни, странного костюма признал его единогласно сумасшедшим.

- Что же он такого ненормального наделал?

- Вот слушай. Старая бабушка, которую ты видел из окна, о которой ты мне даже упоминал, некогда здешняя купчиха, имела дочь, в то время еще юную красавицу, Юлию. Это был цветок ее вдовьей жизни, любимое и избалованное дитя, девушка не бедная, но и не богатая, единственный ребенок. Знаешь, что такое подобные дети; это счастливые создания, которых молодость вознаграждает за всю жизнь, так как никто потом не может относиться к ним с таким же сердцем как мать; везде и всегда им будет плохо после райского детства. В то время когда вся виленская молодежь была без ума от красавицы Юлией, которую называли королевой, так она была чудно красива и величественна, в Вильно появился странный субъект, о происхождении которого, роде, национальности даже и материальном положении ходили самые странные слухи, а это всегда означает, что людям ничего не известно. То, что люди обыкновенно прячут в себе, опасаясь, что их обвинят в странностях, он обнаруживал без малейшего стеснения, без раздумья, как это люди будут принимать и толковать. Он говорил правду часто горькую, а иногда столь странно звучащую, что его принимали за ненормального. Его звали доктор Фантазус, но шепотом передавали друг другу, что это была выдуманная фамилия, принятая им, чтобы пустить пыль в глаза. Хотя он и звал себя доктором, но не лечил, не пользовался обыкновенными лекарствами; он говорил, что в человеке никогда не болеет тело само по себе, а всегда лишь в зависимости от души; он прописывал особенное лечение, большей частью нравственного характера, иногда смену климата, какую-нибудь воду, другую квартиру, определенное общество, чтение, церковную службу или т. п. средства.

Языки, которыми мы здесь пользуемся, знал прекрасно; по лицу он как бы казался иностранцем, пришлым. Жил скромно, но никогда не нуждался в средствах: давал бедным, даже попрошайкам. Его принимали в лучших домах, но он предпочитал держаться бедняков, чем обивать барские пороги. Наибольшей его странностью были рассказы и разговор настолько увлекательный, что часто люди, не вполне даже его понимавшие, в невольном восторге, увлеченные ходом его мысли, слушали его речи часами. Можно было сказать, что его слово связывало и приковывало слушателей. Чаще всего он рассказывал о малоизвестных странах: Индии, Китае, Африке, и всегда так, как если б побывал там лично. Хотя бы спросить его о самом затерянном уголке мира, тотчас он начинал самым точным образом описывать его. То же самое было и с историей: всякое событие прошлого он передавал так, как если бы был его свидетелем, с подробностями удивительной точности. Его иногда спрашивали, откуда он их узнал? Он отвечал с улыбкой: "Я там был"... Совсем как в сказке, - поворачивался и уходил, задумавшись. В то время он был молод и красив, вернее - очень привлекателен; он встретился с Юлией и - к великому отчаянию матери - стал у них часто бывать, явно влюбившись и ухаживая. Испуганная мать молилась; Юлия с первой встречи, словно чувствуя, что она ему предназначена, прильнула к нему. Переполох матери и родственников нельзя передать словами. Мать пыталась отвадить авантюриста, но он как бы не замечал этого, входил всегда, когда хотели ему закрыть двери перед носом, и упорно подсаживался к Юлии. Острые словечки, упреки, даже очевидный гнев матери - ничто не действовало. Он на все отвечал вежливо и продолжал свое. Усиленно старались собрать о нем сведения, но за исключением того, что он явился сюда прямо из Астрахани, больше разузнать нельзя было ничего.

Наконец, однажды вечером официально попросил у матери руки дочери; мать дрожала как лист.

- Я уже заручился словом Юлии, - сказал он; - Юлия меня любит, она ни за кого другого не выйдет замуж.

- Но кто же вы? Ради Бога! - спросила мать.

- Я доктор Фантазус, - ответил он. - Я дам Юлии независимое положение, я богат. Остальные сведения обо мне принадлежат одному мне; это тайна, которой теперь раскрыть не могу. О счастье Юлии я буду заботиться, и Бог мне свидетель, что я сделаю для нее все, что в человеческих силах. Что я не недостоин ее по своему происхождению, в этом даю вам слово порядочного человека, а если хотите - поклянусь.

Мать, не зная, что делать, плакала; но дочь своими уговорами добилась у нее обещания, добилась согласия, несмотря на страх, который возбуждал во вдове доктор Фантазус.

После свадьбы молодые переехали в роскошную квартиру; мать в день венчания благословила их, все еще беспокоясь и тревожась за будущее.

Это был не напрасный страх, это было предчувствие. Счастливая совместная жизнь продолжалась недолго. Юлия в момент болезни, давшей жизнь двум сестричкам, опасно заболела, поцеловала сирот и навсегда закрыла глаза. Какой-то лопнувший в груди сосуд сделал всякую помощь излишней. В момент ее смерти доктор исчез из города, и напрасно его искали. Мать Юлии продала движимое имущество и взяла внучек к себе. Ежегодно, в течение около полутора десятка лет, она получала деньги и письмо от зятя. Эти краткие письма были адресованы со всех концов света: то из Испании, то из Татарии, то из Гоа, из Бомбея, из Кантона, из Тегерана, из Отаити, наконец, раз из Лиды - и притом самым странным образом.

Почтовый штемпель свидетельствовал, что он действительно писал оттуда. Не спрашивал о детях, но наоборот, казалось, прекрасно знал, что с ними; в некоторых случаях даже советовал бабушке, что делать, словно знал в деталях положение ее и дочерей. Хотя средств было достаточно, но вдова воспитывала детей скромно, в обстановке, к которой привыкли, и сберегая деньги, так как не ожидала, кем зять вернется и хотела кое-что отложить для внучек, постоянно опасаясь, что получение писем и денег прекратится. Между тем старушка была все ближе к могиле и в прошлом году тяжело захворала, просиживая у кровати опасно больной внучки. В эту роковую минуту явился доктор Фантазус, как снег на голову, смягчая их страдания истинно сыновними заботами для старушки, материнскими для дочери, но, несмотря на все старания, не смог вырвать их из когтей смерти. Обе умерли, а он остался с Ягусей и теперь живет в Вильно. Люди, знавшие его раньше, и теперь утверждают, что он еще очевиднее стал помешанным.

Его рассказы и провозглашаемые им истины столь странны, что не могли бы выйти из уст нормального человека. Если бы он действительно так думал, то опасался бы сказать. Доктор Фантазус теперь имеет смелость утверждать, что он жил постоянно от сотворения мира; что он побывал во всех странах мира, а раньше на планетах, которые кружатся вокруг солнца по большим орбитам, чем Земля. Говорит, что вскоре он уйдет с земли и начнет жить на небесных телах ближе к Солнцу, вплоть до Меркурия; наконец, он якобы войдет в само солнце и будет там находиться остальную часть вечности.

Он рассказывает все в таком роде бредни.

Некоторые смеются ему в лицо, другие, опасаясь, насмехаются над ним в его отсутствие, но слушают с раскрытым ртом при встречах. Степенный, серьезный, в ежедневных делах он разбирается прекрасно, очень смышлен и великолепно знает людей. Посмотрит и знает уже, какой ты человек. Иногда это кажется чудесным, так он читает в сердце, так угадывает все твои мысли, пружины твоих поступков и все твое прошлое. На вопросы, как это происходит, отвечает по-своему:

- Я был в нем или я был им (не знаю как).

Одни смеются над этим и иронизируют, хотя он часто их неверие сумеет пристыдить; другие считают его чем-то в роде вдохновенного пророка и слепо ему верят. Верно лишь то, что когда он тебе раскрывает либо прошлое, либо будущее, то никогда еще не ошибся. Очевидно, он обладает одним чувством больше, чем мы, особой нервной организацией, которая дает ему возможность воплощаться в каждого из нас, во всех; впрочем - не знаю.

- Ты изображаешь его странным и страшным! - воскликнул Ян. - Ягуся его дочь! Ягуся!!!

- Это, как мне кажется, вовсе не мешает тебе любить Ягусю. Она, как видишь, всегда помнила о тебе. Как знать, быть может, ты был бы с нею счастлив? Забудь об этой негодной кокетке, забудь; Ягуся, это счастливые годы юности...

Тит произносил эти слова, как раз когда их обогнал темный экипаж. Из него выглянуло лицо каштелянши и знакомый взгляд пронзил Яна. Он пошатнулся и закрыл рукой глаза.

- Что с тобой? - спросил Мамонич.

- Это она!

Но лошади уже умчались.

- Пойдем к доктору, - сказал Тит: эта женщина - убийца.

- Пойдем, - повторил Ян, - тем лучше! Мне надо развлечься, - добавил он с натянутой улыбкой, - веди меня куда хочешь, веди.

Они быстро направились на Заречье, где доктор Фантазус поселился в большом каменном доме.

Сад доходил до реки, и плакучие вербы своими склонившимися ветвями купались в воде. Густые деревья окружали и закрывали здание, которое впоследствии, вероятно после основательной расчистки зарослей, так изменилось, что теперь бы вы там не нашли ничего похожего. Небольшой второй этаж на высоком первом, с несколькими окнами, был покрыт довольно плоской крышей. Во двор, чистый и посыпанный песком, вели ворота странного стиля; их яркие китайские украшения, звоночки и головы драконов обращали на себя внимание многих прохожих. На крыльце лежал старый каменный сфинкс из черного базальта, болезненно напомнивший Яну пророческие слова Батрани о символе женщины.

В пустой прихожей висела греческая лампа на бронзовых цепочках, изображающая орла, уносившего Ганимеда.

Лестница, украшенная экзотическими цветами, вела наверх.

- Там принимает доктор, внизу живет он и дочь со стороны сада, пойдем наверх.

Они поднялись благоухающей дорогой, ступая по цветным настилкам, сплетенным из неизвестного растения в желтые и красные полосы.

В передней им открыл двери слуга негр в белом тюрбане, в широких красных шароварах, в красном с золотым шитьем кафтане и дорогом черном поясе, за которым блестела рукоятка кинжала. Мальчик с темным цветом лица и черными глазами, явно восточного происхождения, выглянул из-за китайских ширм и спрятался. В дверях их встретил доктор, одетый теперь по-восточному, только на голове была дорогая шапочка вместо тюрбана.

Комната, куда они вошли, имела странный вид. В ней среди нагроможденных всякого рода диковинок и мебели, привезенной со всех концов света, сидела девушка в белом платье, Ягуся, казавшаяся цветком родного луга, вставленным в изысканную вазу. Улыбка девушки напомнила Яну милое прошлое; но почти у порога доктор схватил его за руку, стал крепко пожимать и сказал:

- Привет, привет тебе, дорогой маэстро! Моя Ягна всю дорогу говорила только о тебе, хотя я в этом не нуждался, чтобы знать тебя, как следует! О! Мы знакомы! Знакомы! Но какого лешего было попасть в силки каштелянши?

Ян побледнел, но заставил себя улыбнуться.

- Эта болезнь у тебя пройдет. Садитесь же, старые знакомые (указал он на Ягусю), и беседуйте без стеснения. Я хотя невольно все слушаю, но в случае необходимости ничего не слышу.

С этими словами он повернулся к Мамоничу и поцеловал его в лоб.

- Ну, что, мой Бенвенуто (только на этот раз называю тебя так, потому что ты явился вовремя, в другой раз будешь для меня вновь Праксителем) ; как там поживает твой Геркулес?

Между тем как идет разговор между Мамоничем и доктором, глаза которого кажутся одновременно везде, так скоро они перебегают с места на место, Ян, улыбаясь Ягусе, с любопытством рассматривает комнату.

Она была небольших размеров, с окнами в сад; обставлена была как бы нарочно для того, чтобы возбудить удивление и любопытство. Мебель была покрыта нездешними и необычными у нас тканями, с изображенными на золотом фоне громадными птицами, цветами и пагодами. Со стола свешивалась старая скатерть с генеалогическим деревом какого-то древнего германского баронского дома и развесистыми гербами. На стенах были ловко размещены китайские картинки, прекрасные английские гравюры, прелестные голландские картины масляными красками небольших размеров, одежды и вооружение индийцев и островитян южного океана, татарское оружие, музыкальные инструменты различных народов. Меховые платья самоедов и остяков, рубашки из рыбьего пузыря и кольчуги, восточные кафтаны и платья мандаринов, висящие вместе, казалось, удивлялись своему соседству. На высокой колонне в прелестном старинном железном шлеме, осыпанном золотыми звездочками, с крыльями бабочек помещалась голова индейца вся в странных рисунках, засушенная вместе с кожей неизвестным нам способом. В другом углу была помещена мумия в корпии, опиравшаяся на сосуды с ибисом и бальзамированной собакой. Прелестная старинная греческая статуя Минервы из бронзы стояла в одиночестве посередине на консоли. У ног ее лежало несколько китайских книжек и бумажные свитки, которые китайцы жгут в виде жертвоприношения своим божествам. Но кто сможет описать это странное разнообразие, это собрание редкостей, пустых, красивых и отвратительных.

На камине величественно восседал индусский божок с нагим животом и глупо раскрытым ртом; сидел на поджатых ногах настоящий символ учения Брамы, учения, называющего одурение покоя единением с Великим Духом. Около этого уродца плясали пастушки из севрского фарфора и старого саксонского фаянса, блестели раковины громадных улиток, странной формы окаменелости, раковинки, нанизанные на шнурок, употребляемые где-то неграми вместо денег, куски сталактитов и шишки Ливанских кедров.

Ни пересчитать, ни пересмотреть!

Висевшее над камином зеркало было вогнутое и в нем отражалась в уменьшенном виде вся комната и прелестный вид из окон. Перья африканских и американских птиц, уложенные в громадные веера, сшитые в красивые пестрые накидки, украшали стену над диваном. Тут же рядом на перекладине сидел белоснежный попугай с искривленным красным носом, потирая клюв о блестящие когти и изредка потряхивая крыльями.

- Это музей, а не комната, - сказал Ян, садясь около Ягуси.

- А! И мне сначала казалось это странным и смешным, но теперь я привыкла ко всему. Отец мой любит эти коллекции; они наводят его на воспоминания о путешествиях по свету. Например, эта шкура льва под столом, этот тигр на стене, на котором блестят индейские ножи, это его охотничьи трофеи. Где он только не был! И чего не видел!

- Как же он сумел все это собрать?

- Постепенно. Из разных частей света собрал оставленные у друзей вещи, когда поселился в Литве, около меня и ради меня. Я ему так обязана! Ведь это большая жертва! Он, бедный, так скучает в покое и однообразии! Ежедневно вечером вздыхает и шепчет, повторяя, что его тянет на северный полюс. Он видит там какие-то населенные страны, где еще на всех картах белые пятна. Ему бы хотелось поплыть туда, несмотря на глыбы льда, преграждающие путь. Но откуда взять денег на это путешествие? Кто с ним поедет? Кто захочет уверовать в этого нового Колумба?

Ягуся, говоря это, посмотрела на Яна и спросила его, понизив голос и украдкой взглянув на отца:

- Ас вами что творилось в эти годы? Где вы были?

- В Варшаве, потом в Риме, потом я хоронил бедную мать, которой успел закрыть глаза! Теперь...

- О! Теперь, слыхала! Вы больны глазами каштелянши, как говорит отец, - добавила она с улыбкой. - Мой отец знает все. Но он также говорит, что это пройдет.

- Откуда же он знает? - спросил смущенный Ян.

- Откуда? Не умею разгадать загадку! Но он знает все! Знает все! Странный человек! Если бы я его не любила, я бы его опасалась. Спросите его о ком хотите, о чем хотите: отвернется, подумает долго, посмотрит вдаль, углубится в себя и скажет вам все, что вы хотели знать. Если б я не знала, что он набожен, я бы думала, что это колдовство! А люди, которые его не понимают, называют сумасшедшим... - добавила она печально.

В это мгновение, хотя, казалось, доктор Фантазус их не слушает, он вдруг повернулся и, положив руку на колено Яна, промолвил:

- Да, зовут меня сумасшедшим! Почему? Потому что я им подробно рассказываю о смерти Сократа и толкую элевзинские мистерии; описываю им китайскую стену Ши-Хоанг-Ти, которая является действительно великим творением, быть может большим, чем превращенные огнем в стекло развалины Бальбека; рассказываю им о пустынях и трясинах Америки, населенных чудовищами; рисую индусские пагоды; знаю больше, чем знают они, вот почему говорят, что я сумасшедший.

Ян ничего не ответил; он посмотрел ему в глаза, но не смог поймать блестящий взгляд доктора.

- Говорят, что я сумасшедший, - добавил он несколько возбужденно, - потому что я им доказываю, что я был свидетелем завоевания Мексики, открытия Америки и покорения Китая монголами, и кроме того - современником Аспазии, Алкивиада, Солона, воином Фермопил, что я прекрасно знал Леонида и был с ним в большой дружбе. Как жаль, что его здесь нет!

- Доктор, в это немного трудно поверить, - сказал Ян.

- Вам! Конечно. Но у вас неправильный взгляд на прошлое. Вы думаете, что то, что было, было и прошло; а я вам говорю, что то, что было раз, есть и продолжает быть. Можно туда пойти и взглянуть, и жить прошедшим, можно путешествовать в древние века, как путешествуют в Китай, в Америку, в Бомбей и Калькутту. Говорю тебе, можно пойти в прошлое.

- Но дорога?

- А! В этом вопрос! Дорогу знаю только я! Подлинная, но чертовски трудная...

Он встал и прошелся по комнате.

Мамонич не очень-то прислушивающийся к разговору, так как он не был нов для него, рассматривал альбом на столе и позвал Яна. Тот нехотя встал от Ягуси и подошел к другу. Громадная потертая книга в переплете из черной твердой кожи с застежками очевидно азиатской работы содержала лица, костюмы, сцены и виды различных стран. На каждой странице была дата. С удивлением Ян нашел здесь голову Понтия Пилата.

Увидев последнего, доктор вдруг воскликнул:

- А! Пилат! Бедный Пилат, слабый характер погубил его! Это был не злой человек, но он странно поддавался чужому влиянию; даже жена водила его за нос; притом он слишком заботился о популярности, о мнении толпы! Пилат это символ людей, которые ничего не делают сами по себе; в корне они, быть может, хороши, но благодаря бесхарактерности становятся орудием злых.

Дата, помещенная под Пилатом, была историческая, на год раньше страстей Христовых; приписка с натуры делала этот рисунок непонятным. Ян и Тит взглянули друг на друга.

- А, а, и вы, как видно, считаете меня сумасшедшим! - воскликнул доктор Фантазус. - Ха, ха!

- Ведь не станешь же ты отрицать, - перебил Мамонич, - что рассказываешь нам несколько странные вещи.

- Может быть, они и странны для вас, привыкших всю жизнь смотреть лишь под ноги. Все, чего мы не знаем, кажется нам впервые странным. Если бы ты никогда в жизни не видел червяка, мухи, не слыхал о них и вдруг их увидал - не правда ли, ты бы их принял в первый момент изумления за воплощение Великого Духа?

Вдруг заметив Ягусю, воскликнул, опомнившись:

- Ягуся здесь! А мы болтаем Бог знает о чем! Вот, оставим это лучше, а развеселим больного глазами каштелянши. Бедный Ян! Что за болезненная офтальмия!

- Прошу вас, если вам действительно жаль меня, не напоминайте мне об этих глазах.

- Напротив, надо тебя лечить насильно. Я давно знал каштеляншу, - добавил доктор Фантазус. - Я ее встречал при дворе Клеопатры.

Приятели украдкой взглянули друг на друга.

- И сознаюсь, - продолжал Фантазус, - что она ничуть не изменилась с того времени. Я рисовал тогда ее портрет: посмотрите на тысяча второй странице, в костюме, который она тогда одевала. Убор на голове незначительно лишь ее изменяет.

Ягуся с любопытством нагнулась над книгой, а Ян не мог сдержать возгласа удивления, увидав рисунок в египетском костюме, но так живо изображающий Эльвиру, что он оттолкнул его с отвращением и страхом.

- Если хотите, я расскажу вам даже ее историю. Отец ее был жрецом бота Манду в Хермонтисе, бога одного из египетской Троицы. Клеопатра увидала ее во время празднества и взяла ко двору. Стреляла она черными глазами так удачно, что Марк Антоний слегка в нее влюбился. Но так как любовь у древних была не очень требовательна, то, скоро насытившись, бросил ее. Из Рима, куда она попала, увез ее на север какой-то воспламенившийся сарматский царек. Презирая этого варвара, она уехала с ним единственно ради того, чтобы избавиться от неизлечимой скуки видом страны, так прекрасно описанной Геродотом. Но в Сарматии Геродот показался ей таким же путаником и легковерным передатчиком басен, какими нам кажутся Веньямин из Тудели и Марко Поло. Представьте себе скучающую женщину в древней дикой Сарматии! Царек не мог с ней ничего поделать; он переезжал с ней с берегов старого Тира в Колхиду, возил ее даже в страну, где по словам старого Геродота - беспрестанно падающий пух закрывает мир от людей; ничто не помогло против хронической скуки. Но наконец нашлось развлечение, которое подействовало. Где-то над озером Белых коней находился дворец царька. Там стонали в цепях толпы военнопленных. Ежедневно перед ней ставили одного пленника. Она до тех пор смотрела на него, смотрела, смотрела, пока не умертвит взглядом. Надо вам знать, что существует взгляд, который убивает. В средние века эту силу взгляда символизировал Василиск. Добавление к легенде, гласящей, что Василиск может быть побежден только собственным отраженным взглядом, означает, что нечувствительность к этому взгляду отнимает от него силу и обращает ее на убийцу.

В точности не знаю, что случилось потом с каштеляншей; если не ошибаюсь, ее видели при дворе Франциска I; наконец, она попала в Париж, когда воеводиц кончал там свое воспитание под руководством какого-то шалопая, и вышла за него замуж... Глаза ее, глаза Василиска, ее мания, - продолжал доктор с самым серьезным видом. - Она их испытывает на всех, обладают ли той же силой, что и раньше. На мужа уже не действуют, но на новичков! Хочешь победить? - спросил Яна.

- Победить, то есть забыть, - сказал Ян; - другой победы эта борьба не стоит.

- Нет, надо ее исправить. Дам тебе талисман.

Он указал на Ягусю, а та покраснела со стыда и повернулась, грозя отцу.

Доктор расхохотался. Подали чай в небольших китайских чашечках на изящном лакированном подносе. Все здесь было фантастично, странно, красиво и совершенно неожиданно.

Фантазус ходил по комнате в прекрасном настроении.

- Чувствую, - сказал он, - будет буря. Это меня очень радует: по крайней мере, несколько нашумит и освежит воздух; хорошая погода наскучивает.

- А! Буря! Буря! - воскликнула Ягуся, подбегая к окну. - Я так ее боюсь! Вероятно, не буду спать всю ночь!

- О, не сегодня еще будет буря, - через три дня в полдень.

- Откуда же ты знаешь?

- Падающие звезды, то есть то, что вы называете этим именем, падают уже несколько вечеров в стороне, где собирается буря. Это ее посланные, которые идут за ней и вернутся с громами.

Пока доктор разговаривал с Мамоничем, Ян опять подошел к Ягусе. В тихой беседе с ней он находил покой, ему было легче; возвращалась свобода и веселье прежних дней, уменьшалось страдание. Сердце опять билось в груди, но иначе, совсем иначе, чем в то время, когда его разжигала Эльвира своим дьявольским взглядом. То впечатление было адским желанием, это - небесным блаженством и покоем.

- Помнишь голубя? - спросил ее тихо.

- О, как же! - ответила она. - Три дня спустя после твоего ухода голубь из моих рук улетел на твое окошко, но там его поймала и убила Мариетта. Я долго его оплакивала. Потом мы переехали на другую квартиру. Старик Батрани, я часто видела, приходил в твою комнатку и задумчиво, спрятав лицо в руки, не знаю - плакал или горько задумывался. Иногда сынок садился ему на колени и они ласкали друг друга, пока их не гнала Мариетта из этого ненавистного ей уголка. Вскоре, я слышала об этом от соседей, усталый старик-художник перестал совершенно говорить. В течение нескольких месяцев никто не мог слова от него добиться, даже любимые дети; наконец, он умер. Его смерть была, может быть, ужаснее жизни: умирающий, сброшенный с постелью на пол, видел, как жена везде искала после него денег, как собирала вещи и, не гладя даже на него, добивала его проклятиями и криком. На похороны не разрешили пойти даже детям. Старшего сына мать заперла на ключ; ребенок выскочил в окно и побежал за гробом босиком, в одной рубашке. Весь город плакал, глядя на это; мать высекла его розгами.

- Говоришь о Батрани? - спросил вдруг доктор, присоединяясь к разговору. - Знал я его, знал: славный малый, но бедный человек. Я знал его несколько раз.

- Как же так? - воскликнул Ян, забыв об эксцентричности доктора.

- Да, юношей в Греции, потом взрослым в Риме, мужчиной в эпоху Медичи, наконец, стариком уже в Вильно. Он носил разные имена. Его называли, я помню, Клеантом из Делоса, потом вольноотпущенником Лицином, затем... э, не важно, как! Ему подобные всегда бывают убиты своими же, судьба выбирает орудием мучения то брата, то жену, то детей. Батрани грек умер от сына, римлянин от развратницы гречанки, итальянец от завидующего его таланту отца, наш от жены, - так должно было случиться. Добряк Батрани, мир ему!..

- Но я вижу, что вы собираетесь уходить, - продолжал Фантазус; - действительно, уже поздно. Приходите же ко мне завтра, будем видеться почаще; вы мне, а я вам могу пригодиться. Вы ничего не помните, а наша дружба началась еще в тюрьме Сократа, когда мы там все встретились перед тем, как учитель осушил бокал с цыкутой. Ты, милый Ян, был Цебесом, не помнишь? Ты, Ма-монич, Ктезином из Пеании.

- А ты, доктор?

- О, я, - ответил он серьезно, - был тогда Эврипидом и хотя Платон не упоминает обо мне в числе свидетелей великой кончины, но могу засвидетельствовать честным словом, что велел Эскулапу зарезать в жертву петуха, о чем после писали, отрицая даже факт! Неблагодарный Платон! Но мы с ним были тогда не в лучших отношениях; прощаю его от всего сердца! Хотя говоря по правде, я во многом помог созданию Диалога. Поверьте мне, хронология Эврипида до сих пор неверна, я это лучше всех знаю. Спокойной ночи!

С этими словами он закрыл дверь, но Ягуся, сквозь щель запирающихся дверей, взглядом попрощалась с Яном. Ян ушел гораздо более спокойным, убаюканный ее голубым взором.

- Что ты думаешь относительно доктора? - спросил Мамонич, когда выходили со двора.

- Ничего не понимаю, сумасшествие, оригинальность, какой-то расчет...

- Подожди еще составлять окончательное мнение.

- Доктор, как вижу, богат?

- Никто ничего не знает. Ходят о нем самые противоречивые слухи: одни утверждают, что у него сокровища Креза; другие говорят, что он вожак разбойничьей шайки; третьи, что он беден, что даже в долгах. Он сам постоянно жалуется на свою бедность. Живет скромно; все его богатство в этих коллекциях, которые ты видел.

- Но и это чего-нибудь стоит.

- Конечно, - сказал Тит, - для знатока...

- Непонятная личность.

В раздумье дошли до дверей Яна и пожатием руки попрощались. Ян нашел у себя лакея каштелянши, который попросил его завтра по важному делу явиться во дворец Огинских, где она до сих пор жила.

Утром Мамонич как всегда пришел и застал Яна в жаркой борьбе с самим собою - идти или не идти во дворец Огинских. Он знал, что Тит скажет ему: "Не ходи"; поэтому, ничего ему не говоря о приглашении, около полудня, все еще борясь с собой, оделся и вышел из дому, не зная, куда пойти. Пошел во дворец Огинских!

Какое дело могло быть у каштелянши? После странного прыжка из их дома, мог ли он опять туда войти? Должен ли он был не послушаться и отбросить то, что могло быть воззванием поздно опомнившегося сердца? Ему стыдно было людей, которые могли принять его за сумасшедшего. Несколько раз он подходил ко дворцу и возвращался; наконец, вооружившись отвагой, гордостью и равнодушием к насмешкам, если бы с ними встретился, быстро вошел на лестницу, прошел переднюю, не смея взглянуть на прислугу, и очутился в зале. Но здесь не было никого. Ничего не различая, он притворялся, что равнодушно рассматривает картины, развешанные по стенам, и прочие мелочи, когда зашелестело шелковое платье и вывело его из притворного занятия.

Он молча повернулся. Каштелянша стояла, надевая черные шелковые перчатки, и своим упорным взглядом посматривала на художника.

- Я велела вас пригласить, - начала она. - Мой портрет остался у моего прежнего мужа... хочу иметь другой.

- Я рад бы удовлетворить вашему приказанию, - ответил Ян, - но я убедился, что ваш портрет не представляет для меня ни легкой, ни вполне безопасной работы.

- Почему же она опасна? - ответила гордо устами и нежно глазами Эльвира. - Будете писать, будете писать, я хочу этого и жду.

- Нет, пани! - собираясь с храбростью, решительно произнес художник. - Я еще болен и едва поправляюсь, может быть никогда не верну утраченного здоровья. Мне велели отдыхать. Не зная причины приглашения, я явился согласно приказанию; но выполнить ваше желание, по крайней мере, теперь, я не в состоянии.

- Очень жаль, - ответила с гримасой женщина. - Я непременно хотела иметь портрет вашей кисти, так как ценю большой талант, равного которому мы здесь не имеем.

Ян поклонился.

- Портрет - это столь обычно, столь избито, - тихо промолвил Ян под впечатлением внезапной мысли. - Если б вы захотели иметь свой бюст, я знаю скульптора, который бы прекрасно это вылепил.

- Бюст? Правда! Это гораздо менее принято. Пришлите же мне этого господина, который сумеет его сделать.

Не глядя уже на каштеляншу, которая упорно преследовала его черными глазами, Ян попрощался и быстро ушел. В дверях еще простилась с ним взглядом барыня, испытывающая свои силы. Но вчерашняя встреча с Ягусей была действительно щитом для Яна. Он чувствовал, что очарование наполовину исчезло. Но все-таки взволнованный, он поторопился к Мамоничу, который жил отдельно.

Тит занимал в это время две комнаты в домишке на Бакште, над трактиром; в них царствовал замечательный беспорядок. Ян нашел его лепящим из глины громадного льва. Все еще эта группа Геркулеса поглощала его исключительно. Увидав Яна, который редко приходил к нему, Тит быстро набросил на начатую работу мокрые тряпки и встал, спрашивая глазами, что его сюда привело.

- Ты пришел сюда за мной; говори же, что тебя привело ко мне?

- Месть!

- Месть! Мне! Ха! Ха! Что же я тебе сделал?

- Ты! Ничего, но ты не знаешь?

- Знаю великолепно, что сегодня утром ты опять был у этого дьявола, каштелянши.

- Хочет опять иметь портрет.

- А, понимаю! А ты согласился?

- Нет! Нет! Нет! Напротив, я сказал, что еще нет сил работать; я уговорил ее заказать бюст.

- Так! А меня хочешь подвергнуть огню ее глаз?

- Предупрежденный, ты отомстишь за меня.

- Кто знает, хватит ли у меня сил!

- Тит, дорогой! Ради меня! Сделай это ради меня! Согласись, иди, а когда эта сирена будет преследовать тебя своим взглядом, верни ей за взгляд взгляд, но холодный и удивленный. Пусть бесится бессильная. О, у меня еще болят раны.

- Так любишь ее еще?

- Нет, но хочу отомстить.

- Это все-таки немного любовь.

- Сделаешь же для меня, о чем тебя умоляю?

- Не знаю; не вижу надобности идти навстречу опасности, когда ничто не заставляет.

- Ради меня, Тит!

- Она меня, верно, не будет обнимать взглядом, а даром работать...

- Даром! Даром! Кто же тебе это говорит! Я уверен, что заплатят прекрасно.

- О, не это мне нужно.

После долгих переговоров Тит, наконец, дал себя убедить. Одетый скромно, но прилично, часа два спустя явился во дворец с холодным, уверенным и храбрым видом. Каштелянша встретила его улыбками, ужимками, стала расспрашивать, но не сумела разгладить морщины на лице стоика. После получасового разговора Мамонич ушел, оставив ее почти сердитой.

Час спустя принесли глину и тот небольшой помост, которым пользуются для моделирования небольших статуэток и бюстов.

Хладнокровно, наморщив брови, стал скульптор лепить голову, обозначил массами шею и грудь. Каштелянша впивалась в него глазами.

Несколько раз встретив этот взгляд, Мамонич равнодушно и серьезно сказал:

- Ясновельможная пани не знает, вероятно, или забывает, что бюст не нуждается в глазах и почти их лишен. Этот столь красивый для художника взгляд потерян для меня и только приводит в отчаяние, так как я не сумею его ни выделить, ни вылепить. Жалею, что я не художник.

Женщина поджала губы, но на минуту отвернувшись, опять принялась затем за свои обычные опыты. Она встретила суровый и нахмуренный взгляд Мамонича, так что принуждена была, почти рассердившись, отвести глаза. Мамонич делал вид, что весь поглощен работой. Еще раз, не сдаваясь, она нежно взглянула на Тита. Тит улыбнулся.

- Чему вы смеетесь?

- Вы меня простите, если скажу.

- О, почему бы это могло меня обидеть?

- Тогда скажу откровенно. Я удивляюсь силе и красоте взгляда и жалею, что не могу передать его в бюсте. Редко встречаются подобные глаза. Но, к несчастью, все бюсты имеют почти одинаковый взгляд. Только изгибом бровей и формой век мы можем несколько оттенить характер глаз. Но ясновельможная пани слишком привыкла, позируя для портрета, направлять таким образом взор, который столького стоил моему другу Яну.

- Художнику? - спросила она небрежно.

- Да! Этот бедняга пытался непременно схватить этот взгляд для картины, которую пишет. Странный это, в самом деле, человек: пылкий, когда дело касается искусства, ледяной по отношению к людям! Никогда не забуду, как, когда ему, наконец, показалось, что уловил тайну этих глаз, выскочил, как сумасшедший, в окно и побежал домой писать картину.

- Писать? Картину? - повторила, краснея, кастелянша.

- Никак не мог уловить этот взгляд, забывал его, когда уходил и отчаивался. Иногда, потеряв надежду, смеялся над собой и над своим странным упорством.

- Значит, он изучил мой взгляд, чтобы им воспользоваться с такой целью? О! Это негодный поступок!

- Художнику это извинительно: он берет, где может, формы и выражения. Так мы над ним смеялись, и он сам над собой. Ведь, несмотря на кажущуюся нежность, которую он великолепно разыгрывает, когда пожелает, это несравненный насмешник.

- Он! Насмешник!

- А, пани, не знаю никого более безжалостного, в особенности по отношению к женщине.

- И какую же картину он писал?

- Вечер у Аспазии.

В ответ на эти слова каштелянша, обиженная, дрогнула на диване.

- Надеюсь, - сказала она, - что мой взгляд...

- Хотел непременно дать его Аспазии, глядящей на какого-то холодного философа, камень, который нельзя было разогреть и тронуть.

Каштелянша вскочила на ноги.

- На сегодня довольно! - сказала она с гневом, который пыталась скрыть, изменившимся голосом и с пылающим взором. - Завтра мне придется уехать, поэтому...

- Я велю унести эту голову, чтобы не засохла, - промолвил Мамонич.

Уже уходя, у порога встретился он со взглядом нежным, страстным и в то же время выражающим почти отчаяние. Но он пожал лишь плечами и ушел.

После этого сеанса, довольно продолжительного, он вернулся домой усталый, измученный и должен был лечь. Этот сильный человек чувствовал себя, однако, тоже задетым и теперь понимал всю историю Яна!

- Ну что? - спросил его художник.

- Что? Чувствую, что продолжай я туда ходить, я тоже сошел бы с ума от этого взгляда, который она и на мне, бедном, испытывает. Но на сегодня у меня сил было достаточно, я разыграл комедию и отомстил за тебя.

- Как так?

- Я объяснил кастелянше, что ты изучал ее взгляд для картины с Аспазией; она теперь бесится против тебя. Я представил тебя насмешливым, безжалостным, скрытным и холодным. Она должна тебя возненавидеть. Больше я туда не пойду. Кажется, она тоже дала мне неограниченный отпуск, как невоспитанному медведю. Я провел жизнь, не зная, сколько прелести дает женщине красивое платье, хорошие манеры и окружающая ее атмосфера богатства и роскоши. Я знал женщин таких, какими их создал Бог, а не какими их сделал мир, люди и цивилизованное общество. Я чувствую, что у ног этой новой для меня и неизвестной мне женщины я мог бы пасть. Если же я полюбил бы, то раз навсегда, вечно. Не хочу напрасно подвергаться опасности, когда она неизвестна. Даже для тебя этого не сделаю, не пойду!.. Не знаю, знаком ли ты, - добавил он задумчиво, несколько погодя, - с легендой о св. Мартиниане. Как художник, ты не должен бы выпускать из рук жизнеописания святых и мартиролог; ведь нигде художник-христианин не найдет столько сюжетов для картин. Они вдохновили величайших художников лучшими творениями: Рафаэля, Рибейру, Фра Анжелико, Гвидо, Караччи, часто Тициана, Пальма, Беллини, часто даже наивных голландцев и методических немцев. На каждой странице найдешь здесь сюжет, полный выражения, а выражение - это новая цель возрожденного искусства. Греческое искусство искало лишь красивой линии для изображения своей мысли; оно идеализировало тело и его формы, больше ничего. Новое, не отказываясь от формы, пользуясь линией, пробивает внешнюю форму и выводит наружу душу, мысль, словом: выражение. Выражение обозначает, что новое искусство заговорило, раскрыло уста; старое было красиво, но немо. Но вернемся к легенде. Я прочел ее однажды в раскрытой книге, которую 13 февраля нашел в какой-то монастырской приемной, и с тех пор она беспрестанно приходит мне на ум, а сегодня больше, чем когда-либо. В этой легенде большое нравоучение, а мне и тебе оно необходимо перед лицом этой женщины! Послушай:

"Мартиниан, по-видимому, родился в середине четвертого столетия, в Палестинской Кесарии. Это была эпоха горячей веры, и нет ничего удивительного в том, что наш юноша в восемнадцатилетнем возрасте, воодушевленный примером стольких святых, отправился в ближайшую пустыню. Слава удивительной набожности молодого отшельника вскоре разошлась по стране, и народ, с удивлением взирая на его строгий образ жизни, на святость, незапятнанную, кажется, никакой мирской мыслью, никаким даже воспоминанием прошлого (так как его не было), толпами отправлялся в пустыню, прося у него благословения.

В Кесарии в то время жила куртизанка, по имени Зоя, богатая, как Лаис, подарками любовников, еще молодая, красивая, что греческая статуя, и так привыкшая к победам, что даже не умела в них сомневаться. Каждый обольщенный ее взглядом, голосом, обещаниями ласк, падал ниц перед прелестницей.

Однажды, во время одной из тех веселых вечеринок, когда тысячи неожиданностей является в мысли и на устах, Зоя, смеясь, утверждала, как некогда знаменитая гречанка, - что не найдется человек, которого она не покорила бы, не искусила, будь это даже святой. Над ней стали смеяться, стали спорить, а так как ближе всех в памяти был пустынник Мартиниан, то на него указали Зое, как на непобедимого. Зоя, которая его видела, а может быть тайно питала к нему страсть, живо и решительно вскричала, что повергнет в прах его добродетель и сделает его своим любовником.

- Это солома! - сказала она с улыбкой. - Приложи к ней огонь, загорится легко.

И в тот же момент собирает свои драгоценности, богатые платья, пояса, накидки, венки и, надев на себя костюм нищенки, закрыв лицо, в бурю и непогоду, мчится в пустыню Мартиниана.

Является перед его хижиной и с плачем просит приюта, пустынник, не ожидая измены, отпирает дверь, принимает ее, кормит и раскладывает огонь, чтобы высушить платье. Между тем, Зоя снимает мокрые лохмотья, втихомолку одевает принесенный костюм и во всей своей красе атакует человека, который, начав каяться в восемнадцать лет безгрешным, был еще полон страстью, боролся с нею, как с врагом, а покорить не мог.

Мартиниан, испуганный, взволнованный, наконец, увлеченный взглядом куртизанки, привыкшей разжигать холодных и искушать равнодушных, пал.

Зоя осталась с ним и уже не думала победоносно возвращаться в Цезарею; пустыня ей полюбилась.

Но почти в момент падения пустынник стал терзаться. Мартиниан мучился своей слабостью и плакал над ней, не будучи в силах победить. Однажды вечером к нему по обыкновению пришли просить благословения; он сознавал себя недостойным дать его, заперся в келье, плача, и разложив большой огонь, в виде наказания, вложил в него свои ноги.

Пришла Зоя.

- Что это? - спрашивает она в испуге.

- Я пробую, - отвечает пустынник, сумею ли выдержать адский огонь, так как он меня не минует.

Тронутая куртизанка падает перед ним на колени; это великое добровольное мучение, эта мысль о падении, живущая в грехе, в одну минуту просвещает ее. Зоя из язычницы куртизанки становится ревностной христианкой".

- Какая картина, Ян! Не правда ли?.. Но это только половина легенды, вторая еще красноречивее.

"Мартиниан проводил Зою в монастырь Павла в Вифлеем; сам же, видя насколько следует избегать искушения, когда все мы бессильны и никогда не можем себе доверять, отправился на необитаемую морскую скалу, куда рыбаки ежедневно привозили ему рыбу, хлеб и пальмовые листья на маты, постель и для ручных работ.

Долго, долго жил так пустынник. Вдруг однажды разразилась буря; корабль недалеко от берега разбивается в темноте на скалах. Одно живое существо, спасшееся при крушении, протягивает руки к Мартиниану, не имея сил самому взобраться на скалу и спасти жизнь. Это молодая, прелестная девушка.

Пустынник спасает ее, отдает ей свою пещеру и все, что имел, но не решается остаться вместе. Одиночество с женщиной никогда не безопасно. Воспоминание о первом падении дает ему указание. Он оставляет спасенную девушку, а сам бросается со скалы в море, не зная, найдет ли в нем смерть или только новую жизнь. Берег был близко, и Мартиниан доплыл. Долго еще после этого он жил и умер, кажется, в Афинах, имея от роду пятьдесят лет".

- Не служит ли эта легенда великим нравоучением, что часто единственное спасение в бегстве? Да, мой Ян! В первую минуту надо бежать, потому что после, кто знает, хватит ли сил? Кто знает! Если бы Мартиниан остался подольше со спасенной им девушкой, не пал ли бы он вторично? Эта прекрасная легенда вспомнилась мне опять сегодня, когда я почувствовал жар в груди, разгорающийся под взглядами этой женщины. Я бегу, предпочел бы даже утопиться, чем остаться с нею, подвергаясь огню ее глаз. Ян улыбнулся и спросил:

- Давно ты стал таким набожным?

- Набожным? Я всегда таков, в глубине души, но этим не хвастаю. Здесь же вопрос касается вовсе не набожности. Для себя я предпочел бы искреннюю девушку с улицы, которая взглянет, когда будет чувствовать и захочет выразить мысль взглядом, и сегодня меня полюбит, а завтра бросит, чем этот идеал обмана, женщины без сердца, что-то вроде ожившей статуи, для которой я не сумел бы стать Пигмалионом, а страдать ради нее должен был бы!

Сказав это, Тит поднял лицо, на котором виднелось глубокое волнение,

- Прости меня, Ян!

- Это я скорее должен просить у тебя прощения.

- Пусть каштелянша ищет, где хочет, цели для своих стрел, а мы оба уйдем. Повторяю, это женщина без сердца. Она стреляет птичек, пробуя, хорошо ли бьет ее оружие; а падет кто-нибудь, ей какое дело?.. Пойдем к Ягусе, это нас успокоит.

По пути в квартиру доктора встретили его в обычном черном костюме и громадной шляпе. Он приветствовал их с веселым лицом. Тит сейчас же рассказал ему о начатом бюсте.

- Да, да, - серьезно промолвил доктор Фантазус. - Она все та же, черта в черту, какой я ее знал при дворе покойной Клеопатры, та же. Но есть средство против нее.

- Какое?

- Я говорил вчера: презрение и насмешка! Единственное отверстие в ее сердце ведет этой дорогой, кто бы пожелал ее сердца.

- Есть ли у нее сердце?

- Есть. Но видите, сердце на сердце непохоже. Мы с Галеном делали опыты над человеческими сердцами. Не поверите, какое в них разнообразие. Не так разнообразны носы, рты и лица. Есть сердца большие, сердца малые, тесные, высокие, но узкие, широкие, но низкие, округлые, квадратные, треугольные, звездчатые, твердые и мягкие, губчатые и т. п. Случалось мне, однако, анатомировать людей, у которых совсем не было сердца, а на его месте была маленькая частица концентрированного мозга, который великолепно функционировал, производя одновременно кровь и мысль. Эти люди не обладали чувствами, но их холодные мысли все имели зато чувственную кровяную окраску: они прекрасно делали вид, что у них сердце. Знал я одну женщину, которая всю жизнь считалась самым нежным созданием: вздыхала, стонала, вращала глазами, казалось - страдала за всех, ради всех. Однако в жизни она ничего никогда не сделала для других иначе, чем языком, но ее эгоизм великолепно прикрывался нежностью, слезами и т. п. Она умерла, пользуясь репутацией самого нежного в мире создания; только после смерти мы убедились, что у нее не было сердца. В одну грудь ведет чувство, другие можно покорить мыслью, иные гневом. Есть женщины, которые начинают любить только, когда их ругают; более строптивых иногда приходится поколачивать. К женщинам, которых можно победить лишь превосходством холодной насмешки, принадлежит и каштелянша; но поверь же мне, это не очень-то любопытный экземпляр женщины. Глаза ее одни могли бы пригодиться для коллекции.

- И линия профиля! - добавил Тит.

- О эти линии вовсе не новы. После греческих медалей есть ли что-нибудь в этом роде новое и красивое? Сомневаюсь, в особенности, что касается профиля.

- Чело, - ответил Тит, - чело красивое и возвышенное, которого не знала древность. Души и чела вообще недоставало языческому миру, но в женщинах Греции и Рима отсутствие чела наиболее сильно свидетельствует, что эта цивилизация отказывала им в душе и воле, в мысли. Древние красавицы почти лишены лба; они были поэтому немного животные. Есть лица, утверждающие, что лишь 1800 лет как появились наши красивые лбы; их создала новая эра, новые мысли, которые раздули и увеличили череп.

- Может быть, - задумчиво ответил доктор Фантазус. - Но Сократ и Платон, даже Диоген, насколько могу себе это припомнить, имели красивые и высокие лбы.

- Лысые; но у женщин в древности лоб отсутствует.

- Отчасти это верно, так понимали женскую красоту без мысли. Но все-таки не думай, что медали, мозаики, статуи и т. п. памятники, замыкающиеся в определенных, принятых типах, были всей правдой о древности. Я, который там побывал, я видел красивые живые лбы, которым не дал бессмертия ничей резец. Таким было (простите! но что поделать против фактов?) чело матери Нерона, хотя на медальонах оно ничем не выделяется, чело героини Лукреции (какие противоречия!) и матери Гракхов.

- Доктор, доктор! - воскликнул Тит. - Объясни же нам когда-нибудь пожалуйста, что значит эта твоя жизнь в прошлом? Что значит часто повторяемая фраза: "Я там побывал"?

- Что? Что я там побывал действительно! - отвечал старик, стуча палкой о землю и стреляя глазами.

- Но как?

- Отправился душой и был.

- А! Значит, только душой! Мы все там побывали понемногу таким образом.

- О, не та-к! - перебил с улыбкой Фантазус. - Я был иначе... Знаю, - добавил он, подумавши, - что люди считают меня сумасшедшим; пусть говорят на здоровье. Но я вам повторяю, я знаю, что говорю: прошедший мир существует каким был, живет! Я это знаю. Каждый, кто нашел к нему путь, может туда пойти и посмотреть. Ни одно мгновение не кануло в небытие. Что жило, живет, может быть более прочно, более верно, чем то, что еще теперь прорабатывается, и что мы называем нашей жизнью. Пророк заглядывает в будущее, пророк может побывать и в прошлом; так как все, что было, что есть и что будет, можно описать одним только есть. В середине этого неподвижного круга пробегает время, которое с высоты кажется неподвижным, а вблизи - мчащимся. Так мельничное колесо вращается, в своей скорости вращения, достигая почти неподвижности. Но вы меня не поймете! Оставим это! Оставим!

Он заложил палку за спину, опустил голову, и так медленно они шли по направлению к дому доктора. Подошли к базальтовому сфинксу, и доктор с улыбкой указал на него Яну.

- Такие люди, как Батрани, - сказал он, - или, вернее, Бат-рани должен был видеть в сфинксе символ женщины, не так ли?

- Откуда ты это знаешь? - спросил Ян изумленный, чуть ли не с испугом.

- Откуда? Я все знаю, - возразил доктор. - Или, по крайней мере немногого мне не хватает для этого. А сфинкс не есть сила воли женщины. Это символ всей языческой эры. Красивое лицо символизирует понятие красоты, чувство материальной прелести, чувство очертаний и формы; крылья означает поэтическое стремление ввысь этой эпохи, ее философские мечтания; тело животного означает отсутствие духа. Сама фигура, само уродливое соединение двух природ: человеческой и звериной, говорит нам ясно, что ревность делала из человека немного скота. Только с христианства начинается человек - дух. Боги, символы древности, одевались в звериные шкуры, чтобы явиться в соответствующем эпохе одеянии. Эта форма получеловеческая, полузвериная означает также сильную связь первобытных эпох со всей природой. Инстинкт, этот дар, утраченный с развитием разума, привязывал еще человека к груди матери природы, плодородного соска которой он не выпустил из уст до сих пор. Теперь у нас есть разум, но нет уже инстинкта. Правда ведь?

Ян вздохнул, посматривая на сфинкса.

- Сядем на крыльце, - сказал Фантазус, - и если вам интересно, я расскажу историю сфинкса. Тот, который перед вами, является изображением самого знаменитого фиванского сфинкса, которого Гесиод называет порождением чудовищ Ехидны и Тифона. Особенности фиванского: голова и грудь девушки, когти льва, тело собаки, хвост дракона, крылья птицы. Не изображение ли это натуры, головой которой является человек? Не знаю. Сердитая Юнона посылает его в Фивы: на Фикейской горе появляется всеуничтожающий сфинкс; он подстерегает прохожих и задает им загадки. Не так ли и природа подстерегает нас со своими вечными загадками и убивает, как сфинкс, тех, кто их не разгадал? Не так ли в последний день, когда человек разгадал природу? Ее таинственные и кошмарные чары исчезли с его глаз, как исчез сфинкс, когда Эдип сказал ему разгадку... Словом, загадкою сфинкса был человек. Так в человеке разрешается цель творения, вся природа. Сфинкс, как говорят, спрашивал прохожих: "Какое животное утром ходит на четвереньках, в полдень на двух ногах, а вечером на трех?" Эдип ответил: "Это животное - человек, в детстве ползающий, идущий самостоятельно в полдень жизни и опирающийся на палку в старости". А человек Эдипа - это была история трех эпох, непрерывно повторяющихся в истории человечества. Имя сфинкса происходит от греческого слова сфингейн, - поставить чем-нибудь в тупик; не мало тоже потрудилась древность и новая наука над разгадкой этого символического чудовища. Павзаний переделал сфинкса в дочь Лая, вооруженную тайной дельфийского оракула; другие сделали из сфинкса атаманшу разбойничьей шайки, опустошавшей Фиванские земли! Добряк Диодор, родоначальник тех, которые силятся все вывести из тела, поклялся, что находили живых сфинксов в стране троглодитов, немного больше обросших, чем на изображениях, но зато очень ласковых и весьма общительного характера. Грекам пришелся по вкусу фиванский загадыватель, и они его не раз изображали на медальонах Антиоха, на оловянных монетах острова Хиоса и т. д. Но они его переделали по-своему и далеки были от разгадки, какую содержало в себе чудовище. У греков сфинкс встал на ноги и не лежал спокойно, как в Египте. Впрочем, в древности, словно для того, чтобы нас спутать, это создание представляли в самых странных и разнообразных видах. Еще одна загадка! Сфинкс Геродота, андросфинкс, женщина в груди, самец в остальном туловище! Опять природа, которую они изображают, ясно видна в этом замысле. Есть андросфинксы бородатые, есть с человеческими руками, но вооруженные острыми и кривыми когтями. Какой-то умница археолог считал их изображением божества! Другой принял его за иероглиф, означающий время разлива Нила и говорящий символически народу: "Под таким-то знаком, в такое-то время будет разлив реки и принесет плодородие вашим полям". Но чего не придумают археологи и умные люди, которые хотят все истолковать на свой лад! Диодор, тоже для истолкования, сказал, что есть живые сфинксы. Что же касается оставшихся нам в наследство от древности, то ведь вы оба были в Риме и наверно видали базальтового сфинкса в вилле Боргезе и красного гранитного в Ватикане, и такого же в вилле Джулия. Знаменитый громадный сфинкс напротив второй пирамиды в Гизах представляет собою кусок отколовшейся скалы. В его хребте два выдолбленных колодца ведут в подземелья. Часто случается видеть на корналинах и старых стеклах сфинкса, опирающегося лапой на мертвый череп.

- Я видел такого во Флоренции у маркиза Рикарди, - промолвил Ян. - Эта идея мне понравилась. Две великие загадки: природа и смерть, жизнь и кончина.

- Да, да! - воскликнул Фантазус. - Жизнь опирается на смерть.

В этот момент Ян положил руку на базальтового сфинкса, лежащего у крыльца, и живо спросил:

- Но разве это базальт? Что-то мне не кажется? Это не древняя работа; разве превосходное подражание.

- Пойдем, пойдем! - перебил доктор, увлекая Яна, и бросил на него пасмурный взгляд; тот не мог продолжать уже исследования. Одна фальшь, открытая в сфинксе, раскрыла ему глаза: он стал замечать, что также и статуэтки, костюмы, оружие доктора, в большинстве, по крайней мере, были тоже искусными подделками. Но он не решался это высказать. Даже негр, казалось, имел выкрашенное лицо, а из-под тюрбана выглядывала прядь гладких волос:

Ягуся, видевшая их раньше в долгой беседе на крыльце, встретила в передней и поздоровалась с Яном, как со старым знакомым, ведя его за собой в свою комнату внизу. Доктор и Тит тоже пошли за ней.

Комнаты Ягуси, после оригинальной залы Фантазуса, поражали своей простотой. Здесь нельзя было найти ничего особенного: пяльцы под окном, цветочные горшки, на полках, но с обыкновенными цветами, белая кроватка с крестом у изголовья, начатые женские рукоделия. Громадная клетка с гнездом голубей, открытая, занимала весь угол. Больше ничего.

Свежий, душистый воздух входил в окно, открытое со стороны сада; тихо здесь было и уютно, а взгляд, встречая знакомые и приятные предметы, передавал душе впечатление тихой свободы и девичества. Доктор казался здесь как бы не на месте: он вертелся, казался расстроенным, скучным. Его фигура, так гармонирующая со странной меблировкой залы, здесь казалась совершенно чуждой, поражала как что-то фальшивое. Минуту спустя, увидев, что Ян облокотился на окно и поглощен разговором с Ягусей, Фантазус взял под руку Тита и сказал:

- Пойдем ко мне, оставим их одних; я здесь словно обокраден.

Впервые Мамонич входил в комнату доктора, столь же странно обставленную, как и зала наверху. Вторая комната сзади была заложена железным шестом и заперта громадным замком.

В той комнате, куда вошли, стоял громадный стол и висело чучело аллигатора (как на старых картинах), и зуб какого-то допотопного гиганта. У стен стояли шкафы с банками, баночками и целой аптекой; наверху в больших стеклянных сосудах мокли чудовищные животные и странные плоды. Высокое кресло стояло у стола, два поменьше рядом.

- Сядем, - сказал доктор. - Это моя рабочая комната; дочери никогда сюда не вожу. К чему ей грязные тайны жизни! Беден тот, кто должен в них углубиться! Заглядывает в чужие кишки, а своими переваривать не может. Естество страшно, чудовищно часто на глаз, а красиво; но красоту в чудовищах и неудавшихся его плодах заметит только глаз мудреца. Юности достаточно видеть все извне и верить во всеобщую гармонию, в чудесное великолепие природы; зачем ей заглядывать вовнутрь? Она бы мучилась, пытаясь найти привлекательность в людях, творениях, непонятных для нее событиях, непонятных, и в тоже время страшных и громадных. Это возраст, который не годится отравлять более суровыми мыслями... Мы и так ведь слишком рано пробуждаемся!

Эти слова доктор Фантазус договаривал с оттенком печали, когда с шумом остановился у дверей экипаж и лакей в ливрее закричал у дверей:

- Здесь доктор?

- Я здесь! От кого?

- От каштелянши...

- Хм! Что с ней? Больна?

- Не знаю! Больна! Меня прислали за вами.

- Лежит?

- Нет, ходит, но в жару и быстро произносит какие-то непонятные слова.

Доктор взял шляпу, палку, баночку и уехал, говоря Титу:

- Ждите меня.

Тит пошел в комнату Ягуси, где нашел тех все еще у окна играющих с голубком, напоминавшим им первое знакомство. Они не тронулись с места, видя его входившим.

Не мешая им разговаривать, он уселся у стола и стал перелистывать книги с картинками, которых там было полно. Великолепные старые гравюры, данные доктором Ягусе для забавы, и пауки были для Мамонича достаточным развлечением.

- Что с доктором? - спросил Ян после некоторого времени.

- Поехал к больному.

- Как это странно, - шепнула с улыбкой Ягуся, - моего бедного отца все считают ненормальным; но когда кому худо, каждый в отчаянии приглашает его к себе.

Карета с Фантазусом остановилась у дворца Огинских. Медленно, важно вошел странный доктор в зал. Одна лампа горела в алебастровом сосуде, слабо освещая комнату. Эльвира быстро ходила, заложив руки, с растрепанными волосами, блестящими глазами; на лице горели два красных пятна; небрежно наброшенное белое платье было помято.

Доктор остановился у порога и спросил по-французски:

- Меня сюда приглашали?

Услышав голос, каштелянша вздрогнула, подошла, внимательно всмотрелась, покачала головой, казалось кого-то узнавала, и сомневалась, не ошибается ли.

- Кто вы? - спросила в свою очередь.

- Доктор Фантазус.

- Доктор! - с ироническим смехом вскричала женщина, подходя к нему поближе и опять всматриваясь. - Вылечи же меня от моей болезни... Скучаю, скучаю, умираю, свет мне надоел... жизнь тянется! Все известно, все испробовано, ничто не влечет... А здесь, - указала на сердце, - пусто, нудно... отчаяние!.. И, - вдруг добавила, - говорят, что я похожа на Аспазию!

- Это неправда, - ответил серьезно Фантазус, как бы всматриваясь в нее, - Аспазия была гораздо красивее и ей жизнь не наскучила, что служит также доказательством большего рассудка.

- Доктор! Что это?

- Истинная правда! Я знал лично Аспазию: между нею и вами нет ни малейшего сходства.

- Я больна, больна! Спаси меня! Посоветуй мне!

- Вы не больны телом, ваша болезнь в душе, - в глазах... - добавил он тише.

Крашевский Иосиф Игнатий - Сфинкс. 4 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Сфинкс. 5 часть.
- В глазах! - Да, вся ваша жизнь перешла во взгляд, да напрасно - вот ...

Сфинкс. 6 часть.
Вследствие этого разговора отправили письма и доверенность, но прошло ...