СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«С престола в монастырь (Любони). 4 часть.»

"С престола в монастырь (Любони). 4 часть."

Старик не спускал с него очей, и когда Власт, набравшись духу, спросил у него - хотел ли бы он принять его веру - ответил ему наклонением головы.

С невыразимой радостью Власт покропил больного водой и, творя над ним крестное знамение во имя единого Бога, благодарил, что первым плодом его апостольства был самый близкий по крови ему человек, его отец. Потом он произнес молитву, которую с напряженным вниманием слушал умиравший; это было наше славянское "Отче наш"... При последнем "аминь", как будто засыпая, Любонь закрыл глаза, и рука, которую держал сын в своих ладонях, начала застывать...

Власт снял со своей груди крест и вложил в коченевшие руки умиравшего. Поцеловав этот символ спасения, Власт упал на колени и начал молиться.

Ярмеж в это время заново наводил всюду порядки и угрозой принудил слуг к повиновению. Когда он вошел в избу, он застал Власта еще за молитвой.

Все заботы были направлены теперь к тому, чтобы похоронить старика по христианскому обряду. В то время хотя и сохранился обычай сжигания останков, но не был уже обязательным. По примеру многих соседних христиан, язычники предпочитали хоронить более дешевым способом. Местом погребения служили, однако, урочища, или места, где ранее сжигались трупы, или лесные полянки...

Власт не мог устроить старику пышных похорон, ибо ему пришлось бы при этом прибегнуть ко многим языческим обрядностям, поэтому он уделил часть рощи за домом, посвятив это место вечному успокоению будущих христиан, и здесь без шума похоронил останки отца своего. При отпевании, которое совершал сам Власт, присутствовал только один Доброслав. Все было сделано втайне и не без опаски, чтобы не вызвать в людях разных толков.

Однако толпа, рассчитывавшая на пышные поминки и пир, обманутая в своих надеждах, начала роптать на то, что сын из мести к отцу похоронил его, как пса, бросив в яму, не совершив при этом ни тризны и не принеся никакой жертвы в угоду богам.

Начиная с дворовой прислуги, все роптали на Власта и злобно на него посматривали, а приятели старого Любоня с угрозой отворачивались от него и знать его не хотели.

Часть этой ненависти уделялась и Ярмежу, который во всем был послушен Власту и выказывал ему свое уважение.

На другой день после похорон во дворе в Красногоре стало пусто и грустно. Ярмеж ходил с опущенной головой и мрачно смотрел на будущее... Дворовые, принужденные к послушанию, смотрели исподлобья на нового хозяина и между собою указывали на него пальцами как на изменника и отступника. Власта это мало тревожило, он решил остаться на месте и, не очень скрывая своей приверженности к новой вере, решил приложить свои старания к ее распространению.

II

Брожение ширилось по всему краю, хотя оно ничем не оправдывалось. По лесам и селениям тихо повторялось, что Власт решил загубить старую веру и что князь явно этому не препятствовал.

Кругом все оставалось по-старому; храмы, кумирни, камни, идолы, жертвенные алтари - все стояло нерушимо. Гусляры по-прежнему бродили со своими песнями, празднества отбывались по древним обычаям, чтимым народом веками. Никому это не возбранялось и не запрещалось, однако всех обуял какой-то страх. С тревогой и опасением поглядывали на город над Цыбиной.

Во дворе появились какие-то подозрительные и никому не знакомые люди, которые замыкались с князем и о чем-то совещались, приходили и снова исчезали... Мешко начал удалять своих фавориток; нескольких повыдавал замуж за воинов с хорошим приданым; остальным позволил искать себе мужей или вернуться к родне.

Старая Ружана уже не имела стольких хлопот, как прежде, со своими подчиненными, стонала теперь, видя, что становится ненужной. Лилия, забившись в угол, плакала, а другие ходили, не зная, что с собою делать. Тем временем приказано было роскошно обновить замок, и в нем работали ремесленники. Хотя никто обо всем этом ничего не говорил и не искал объяснений, что могло это обозначать, однако все догадывались и говорили вполголоса между собою о скором приезде чешской княжны.

Сыдбор в то же самое время, по поручению Мешка, собирал народ и вооружал его, как бы готовясь к войне, хотя на границах всюду было довольно спокойно. Старики только покачивали головою, понимая, что войска собираются не для того чтобы идти на врага, а ради спокойствия у себя дома.

Варга и прочие жрецы советовали покорность и выжидание, так как в данный момент погибло бы без всякой пользы много нужных людей. В лесах устраивали совещания; всем известно было, что делается в замке, но никто не мог сказать с уверенностью, что и когда там думали устроить, так как Мешко по-старому никогда никому не доверялся.

Только в один прекрасный день Мешко приказал перенести из кумирни Иела, что стояла в городе, военную сокровищницу и все драгоценности, которые там находились, в замок, затем, отправившись в священную рощу, велел своим принять статуи, отлитые из драгоценных металлов, и все это отправил в свою сокровищницу в замке. Оставил только одну старую статую и все, что вокруг нее висело.

Никто не знал, зачем он это сделал... Старые сторожа кумирни в недоумении смотрели, но не смели спрашивать. Укладывали в большие корзины всякую утварь, бляхи, драгоценный металл и всякое оружие. Когда по приказанию князя слуги перенесли в замок стоявшие за главным богом все священные статуи, глаза старых волхвов затуманились слезами, они долго смотрели вслед своим богам, пока те не исчезли у них из вида.

Жрецы, бывшие на страже у кумирни, не смели ни спрашивать, ни противоречить: боялись Мешка. Но скрываемая злоба была хуже открытой войны. Если бы вспыхнул бунт, князь сумел бы его задушить; он предпочел бы видеть загоревшееся пламя, которое можно залить водою, чем этот подземный огонь, могущий неизвестно когда и в каком месте вспыхнуть большим заревом.

Народ бурлил. Варга и прочие кудесники старались успокоить и приказывали выжидать; они говорили: не пришел еще час... слишком много собрано войска... настанет время...

Те из полян, которые тайно исповедывали в стране христианскую веру, теперь все меньше скрывали это. Крещеные смело начали подымать головы; их избегали, но никто не решался выступить против них.

Все знали, что в Красногоре, в комнате, в которой скончался старый Любонь, Власт устроил алтарь и что-то вроде каплицы. Проникнуть туда мог только тот, который принял уже крещение, готовившиеся к этому допускались только до ее порога; но слуги, которые туда заглядывали через скважину и щели в комнате, видели, что там стоит непокрытый стол с крестом и двумя подсвечниками, а посередине стола дарохранительница (монстранция), разная медная утварь с водой и всякого рода приборы, назначения которых не знали. Золоченую доску на алтаре принимали за Бога, Которому молились христиане. Все знали, что в известные дни сюда съезжались люди из самых отдаленных мест, и здесь совершалось что-то тайное, и хотя Ярмеж всегда стоял на страже и не допускал дворовых, все-таки им удалось подслушать пение христиан.

Укрывшись в кустах, старые гусляры подсматривали, стараясь запомнить лица и фамилии людей, собиравшихся у Власта, - всем им они клялись отомстить.

Еще явно против них не выступали, но всем этим новообращенным христианам была предназначена смертная казнь, а дворы их присуждены к сожжению.

В семье полян, одной из первых в стране принявшей крещение, убили главу дома, старика-отца, которого неизвестный убийца заколол в лесу, нарочно стараясь попасть ему копьем так, чтобы при этом крестик, который висел на груди, вдавить в тело. Затем у других христиан подожгли дворы, которые, однако, удалось спасти.

У Доброслава сгорели его гумна и сарай, и никто не мог сказать, с какого места и когда начался пожар... Ярмеж, боясь за Красногору, не спал по ночам.

Понятно было всем, что какие-то злоумышленники поджигали дома, поили скот отравленной водой и делали страшные убытки в полях... Но виновников ни разу не удатось поймать.

Так Мешко объявил войну старой вере, которая, казалось, пассивно защищалась, не поднимая головы.

В Познани, в Гнезне и в разных замках собирали вооруженных людей, а в лесных урочищах и в пустынных местах собирались на тайные совещания волхвы и гусляры. Никто явно не объявлял другой стороне войны, но она чувствовалась всюду, и все к ней готовились.

Однажды к Власту прибежал княжеский слуга с приказом явиться в замок... Бросив все на попечение Ярмежа, Власт немедленно отправился туда. На пороге замка его приветствовал Доброслав и, введя его в свою комнату, с веселым выражением лица сказал:

- Отец мой, радуйтесь. Скоро и для нас наступит момент освобождения! Мешко борется еще со своим старым идолопоклонством, но скоро он поддастся. В недалеком будущем приедет Дубравка.

Указав рукою на кумирню и священную рощу, он сказал:

- Там, где теперь народ кланяется болванам, воздвигнется храм Божий. Мешко оттягивает, сердце его еще склоняется к язычеству, жаль ему старых привычек, разнузданности и свободы, в которых он жил; то кажется, будто он уже наш, то вдруг опять становится ярым язычником. Но все же добро возьмет вверх. Остальное сделает княгиня Дубравка. Он не хочет открыто выступать против старых заблуждений, но нам оставляет свободу обращать в христианство. Вас одного мало... нам нужно побольше священников... но откуда их взять? Немцев народ ненавидит, и если бы даже они несли для них спасение, он оттолкнет их, а у чехов много работы у себя дома. Нам нужен человек, который бы своей серьезностью, возрастом, ученостью, благочестием импонировал и руководил князем и нами всеми; надо, чтобы это был человек с большим опытом и с сильной волей.

Доброслав заломил руки, как бы в отчаянии... Власт, вернее, отец Матвей, покорно молчал.

- Вы, кажется, долго жили с немцами, живущими на славянской границе, и вам, может быть, известно, есть ли между их духовниками, знающие наш язык? Князь, который вас призвал к себе, ничего об этом говорить не будет, а только велит вам ехать на границу для разведки, чтобы затем сообщить ему, что там делается, но я вас должен предупредить, что цель вашей поездки - это поиски подходящего духовника, который мог бы впоследствии сделаться хорошим пастырем для нашей области.

- Тяжелое бремя для моих слабых плеч, - промолвил отец Матвей. - Утешаюсь только тем, что не я, негодный слуга Божий, а Святой Дух выбирает того, которого захочет возвысить. Если б я мог пойти в Латинскую землю, а! Оттуда, из Равенны или Рима, я бы привел апостола; но слишком долго пришлось бы здесь ждать всем.

Еще они шептались между собою, как вдруг князь позвал к себе Доброслава, который вместе с Властом отправился к нему; Мешко, поджидавший юношу, милостиво улыбнулся ему.

- Вы нам нужы, - проговорил он. - На границе что-то неспокойно... Герон, или же его наследник, готовится к набегу на нас. Надо высмотреть, как они готовятся, чтобы и нам не быть застигнутыми врасплох. Поезжайте, разузнайте все и вернитесь. Вы знаете их язык и обычаи.

Власт поклонился князю в ноги.

- Милостивейший князь, - сказал он, - ваши приказания исполню, поскольку хватит умения и сил.

- А для путешествия людей и все, что понадобится вам, выдаст Доброслав из моей сокровищницы, - прибавил Мешко.

Власту даже некогда было съездить перед дорогою домой в Красногору; люди, платья, лошади и дорожные припасы были выданы. Таким образом Власт, неожиданно для себя, должен был совершить весьма опасное путешествие, хотя еще несколько часов назад он совершенно об этом не думал. Но так как это было связано с обращением язычников, то молодой духовник ни минуты не колебался. На следующее утро на рассвете он должен был тронуться в путь.

Срокиха, узнав вечером о приезде Власта в замок, поспешила к своему голубчику, хотя с тех пор как узнала, что он христианин, стала к нему менее ласкова и даже побаивалась его. Любовь к питомцу боролась в ней с отвращением к христианству. Старушка плакала, вспоминая судьбу Гожи, Любоня и даже старухи Доброгневы, жалея и ее, несмотря на то, что при жизни мать хозяина весьма скверно обращалась с ней.

Напрасно старая няня допытывалась, зачем он едет, так как всем было известно, что юноша куда-то отправляется по приказу князя, но так как цель этой поездки была тайной, то В ласт не смел ее раскрыть и старушке.

Отряд для путешествия Доброслав составил такой, который не привлекал бы особого внимания. Были выбраны четыре человека, из бывших в немецкой неволе или просто шпионами. Во главе их стоял Рыжий Сулин, самый хитрый из всех людей, служивших при дворе. Он умел в случае надобности прикинуться немцем, сербом, вильком, поморцем или чехом, так как в совершенстве владел языком каждого из этих племен и прекрасно знал их обычаи и нравы.

Он умел даже менять свою физиономию, словно зверь, который зимою покрывается белой шерстью, чтобы не быть заметным в снегу, так и Рыжий принимал облик того, кто был ему нужен. Много раз в жизни он видел занесенный над собою нож, но веселье его никогда не покидало, и поэтому предстоящая теперь поездка ничуть не была ему страшна. Будучи в неволе у немцев, он освобождался от цепей, вылезал из самых глубоких ям, спускался на веревках с самых высоких стен, обманывал самых бдительных сторожей, выскальзывая у них из рук; над вильками и поморцами он явно смеялся. Он мог не спать и кормиться, чем попало... Такими людьми в то время очень дорожили. Ему именно Доброслав вверил начальство над отрядом и дал приказ заботиться о Власте.

Рыжий Сулин, как и молодой священник, одинаково хорошо знал в лесу все тропинки, проходы, все мелкие места на реках, все опасные закоулки и логовища разбойников, ходы и выходы, через которые можно незаметно проскользнуть.

Три остальные человека, дополнявших отряд Власта, обладали необходимыми в таком путешествии качествами, а именно: беспрекословным послушанием, физической силой, умением молчать и бдительностью. С другими людьми было бы невозможно пускаться в такую даль, так как опасность грозила не только со стороны немцев, но и своих же славян. Во времена своей неволи Власт довольно долго жил у одного немецкого воина, который вернулся на родину после продолжительного пребывания во Франконии, поселился в замке над Лабой, на славянской границе, где занимался не то рыцарством, не то грабежом. Гозберт, так звали воина, был главным помощником этого страшного для славян и сербов маркграфа Герона, который проливал кров невинных жертв.

Такие люди, как Герои и Гозберт, делая вид, что хотят обратить язычников в христианство, брали их в плен, убивали и отнимали у них земли.

Гозберт был уже стар, но не бросал ни своего ремесла, ни прежнего образа жизни, к которому слишком привык. В его бурге вечно пировали и бесчинствовали, предпринимали набеги на вражеские племена или устраивали в лесах грандиозные охоты.

Гозберт был именно тем господином, к которому Власт впервые попал в рабство и от которого вместе со своим соколом перешел к царю. Когда много лет спустя юношу крестили и дали ему свободу, то, отправляясь обратно на родину, он считал долгом заехать к Гозберту, навестить его и поклониться как бывшему господину. Благодаря своему священническому сану он был там очень милостиво принят. Вспомнив об этом, Власт и на этот раз решил заехать в бург, откуда ему легко было бы пробраться в Кведлинбург, где он, скорее всего, рассчитывал найти подходящего для известных целей священника.

Замок Гозберта стоял на обрывистом берегу Лабы, как раз на славянской границе. Это было настоящее гнездо хищных птиц, откуда они налетали на мирных жителей, уводя их в плен и присваивая себе их имущество.

Когда же этот старый рыцарь-разбойник был дома, то пиры в замке не прекращались.

Император смотрел сквозь пальцы на многие его прегрешения, так как знал, что в борьбе со славянами он был незаменим. Гозберт и его холопы вели себя прямо ужасно, издевались над славянами самым жестоким образом, отвратительно развратничая, и все это делалось будто бы во имя обращения неверных в христианство. В такой борьбе этот человек совершенно одичал, и, подвергая себя ежедневным опасностям, он старался взять от жизни все, что было можно.

И духовенство относилось к ним снисходительно и должно было отпускать им грехи, так как все равно не умело удержать их от беспутной жизни. Старый Гозберт был два раза женат, но обе жены его умерли, оставляя ему сыновей, которых он воспитал в своем духе как будущих наследников его ремесла, многочисленного двора обоего пола и богатой сокровищницы, в которой хранилось награбленное. Поэтому, когда старый хищник был дома, он не отказывал себе ни в чем... С постриженными головами, худые и истощенные славяне-рабы услуживали всей этой ораве, которая третировала несчастных, как зверей.

Закаленный в такой жизни Гозберт, хотя и седой уже, держался прямо и обладал крепким здоровьем и только отяжелел от чрезмерного пьянства и обжорства.

Бург Гозбертов, стоявший на самой верхушке скалы между двумя реками, с виду хотя и не очень большой, однако считался неприступным; славяне называли его Устьем, немцы же переделали в Адлербург. Вокруг замка, за исключением расположенного внизу маленького немецкого селения, тянулись леса на десятки миль. Это была настоящая пустыня, так как никто не решался жить вблизи этой разбойничьей шайки, не будучи уверенным в безопасности ни своих детей, ни слуг, ни имущества.

Господским холопам все позволялось делать как в мирное, так и в военное время. Они ни на кого не обращали внимания, для них не существовало никаких законов: ни божеских, ни человеческих... Даже старый рыцарь и его сыновья Додо и Берто еле сдерживали этих необузданных животных.

Бывали случаи, когда для примера их вешали и казнили, позволив только перед смертью исповедаться, чтобы на том свете явиться чистыми. Случалось, что эти апостолы по ошибке грабили костелы и хозяйничали в женских монастырях. А когда не помогало публичное покаяние в костеле и шествие с веревкой на шее и босиком, то провинившийся в третий раз подвергался уже смертной казни.

Гозберты славились в своей стране храбростью в сражениях и беспощадностью во время набегов; они очень любили набрасываться на беззащитные селения, в которых безнаказанно хозяйничали по-своему.

Несмотря на образ жизни, который вел старый рыцарь и его слуги, все они, без исключения, были очень набожны. В те времена, кто больше грешил, тот с тем большим рвением исполнял все обряды, требуя такого же отношения к религии и от других. Поэтому и Гозберт оказывал всем духовным большое уважение, а всякие праздники, посты и костельные торжества сам соблюдал с безусловной строгостью и смотрел за тем, чтобы и другие об этом не забывали. Бывало, что накануне самой невероятной резни и развратничания все исповедывались, благоговейно выслушивали мессу и, получив благословение духовников, отправлялись за добычей, неся всюду с собою смерть и разорение...

Зная отношение Гозберта к духовенству, Власт прямо ехал к нему; порукой его безопасности было давнее знакомство со старым рыцарем, платье духовника, а затем немалую роль в этом играло то, что и лошади, и люди имели вид очень скромный, не могущий возбудить ни в ком алчности...

Дорога в Устье, или Адлербург, была длинна и утомительна, так как приходилось обходить кругом селения, часто укрываться, чтобы избегнуть встречи с разными отрядами, рыскавшими по всей стране, идти больше ночью и ранним утром, чем днем. При этом уже настала осень, беспрерывные дожди размыли дороги, вода на реках все поднималась, и проходить их вброд становилось теперь опасным.

В нескольких милях от бурга, приближаясь к берегам Лабы, Власт со своими людьми очутился в стране, где когда-то было много деревень, о которых свидетельствовали оставшиеся после них пепелища, поросшие дикой травой. Кое-где еще стояла забытая статуя бога и давно заброшенное языческое кладбище, точно памятник исчезнувшему народу. Теперь здесь никого не было... Издали только виднелось производившее неприглядное впечатление гнездо Гозбертов; маленькие, широкие, бесформенные башни торчали над замком, а позади них возвышалась без крыши широкая, построенная с незапамятных времен башня. Холм был совершенно голый, около дома не было видно ни одного деревца, высокая каменная стена окружала замок и все пристройки, так что их не было видно из-за нее.

Выехав из лесов на рассвете, наши путешественники к полудню уже приближались к бургу, у подножия которого они заметили маленькое, бедное местечко, состоявшее исключительно из деревянных домишек. Над ними возвышался костел со своей стрельчатой крышей и крестом. На дороге, проложенной к замку, видны были едущие верхом и идущие пешком люди. Это давало Власту основание думать, что старый рыцарь как раз находится дома. Власт был еще на довольно большом расстоянии от замка, как вдруг увидел ехавших к ним навстречу троих всадников с собаками. Это были Додо и Берто, Гозбертовы сыновья, гарцевавшие на своих конях и бесшабашно забавлявшиеся. Им вдруг захотелось подъехать к отряду незнакомых им людей, направлявшихся, по-видимому, в замок.

Додо, бывший ровесником Власта и знавший его в те времена, когда он издевался над ним, как над рабом, вспомнил старого товарища и приветствовал его громкими восклицаниями.

Желая расположить к себе сына старого рыцаря, Власт спрыгнул с коня, но Додо, вспомнив, что перед ним стоит теперь священник, поспешил почтительно приветствовать Власта...

- Какими это судьбами вы сюда попали, отец Матвей? - спросил всегда хохочущий, толстый, почти как его отец, молодой Додо... - Разве твои язычники тебя прогнали?

- Пока еще нет, милостивый граф, - ответил Власт. - Я приехал сюда по доброй воле, поклониться милостивейшему отцу вашему, графу Гозберту...

- Поедемте вместе, отец мой будет вам очень рад. Как раз завтра в костеле богослужение, приглашены несколько священников, и вы пригодитесь к служению обедни, - сказал Додо. - Отец с духовниками весело обедает, хотя это день поста, - но ведь к рыбе необходимы мед и вино...

Додо и Берто, уняв своих лошадей, ехали, разговаривая с Властом, к замку, но, подъехав к гористому месту и не выдержав медленного шага, оставили путешественников с их усталыми лошадьми и сами пустились наперегонки наверх...

Нескоро после них, когда те успели уже слезть с лошадей, Власт наконец вскарабкался на гору и подъехал к первым воротам, ведущим во двор, где находились конюшни и сараи...

Внутренний двор представлял собою какой-то хаос. Везде стояли лошади, коляски, возы, лежали дрова, всякого рода лом, кучи навоза, ходил скот и птица, везде раздавался крик пастухов и всякой прислуги.

Весь этот беспорядок не особенно хорошо свидетельствовал о замке. С трудом протиснувшись сквозь эту тесноту, гул, рев и визг, Власт и его люди добрались наконец до ворот и подъемного моста, от которого вела дорога в бург. Здесь стояла вооруженная стража, более для виду, чем из нужды, а в боковых сенях, раздевшись, лежали слуги и отдыхали...

Второй двор имел лучший вид: его окружали каменные постройки, а в глубине стояла высокая башня, которая в случае осады замка могла служить убежищем. Но и на этом дворе видно было удивительное хозяйство Гозберта: здесь около колодца, посередине площади стояли и лежали слуги, громко хохоча и разговаривая.

Справа и слева в графские покои вели узкие двери, расположение которых хорошо было известно Власту с прежних времен. Оставив лошадь слугам, Власт вошел направо и поднялся наверх поклониться графу... О его прибытии сыновья уже предупредили старого рыцаря...

На первом этаже, куда вела узкая и темная лестница, не в очень большом зале, потолок которого состоял из почерневших резных бревен, за столом, уставленным оловянными кубками и кувшинами, как раз сидел старый граф, окруженный своими гостями. Обед подходил к концу, и рыбьи кости, оставшиеся на блюдах, свидетельствовали о том, что пост был строго соблюден... а по лицу Гозберта видно было, что он усердно заглядывал в кувшин с медом.

По правую сторону графа сидел в черном одеянии духовник с седой головой и серьезным суровым лицом, за ним занимал место второй священник помоложе, в глазах которого отражались ум и энергия, которую еще не успела убить борьба... У обоих на груди на цепях висели золотые кресты... Немного дальше с еле расцветшим личиком, с опущенными вниз глазами, смиренно сидел молоденький священник, желая как можно меньше обращать на себя внимание...

По левую руку Гозберта, развалясь, с выражением надменности в лице, одетый в кожаный кафтан, с колоссальными усищами, черными волосами на голове сидел рыцарь, как будто только что скинувший свои доспехи, он посматривал на всех присутствующих с пренебрежением.

Дальше у стены, как бы прячась в ее тени, сидел какой-то воин, очень похожий на развалившегося рыцаря, но гораздо скромнее его... Додо и Берто, только что вернувшись с прогулки, стояли возле своего отца...

Сквозь узенькие окна с застроенного двора в горницу проникал очень скудный свет, что придавало ей какой-то грустный вид. В глубине ее находился неуклюжий, широкий, невероятных размеров камин, в котором горел теперь огонь. Под его очагом свободно и удобно могло поместиться несколько рыцарей... Пара колоссальных полен догорала в глубине его.

На одной из стен в комнате висело большое деревянное распятие, одетое до колен в белую рубашку, с волосами, которые скульптор, не доверяя своему умению, предпочел заменить натуральными... Неуклюже вырезанная, эта фигура была просто страшная и на самом деле производила удручающее впечатление. На остальных стенах были вполне мастерски нарисованы яркие цветы и листья, среди которых можно было различить какие-то человеческие фигурки... Вдоль стен стояли вытесанные из дуба тяжелые скамьи и сундуки. На них лежали плащи, а только что сброшенные с себя доспехи, распоясанные мечи валялись всюду... Несколько собак ходили по комнате в поисках костей, которые им обыкновенно бросали здесь на пол.

Через открытые двери, ведущие в соседнюю комнату, можно было заметить на возвышении ложе с деревянным сводом и всю спальню графа Гозберта... Тяжелый воздух, насыщенный отвратительным запахом пива, вина, приправленного разными кореньями, и всяких блюд, наполнял эту залу, которая считалась самой парадной и большой во всем замке.

Старый рыцарь, который больше проводил время в поле, чем дома, придя к себе на отдых, все находил прекрасным.

Когда Власт подошел к старому графу, покорно ему кланяясь, то последний, обратив к юноше свое раскрасневшееся лицо, улыбнулся, а затем, указывая на место на скамье возле духовных, проговорил:

- Между своими будешь, отец Матвей... сядь, а если есть хочется, прикажи подать себе - верно еще что-нибудь найдется, а пока что - выпей... На тощий желудок это здорово... после еды здорово... во время еды здорово, и никогда это не вредит!

Говоря это, граф налил из кувшина в кубок, который почти насильно втиснул ему в руки, и Власт, тихо сказав, что пьет за здоровье и благополучие хозяина, пошел занять самое скромное место за молодым священником...

Два старших духовных лица, сидевшие на почетных местах, с любопытством устремили на него свои взоры... Скромно усевшись, Власт, отдыхая после долгого пути, имел возможность присмотреться ко всем сидевшим за столом, так как развеселившийся воин, который на момент прервал свой рассказ, немедленно стал его продолжать, привлекая к себе общее внимание. Голос, выходивший из его широкой груди, точно из бочки, звучал странно резко, но с какими-то нотами грусти и боли. На лице его лежал отпечаток равнодушия и вместе с тем гордости...

III

Прибытие Власта нисколько не помешало гостям графа Гозберта продолжать начатую раньше беседу. Власт, сидевший в углу, прислушивался, не вмешиваясь.

Разговор вели на тему, которая тогда наиболее интересовала немцев, а именно: о благополучии и большом возвышении саксов, о судьбе Оттона и о его покойном отце Генрихе.

Казалось, что развалившийся рыцарь с гордым лицом лучше других был осведомлен о всех делах императорского дома. Связывавшее его с ним близкое родство не мешало ему критиковать и зло насмехаться над всеми его членами, которых он, по-видимому, недолюбливал и недоброжелательно к ним относился.

- Вы, может быть, ничего не слыхали, - говорил он, опершись рукою на стол, - о первой жене короля Генриха так как благодаря богобоязненной Матильде память о той поблекла, но все-таки люди знают и помнят прекрасную Гатебургу! Не всегда наш императорский род был так предан костелу, так набожен и богобоязнен, как теперь. Это было в то время, когда Генрих прославился победой над Гломегами и взятием их земель, расположенных по берегам Лабы... В старой части города Мерзебурга жил некий Эрвин, которому принадлежал почти весь старый город... У него были две дочери, из которых одна, Гатебурга, славившаяся своей красотою и овдовев очень молодою... прикрылась монашеским платьем... Все-таки, когда красивый Генрих предложил ей свою руку, она предпочла выйти за него замуж, чем исполнить данный ею обет. Но когда об этом узнал преподобный Сигизмунд, Гальберштадский епископ, он позвал незаконных супругов на суд собора и пригрозил им отлучением...

Насилу Генрих упросил епископа, чтобы дело отложили до его приезда. Но дело затянулось, и у Генриха родился сын Таммо. И жил Генрих с прелестной Гатебургой, пока не познакомился с младшей и привлекательной Матильдой... И только тогда, когда его сердцем завладела юная и обладающая при этом большими деньгами девушка, Генрих вспомнил, что его первый брак незаконный и грешный, и, бросив старшую Гатебургу, женился на Матильде, матери императора Оттона.

- Это не тайна ни для кого, - вдруг серьезно проговорил старший священник, - людям свойственно делать ошибки... но лучше поправить их поздно, чем продолжать жить в грехе... Что касается богобоязненной Матильды...

- Я преклоняюсь перед этой дамой, - перебил его Вигман, - но когда славят добродетели Генриха, то отчего бы мне не вспомнить о его легкомыслии?

- О человеческом легкомыслии, - ответил священник, - лучше молчать, чтобы другие не осмеливались ему подражать.

- Досточтимейший отец, - ответил Вигман, - ни молчание не поможет, ни болтовня не повредит, люди всегда останутся только людьми... А разве поведение нашего теперешнего властелина не подлежит никакой критике?

Этот вопрос, сделанный в очень шутливом тоне, был встречен общим молчанием; только хозяин дома, посмотрев исподлобья на императорского родственника, проворчал:

- А в чем вы его упрекаете?

- Да разве он не коварно поступил, отбивая красавицу-вдову Людовика Лангобардского, на которой должен был жениться Беренгари?

- Как отбил? - перебил его Гозберт. - Беренгари ведь заключил Аделаиду в темницу, морил ее голодом и силою хотел заставить любить себя. Ее освободил из жалости наш император... который по дороге в Рим забрал ее с собою, а когда убедился, что и она его любит, то почему же им было не соединиться?..

- Как отец, так и сын, - с иронией заметил Вигман, - особенно были расположены к красивым и богатым вдовам... Прекрасная Аделаида могла дорого обойтись Отгону, так как сын восстал против этой женитьбы, боясь, что от нее могут появиться дети, и тогда часть наследства перейдет к ним...

- Отчего вы лучше не говорите о великих заслугах нашего властелина, - вмешался священник, - о его храбрости, добродетели, о его необычайной отваге, благородстве, о том, как он сумел усмирить сына и покорить Беренгари, покорить всех своих врагов, отогнать угров, расширить границы своего государства и, овладев столицей мира, Римом, надел императорскую корону...

- Отец мой, - воскликнул Вигман, - пока человек живет, дело не кончено... Милостивейшему цесарю уже два раза пришлось ездить в Рим, чтобы навести порядки и одних свергнуть, а других посадить на апостольском троне... Кто знает, что еще может произойти?

- Пусть Бог хранит нас от измены и зла! - воскликнул граф Гозберт.

Вигман ехидно улыбнулся.

- Здесь на востоке много еще осталось работы, - сказал он. - Хотя чех Болько и помогал нам сражаться с уграми, но ведь это так же близко его касалось, как и нас, а кто его знает, с кем он завтра побратается?.. Не ручаюсь, что он не пойдет против нас с теми же уграми... А со славянами разве мало хлопот и на долгое время...

Гозберт улыбнулся.

- Мы их не боимся ничуть. Как мы взяли Болька Лютого, так точно усмирим и Полянского Мешка.

Вигман рассмеялся.

- Благородный граф и мой хозяин, - сказал он, - не идет мне, пользуясь вашим гостеприимством, колоть вам глаза костью... Но все эти славяне, поляне, вильки, многоженцы и как их там еще зовут - все-таки это для нас доходная вещь... Они - пруд, в котором водится рыба. Если Герону или вам нужна к столу рыба, вам подают лошадь, и вы едете ее ловить в пруду. Если вам нужна женщина, так их у вас большой выбор; нужны батраки - и тех вам доставляют леса и селения... то же самое - скот, овцы и мед, и всякая добыча...

У Гозберта на лице появилась неприятная улыбка, а Вигман, не обращая на это внимания, продолжал говорить:

- Мне кажется, милостивый граф, что если бы со стороны славян и полян было все спокойно, и если бы они все приняли крещение и заключили мир, то этим самым вам был бы причинен большой вред...

- Дай-то Бог, - сказал один из духовников, - чтобы они приняли святое крещение!..

- А что делал бы на восточной границе или как бы вышел из такого положения благородный Гозберт?.. Или наконец такой, как я, Вигман, отвергнутый императором? Как знать, может быть, и ему нужны были бы славяне...

Гозберт, попивая мед из кубка и крутя ус, сидел, задумавшись.

- Что касается всех славян, - сказал он, - об этом нечего беспокоиться, далек тот момент, когда они решатся принять крещение... В Чехии, где насильно строят костелы, в лесах по-старому приносят жертвы, и народ крепко стоит за своих богов и не так скоро им изменит.

Власт, до сих пор сидевший молча, не мог больше удержаться и тихо сказал:

- Бог даст, все это изменится.

Священники и Гозберт посмотрели на него, а Вигман с явным презрением смерил глазами молодого ксендза, по-видимому, ничуть не считаясь с его мнением.

- А как же это должно измениться?.. - спросил Гозберт.

- Ведь это уже не тайна, что князь Мешко женится на дочери чешского Болька, Дубравке, а она ведь христианка... Бог даст, с ней войдет к нам вера Христова и распространится по всей стране.

Когда Власт произнес слова - к нам, - все присутствующие стали на него смотреть с любопытством, а Вигман просто впился глазами.

- Мы нуждаемся в энергичных и отважных миссионерах... - прибавил Власт, - в особенности в таких, которые бы знали местный язык и могли обращаться со словом к народу.

- Пройдет сто лет, сотни духовников пропадут там, - начал Вигман, - а вы с вашими слепыми дикарями не прсзреете. Славянин, как щенок, родится слепым, но собака скоро прозревает, а он навсегда остается слепым...

Власт покраснел, сразу не сообразив, что ответить на оскорбление всему его народу.

Это, по-видимому, никому не понравилось, так как цесарскому родственнику, хохотавшему своей собственной шутке, никто не вторил.

- Я духовный и мне ничего не остается, - сказал Власт, - как простить и со смирением принять это оскорбление... Милостивый государь, - прибавил, вдруг вдохновляясь Власт, - как от духовного, примите пожелание, чтобы Бог вас не наказал и не унизил, и не пришлось бы вам сложить оружие перед этими слепцами...

Услыхав такой ответ, гордый Вигман с загоревшимися глазами и стиснутыми кулаками повернулся к Власту.

- Молчи, презренный поп, - вскричал Вигман, - и благодари свой сан и дом, в котором ты находишься, что я не велел закрыть тебе на веки твою преступную глотку!.. Вигман не унизится никогда, даже перед цесарем, своим братом... а то вдруг перед паршивыми идолопоклонниками, как вы...

Это неприличная, наглая и незаслуженная речь никому из присутствующих не понравилась, и все замолкли; но священники наблюдали за Властом, желая узнать, как он ответит и выйдет из этого положения.

- Благодарю вас, милостивый государь, - ответил Власт, - что учите меня терпению и напоминаете учение Христа, Который велел получившему пощечину опять подставить лицо. Я, самый негодный и самый жалкий между его слугами, счастлив, когда могу страдать...

Вигман почти его не слушал, налил себе из кувшина меду и начал жадно пить, сев почти спиною к Власту, опираясь на руку, чтобы не смотреть и'даже забыть о присутствии молодого священника.

Некоторое время царило молчание, священники смотрели на Власта, который сидел теперь бледный, но совершенно спокойный, с любопытством и уважением. Гозберт бросил в его сторону несколько недовольных взглядов, как будто упрекая его в слишком дерзком ответе императорскому родственнику.

Теперь и Вигман старался избегнуть скользких вопросов и, желая отвлечь общее внимание от происшедшего, начал рассказывать о том, что к нему ночью является дух (чему в те времена верили) его покойного отца и что он считал это дьявольским наваждением.

Старший священник, услыхав это, сказал:

- А отчего бы, на самом деле, дух отца не мог прийти к сыну просить о помощи?

- А потому, - воскликнул Вигман, - что Бог не допустит, чтоб душа умершего, не имеющая больше ничего общего с землею, шаталась по ней!

Он проговорил это с насмешкой, но старший священник, выслушав его до конца, сказал:

- А все же такие случаи бывают и подтверждаются людьми, которым безусловно можно верить, и что души умерших часто блуждают по земле. Когда блаженной памяти король Генрих, отец милостивейшего государя, немецкого императора Отгона, своей великой мощью покорил чехов, далемильцев, ободрытов, вильков, гавров и радаров и заставил их смириться, эти дикие племена, прикидываясь покорными и послушными, сначала приносили дань и спокойно у себя жили. Но это продолжалось недолго, и с присущим им упорством, спустя некоторое время, пользуясь тем, что король Генрих был занят в другом месте, вдруг они восстали и громадными толпами напали на наш город Валислево, взяли его штурмом, жителей вырезали, а город сожгли. Конечно, король Генрих не дал им долго наслаждаться их изменою и отомстил им за нанесенную ему обиду и подверг такой же участи их город Ленчицу, а Валислево было отстроено. Здесь, в новоотстроенном костеле, занял место приходский священник, человек очень набожный, который каждое утро, на рассвете, служил первую заутреню.

Однажды, направляясь утром в храм и проходя кладбищем, священник увидел толпы собравшегося народа. Начал ближе присматриваться и заметил какого-то незнакомого ему священника, стоявшего в дверях храма, к которому стремился народ со своими пожертвованиями... Это так поразило священника, что он сразу не мог двинуться с места... Набравшись смелости, он приблизился к храму и начал пробираться сквозь толпу, но был крайне удивлен, что не заметил ни одного знакомого лица. Но, переступив порог храма, он вдруг увидел женщину, умершую неделю назад, которая, подойдя к нему, спросила, что ему здесь нужно. Узнав, что священник пришел молиться, женщина сообщила ему, что служба отслужена без него, и прибавила:

- А тебе тоже долго на этом свете не придется жить!

Все умолкли, и даже Вигман, терпеливо слушавший добавление, сделанное вторым священником, что в Магдебурге, в церкви купцов, были подобные случаи ночью, когда души умерших собирались и при зажженных свечах пели 99-й псалом, заутреню и "laudes", а на рассвете все это исчезло...

После этого рассказа и молодой клирик, робко спросив позволения у старшего духовного отца, рассказал, что слыхал из уст уважаемого старца, что будто в то время, когда в Утрехте был епископом достопочтенный Бальдрих, в городе Довеншере отремонтировали и освятили очень старый и полуразвалившийся храм, И вот однажды, рано утром, новоназначенный священник, ничего никому не говоря, вошел в храм и увидел там толпу покойников, распевавших при зажженных свечах народные песни. Священник немедленно сообщил об этом случае епископу, от которого получил приказ всю следующую ночь провести в храме... Священник сделал, как ему было велено... но только заснул, как его разбудил большой шум, поднятый появившимися покойниками, которые, схватив священника, выбросили его вместе с его постелью.

Епископ не мог этого потерпеть и строго наказал священнику опять стоять всю ночь в церкви на страже, захватив с собою все мощи святых. Священник и на этот раз исполнил приказ, но от страха не сомкнул глаз и все молился. И, действительно, в обыкновенный час толпы покойников ворвались в костел и, схватив священника и положив его на костер перед главным алтарем, сожгли его на медленном огне... После этого епископ приказал всем три дня поститься и отслужил за умерших панихиды.

Когда молодой клирик кончил, самый старший священник подтвердил этот рассказ, и все замолчали. Средний, сидящий подальше, прибавил:

- Не идет нам, обыкновенным смертным, знать больше, и как святой Павел говорил: "Всякому дана Богом известная мера разумения, а дальше этого ему пойти нельзя".

- А моя мера такая крохотная, - прибавил Вигман, - что я из всего этого ничего не понимаю.

Такое заявление все присутствующие посчитали просто неприличным, но родственнику императора никто не хотел возражать, и все сидели молча.

Наконец и тема разговора и большое количество выпитых кружек подействовали на расположение Вигмана и Гозберта, которые начали зевать, потягиваться и подыскивать более веселого сюжета для беседы, а священники, пользуясь тем, что наступило время вечернего служения, попросили проводить их в замковую часовню.

Сын графа Гозберта Додо, сняв со стены большую связку ключей, вышел из столовой, за ним последовали священники, к которым присоединился и Власт.

Сошли с первого этажа и, пройдя весь замковый двор, остановились в противоположном конце его у высокой башни; когда Додо раскрыл дверь, то все очутились перед низенькой избой, служившей в замке часовней. Одно окно в углублении освещало очень скромно устроенный алтарь и возле стен деревянные скамьи и сиденья. Здесь, как и во всем замке, убранство было скромное; деревянные подсвечники и все остальные предметы из дерева. Такой же, как и в столовой, Христос, одетый в сорочку, с натуральными волосами занимал одну стену.

Самый старший священник начал служение, другие ему вторили. Никто из замковых людей не присутствовал на служении, даже молодой граф Додо вернулся обратно в замок.

Уже заходило солнце, когда все четыре священника вышли из часовни, но вместо того чтобы вернуться в замок, где им, по-видимому, надоело быть в обществе гордого Вигмана и сидеть в душной избе, они остались на дворе, присев на каменную скамью против колодца, и начали беседовать.

В особенности Власт возбуждал в них любопытство, и им интересно было узнать его судьбу и все приключения, происшедшие в его жизни.

Он и не думал ничего скрывать, и на их вопросы о том, как ему до сих пор жилось, он рассказал всю свою историю. Наконец, когда пришлось говорить о цели его последнего путешествия, Власт, который горел желанием сделать что-нибудь для спасения своего народа, встал со скамьи и, сложив руки, как для молитвы, обратился к двум старшим священникам:

- Отцы и господа мои, к вам я обращаю мою сердечную просьбу; не находите ли вы, что лучше и согласнее с учением Спасителя обратить наш край в христианство, вместо того чтобы его разрушать и уничтожать?.. Мы жаждем света и зовем к себе апостолов... С опасностью для жизни я проник сюда, надеясь, что найду пастыря для нашей пока немногочисленной, маленькой овчарни. Дайте мне его...

Выслушав Власта, старший священник ему ответил, что охотно пошел бы к ним, но не может бросить в Мышках своих недавно обращенных в христианство прихожан, которые нуждаются в его наставлениях и поддержке. В то же время он обратился к своему младшему коллеге со смелым и открытым лицом.

- Отец Иордан, - сказал он, - ведь вы знаете язык, обычаи и всякие предрассудки славян... Неужели вместо спокойного прихода вы не предпочли бы принять на себя труд проповедника и охранять овечек от волков, беспрестанно охотящихся за ними. Разве вам это не улыбается?

Иордан задумался.

- Неужели мне оставить на поле моих овечек и искать других, незнакомых мне? - спросил он с улыбкой после минутного молчания.

- Отец мой, - ответил ему Власт, - ваши овечки сами найдут дорогу в овчарню и подходящего для себя пастыря скорее, чем те одичалые овечки, которых хватают в лесу волки... Правда, что наш князь Мешко еще сам не крестился и поэтому не может настоять на том, чтобы его народ принял христианство. Но он господин терпеливый и умный, и хотя в нем еще бунтует старый язычник против нового христианина, но мы уповаем на Бога, что последний в нем победит... Через женщину грех вошел в мир, и через женщину пришло спасение, и везде через женщин, подобно тем, которые приносили миро, будет проникать святая вера... И к нам она проникнет благодаря Дубравке, женщине сильной духом, которая не боится протянуть руку некрещеному и которого она приведет к истинной вере.

Иордан, выслушав Власта, обнял его обеими руками и, поцеловав по-братски, воскликнул:

- А много ли у вас таких, как вы, отец Матвей?

Лицо молодого священника облилось краской стыда, и, опуская глаза, он ответил:

- Таких, как я, найдется, должно быть, много, но я надеюсь, что придут к нам лучшие... Не отказывайтесь от проповедничества у нас и поезжайте со мною... поезжайте со мною!..

Говоря это, Власт бросился перед Иорданом на колени, обнял их, а затем, встав, продолжал:

- Отец мой! Несказанной любовью я люблю моих темных братьев и мой отрезанный от мира край, который вы считаете диким и языческим. Так... он почитает идола и не знает света, потому, что его ему не дали... но, поверьте, что ни одно племя так не расположено к восприятию настоящей веры и любви к единому Богу... Наши прадеды поклонялись только одному великому, всемогущему божеству, а суеверие сотворило целый сонм маленьких духов; наши отцы не знали многоженства... женщины наши славились незапятнанной чистотою, мужчины гостеприимством для своих и для чужих... Если божеское слово упадет на эту благодатную почву, то верьте, что оно даст золотые плоды...

- Да, сын мой, - ответил старший священник. - Я хочу верить, что тебя не ослепляет любовь к твоему народу, - но эта плодородная земля давно заросла дикими травами, и ее надо поливать теперь кровью...

- А что же делали апостолы после ухода Иисуса Христа? Разве им не завещали нести свет в самые отдаленные уголки мира и обращать? - сказал Власт.

Так разговаривая и споря между собою, они вышли из замкового двора и, пройдя ворота, в которых стояла стража, незаметно для себя самих очутились в первом внешнем дворе, где царил какой-то невообразимый беспорядок, крик и шум. Вся дворня стремилась к воротам, через которые видна была направлявшаяся в замок толпа вооруженных людей, которая, по-видимому, возвращалась из какой-то экспедиции... Громкими восклицаниями встречали этих плохо одетых, обшарпанных, покрытых грязью, окровавленных и пьяных героев...

Кони, на которых ехали люди графа Гозберта, еле держались на ногах, и сверх всего они еще были навьючены тяжелыми мешками. Во главе этой толпы ехал очень похожий на своего господина, толстый, поседевший и озверевший в набегах, с седой бородой, окровавленными руками, посиневшими губами и багровым лицом рыцарь... Подпершись в бока, он гордо смотрел на ехавших сзади холопов, которые старались держать пленных посередине вперемешку со скотом; по большей части все они были ранены, покрыты подтеками, с непокрытыми головами и со связанными назад руками. Между ними шли женщины и молодые девушки, почти нагие, с распущенными волосами, заплаканные, стыдливо закрывавшие лица и грудь... несшие на руках маленьких детей. Стариков и детей было немного. С детьми, плач которых надоедал, не церемонились и по дороге разбивали их головки о пни деревьев, оставляя в лесу их тела... Ужасную картину представляла эта куча невольников, но сердце христиан не знало жалости; все смеялись и дико радовались несчастью этих неверных... которых ставили наравне со скотом...

Рыцари Гозберта, остававшиеся в замке, прибежали посмотреть на невольников с исключительной целью зверски помучить и поиздеваться над несчастными. Начальник отряда, знаменитый Мо-риц, кроме людей, привел еще большое стадо жирных овец и несколько десятков рогатого скота, встреченных радостными возгласами дворни.

Наконец, поднялся такой гам, шум и веселье, что Вигман, все еще сидевший за столом с Гозбертом, которому сын уже доложил о возвращении Морица, вышел тоже во двор, чтобы порадовать свои очи видом счастливой добычи. И на самом деле, она была лучше, чем могла казаться с виду...

В числе невольников, которых вел Мориц, находился, связанный канатами, знаменитый славянский вождь Само, который издавна нападал на немецкие колонии и немилосердно хозяйничал в них... Он был безжалостен к немцам, и от них не ожидал для себя снисхождения...

Никогда бы ему не попасть в руки к немцам, если бы не измена одного венда, именем Змей, который, поссорившись с Само, предал его, когда тот спал. Само бешено защищался, но что же он мог сделать один против двадцати?.. Пронзенный несколькими стрелами, с разбитой головой, весь искалеченный и связанный, он еле тащил за собою ноги; он знал, что идет на смерть, но молчал. Если бы здесь были люди, он, наверное, нашел бы в их сердцах сочувствие, так мужественно и гордо он шел навстречу страданиям.

Он обладал исполинской силой и ростом, взгляд у него был угрюмый, лицо загоревшее, опаленное солнцем. Кровь, стекавшая по лицу, не давала различить его черты, только белки глаз блестели в этой окровавленной массе. Ни одного стона, ни одной жалобы не вырвалось из его уст. Ни разу он не посмотрел на своих палачей. Казалось, что он забыл об их существовании. Смотрел в землю и на тех, которых вместе с ним гнали. Его секли кнутом, встречные на дороге дети бросали в него камнями, но он даже не дрогнул... Ругали его - не слушал.

Власт, которому этот человек напомнил его братьев, смотрел на него с состраданием. Остальные священники смотрели на него с ужасом. В толпе рассказывали о том, как Само поступал с пленными немцами.

В этот момент вышел к ним граф Гозберт, а Мориц, соскочив с лошади, поклонился старому рыцарю в ноги, показывая на добычу, которой гордился...

Граф милостиво потрепал его по плечу.

- Привел вашей милости Само! - воскликнул вождь. - Этой добычей я могу похвастаться. Затем молодых девушек есть шесть, несколько недурненьких женщин; мужчин мы брали только способных к работе, старых убили. Нескольких детей привели для священника, чтобы их крестил. Очень маленьких нечем было кормить, да и кто бы захотел воспитывать этих змеенышей...

Граф Гозберт осматривал добычу... Видимо, он был очень доволен.

- Что ваша милость прикажет сделать с Само? - спросил Мориц.

- Повесить, не откладывая! - ответил граф. - Завтра праздник... не стоит портить его такой работой.

- Повесьте за руки, чтобы дольше мучился, - прибавил Мориц, - а то уж слишком короткая и тихая смерть для этого зверя не годится... Стоит того, чтобы с ним поиграли... Нашим пленным он вырывал внутренности...

- Делайте с ним, что хотите, - проворчал граф, - лишь бы до завтра все было кончено... Завтрашний день я хочу весь посвятить службе в храме.

Обойдя вокруг это стадо сбившихся в кучу людей и животных, составлявших для него хорошую добычу, Гозберт еще раз выразил рыцарю свое одобрение, обещал ему награду и, шепнув ему что-то на ухо, направился к первому двору.

В воротах стояли священники и, кроме, может быть, Иордана и Власта, смотрели совершенно хладнокровно на страдания несчастных невольников, которые, упав от изнеможения на землю, лежали полумертвые. Давя и топча, по ним ходили графские холопы, выбирали и сортировали по кучам, чтобы погнать их дальше... Ни стонов, ни жалоб не было слышно... только дети плакали...

Не дожидаясь ночи и исполняя приказание графа, Мориц велел тащить Само за замковый вал и выбрать место для казни... Само, которого согнали с места и потащили на веревке, ушел, исчезая из глаз присутствующих...

Смеркалось, когда пригласили священников к графу на ужин... Стол уже был накрыт, приготовлена рыба и кувшины с молоком. Вигман, вытянувшись, лежал на скамье перед огнем... Все заняли, как утром, свои места. Старший священник прочел Benedicite... и все принялись молча за еду... Первые потянулись к мискам Вигман и графы, за ними священники и после всех Власт и молодой клирик, сидевший возле него...

Беседа велась менее серьезная, чем утром; Гозберт нарочно старался придать ей тон игривый и, хотя за столом сидели священники, не постеснялся цинично шутить. Вигмана, несмотря на все старания, он не сумел втянуть в беседу; цесарский родственник сидел какой-то оцепенелый, почти ничего не говорил, и казалось, что он погрузился в полудремоту. Он замкнулся в себе, как бы соображая что-то тайное.

Когда Гозберт к нему обращался, то казалось, что он его не слушает. Итак, несмотря на все старания хозяина, ужин прошел довольно грустно... Только когда под столом собаки погрызлись из-за скорлупы яиц, костей от рыбы и остатков еды, которые им бросили, Вигман, как бы про себя, начал говорить:

- И собака помнит обиду и желает мстить... как же человеку забыть нанесенное ему оскорбление?..

А когда все посмотрели на него, не понимая, о чем он говорит, прибавил:

- Гостил я как-то у моего родственника Арнольда, который владел Баварией; сидели мы за столом в большой компании, и вдруг к одному из присутствующих подскочила собака, укусила его и убежала. А так как она никому больше зла не сделала, то все очень удивились... И все мы заметили, что человек этот дрожал и растерялся; наконец, когда потребовали, чтобы он сказал причину этого, то он громко ответил:

- Это собака знала, что делала. Встретив в лесу спящего ее хозяина, я его убил... Тогда она напрасно старалась защитить своего господина, сегодня она меня обвиняет и мстит... Теперь я знаю, что каждый преступник здесь или на будущем суде будет наказан.

Он выпил из кубка и прибавил еще:

- Хотя бы и собакой сделаться, все же Вигман укусит и отомстит...

Гозберт, недовольный таким оборотом, грозно посмотрел на Вигмана, но гордый родственник цесаря нисколько не обращал внимания на хозяина, больше с ним не разговаривая и даже не глядя в его сторону.

Молча встали священники и, оставляя хозяина и Вигмана за столом, ушли в назначенные для них избы, желая приготовиться к службе следующего утра.

Когда Власт открыл окно в избе, где была приготовлена постель для него и для молодого клирика, и выглянул через него, то увидел при лунном свете повешенного на балке Само, голова которого поникла на грудь и, казалось, что пришел конец его страданиям... Увидев ужасную картину, Власт заплакал...

На одно мгновение блеснуло сомнение - на самом ли деле эти христиане сыны Божьи? И немедленно он оттолкнул от себя эту мысль, как грех, и, упав на колени, он горячо молился.

IV

Несколько дней спустя Власт ехал обратно, радуясь, что не один возвращается на родину.

По правую руку возле него, тихо произнося молитвы, ехал отец Иордан, оглядываясь кругом по незнакомой стране, которую теперь проезжали-.

Это был тот самый священник, которого само Провидение послало Власту в Адлербурге, у графа Гозберта.

Немало труда стоило ему уговорить ксендза поехать с ним. Ничем прельстить его он не мог, и, кроме проповедничества и борьбы с язычниками, а может быть, и мученичества, он ему ничего обещать не мог.

Но наряду с людьми, которые создавали всякие преграды и отчаянно защищались от нового веяния, были и такие, которые охотно переходили в христианство, а нередко бывало, что христианская религия, попав на благодатную почву, чистые сердца и умы, создавала между язычниками великих подвижников и святых.

Отец Иордан был знаком с проповедничеством, так как с молодых лет приходилось ему работать в этом направлении. Он нес Божие слово и в глухие, дикие закоулки, куда не проникал еще свет, и туда, к полу обращенным, которые пользовались новой верой для своих личных выгод... Поэтому священник знал уже, к кому и как подойти: и к совсем темным язычникам, и к тем, которые кое-что знали, но, не понимая христианского учения, плохо его себе толковали.

Это был человек с неисчерпаемым и неутомимым терпением, необыкновенно ясным умом, обладавший внутренним душевным спокойствием и равновесием...

В обращении он был чистосердечен и простодушен...

Соглашаясь ехать к Мешку обращать его подданных, так глубоко чтивших своих старых богов, он знал, что его ждет тяжелая жизнь, что борьба будет упорная, не преходящая, а долгая. Все же ему улыбалось быть пастырем этого нового стада, созданного им самим. И по дороге, прежде чем явиться в замок князя, он расспрашивал об этих людях, желая уяснить себе свое будущее там положение и составить план действия. Главным образом отцу Иордану хотелось что-нибудь узнать о характере самого князя Мешка, но о нем Власт знал меньше всего. Жившие близко около князя только старались его отгадать, но на самом деле никто его не знал.

Уже от границы Власт старался обратить внимание Иордана на все красоты этой страны, которая ему казалась прекрасной.

Священник же Иордан находил ее грустной... Угнетающее впечатление на него производила страшная масса каменных глыб, столбов, поставленных в честь богов Триглава и Световида, источников, урочищ, старых дубов и священных рощ, в которых находили следы жертвоприношений и языческих обрядов. Все это свидетельствовало о любви народа к своей вере и предсказывало огромный труд будущему проповеднику.

Но глубоко верующий Власт уверял Иордана, что здесь, на месте идолов, как в Чехии, будут поставлены кресты, и что это послужит к обращению народа.

Иордан был принужден снять свою одежду духовного и надеть платье такого покроя, как носили в стране, а так как он владел местным языком, то легко мог сойти за здешнего. Уже в дороге он, разговаривая с Властом и Сулином, старался приноровить свой сербский язык к Полянскому, очень похожему на него, так как большая разница между этими языками создалась гораздо позже.

Даже наружность будущего проповедника, не будучи военной и рыцарской, была очень благообразная, и благодаря отпечатку силы и серьезности, лежавших на всей его фигуре, его можно было принять за богатого землевладельца.

Чем ближе и лучше Власт узнавал Иордана, тем больше его ценил и уважал и глубоко верил, что не слепой случай свел его со священником, а Провидение послало ему Иордана как будущего проповедника и пастыря для его народа.

Так как оба устали с дороги, то Власт решил прежде чем представляться князю, заехать для отдыха в Красногору, как раз лежавшую по дороге, и только через день или два отправиться на Цыбину.

Иордан с радостью принял предложение, так как это давало ему возможность хоть немного ознакомиться со страною. Власт же горел нетерпением опять увидеть родной дом, о котором он все время думал с тоской и любовью, хотя свою привязанность к местам, где протекало его детство, он считал грехом.

Дорога вела через лес, теперь уже лишенный листвы. Власт с большим нетерпением подъезжал к Красногоре, радуясь, что опять, наконец, увидит родной угол и преданного Ярмежа. Показалась роща, примыкавшая к лому. Но как Власт ни всматривался, ничего кроме деревьев, не мог различить... Вдруг он побледнел, остановил лошадь и, как загипнотизированный, встал и смотрел вперед. От старого дома в Красногоре осталось одно пепелище. Кое-где торчали полусгоревшие балки, каменные очаги, опрокинутые стены. Не осталось ни одной пристройки. Картина разрушения была ужасна... Кругом пепелища блуждали люди, и теперь только Власт заметил Ярмежа, лежащего на земле в обгоревшей одежде...

Пожар был недавний, и кое-где еще дымился уголь, хотя огонь потух. За домом стояло стадо овец и скот, который успели вывести из горевших конюшен, тут же сидели пастухи, уныло глядя на пепелище.

Власт соскочил с лошади, но Ярмеж уже поднялся и медленно подошел к юноше. Отец Иордан приблизился к ним.

- Ярмеж! - воскликнул Власт. - Как же все это случилось? Какая была этому причина? - расспрашивал юноша молчавшего слугу, который от горя не мог говорить.

Ярмеж осторожно оглянулся по сторонам.

- Не знаю... ничего не знаю, - ответил он шепотом. - Ночью двор загорелся со всех сторон, и не было спасения. Мы вынесли все, что можно было.

Власт не посмел спросить про часовню... Ярмеж только указал на лежащие в куче разные припасы, платье, оружие, между которыми Власт заметил драгоценную для него дарохранительницу.

Между тем наскоро устроенный в лесу шалаш дал возможность усталым путешественникам отдохнуть, так как из-за наступившей темной осенней ночи уже нельзя было ехать в замок. Остатки съестных припасов утолили голод нетребовательного отца Иордана и хозяина. Сидели они молча; глядя на сгоревший родительский дом Власт плакал.

Ярмеж выглядел измученным и пришибленным: ему стыдно было, что оставленное на его попечение имение постигла такая ужасная участь. Шепотом начал он рассказывать, что накануне ночи, когда вспыхнул пожар, дворовые люди видели в окрестностях нескольких дедов: Варгу и двух его приятелей, грозивших, что сожгут дом, в котором собираются христиане и приносят свои жертвы. Нельзя было сомневаться, что это языческие жрецы мстили христианам, мало-помалу вытеснявшим их, а подговоренные батраки, унеся заранее свои пожитки, отказались тушить пожар и спасать дома.

Власт недолго оплакивал эту потерю, отдавая ее в жертву вере, которую принял... Теперь он стал думать о постройке нового дома.

Ярмеж уже сам до возвращения хозяина послал людей в лес с топорами... Однако мысль, что те же злоумышленники могли и во второй раз подложить огонь, не покидала его.

Но с этим нельзя было считаться, и поэтому Власт приказал начинать постройку дома, решив в душе, что в первый законченной избе должна быть устроена им маленькая часовня, куда будут приходить молиться новообращенные.

Грустно прошла эта ночь в шалаше, частью в молитвах, а частью в тихой беседе с Ярмежом, от которого юноша узнал, что, когда вспыхнул огонь, и все небо зарделось от зарева, которое было видно даже над Цыбиной, то Мешко прислал слуг узнать, что случилось, и слуги Мешко помогали спасать имущество, а после рассказали ему о случившемся несчастьи.

Рано утром, помолившись, Иордан и Власт, оставив пепелище, отправились в Познань, и приехали в замок как раз в тот момент, когда Мешко и Сыдбор делали смотр новобранцам и подсчитывали их. Приготовления шли, как перед войной.

Возле замка было большое оживление. Одни отряды приходили еще невооруженными, другие, совсем готовые, уходили со своими вождями. Вынималось из сокровищницы оружие. Вооружение шло по всем городам, не только в Познани и Гнезне.

Быстрый глаз князя уже издали заметил вернувшегося Власта, и, подсчитав людей его маленького отряда, он заметил в нем чужого. Едва успели сойти с лошадей, князь, спокойный, как всегда, с ясной улыбкой на лице, подошел к ним. Не посмотрев даже на священника Иордана, как будто не желая знать о его присутствии, обратился сразу к сыну Любоня.

- Хорошо случилось, что наконец отделались от старого дома, он был весь изъеден червями... Должно быть, вам уже все известно?

- Да, милостивейший князь, - ответил Власт.

- Не горюйте, построим новый... А теперь идите к Доброславу...

Князь сделал знак рукою и вернулся к Сыдбору; Иордан, который все время внимательно присматривался к князю, ничего не говоря, пошел, куда вел его Власт. Увидев их издали, Доброслав поспешно вышел навстречу и пригласил войти в комнату, где они могли свободно поговорить.

Когда вошли в избу, Доброслав, поцеловав руку отца Иордана и усадив его на первом месте, обратился к В ласту, выражая ему свое соболезнование по поводу несчастья, случившегося у него в имении.

- Княжеские люди, - сказал он, - посланные узнать, откуда взялось зарево, на обратном пути из Красногоры схватили в лесу двух дедов, хваставшихся, что это они подожгли дома. Привели их сюда, в замок, и бросили в темницу... а князь, хотя и колеблется, и это ему не по душе, вероятно, велит для примера их повесить. Но так как народ их уважает, а он раздражать его не хочет, то и сам не знает, как поступить... Боится, что по причине их казни прольется много крови.

Услыхав это, Власт немедленно отправился к князю и, бросившись к нему в ноги, просил пощады для Варги и его товарищей. Мешка очень удивила просьба Власта.

- Ведь это они были причиной несчастья, и ты можешь им мстить!

- Милостивейший князь, - ответил Власт, - христиане не знают мести... наша вера учит прощать обиду врагам в любить их... И я вас умоляю...

Мешко, кажется, был рад такому обороту дела, так как это его освобождало от могущих произойти стычек с народом, и поэтому, когда Власт повторил свою просьбу, князь, махнув рукой, сказал ему:

- Делай с ними, что хочешь...

Не теряя ни минуты, Власт, захватив с собою ключи, побежал к темнице, где был заключен Варга и другие поджигатели. Когда открыли ворота ямы, устроенной у крепостного вала, Власт увидел лежащих на земле дедов, встретивших его взглядами, полными ненависти.

Варга узнал молодого Любоня и не сомневался, что их ждет ужасная участь, так как Власт, пользуясь своим правом, будет беспощаден. И они лежали, не трогаясь с места, готовые ко всему.

Власт подошел к ним ближе.

- Скажите, за что вы сожгли мой дом? - спросил он. Старики посмотрели друг на друга, как бы совещаясь, как поступить, и наконец Варга проворчал:

- Что спрашиваешь? Делай с нами, что хочешь...

- Ведь я вам ничего дурного не сделал, - проговорил Власт, - слепые вы и не знаете, что делаете и за что меня преследуете... Вы мне причинили большой убыток, - прибавил он, - а я вам за это плачу добром: я упросил князя даровать вам жизнь и выпустить вас на волю... Выходите и уходите отсюда... и помните, что христианская вера учит за зло платить добром; она лучше вашей...

Варга, слушая его с видимым презрением, улыбался, и когда Власт кончил, встал, взял палку и сделал знак своим товарищам, чтобы они следовали за ним.

- Ваша вера, - проговорил он, - глупа... потому что ты меня отпускаешь на свободу, а я смеюсь над тобою, и то, что у меня было в сердце против тебя, то и останется...

Уже выходя из темницы и не смотря на Власта, Варга крикнул еще от дверей:

- Вы ничего не смеете сделать с Варгой, да, не смеете! Знаете, что он силен... и что за него будет мстить народ, поэтому вы их и его отпускаете на свободу... Не надейтесь, другой раз вам в руки не попадемся, а скорее вы нам...

Сказал и, зловеще хохоча, ушел. Власт стоял, как вкопанный, на миг в нем закипела страшная злоба, но, вспомнив учение, он сдержал себя; молодой христианин покорно склонил голову, не отвечая ни на оскорбления, ни на угрозы, преодолел себя и позволил уйти другим дедам, которые незамедлили скрыться из виду, направляясь к кумирне в роще знакомыми им тропинками.

Мораль, которую Власт прочел преступникам, нисколько на них не повлияла, но юноша чувствовал свою совесть спокойной.

Когда Доброслав доложил князю о прибытии священника Иордана, которого привел с собою Власт, Мешко ничего не ответил. Казалось, что князь опять находился под чьим-то влиянием нли чего-то боялся, взяв обратно свое прежнее решение, не спрашивал больше ни о чем и дал Доброславу полную свободу действий.

По совету Доброслава Иордан остался у него, поджидая удобного момента, когда можно будет начать проповедь и обращение в новую веру. В замке не замечалось никакой перемены, кроме лишь того, что теперь уже всем было известно о скором прибытии княгини Дубравки, хотя и этот приезд был окутан каким-то таинственным мраком. Неразговорчивый князь давал очень скудные и неясные ответы. Но в замке все уже было готово к приему Дубравки.

Однажды рано утром Власт получил приказ опять ехать в Прагу, ему даны были для сопровождения те же люди, что и в первую его поездку. Когда юноша спросил, в каких целях его туда посылают, Мешко коротко ему ответил:

- Кланяйтесь от моего имени.

Довольный тем, что опять попадет в христианскую страну, Власт немедленно собрался в дорогу и, попрощавшись с отцом Иорданом, поехал.

А в замке протекала та же жизнь без всяких перемен, только новый проповедник, которому начала надоедать эта бездеятельность, с палкой в руке, никого не спрашивая, отправился искать овец.

Часто по целым дням его не видели в замке, а когда обеспокоенный Доброслав собирался посылать для поисков его, Иордан вдруг являлся как из-под земли, веселый и радостный, уверяя, что его оберегает Провидение и что с ним ничего дурного произойти не может. Он необыкновенно скоро познакомился с условиями жизни, с обычаями страны, а так как по счастливой случайности он столкнулся с некоторыми давно уже обращенными, то благодаря их указаниям попал туда, где брошенное зерно могло взойти и дать хорошие плоды.

Вокруг него начали собираться скрывавшиеся до тех пор христиане, которые теперь бодрее смотрели в будущее.

Мешко встречал его, но никогда ни о чем не расспрашивал, делая вид, что ничего не знает.

Однажды князь пошел с Иорданом и Доброславом в священную рощу, как будто желая указать им это место, но ничего при этом не сказал. Несколько дней спустя, он посоветовал им поехать вместе с Сыдбором посмотреть Леховую гору около Гнезна и остров на озере, где раньше стояли кумирни.

Вдруг это спокойствие, которым он усыплял язычников, толковавших его себе, как и Варга, боязнью раздражить их, было нарушено: князь Мешко начал делать необыкновенные приготовления.

Были выбраны двести самых видных воинов из свиты князя, которым была выдана парадная одежда, дорожное вооружение и выбранные из табунов самые красивые кони. Из сокровищницы принесли самую дорогую утварь, которую поставили в нижних светлицах, где происходили обыкновенно большие собрания. Теперь Мешко отослал свою последнюю наложницу обратно к родителям, наделив ее богатым приданым, и старая Ружана, оставшаяся одна на женской половине, ходила целые дни по углам и плакала, боясь, что теперь, когда ей больше делать нечего, ее роль кончена, и ее тоже отошлют. Но однажды Мешко велел ее позвать; Ружана вошла грустная, хотя еще более расфранченная, и еще ниже обыкновенного склонилась к ногам князя.

- Знай, - сказал князь, - что беру себе жену из знатного дома, славную княгиню... И как ты раньше заботилась о тех, так теперь будешь служить этой, имея надзор над ее двором... Смотри, старайся заслужить ее милость... верно исполняй ее приказы.

Ружана еще раз поклонилась князю, желая что-то сказать, так как она всегда чувствовала непреодолимое желание к болтовне, но Мешко сделал ей знак удалиться и сам направился в дом осматривать убранство светлиц.

В ожидании княгини комнаты стояли пустые и грустные, но отделаны были с необыкновенной роскошью. Все, о чем только могла мечтать молодая княгиня, все здесь для нее было приготовлено. Тончайшие ткани, восточные ковры, золотая и серебряная посуда, тазы, кувшины, блестящие подсвечники были расставлены повсюду. В кладовых приготовлены были всякие лакомства, в погребах разные напитки, и везде по всем комнатам были разбросаны в необыкновенном количестве всевозможные осенние цветы и благоухающие зелья.

Там, где раньше раздавался по целым дням шум и крик беспокойных княжеских возлюбленных, теперь царствовала почти могильная тишина. Одна из самых больших изб в глубине замка осталась пустой, но князь никому не говорил, на что он ее предназначает.

Однажды вечером князь пошел навестить свою сестру на ее половину.

Там тоже догадывались, какие приготовления идут в замке, но Горка не особенно радовалась приезду княгини и новым порядкам, не зная, сойдется ли она с незнакомой ей невесткой. Подозрительно смотрела она теперь на брата, встретила его, как обыкновенно, почтительно, но молча.

Князь сел, задумавшись, и начал присматриваться к сестре.

- Что же, Горка... ты не думала о том, что тебе замуж пора выходить? - вдруг спросил князь.

Сестра его вся зарделась, сконфузилась, так как никогда не бывало, чтобы молодая девушка сознавалась, что ей хочется изменить свое положение. Всегда считалось очень неприличным желать надеть чепчик. И Горка, подумав, ответила ему гордо:

- Милостивый господин, возможно, что вам хочется от меня освободиться, но я в этом доме чувствую себя счастливой...

- И все-таки, - ответил князь, - вечно здесь оставаться тебе не следует. Жаль было бы твоей молодости и красоты... Но только это мое дело найти тебе мужа, дать приданое и свадьбу устроить...

Горка больше прежнего покраснела, а князь, глядя на нее как-то боком, сказал:

- Не бойся, милая, найду подходящего мужа такой прекрасной княжне, как ты... Тебе известно, что я женюсь на дочери Болька, для того чтобы стать одной ногой в Чехии, пока не придет время стать обеими... Она христианка, выходит за меня замуж... и ты тоже должна принять крещение, и понесешь эту новую веру между угров, которым мы подадим руку, для того чтобы держать в страхе чехов и не позволить им притеснять нас... Это племя дикое, воинственное и страшное для врага... Чтобы их покорить у Лехни, всем немцам пришлось соединиться... а у себя дома они непобедимы... Тебе там подобает господствовать и царствовать...

Горка ничего не отвечала, так как в те времена женщина, даже высокорожденная, не могла высказывать своего мнения... Мешко обращался наполовину к сестре и наполовину к себе самому, улыбаясь своим собственным мыслям.

- Не бойся, брат не даст тебя в обиду, и если выйдешь из его дома, то не пожалеешь перемены... Бороться против новой веры, которую немцы называют своей, нам уже больше нельзя... Со всех сторон она нас окутывает... везде господствует... воевать с ней невозможно... но, приняв ее, можно воевать хотя бы с самим императором.

Горка не имела, пожалуй, как и в делах своей судьбы, так и религии своего мнения; слушала брата, зная, что ей придется исполнить его волю. Глубоко вздохнула, потому что ей уже раньше рассказывали о всяких ужасах христианской веры.

- Эта вера страшная!.. - произнесла она тихо.

Брат долго не отвечал.

- Если бы на самом деле она была такова, так неужели все бы ее исповедовали? - сказал князь, помолчав.

Он задумался и вздохнул, может быть, вспомнив прежнюю свободу и беззаботность, но ничего больше не сказал.

Он нежно погладил сестру по лицу и медленно вышел из комнат.

V

На следующий день, рано утром, весь двор был роскошно разодет. Старшины, стольники, чашники, слуги, вся дворня, рыцари и Сыдбор в блестящем панцире и, наконец, сам Мешко в накинутом на плечо плаще, отороченном золотом, выехали из замка на Цы-бине. Никто не знал, куда они едут и когда вернутся; в замке готовились к приему многочисленных гостей.

Каких? Только догадывались, так как Мешко никогда не отдавал никому отчета.

Доброслав остался дома, следя за тем, чтобы все было в порядке.

В тот же день отец Иордан вышел тайком из своей квартиры и направился в приготовленные для княгини покои. В избу, которая оставалась до сих пор пустой, Иордан и Доброслав, не прибегая ни к чьей помощи, начали носить всякую утвари и ризы.

В этой комнате, окно которой было извне закрыто и в которую посторонним нельзя было входить, Иордан устроил часовню. Это он сделал с такой радостью, которую может испытывать искренно верующий священник, ставящий первый алтарь в стране, лишенной настоящей веры. Лицо его сияло, руки тряслись, когда он накрывал жертвенный стол белыми полотенцами, ставил на него подсвечники, украшал их и когда благословил, молясь и вознося на алтаре крест, перед которым он и Доброслав прочли принятые молитвы.

Первая замковая часовня не была особенно роскошна; это был как бы алтарь на бивуаке воинов, которые должны были бороться здесь за веру. Христиане, которые должны были собираться перед этим алтарем, были еще так немногочисленны, что для них вполне хватало этой небольшой комнаты.

Здесь, в присутствии одного лишь Доброслава, отслужил первую мессу пастырь стада рассеянных овец, которые пока должны были скрываться.

Мешко не вспоминал о своем крещении, и хотя Доброслав старался кое-что узнать, князь никогда на эти вопросы не отвечал.

Кортеж, во главе с князем выехавший из замка на Цыбине, потянулся обыкновенной дорогой к чешской границе. Ясная осенняя погода благоприятствовала торжеству. Дни были рассчитаны.

Когда настал вечер, кортеж расположился обозом на самом рубеже у урочища, которое звали Завитым. Разбиты были шатры и шалаши, разведены костры, кругом обоза поставлена стража, но всю ночь никто не спал.

На следующий день утром князь велел убрать палатки, но не сниматься с места.

Когда солнце было уже высоко и, рассеяв утренний туман, ярким летним блеском осветило весь лес, вдруг издали послышался звук рогов и прибежала стража с докладом, что приближается кортеж чешской княжны.

Мешко немедленно сел на коня, и вся свита установилась в известном порядке.

Издали уже был виден пышный кортеж чехов, сопровождавший княжну. По тогдашнему обычаю с ней ехали брат, молодой князь Болько, многие магнаты, свита старого князя и рыцари, а за ними несчетная вереница возов, следующих один за другим и оберегаемых вооруженными стражами. Сзади следовал отряд воинов, одетых в блестящие панцири. Музыканты трубили в рога и трубы.

Княжна ехала возле брата на прекрасном коне, одетая в золотистое платье, с наброшенным на плечи плащом, вышитым золотыми блестками.

При виде Мешка ее гордое лицо зарделось, но она смело подняла глаза на князя. Она не производила впечатления робкой девушки; это была женщина, чувствовавшая себя и товарищем, и королевой.

Молодой князь Болько первый подъехал с приветствием к Мешку, а затем, сойдя с лошади, оба подошли к Дубравке, которая, легко спрыгнув с коня, легким поклоном встретила будущего мужа. Но Мешко не так хотел поздороваться с ней... и, смеясь, обнял ее и совсем по-язычески поцеловал покрасневшую княжну в лицо. Пожали друг другу руки. Лица их сияли счастьем.

- Теперь вы, милостивая госпожа, - сказал Мешко, - находитесь на моей и одновременно уже на своей земле, где хозяин я... Этот счастливый час подобает почтить доброю трапезою.

И, сделав знак своим стольникам и подав руку Дубравке, а другую Больку, подвел их к месту, где уже заранее было разостлано сукно и стояла посуда с разнообразной едой и напитками. Для сопровождавших людей обоих отрядов тоже было все приготовлено. Между тем музыканты наигрывали на рогах и трубах. Лица всех сияли весельем. Оба двора, чешский и польский, в первый раз сблизились, дружески подавая друг другу руки и пробуя разговаривать между собою на разных и вместе с тем близких друг другу языках.

Княгиню сопровождало очень много народу, женщины, слуги, придворные, священники, магнаты... но все это было предусмотрено, и угощения хватило бы для гораздо большей дружины.

На блестящем фоне двора среди духовных резко выделялся отец Прокопий своим строгим лицом и бедной одеждой. Странное впечатление производил этот старик в потертом простом платье, изношенных сапогах, с остриженной головой, скорее похожий на нищего и так смело и свободно вращавшийся среди блестящей свиты магнатов, которые ему оказывали большой почет.

Недолго пировали в лесу, и оба князя, поднимаясь со своих мест, дали знак собираться в дорогу. Привели лошадей, и Мешко теперь стал около Дубравки, на лице которой блуждала счастливая улыбка, а в глазах видно было какое-то любопытство.

От полянской границы начался этот некрещеный край, где на каждом шагу виднелись явные признаки идолопоклонства, при виде которых лица священников омрачились. Дубравка ничуть не испугалась стоявших по дороге статуй богов и как будто совсем не обращала на них внимания. Веселыми шутками и болтовней коротали время, стараясь как можно скорее приехать в замок.

Когда опять остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям, Мешко вдруг заметил Власта, призвал его к себе и, милостиво его приветствовав, сказал:

- Возьми несколько человек и лучших коней и поезжай вперед известить о нашем приезде.

И Власт, утомленный дорогой, не отдыхая, должен был немедленно ехать дальше и все время быть впереди кортежа.

Но эта предосторожность была лишняя, так как в городе днем и ночью стоял народ, готовый к приему княгини, и старшины, и жупаны, и землевладельцы, и крестьяне собрались тут же. Их отряды переполнили не только весь город, но и поля по Цыбине и Варте. Толпы любопытного народа с разнородными чувствами сбежались смотреть на прибывающую княгиню.

В ожидании этого необыкновенного зрелища, последствий которого так боялись, стояли толпы, давя друг друга... Эта новая княгиня везла с собою новую веру, новую жизнь, и всех беспокоило какое-то странное предчувствие.

Женщины плакали, мужья, опершись на свои палки, раздумывали... Старцы переходили от толпы к толпе, напевая грустные песни. Все знали, что этот день внесет в жизнь что-то новое, нежеланное. Что? Никто не имел понятия, знали только, что надо проститься со стариною, а с ней срослось все, что им было так дорого.

И среди этой молчащей толпы, которая могла бы испугать менее храбрую, чем Дубравка, медленно двигался кортеж Мешка и чешские рыцари и магнаты.

Уже в нескольких милях от Познани на дорогах стоял не только народ, но и войска, свидетельствовавшие о силе Мешка.

Своей пышностью, красотой и оружием они ничуть не уступали чехам. Уже давно прошли те времена, когда Поляна зазубренными валками и смолеными кольями должна была бороться с врагом, не имея металлов и железа. При Земомысле много было отнято у врагов и много куплено всякого рода оружия и мечей... Теперь железа было много, и оружие очень легко можно было покупать в приморских торговых городах. И в беспрерывных войнах с немцами поляне приобрели много оружия.

Сокровищница Мешка не уступала самым богатым, и она не только не исчерпывалась, но еще с каждым годом ее богатства увеличивались... Чехи были более просвещенные благодаря сношениям с императорским двором и с культурным западом, но зато в полянах было много славянского духа и остатков того таинственного мира, который выработался в течение столетий.

И среди этого шума рогов, труб, восклицаний и пения Дубравка въезжала в свою новую столицу так же не взволнованной и спокойной и рассматривала все такими же любопытными глазами, как и в тот вечер, встретившегося ей над Велтавой незнакомца, за которого ей было суждено выйти замуж.

Из окон своего дома завистливыми, а может быть, и заплаканными глазами смотрела Горка на эту новую госпожу... навстречу которой она не смела выйти. У дверей дома Мешко сошел с коня и, подавая руку своей жене, ввел ее в большую горницу. Здесь была уже вся полянская аристократия; старцы с седыми бородами и молодые мужчины низкими поклонами приветствовали госпожу, смотревшую гордо на своих новых подданных...

Скромный деревянный дворец князя Мешка, должно быть, показался княгине, привыкшей к пышным замкам, очень бедным; ничего здесь не было, что могло бы напоминать ей ее христианскую страну, но деревянная хата Мешка блестела столькими накопленными богатствами, что они поразили даже чешских магнатов.

На столах находилась тяжелая серебряная посуда, поставленная больше для украшения, чем из необходимости...

Выслушав приветствия всегс двора и гостей, Дубравка обратилась к Мешку.

- Милостивейший господин, - сказала она, - я до тех пор не буду себя считать твоей женой и хозяйкой, пока нас не благословит священник.

Мешко немного нахмурился.

- Моя княгиня, - ответил он, - осмотрите покои и весь замок - посчитайте людей, которые вас окружают... Это все, как и я, язычники... Если бы я сегодня преклонился перед вашим Богом, то кто знает, что случилось бы с нами завтра?.. Повремените... и работайте вместе со мною...

- Но я с вами иначе жить не могу, - ответила Дубравка. - Пусть о венчании никто не знает, но оно должно быть.

Князь Болько тоже настоял на этом. Мешко стоял нерешительный и не знал, что делать. Ведь ему таких условий не ставили, и он даже не подозревал возможности такого исхода, но, не желая омрачать этот день неприятными недоразумениями, уступил Дубравке. Ничего он не ответил, обернулся только и, глядя на присутствующих, дал знак глазами или же что-то произнес... никто этого не разобрал, - немедленно обернулся к Дубравке и Больку, приглашая их осмотреть замок, все избы и покои, приготовленные для княгини...

Шли медленно, проходя комнаты одну за другой... Мешко вел Дубравку, а Болько шел за ними, как был, весь вооруженный, возле него шел Доброслав, заведующий замком.

И чехи, и поляне остались в большом зале, ожидая возвращения князя. Три высокие сидения с золотистыми изголовьями были приготовлены за отдельным столом...

Через вереницу комнат прошли Мешко и Дубравка в другую часть замка, где были приготовлены комнаты княгини. Здесь уже Ружана принимала придворных дам и прислугу княгини... Дубравка прошла все роскошно убранные комнаты, даже не глядя на них... Последние двери оставались перед ними...

В тот момент, когда они к ним приближались, как будто по мановению чародея, двери распахнулись, и все очутились перед ярко освещенной часовней... У алтаря стоял отец Иордан, а возле него Прокопий и Власт, вернее, отец Матвей.

Мешко вошел нахмуренный и почти гневный, но молчаливый и послушный...

У Дубравки смеялись глаза...

Немедленно за ними захлопнулась дверь, и в присутствии только нескольких свидетелей отец Иордан крестил молчавшего князя, покропив его святой водой, а затем скоро исполнил обряд венчания.

Ввиду исключительного положения, церемонию пришлось сократить. Лицо Мешка выражало беспокойство и нетерпение, которое не исчезло, пока они не вышли из часовни и не вернулись осматривать комнаты с противоположной стороны замка.

С проясненным лицом, Дубравка вернулась со своим мужем и братом в горницу, чтобы занять место, не снимая девичьего венка, возле них...

Полянские господа теперь имели возможность присмотреться к новой княгине, которую им хотелось не только видеть, но и разгадать. И им это показалось совсем не трудным. Дубравка была слишком горда, чтобы маскироваться, и она немедленно выдавала себя своим веселым нравом, мужским характером и отвагой.

В этом отношении она нисколько не была похожа на Мешка, которого никто не умел раскусить. Она охотно и громко смеялась, вызывала на шутки и открыто заявила, что любит веселье и танцы...

Полянским магнатам, привыкшим к запуганным рабыням, эта княгиня казалась каким-то необыкновенным созданием. Смелость чешской женщины имела свою прелесть в глазах полян. Своей речью и отвагой она как будто становилась на одном уровне с мужчинами.

Мешко смеялся с ней вместе, был нежен, добродушен, и даже как будто покорен, и все-таки княгиня чувствовала в душе, что не так легко удастся ей одолеть его и покорить.

Инстинкт должен был ей подсказать, как этого добиться.

Эта смелость и непринужденность, которых Дубравка совсем не старалась скрывать, произвели бы нехорошее впечатление и сделали бы слабого человека недоверчивым и угрюмым. Мешко смотрел на это, как на проделки ребенка, смеялся вместе с ней и веселился.

В конце трапезы, которая затянулась поздно, гости, как это требует обычай, начали слагать подарки молодой паре... И у ног княгини собралась целая гора самых причудливых вещей, которые свидетельствовали о богатстве и родовитости дарящих.

Мешко поблагодарил в нескольких красноречивых словах, Дубравка обратилась ко всем, как к старым знакомым. Все удивлялись, что она так скоро сумела приноровиться и к людям, и к обычаям, к дому и стране. Мешко тоже поглядывал с любопытством на ее оживленное лицо, ясные очи, в которых нельзя было заметить ни тени неуверенности и колебания...

После затянувшейся трапезы начались пляски, а княгиня хотя и прихлопывала в ладоши, показывая этим, что она относится к ним неравнодушно, все-таки в этот день отказалась танцевать и осталась при муже. Немного спустя, брат ее, князь Болько, проводил Дубравку до ее покоев; вскоре исчез и Мешко, оставив Сыдбора на своем месте и поручив ему ухаживать за гостями и не отпускать их домой.

Свадебный пир по обычаю должен был в каждом доме длиться несколько дней без перерыва, а тем более у князя...

Поэтому на следующий день уже с утра были накрыты столы и во дворце, и под открытым небом для польских и чешских воинов, которые забавлялись скачками, метанием дисков и стрельбою... Как и в предыдущие дни, так и на этот раз толпы народа, стоя на валах, присматривались к зрелищу и трапезе.

К счастью, над всем был устроен строгий надзор, так как среди веселья подвыпившие чехи и поляне, христиане и язычники могли из-за пустяка поссориться. Чешские придворные, чувствуя свое превосходство, иногда позволяли себе посмеиваться над полянами, и у последних от негодования закипала кровь. Нужно было их удерживать, чтобы от небольшой размолвки они не перешли к ссоре и драке. Поэтому старшины все время ходили между воинами и заботились о том, чтобы их мирить, и где только замечали раскрасневшееся лицо или слышали крик, немедленно являлись туда.

Вся княжеская свита и служащие замка были уже приготовлены и освоились с мыслью, что придется принять христианство, а поэтому спокойно сидели и беседовали с чехами. Вообще на дворе замка все веселились, и им было хорошо, но народ, который, стоя на валах, издали присматривался ко всем забавам, и куча старцев-жрецов, выглядывавших из священной рощи, имели и грустный, и грозный вид.

Отец Прокопий, привыкший к свободе в Чехии и зная, что и здесь вера имеет опору и защитников, не считал нужным предпринимать какие бы то ни было предосторожности и скрывать то, что он христианский священник. И на следующий день, узнав о том, что уже выбрано место, где должен быть построен костел, отправился туда еще с одним духовником.

Как везде, так и здесь духовенство ставило костелы на местах, посвященных языческим идолам, на урочищах, на земле, где стояли раньше кумирни и священные столбы; поэтому и здесь казалась самым подходящим местом для первого Полянского собора священная роща около замка. И отец Прокопий, не говоря никому ни слова, вышел из замка, прошел двор и, проскользнув между толпами народа, направился к священной роще...

Доступ туда чужим был воспрещен; а на страже здесь стояли несколько дедов и жрецов. Пройдя мимо них, Прокопий преспокойно зашагал к кумирне.

Но не успел он сделать десятка шагов, как стража, повинуясь приказаниям одного из жрецов, пустилась вдогонку за ним. Смотревший издали Доброслав, заметив преследовавших с поднятыми палками, бежавших в ярости за отцом Прокопием, страшно проклинавших, рассвирепевших, немедленно бросился к Прокопию на помощь. Но не успел он добежать, как Прокопия уже поймали и, дергая его со всех сторон, колотя его, тащили к кумирне...

Отец Прокопий был не в состоянии защититься от этой взбешенной шайки - платье было на нем разорвано... его почти несли на руках; вдруг раздался крик Доброслава, который напал на дерзких жрецов. Но их бешенство было так велико, что даже Доброславу с трудом удалось вырвать из их рук чешского ксендза.

Доброслав не хотел звать на помощь людей, а, напротив, старался скрыть происшествие, так как легко могли вмешаться и пьяные воины, и стоявший на валах народ, враждебно настроенный к христианам, и мог тогда произойти общий скандал и драка.

Но Доброслав сам справился, а пришедшие немного в себя и испугавшиеся сторожа кумирни отступили, и отец Прокопий, весь ободранный и побитый, наконец высвободился из когтей ожесточенных старцев.

Доброслав поскорее вывел Прокопия из священной рощи, объясняя ему, что здесь еще не было возможности открыто объявить о введении новой религии, и пока сам князь не обдумает план действий, все должно остаться по-старому...

Итак, случай, который мог иметь очень неприятные последствия, остался никому не известным, и отец Прокопий вернулся в замок, ничуть не взволнованный происшедшим, но серьезно беспокоясь о своей княгине и о стране, так мало подготовленной к принятию христианства.

Тем временем в замке все еще пировали, и княгиня вместе с подругами плясала и пела... А поляне, не привыкшие к такому зрелищу, смотрели на них с удивлением, как на что-то действительно диковинное. Дубравка своим милым обращением и любезностью располагала к себе всех окружавших ее, но, как и отец Прокопий, все время, даже во время забав, думала об обращении подданных, время от времени намекая об этом и с нетерпением ожидая этого момента.

Странными могли показаться эти проповеди во время пения и плясок, но молодая женщина вся горела желанием как можно лучше и скорее исполнить свой долг, и поэтому не очень задумывалась, каким путем идти к цели, и не брезговала никакими средствами; ее придворные-чехи, желая не отставать от своей княгини в ее слишком торопливом проповедничестве, так же, как и она, нетактично стали вести себя, и в конце дня отношения между ними и полянами значительно охладели, и видно было, что между ними образовался какой-то раскол. Мешко только издали смотрел на все это, но ничего не говорил, молчал, и только становился все более и более угрюмым...

На третий день тоже были приготовлены столы в княжеском замке и для народа, но уже не было того подъема, что в первый день. Накануне в городе произошло несколько драк, а народ начал уже ворчать на несимпатичных ему пришельцев.

На четвертый день, в то время как князь у себя в комнате советовался со своим братом Сыдбором и Доброславом, вошла Дубравка. При виде ее лицо Мешка приняло выражение влюбленного, и он сделал знак присутствующим, чтобы их оставили одних.

- Мешко, - начала Дубравка, когда они остались вдвоем, - веселились мы искренно три дня, а теперь пора приступить к делу!

Мешко посмотрел удивленный.

- Священники ждут... следует начать обращать народ и крестить его!

- Прекрасная княгиня! - ответил Мешко. - Если вы захотите обращать ваших придворных дам - я ничего против этого не имею, но что касается моего народа - прошу вас оставьте его моему попечению. Самый верный способ восстановить его против нас, а может быть, и заплатить головой, это действовать, торопясь, не подготовив заранее к этому почву!..

Затем встал, поцеловал жену и сказал ей с улыбкой:

- Это мое дело...

Дубравка стояла пораженная и сконфуженная, а князь прибавил:

- Вчера один из тех, кого вы привезли с собою, едва не поплатился жизнью исключительно из-за своей неосмотрительности... насилу его вырвали из рук взбешенных людей. Твои чехи, милостивая госпожа, плохие проповедники и нас не знают. Мы их наделим богатыми подарками и отправим домой...

Дубравка, которая больше всего рассчитывала на помощь своих придворных, очень была огорчена подобным заявлением, но противоречить Мешку не было возможности... По лицу его видно было, что, хотя он и улыбался, но воля у него была железная...

- Ведь вы не боитесь остаться одна среди язычников? - прибавил Мешко.

Дубравка хотя и почувствовала какую-то внутреннюю тревогу, но стыдилась показать это в себе. Ее мужественная душа возмущалась против такого чувства.

- Я ведь с вами остаюсь - бояться мне нечего... Мешко с благодарностью посмотрел на нее.

- Я найду священников и подходящих людей, - сказал он, - назначу время и час, и когда момент наступит, скажу, что надо креститься, и все покрестятся... Тогда все будет подготовлено, и кто вздумает противоречить - тот погибнет. Но пока это наступит, мои придворные и мое войско должны быть на моей стороне для того, чтобы нам и народ не был страшен... В один день вся эта земля изменит свою физиономию... но этот день мне одному известен... Милостивейшая моя, я сам язычник... Обратите меня прежде всего, научите... Я вас часто слушаю в не понимаю. То, что у нас считалось добродетелью, у вас это преступление, то, что нам кажется прекрасным, по-вашему - скверно. Он пожал плечами.

- Мяса есть нельзя... откуда же брать силу? Месть запрещена - кто меня станет бояться?

Дубравка слушала его... и только теперь поняла, что обращение язычников, которое ей казалось таким легким, требовало много времени и терпения...

Она опустила голову и замолчала. Мешко взял ее за руку.

- Пока пойдем веселиться, а вы, моя княгиня, побеседуйте со своими, с которыми вам придется расстаться. Чехов надо отправить домой, чтобы толпа не говорила, что я их вытребовал, для того чтобы обращать народ в новую веру.

Они вышли молча и направились в ту сторону, откуда доносились звуки труб, песни, шум и голоса.

Это чехи играли на рожках и свирелях, а гусляры, стоя у дверей, пели; у накрытых столов сидели старшины и, попивая мед, подтягивали песню и покрикивали так, что слышно было по всему замку.

Все это смолкло, когда вошел князь с женою, но Мешко сделал знак, чтобы не обращали внимания и веселились по-прежнему.

И опять раздался звук свирели, песни...

Вечером Власт попросил князя отпустить его на короткое время в Красногору. Князь разрешил, и отец Матвей, которому свадебный гам был неприятен, немедленно сел на коня и поскакал на свое пепелище...

Уже смеркалось, когда он подъехал к усадьбе, и как в первый раз, когда увидел оставшееся пепелище, так и теперь испугался и встал, как вкопанный.

И то, что он увидел теперь, его поразило так же и показалось ему каким-то чудом! Вместо пепелища стоял новый дом, гораздо больше прежнего, совсем готовый, покрытый, окруженный забором из тына, не забыты были и всевозможные пристройки - гумно, сараи и конюшни...

Не веря сразу своим глазам, Власт подъехал к воротам и уже собирался соскочить с коня, когда подбежал Ярмеж и с ним несколько парубков. Не зная, что сказать от удивления, Власт прямо прошел в дом... Ярмеж последовал за ним. Когда они остались вдвоем, Власт повернулся к сотнику и спросил:

- Каким это чудом так скоро вы построили дом?

- Это князь прислал сюда целую толпу рабочих, - пояснил Ярмеж. - Я с моими людьми только издали смотрел на их работу.

Дом был в таком стиле, как и старый, но гораздо выше прежнего, виднее и больше. На месте, где была комната, в которой умер старый Любонь, стараниями Доброслава была устроена каплица и алтарь со всеми необходимыми принадлежностями для служения.

Здесь прежде всего Власт пал на колени и, обливаясь слезами, долго и горячо молился...

Встал он взволнованный и сосредоточенный, но, посмотрев в сторону двери, увидел женскую фигуру... Сразу он не смог ее узнать, так как она прятала лицо под чепцом, какие носят замужние женщины... Только когда подошел ближе и когда она склонилась к его ногам, увидел сестру Гожу.

- А ты откуда здесь взялась? - спросил он. - Как сюда попала?

Гожа хотела ответить, но начала плакать, как ребенок, спрятав лицо в косынку, и ничего не могла сказать...

- А где же твой муж? - спросил Власт.

После нового взрыва отчаяния и слез брат мог догадаться, что какое-то несчастье приключилось с Войславом; поэтому больше не хотел расспрашивать обезумевшую от горя сестру.

Ярмеж, который стоял сзади, шепотом рассказал Власту, что по приказу Мешка десятники долго выслеживали Войслава, наконец, поймав его в хате в лесу, связали, привели в замок, а там на следующий день Мешко приказал его повесить.

Гожа, оплакивая мужа, обездоленной и вдовой, пешком пришла в родительский дом, где думала найти себе приют...

Власт успокоил ее, сказав, что она может оставаться и жить по-прежнему, как было при отце. Удивлен был, что князь, который его видел ежедневно и с ним разговаривал, ничего не вспомнил ни о постройке дома, ни о том, что так жестоко наказал Войслава.

Князь был молчаливый и замкнутый в себе.

Итак, первую ночь Власт провел в нововыстроенном доме, где сестра по-старому хотела ему услуживать... Но Власт не согласился, приказав ей сесть вместе с ним за стол, за которым и Ярмеж занял место... Радозалось его сердце, что Провидение вернуло ему сестру, которую надеялся обратить в христианство, как и отца. Казалось ему тоже, что и Ярмеж был вполне подготовлен, и его очень легко можно было склонить перейти в христианство.

Но уже в первый вечер, когда с его нетерпеливых уст начали срываться вдохновенные речи о религии, он убедился, какие у этих людей, воспитанных в невежестве, в глуши лесов, пропитанных языческими предрассудками, отсталые обо всем понятия...

Хотя Гожа и охотно его слушала, но ее скорее удивляло то, что он говорил, чем убеждало.

Власт решил медленно, терпеливо и настойчиво воспитывать эти души.

Он мечтал выдать замуж свою сестру за Ярмежа и оставить им наследство отца. Он сам ни в чем не нуждался и только думал сохранить часовню, где могли бы собираться на службу первые христиане.

Близость замка, положение среди леса и уединенное место было очень удобным для тайных собраний... Казалось ему, что те, которые уже раз сожгли дом, не посмеют сделать этого вторично.

Убаюканный самыми розовыми мечтами, после долгой молитвы у домашнего алтаря Власт лег спать, собираясь на следующий день до рассвета вернуться в замок, где надеялся найти уже тишину и спокойствие... Отслужив рано утром при закрытых дверях первую панихиду за отца и помолившись на его могиле, простившись нежно с сестрой и провожаемый Ярмежом, Власт, в душе успокоенный и счастливый, ехал обратно в замок на Цыбине...

Но вместо тишины и спокойствия, о которых мечтал дорогой, его здесь встретил шум и гам: после веселого приема чехов теперь наступили шумные проводы их.

VI

После отъезда чехов, которых Мешко, щедро наградив, отправил обратно на родину, опять настала в замке тишина, и внешне ничего не изменилось.

Не трогали ни капища, что стояло на горе Леха в Гнезне, ни старой кумирни около замка на Цыбине, а христианским священникам было разрешено совершать обряды при домашней часовне, но без всякой пышности и тайно.

В стране в видимом образе жизни ничего пока не изменилось.

Отец Иордан тайком служил обедню в замковой каплице, но Дубравке редко удавалось заставить Мешка выслушать ее. Новообращенные и те, что раньше уже приняли христианство, собирались в Красногоре, принимая все предосторожности. Когда наступили праздники, которые церковь привыкла торжественно встречать, разными дорогами и со всех сторон стекались христиане к дому Любоней, и часто они оставались по два и три дня, пользуясь гостеприимством Власта и проводя большую часть дня в часовне.

Пение молящихся в каплице Любоня все яснее доносилось, и хотя они еще скрывались со своей новой религией, но надежда этих новообращенных все крепла, поддерживаемая тем, что теперь происходило в замке и что не было больше тайной ни для кого.

Ярмеж, наученный горьким опытом, сторожил дом, не спуская с него глаз и впуская только тех, кто ему был хорошо знаком. Казалось, что жрецы и самые ревностные язычники, упорно защищавшие свою религию, удалились в глубь лесов, стараясь скрыться. Можно было подумать, что они потеряли энергию и боятся выступать против христиан.

Иногда около дома шатались какие-то никому не знакомые люди, но на них мало обращали внимания, так как они держались обыкновенно вдали от дома, а челядь и парубки, имевшие с ними какие-то подозрительные сношения, тщательно это скрывали.

Ярмеж уже принял крещение и прилежно изучал все то, что христианин должен был знать; Гожа тоже не очень противилась воле брата и старалась уразуметь все, что он ей говорил.

В княжеском замке с виду ничего не изменилось, на самом же деле происходили большие приготовления. Душою всего был ксендз Иордан; хотя по происхождению немец, он был истинным христианином и давно полюбил славян, а теперь он особенно был расположен к полянам, для которых стал братом. Бог как будто создал его проповедником, наделив ангельским терпением, ясным умом, веселым настроением духа и умением приноровиться ко всему.

В замке все время собирались войска, с которыми ксендз Иордан беспрестанно беседовал. Позволял им даже шутить с собою, привлекал их на свою сторону разными услугами и даже денежными подачками и вообще на несложные натуры умел воздействовать простыми средствами. Так же поступал и Доброслав.

Не проходило недели, чтобы кого-нибудь тайно не окрестили в замковой каплице, - а каждый из неофитов становился посредником при обращении своих товарищей.

Из знатных вельмож и жупанов не один уже десяток перешел в христианство. Не выпуская по целым неделям из своих гостеприимных домов ксендза Иордана, новообращенные в христианскую религию видели, кроме присущего ей очарования, какую-то высшую силу и мощь, которой она обладала и благодаря которой страна должна была возродиться, разбогатеть и стать на одном уровне с первоклассными державами.

Более знатные люди видели тогдашнее положение христианских стран, которые изобиловали населением, богатством, умением жить как во дни мира, так и во время войны. На многих подействовал пример Мешка, женившегося на христианке и готовившегося к торжественному крещению (так как это ни для кого не было тайной), и у многих явилось желание просто подражать ему.

Дубравка открыто уговаривала и торопила окружавших ее креститься.

Хотя с виду все было покрыто какой-то таинственностью, но народу, твердо стоявшему при своих богах, жрецам, гуслярам, старшинам и кудесникам хорошо было известно, что готовилось при дворах знатных вельмож и в княжеском замке. Боясь открыто выступать, эти староверы собирались в глубине лесов, обдумывая месть, устраивая заговоры против христиан, угрожали, но пока никто из них не смел открыто бороться. Старшины приказывали ждать более удобного момента: войны или какого-нибудь замешательства, внутренних междоусобиц. Искали вождя, но оказалось, что найти подходящего было нелегко.

Мешко был молчалив и бездействовал - но все его знали и боялись. Никто не сомневался, что все, кто его окружает: двор, войско, чиновники будут слепо исполнять его приказания. Да и не было повода для восстания, так как князь явно ничего не предпринимал против старых обычаев.

Между тем число христиан увеличивалось с каждым днем, но меньше всего их появлялось в народе, который твердо держался того, к чему привык испокон веков.

С виду казалось, что в стране было все безусловно спокойно, но князь знал через доверенных людей, что в лесах бурлило, и народ готовился к серьезной защите. Возможно, что по этой причине князь откладывал крещение до момента, когда мог быть уверенным в полной победе... В торжественной тишине готовилось великое дело, которое в будущем должно было составить счастье всего народа.

И среди этой усердной, но невидной работы, на границе по-старому происходили стычки с Героном и его наместниками, которые боролись с полянами будто бы во славу христианства. Иногда во главе отрядов шел сам Мешко, иногда посылал своего брата Сыдбора, который сражался с отменным счастьем.

Наступил праздник Пасхи. Иордан немало намучился, желая заставить князя соблюдать пост, в чем Дубравка очень помогала священнику. Мешко ничуть не обращал на них внимания и по-старому велел подавать к столу мясо, заставляя и жену есть его и с пренебрежением относясь к увещеваниям священника. Уже сорокаденный пост подходил к концу, как в один прекрасный день князь объявил, что куда-то едет.

Дубравка, смеясь, спросила мужа, не убегает ли он от строгостей поста, так как эта суровость распространялась, как рассказывает Дитмар, не только на изгнание мяса, но и на все телесные удовольствия, от которых приходилось воздерживаться во время поста.

Мешка, впрочем, не особенно стесняли все эти запрещения, а на вопрос Дубравки он сделал головой какой-то двусмысленный знак.

Дубравка старалась выпытать у мужа, куда он едет, но князь отвечал ей только молчанием или улыбкой; она пробовала узнать, долго ли будет отсутствовать, но князь равнодушно отвечал ей, что заранее не умеет рассчитать.

Это путешествие было окутано какой-то необыкновенной таинственностью. Князь, обставлявший обыкновенно свои поездки большой пышностью, на этот раз взял с собою только два десятка людей. Но что казалось более всего странным, это то, что князя должен был сопровождать отец Иордан. Платье и лошади, из которых наблюдательная Дубравка хотела вынести какое-нибудь заключение, были выбраны так, как будто князь не особенно желал обнаруживать свой сан. Отряд составили не особенно с виду мизерный, но и не пышный.

Княгиню охватила какая-то тревога. Зная храбрость своего мужа, она боялась, что он с этой маленькой горстью людей готов предпринять какой-нибудь опасный набег на врага. Она пробовала узнать у ксендза Иордана о цели их поездки, но священник ей поручился честным словом, что ему тоже ничего не известно, и что он едет с князем, исполняя его приказание.

Однажды ночью, задолго до рассвета, прежде чем проснулись придворные, князь сел на коня и с крохотным отрядом исчез из замка. Никто не мог даже сказать, в какую сторону он направился.

Старая Ружана, желая заслужить милость своей госпожи, утром при встрече шепнула ей, что она узнала от гардеробщика, будто князь Мешко взял с собою в путь платья и оружие немецкого покроя, а людям, ехавшим с ним, приказал одеться так, чтобы по костюму нельзя было узнать, откуда они едут. Из всего этого можно было заключить, что едут они к немцам, это подтверждало и то, что князь велел следовать за собою ксендзу Иордану.

Княгине было известно, что Мешко, живя по соседству с немцами и имея с ними беспрестанные сношения, еще в детстве прекрасно изучил их язык, поэтому мог очень легко пробраться к ним незамеченным. И мысль, что Мешко отправился к врагам, не давала ей покоя, наполняя сердце тревогой, так как на пути кто-нибудь мог его встретить из тех, которые видели его на поле битвы или на съездах, или же при заключениях договоров на границе.

На самом деле Мешко, никому не открываясь, поехал к немецкой границе, к саксам.

Как раз на полпути, Мешко встретился с Хотеком, являвшимся вождем лютыков, недавно обращенным в христианство, с которым у князя были очень частые, хотя и тайные сношения. Они соединились, а Мешко, приняв имя князя Вротка, родственника Хотека, с удвоенным отрядом вступил на немецкую землю.

Не боялся Мешко ни измены, ни предательства, ехал совершенно спокойно, не выказывая ни малейшей тревоги, ехал в качестве императорского союзника, направляясь к Кведлингбургу, где обыкновенно император Оттон проводил праздник Пасхи.

Зная немецкие земли только из рассказов, Мешко в первый раз в жизни имел возможность присмотреться там ко всему вблизи и убедиться в большой разнице, существовавшей между немецкими и славянскими землями.

Проезжали мимо городов, сел, колоний, замков, свидетельствовавших о богатстве страны, о совершенно другом ее устройстве, казавшимися таким сильным, что никакая война не могла бы их уничтожить... Народ жил дружно, подчиняясь законам и безропотно повинуясь суровым властям.

Отряд подвигался медленно, так как по дороге Мешко ко многому присматривался. Во всех почти селениях были построены пышные костелы и монастыри; два раза ксендз Иордан обращался к гостеприимным аббатствам и монастырям открыть им доступ, и Мешко с нескрываемым изумлением смотрел на богатые собрания работ монастырских монахов. В эту эпоху изящное переписывание рукописей, живопись, скульптура, тонкие изделия из золота, а особенно все то, в чем нуждались костелы и монастыри, было изделием самих монахов. Они чеканили разную утварь из золота, серебра и бронзы и покрывали ее тонкими разноцветными красками. Как светское духовенство, так и монахи во всем и всегда первенствовали.

Образ жизни, порядки здесь были совсем другие. Силой, которая совсем не существовала у славян, было духовенство, тогда как у славян священниками обыкновенно были главы семейств, старшины, князья и жрецы; власть духовенства, ярко выступавшая здесь наравне со светской властью, которую она поддерживала при управлении народом, показалась Мешку чем-то совсем для него новым и незнакомым.

Но в эту эпоху сила и власть императора Оттона была так велика, что она простирались даже на духовенство; это был как раз момент свержения Отгоном папы Иоанна III и назначения на его место Льва XIII, причем Отгон не только для себя, но и для своих преемников заручился правом избрания главы церкви, и несмотря на все это этот сильный правитель должен был покоряться духовенству и считаться с его мнением.

В свою очередь духовенство чтило императора, но вместе с тем стояло на страже своих прав, указывало верный путь, защищало угнетенных, грозило карами, провозглашало анафему.

Это была сила, о которой Полянский князь не подозревал; и он ей тоже должен был покориться. Она возносилась над всеми, император тоже должен был преклониться перед ней.

По дороге отряду Мешка приходилось уступать дорогу кортежам епископов, перед роскошью которых тускнели отряды графов и князей. Эти кортежи были хорошо вооружены, и епископы разъезжали в сопровождении богатой свиты, поражавшей роскошью и знатностью ее членов, и хотя эдиктом было запрещено носить оружие и шлем (в этом упрекали Иоанна XIII), однако много прелатов ездили вооруженными и при мечах.

Иордан все рассказывал, как много земли и селений принадлежало церквам, и сколько дворянства записывалось под покровительство их и подданство им. Ксендз Иордан служил Мешку проводником и часто объяснял ему то, чего князь как язычник не мог себе сразу уяснить. Все это безусловно могло изумить человека, не ознакомленного с этим новым миром, его иерархией, порядками, но Мешко умел скрывать свои чувства, и никто не мог бы угадать, что у него творилось на душе.

Они не избегали встреч со знакомыми, которых у Хотека, сопутствовавшего Мешку, было много; он знал здесь и вождей, и многих графов, перед которыми должен был играть роль покорного слуги, хотя их ненавидел всей душой, вступать с ними в разговоры, рассказывать им много интересного.

Князь, от всей фигуры которого веяло нескрываемой надменностью и гордостью, должен был принимать вид покорности... Если кто-нибудь спрашивал их, зачем едут, - Мешко бормотал, что с поклоном и что давно уже желает увидеть могущественного царя Отгона. Никто этому не удивлялся, так как встреченные по пути ехали туда же; между ними были послы от угров, болгар, датчан и греков.

Это было как раз на пасхальной неделе, и хотя уже наступила весна, но дождливая, переменная погода боролась с солнцем, были размыли дороги, реки разлились, и скучное путешествие все продолжалось.

Но чем ближе подъезжали к Кведлингбургу, тем на дорогах становилось шумнее.

Красивая гористая местность ласкала глаз, но зелени было еще немного, только луга покрылись нежной молодой травкой... Здесь нельзя было оторвать глаз от самых разнообразных зрелищ, целыми караванами тянулись к городу отряды князей, графов, маркграфов, епископов и всякого другого народа. Среди них встречались и отряды завоеванных маленьких славянских князей, ехавших с жалобами и просьбами к императору.

Многочисленные отрады в разнородных одеждах, различно вооруженных, разговаривающие на разных языках, присматривались друг к другу с любопытством, часто даже недружелюбно, с насмешкой и презрением. Грекам казались потешными франкские наряды в обтяжку, болгарам - соломенные головные уборы у саксов, а те, что ходили с непокрытыми головами, смеялись над шляпами итальянцев, находя этот наряд ненужным балластом.

Хотя у Мешка и был вид вельможи, но он вместе со своим малым отрядом терялся в этом хаосе. И это было ему очень на руку, так как ему хотелось все видеть, будучи не замеченным никем. И, действительно, в этом ему везло, так как он проехал уже полпути к цели и никого из знакомых не встретил, и не обращал на себя внимания. И вдруг совсем неожиданно и без посторонней вины чуть было не оказалась раскрытой его личность.

Случилось это так. Утром, спускаясь с горы, Мешко и его люди наткнулись на многочисленный и пышный отряд, который издали уже возбудил любопытство князя. Чтобы лучше присмотреться и догнать его, Мешко пустил своих коней рысью, и в момент, когда проезжали мимо, князь обернулся и узнал в ехавшем во главе отряда своего шурина, молодого чешского князя Болька. Конечно, и тот заметил и немедленно узнал Полянского князя, и Мешку осталось одно: остановить лошадь, поздороваться со своим шурином и сознаться в том, что он тайно и под чужим именем едет к императорскому двору.

- Надеюсь, - сказал Мешко, - что ни вы, ни ваши люди не выдадут, кто я. Еду, чтобы увидеть собственными глазами то, о чем я много слышал от людей, бывавших при императорском дворе, но я не желаю, чтобы о моем путешествии знали.

Молодой Болеслав не только охотно согласился с ним, но даже для большей безопасности предложил Мешку присоединиться к его отраду, чтобы смешавшись с его людьми, еще меньше обращать на себя внимания. Так и сделали, и Полянский князь скромно занял второе место в соединившихся отрядах, оставив первенство своему молодому родственнику.

Хотя съезд ко двору на этот раз был, может быть, меньше, чем в прежние годы, все же он был довольно значительным, чтобы дать в достаточной мере понятие о могуществе и силе императора Отгона. В замке и в городе поместилась его семья, приближенные и свита и самое знатное духовенство; архиепископы, князья Колонии, Тревира, Могунции остались без крова и должны были искать себе приюта в шатрах, устроенных на поле по обеим сторонам Буды.

Почти все прибывшие отряды расположились обозом на равнине и у подножия окружавших ее гор, везде на большом пространстве были разбиты разноцветные шатры, палатки и шалаши... Кое-где развевались маленькие флаги со всевозможными знаками и гербами.

И среди этой толпы военных, слуг и погонщиков целая толпа самых разнородных торговцев, купцов, скоморохов металась по всем направлениям, выкрикивая свои товары и таланты, призывая к себе... У ворот города стояли прикрытые возы купцов из Венеции и Амальфи, добивавшихся разрешения продавать привезенные товары... Тысячи отрядов разных вельмож опередили Мешка и Болька с их людьми, и для того чтобы найти себе более удобное место для обоза, им пришлось долго искать и выбирать, а когда наконец они нашли подходящий угол, то чуть ли не с оружием в руках надо было овладевать им.

Отсюда, с этой равнины, гораздо лучше, чем из самого города, опоясанного высокими валами, был виден укрепленный императорский дворец, костелы и монастыри, недавно построенные со всевозможной роскошью. Игуменьями в этих аббатствах были почти исключительно набожные женщины королевской крови; саксонские короли построили для себя гробницу в придворном храме; там были похоронен Генрих, отец Оттона, и его мать. Кресты и купола высоко возвышались над городом.

Еле отдохнув в устроенном на скорую руку шатре, над которым теперь развевался прикрепленный к копью флаг с гербом чешского князя, Мешко и Болько, одевшись и препоясав мечи, отправились вместе в церковь. Им известно было, что набожного императора, которого им обоим хотелось поскорее увидеть, они могут встретить прежде всего в церкви, на вечерней службе.

За ними и перед ними, оставив свои обозы, двигались целые толпы вельмож разных народностей, составляя интересную и пеструю картину.

Простота франкского платья смешалась с греческой роскошью нарядов, заимствованной с востока; короткие немецкие епанчи выделялись на фоне длинных, сборчатых далматских плащей; тут были и оруженосцы, одежда которых состояла из двухцветной, желтой и голубой, материи; возле них стояли вооруженные, как будто на войну, рыцари с копьями в руках, щитами, длинными ножами у поясов и мечами. Одни из них были с открытыми головами, с длинными волосами; другие были в кожаных, покрытых бляхами шлемах и закованы в латы; иные в соломенных шляпах или меховых шапках... Конечно, привычный глаз мог отличить саксов от баварцев, или франков, швабов, итальянцев, датчан, греков, или угров в странных, но богатых и пышных нарядах. Везде рябили глаза фрясские плащи, греческие хитоны и пестрые, разноцветные, расшитые блестками наряды из шелка и шерсти. Прежняя простота франков начала уступать место новым модам. Необыкновенная роскошь византийского и саксонского дворов начала отражаться и на ленниках императора Оттона, которые, завоевав Рим и Италию, переняли у покоренных народов любовь к пышности и блеску.

Мешко и Болеслав еле могли пробраться в храм сквозь эту толпу.

В первый раз в жизни Мешко созерцал вблизи такое колоссальное и пышное и с таким мастерством сооруженное здание. Эти высокие и гордые стены, стрельчатые и как бы висящие в воздухе своды, украшения, освещение, богатство алтарей, полузакрытых теперь траурными опонами, платья священников, жертвенная утварь, фигура Распятия, золотистый голубь, возносящийся над алтарем и как будто летавший в воздухе, крылатые ангелы, колоссальные статуи, при виде которых становилось жутко, жалобное пение, разносившееся эхом по всем углам храма; торжественная тишина храма и смирение всех там молившихся производили сильное впечатление, даже, можно сказать, наводили какое-то необъяснимое чувство тревоги как на самого короля, господствовавшего над многими странами, так и на всех присутствовавших, наивных, живших в простоте первобытных веков.

Войдя в храм, Мешко прежде всего обратил внимание на два престола: императорский и епископский, стоявшие друг против друга. На одном из них сидел мужчина в шапке, отороченной золотым обручем и унизанной драгоценными каменьями. У него было суровое лицо, темная нестриженая борода, но сидел он с поникшей головой, грустный и задумчивый. Лицо этого рыцаря и властелина, привыкшего бороться с жизнью и уничтожать все стоящее ему поперек дороги, было изборождено глубокими морщинами, складками, как бы иссеченное, и вместе с тем загоревшее и утомленное.

В нем можно было угадать отца, вынужденного бороться с сыном, с братом, с католическим папой, с византийским царем, с сарацинами и уграми, со славянами и собственным народом и покорившего всех, и теперь в расцвете мощи отдыхавшего на лаврах и мечтавшего о соединении двух царских корон для сына, сосватанного с принцессой Теофанией. Покрытый пурпурным плащом, обшитым драгоценными камнями, и в тунике, застегнутой на груди искрящейся пряжкой, перепоясанный драгоценным поясом от меча, и в пурпурного цвета сапогах Оттон сидел на золотом троне, на котором из-под складок его плаща были видны две львиные золотые пасти. Задумчивый, слушал он песнь, лившуюся медленно, как кровь из раны. Не понимая слов, он чувствовал в ней жалобы и стоны как бы умиравших в отчаянии...

Возле трона, на ступенях его, до самого низу стояли недвижные, как статуи, царские чиновники, соблюдая чин и знатность рода, державшие трости, мечи, королевские щиты; с устремленными в пол глазами, обвешанные цепями, одетые в богатые плащи... стояли они на страже около своего властелина.

Напротив, на другом троне, устроенном несколько ниже, но также пышном, как и императорский, под балдахином сидел старец с седой бородой, в дорогой золотистой шапке, расшитые концы которой свешивались вниз, одетый в бархатный плащ, держа в руках золотой пастырский посох. Его окружала не менее многочисленная свита духовных, стоявших перед ним на коленях и подносивших ему свечи и кадила, поддерживающих книги в золотых обложках, не дерзая дотрагиваться до них голыми руками.

Перед императором и епископом и над ними возвышался алтарь, а среди него на простом, еле отесанном кресте замученный Спаситель, покрытый ранами, умирающий, в терновом венце, господствовал над всеми, выше золота и пурпура, во всем величии своей скорби.

Мешко, еще в душе язычник, хотя не понимал этого Бога, но боялся его...

Ниже стоял народ: рыцари, закованные в железо, в кафтанах из блестящей чешуи, некоторые из них с круглыми щитами, по которым можно было узнать датчан; иные с овальными римскими или же большими и неуклюжими готическими, с мечами на богатых, драгоценных поясах, в латах, в светлых плащах, в самых разнообразных нарядах - лонгобарды, итальянцы, скандинавы, греки, далматинцы, болгары и французы...

На каждом из этих лиц: черных, бледных, смуглых, красных, желтых - лежал отпечаток происхождения, характера, и в глазах можно было прочесть разнородные чувства и мысли, то яркие и быстрые, то еще полудремавшие, то, как дитя в пеленках, совсем еще не разбуженные.

Всех этих людей противоположных натур, часто необузданных, всегда соперничавших между собою, здесь соединяла в одно нераздельное целое вера и безусловное подчинение власти.

Могущество этого Бога и этого господина над христианами, который от Его имени господствовал над миром, нигде так ярко не вырисовывалось, как здесь и в этот момент. По одному знаку, сделанному этими двумя людьми, сидевшими на тронах, это вооруженное войско готово было двинуться в самые отдаленные уголки мира.

Был ли Мешко в состоянии бороться с этой силой, подобной волнам разбушевавшегося моря, заливающего берега?

Он стоял задумчивый, ко всему присматриваясь, а в голове у него проходили разные мысли, и он вспомнил о всех землях, теперь разделенных, разбитых, рассеянных, в которых, однако, царит один язык, и которые он мог бы во имя этого самого Бога собрать, соединить в одно целое.

Мешко, или Болько, или третий кто-либо, обладавший умом и силою, разве не мог бы расширить границы своего государства от Византии до границы земель Оттона?

Унижение, чувство слабости, какое испытал Мешко на один момент, уступило место обычной гордости, вере в самого себя и надежде на лучшее будущее. Разве саксонские князья, сидевшие в своих гнездах по берегам Лабы, были сильнее и славнее его?..

Чтобы дорасти до этого могущества и смело поднять голову, надо было усыпить бдительность этих двух тронов, заключить с ними союз, кланяться, унижаться, мучиться и молчать, и надеяться, что, может быть, только потом удастся встать крепко на ноги, не отрицая, впрочем, и того, что этим проложенным столькими страданиями и жертвами путем сможет воспользоваться только будущее поколение.

Когда на хорах раздавалось грустное церковное пение, Мешко стоял и думал о себе, о прошлом его рода и своих подданных и с тревогой смотрел в лицо императора, стараясь разгадать этого непонятного ему человека, такого могучего и сурового, в глазах которого теперь отражались только смирение и грусть. Таким надо было быть и ему, Мешку, чтобы сделаться впоследствии сильным.

Сжатые толпою со всех сторон, оба князя, Полянский и чешский, оставались в храме до конца молитв и пения. Наконец все замолкло, и Оттон, опустившись на колени, тотчас встал и направился к выходу, сопровождаемый епископом и духовенством. Перед ним освещали дорогу и кадили, как перед божеством. Соблюдая очередь, впереди шли придворные чиновники, несшие мечи, копья, скипетр, отстраняя толпу и заботясь о том, чтобы платье властителя не коснулось толпы. Со свитою шел Биллинг Саксонский и Оттон, сын короля Люитгарда, баварские князья и многие другие.

И, как видение, весь этот кортеж исчез во вратах; в храме стало темно, мрак и тишина здесь царили во всех углах, только у гроба Христа горели лампады...

Мешко и Болько долго стояли и смотрели вслед уходившей толпе, которая разбрелась по всем улицам, дворам и замкам.

И им пора была вернуться к своим отрядам, так как к Оттону в этот день никто из посторонних не мог быть допущен. Пошли молча, не разговаривая между собою, и вскоре очутились в своих обозах. Здесь, на равнине, горели фонари, откуда-то доносились звуки музыки, и несмотря на пост раздавались песни, ржали стоявшие под открытым небом кони, и эта равнина ночью напоминала собою картину обоза накануне большого сражения, когда воины в ожидании утреннего боя улеглись спать и в полудремоте прислушиваются к тревоге.

Мешко, обняв шурина и не говоря ни слова о виденном, вошел и улегся под своим шатром.

VII

В первый день Пасхи после обедни Оттон принимал у себя во дворце прибывших издалл послов, вельмож и князей. В этот день Болько тоже должен был явиться к нему с дарами, привезенными им от отца из Чехии.

Каждый из представлявшихся Оттону должен был явиться со своим отрядом, который поджидал своего господина в передней части дворца. Доступ к императору был затруднен; его окружала многочисленная свита, окружали люди с прошениями, жалобами, требовавшие помощи или поддержки, и все они прибыли издалека. Многих Оттон отсылал к своим канцлерам, писарям и многочисленным старшинам, с некоторыми сам разговаривал, а других отсылал обратно ни с чем. И те, кто своим неразумным поведением навлекли на себя гнев или хотя бы нерасположение императора, стояли иногда во дворе замка по три дня, для того чтобы в конце концов получить приказ явиться через год.

Для Болеслава Лютого, нового союзника, Оттон оказался очень милостивым, может быть, потому, что в его памяти было еще слишком свежо воспоминание о победе над уграми на Леховом поле, в которой ему немало помогли чехи. Словом, молодого князя Болеслава тотчас же провели к нему, а Мешко, смешавшись со свитою, издали наблюдал за всем. Оттон сидел в золотистом кресле, обложенном пурпурными подушками, облаченный в легкое шелковое платье, обшитое жемчугами. За его троном стоял весь двор, одетый в дорогие меха, золотые цепи, пурпурные платья и пояса, отделанные драгоценными камнями. Недалеко от трона стоял серебряный позолоченный стол, на котором был изображен вид столицы Византии; на нем размещены были кубки, золоченая утварь, все это было покрыто расшитыми полотенцами, а все вместе выглядело, как какой-то блестящий алтарь. Возле старого Отгона стоял его сын в короне и в шелках, опираясь на громадный меч, ножны которого искрились лучами изумрудов и рубинов. Казалось, будто здесь нагромоздили всякие богатства для того, чтобы их великолепием ослепить тех, что пришли поклониться императору.

Все, что могло дать современное греческое искусство, торговля с Востоком, художество итальянцев и галлов - все это окружало царя.

Луитпранд одинаково усердно добивался порфиры для Оттона, как и руки Теофании для его сына. Полы были устланы коврами, стены покрыты узорчатыми опонами (завесами), собственноручно вышитыми королевой Матильдой.

Но Мешка меньше всего удивляли эти богатства; в его сокровищнице, в деревянном замке на Цыбине, было столько же драгоценного металла, сколько и у Оттона. И Мешко завидовал не золоту и шелку, а силе, почитанию Оттона покоренными народами, количеству земель и многочисленных ленников. Издали Полянский князь всматривался в отца и сына, как будто желая разгадать их мысли и душу...

Оттон принял Болеслава очень милостиво, спрашивал о старом отце, заговорил об уграх, приславших послов, кивнул головой и отпустил князя.

В тот же день Болько был приглашен со своей свитою к императорскому столу, где им пришлось обедать вместе с немецкими князьями, посматривавшими на крещеных славян как на создания, которых еле можно назвать людьми. Мешко сидел и слушал, как ему угрожали и пророчили полное падение его царства. Напрасно Болеслав уверял, что вскоре будет у полян введена христианская религия, - немцы смеялись и издевались над ним.

Один из маркграфов заметил, что один Герон умеет крестить славян, и вспомнил пир, на котором приглашенные славянские вожди по приказанию маркграфа были предательски убиты его холопами.

Уже под конец пира всем неожиданно пришлось быть свидетелями очень неприятной сцены.

Во дворе поднялся, страшный шум, из которого особенно выделялся один резкий голос. Немедленно побежали туда придворные слуги, чтобы узнать, в чем дело, и усмирить дерзких, так как Оттон, сидевший в смежной комнате за столом со своими дочерьми и сыновьями, грозно нахмурился. Вскоре слуги доложили ему, что Вигман, граф Люненбургский, насильно хочет ворваться во дворец.

Это был родственник Оттона, которого Власт встретил в замке графа Гозберта, беспокойный дух, воображавший себе, что он сумеет, подобно Людольфу и Танкмару, заставить Отгона дать ему на границе какое-нибудь графство или княжество.

Но Оттон слишком хорошо знал Вигмана, и поэтому не собирался ничем больше его наделять. Все поручения и предводительства, которые в свое время давали графу, кончались скандалом, ссорами и драками.

При одном воспоминании о графе император терял хладнокровие и выходил из себя; поэтому, узнав, что явился Вигман, велел ему ждать во дворе замка.

Вигману, считавшему себя каким-то племянником Отгона, не хотелось стоять со всяким сбродом и быть его посмешищем. Поэтому он дерзко ответил, что ждать может, но не с холопами, а в цесарских комнатах, и насильно ворвался как раз в тот зал, где с другими вельможами сидели Болько и Мешко. Не раз Полянский князь встречался с ним на поле битвы, и поэтому, заметив вошедшего Вигмана, он серьезно испугался, что граф узнает его и выдаст.

Если бы Вигман обнаружил его инкогнито и указал на то, что он хитростью проник к императору, то, в общем, невинная выходка князя могла очень печально для него кончиться; его, не бывшего еще в то время союзником Отгона, могли заподозрить в шпионстве.

К счастью, Вигман был так взволнован и возмущен приемом, что ничего не видел и не замечал. Остановившись против двери и императорского стола, граф впился глазами в Оттона и так стал ждать. Оттон хотя и видел его, и ему были переданы его камергером все подробности разговора, сделал вид, что его не замечает и что ему совершенно безразлично, что граф его ждет; он смеялся, j нарочно много разговаригал и старался продолжать беседу, исклю- j чительно с целью унизить этого гордеца.

Вигман, у которого достаточно было средств для того чтобы одеться соответственно своему положению, явился чуть ли не в рубище: оборванный, грязный, скверно вооруженный, в стоптанных башмаках и с мечом, препоясанным на неказистом ремешке... чтобы показать собравшимся, в какой нищете живет цесарский родственник. Но несмотря на это с лица этого несчастного, выбитого из колеи человека не сходило выражение гордости и презрения, что составляло удивительный контраст с его убогим нарядом.

Все князья, сидевшие за столом, предчувствовали, чем кончится подобное свидание, и потому решили ждать конца. Все были уверены, что Оттон захочет наказать дерзкого аристократа за беспорядок, произведенный во время трапезы, и каждому хотелось быть свидетелем унижения гордого вельможи.

Беседа между тем затянулась, и Мешко все время был принужден скрывать свое лицо от Вигмана, боясь встретиться взглядом со своим врагом.

Когда, наконец, пир кончился, приняли последние миски и убрали скатерти, к Вигману подошел камергер и объявил ему, что теперь он может приблизиться к императору.

Медленно и как бы нехотя Вигман направился к императорскому столу, стараясь, как можно больше обратить внимания на свою жалкую одежду, и, остановившись напротив Оттона, еле кивнул ему головою.

Император грозно посмотрел на него, смерил глазами и, теребя густую длинную бороду, сдавленным голосом спросил графа, что ему нужно...

- Чего я хочу, милостивейший государь, - охрипшим голосом и гневно ответил Вигман, - это легко угадать, посмотрев на меня и вспомнив о том, кто я. Все, даже те, которые воевали с цесарем и заносили над его головою меч, получили, что требовали, у одного Вигмана ничего нет... Пора этому положить конец.

Оттон слушал, не глядя на графа.

- И Вигман получил все, что ему следовало... и отплатил цесарю непослушанием и изменою... так пусть же он страдает...

- Это не делает чести императорской семье, - буркнул граф, - если их кровь живет в нищете и без приюта... и если родственник императора должен, как простой солдат, служить за жалованье...

- Когда скверная кровь, то ее выпускают из жил, - ответил Оттон.

Вигман с цинизмом расхохотался.

- Я пришел просить не милостыни, а справедливости, - ответил он. - На то вас Бог посадил на этом троне, чтобы творили правду...

- Я и творю ее, - гневно ответил Оттон, - и с большей долей милосердия, чем строгости... А если я и согрешил, то скорее снисходительностью по отношению к тем, которые никогда не исправятся и не вдумаются в свои прегрешения даже тогда, когда им дают время для покаяния.

Крашевский Иосиф Игнатий - С престола в монастырь (Любони). 4 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

С престола в монастырь (Любони). 5 часть.
- Посмотрите на меня, - начал опять, возвышая голос Вигман, - посмотри...

Сфинкс. 1 часть.
На люде, мирских, все еще настолько юных сердцем, что все живое и радо...