СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«С престола в монастырь (Любони). 2 часть.»

"С престола в монастырь (Любони). 2 часть."

Устраивали собрания, на которых уже не говорилось о старой свободе, а о том, как бы себя защитить от немецкого ига, и никто теперь не восставал против княжеской власти.

Славяне между собою не ладили; то они шли к немцам с данью, то восставали против них и отчаянно защищались; одни переходили к немцам и принимали крещение, а другая часть их соединялась между собою для защиты. Все время у них были внутренние беспорядки. Каждое племя боролось в отдельности, как умело, вместо того чтобы соединиться против общего врага. Когда наконец чехи и моравы образовали одно государство и хитростью начали бороться с врагом, тогда Мешко собрал полян и другие разъединенные племена.

Очагом всех приготовлений к борьбе была Познань, и все младшие князья должны были исполнять приказания Мешка.

В самом городе и за крепостным валом, на гумнах и в хатах, и в дворах, расположенных на реке Варте, на правом берегу ее, жили княжеские солдаты-сотники и тысячники, в самом же замке жили те, которые знали какие-либо ремесла или исполнявшие должность охотников, затем сторожа, батраки и невольники.

Город был большой, но имел вид невзрачный, из-за потемневших старых деревянных домов. Население, которое насчитывалось здесь тысячами, вполне подчинялось князю. Сюда съезжались с востока и запада самые богатые купцы с товарами.

Военные старшины жили в лесах, дворах и маленьких городках по берегам рек и озер.

Свита князя была большая и пышная. Князь выбирал самую блестящую молодежь, которая жила при нем в замке.

В отдаленной и уединенной части дома находились покои его жен и женской прислуги.

Образ жизни в замке был не как обыкновенно принято при дворах, а скорее на военный лад, так как все должно было быть готово на случай тревоги.

Иногда делали набеги на Поморье, куда их звал какой-нибудь маленький князь, обещая вести туда, где побольше можно награбить, а иногда нападали на немцев, пользуясь их случайной беспечностью. В этих набегах принимал участие почти весь город.

Набеги делались очень часто и отчасти из-за добычи, но главным образом для того, чтобы держать врага в страхе. Возвращались они то с радостью, с песнями, большой добычей и взятыми в плен невольниками, а то бывало и так, что подобные набеги кончались очень плачевно для них самих, и тогда они старались вернуться в город ночью.

Но в правление князя Мешка поляне почти всегда бывали победителями, так как князь был не только храбрым, но и умным правителем, он не торопился предпринимать походы, прежде чем не взвесит всех обстоятельств.

После охоты Власт со свитою приехал в княжеский замок. Здесь со всех сторон сбежалась толпа придворных слуг, делая догадки, кто он и зачем сюда приехал.

Власт не походил на воина и тем более на знатного вельможу, так как он был одет бедно и смотрел на людей с боязнью.

Стогнев, заметив любопытство товарищей, сказал им, что гость - сын Любоня, вельможи из Красногоры, что он недавно вернулся из немецкого плена и своим знанием немецкого двора и обычаев мог быть полезным князю.

Власт между тем не знал, что с собою делать, так как князь, отправившись на половину своих жен, оставил его на попечение Стогнева, а тот в свою очередь должен был куда-то уйти... Власт наконец сел на скамью под столбами и задумался.

Все разошлись, только несколько собак остались с ним, как бы не доверяя незнакомцу и посматривая все время на него, ворчали. Вдруг со стороны земляного вала стал приближаться к юноше какой-то человек и, остановившись перед Властом, бгзцеремонно стал всматриваться в него.

Власт в свою очередь смотрел на него с любопытством, так как подошедший к нему человек был какой-то странный, и никак нельзя было отгадать, что он имел общего с княжескими людьми.

Наружность его была отталкивающая: при коренастом росте, коротких кривых ногах поверх корпуса торчала громадная голова, покрытая курчавыми волосами. Вместо зубов виднелись желтые клыки, и на всем его лице застыла какая-то страшная гримаса. Большие руки, крепкие, толстые, с длинными острыми ногтями пальцы, короткая жилистая шея, узкий лоб и маленькие блестящие глазки, как у кота, дополняли безобразие его фигуры. Одет он был в старую сермягу и холщовые порты, на ногах у него были рваные сапоги.

Казалось, что он исполнял в замке роль ручного волка или медведя.

Когда собаки, лежавшие возле Власта, завидели его, то вскочили со своих мест и, поджав хвосты, отошли от него подальше.

Этот дикарь, так как он производил именно такое впечатление, подошел вплотную к Власту и начал нахально осматривать его со всех сторон.

- Ты кто такой? - проворчал он наконец. - Ты чей будешь?..

Власт медленно и спокойно спросил его в свою очередь:

- А ты кто?

- Я?.. Разве не видишь, что я смотрю за собаками, за навозом, за виселицей... Зовут меня Псяюхой... А ты?

- Не все ли тебе равно, кто я?.. Оставь меня в покое, - ответил Власт. - Какое тебе до меня дело?

- Э, кто знает? Ты откуда?

- Из Красногоры, - ответил Власт.

- Слыхал про такое место, - сказал Псяюха. - Ты, значит, слуга Любоня?

- Не слуга, а его сын, - поправил Власт.

- Ого-го! - захохотал урод и, насмешливо поклонившись, прибавил: - Жаль только, что у Любоня нет сына.

- Не было, а теперь есть, - ответил кротко юноша.

Власт надеялся, что Псяюха, удовлетворив свое любопытство, отойдет от него прочь, но Псяюха не уходил и еще пристальнее стал смотреть на него.

- Чахлый какой, - опять начал про себя ворчать Псяюха, - бледный, несчастный... На что он здесь пригодится? Куры заклюют его... а хлеб-то будет жрать наравне с другими.

Власт посмотрел на него, но холоп не трогался с места.

- И какая польза от него?.. На что его сюда привели?.. Мне в помощники, что ли? Да я его не приму... Эй, - проговорил он, громко хохоча, - милостивейший вельможа... зачем это вы сюда пожаловали?

- С князем приехал сюда, - ответил Власт.

Услыхав это, мужик ушел, но спустя некоторое время опять вернулся и, по-прежнему, уставившись на Власта, стал смотреть на него в упор.

- Это ты был двенадцать лет в немецкой неволе? - вдруг спросил он. - И, верно, исповедуешь новую веру, - прибавил он. - С твоей новой верою тебя здесь повесят!

Власт слушал молча.

Псяюха, сделав страшную гримасу, начал грозить ему кулаками и, скрежеща зубами, повторял:

- На виселицу пойдешь, на виселицу!

Между тем Стогнев, увидев эту сцену, выслал мальчика с кнутом, который, подойдя сзади, крепко хлестнул Псяюху по ногам. Тот взвизгнул, обернувшись, хотел было ударить мальчика кулаком, но, заметив в окне Стогнева, убежал.

Собаки бросились за ним с лаем.

Власт остался, наконец, один.

Когда начало смеркаться, Стогнев позвал его ужинать. В избе уже собралось несколько старшин. Все сели за стол, Власт занял самое скромное место и сидел молча.

Присутствовавшие смотрели на него с жалостью и с нескрываемым пренебрежением.

В те времена ценили в мужчине прежде всего физическую силу, а так как Власт был слаб и бледен, то он не внушал к себе уважения, хотя всем было известно, что был сын знатного вельможи.

Стогнев и его товарищи, Рослав, младший подчашник, и Мислав, сотник, смотрели на Власта с отвращением, так как знали, что он долго жил у немцев, и считали его почти своим врагом. И им казалось странным, что князь держал его при дворе.

Первым прервал молчание Стогнев, спросив юношу, как ему нравится на родине после немецкой неволи.

- Кроме дома моего отца, я еще ничего не видел, - ответил Власт.

- И, должно быть, скучно вам здесь в деревянных хижинах после роскошных немецких домов? - с иронией заметил один из присутствовавших. - Этим лентяям необходимы их теплые берлоги! Мы другое дело; сегодня здесь, а завтра там... Нам и деревянных хат довольно...

- Да, - ответил Власт, не смущаясь, - у них города красивые и везде виден порядок и богатство. Но хотя они и любят удобства, это им не мешает быть воинами...

- Лучше, чем мы? - спросил сердито Мислав.

- Право, не знаю, я сам не воин, - ответил Власт.

- А вы сами чему там научились? - спросил его Стогнев.

- Будучи в неволе, я научился многому, - сказал Власт, - делал все, что было приказано.

- Как же вы на свободу выбрались?

- Мне ее возвратили сами хозяева, видя, что я им больше не нужен, а я воспользовался свободой, чтобы вернуться домой, - ответил юноша.

- А дома-то, - спросил Стогнев, - у такого воина, как Любонь, что вы думаете делать?

- То, что прикажет отец, - послышался ответ.

Спокойствие и смирение, с каким Власт отвечал на задаваемые ему вопросы, производили странное впечатление на присутствующих.

Рослав и Мислав, видя покорность Власта, стали дерзко насмехаться над ним. Стогневу это стало неприятно.

Двусмысленные шутки сыпались на Власта, который смущался и краснел, но терпеливо выслушивал и молчал.

Поужинав, Власт собирался встать и уйти, как вдруг в комнату вошел княжеский слуга и попросил его следовать за ним.

Приглашение князя произвело, по-видимому, большое впечатление на дерзких солдат, а Власт, быстро встав из-за стола и поклонившись всем, ушел в замок.

Мешко еще находился на половине своих жен, где в данный момент отдыхал.

Пройдя первый двор, где Власта встретил визг и лай собак, он вместе со слугой прошел через ворота, возле которых стояла стража, во второй двор, посередине которого был устроен садик.

Как только Власт переступил порог, он увидел головки высунувшихся в окно молодых женщин, покрытые белыми платками, с любопытством присматривавшихся к незнакомцу. Сюда доносился их визг и смех; несколько нарядно одетых девушек выбежали во двор, чтобы лучше рассмотреть юношу.

Слуга поспешил указать Власту дорогу под столбами, окружавшими эту часть дома. Пройдя сени, они вышли в большую избу, где находились комнатные служители и стража. Изба разделялась на две части, одна из них была закопченая, с огромным очагом, теперь угасшим. Кругом все было тихо и спокойно.

Они прошли еще одну маленькую комнату, на стенах которой было развешано много всякого рода оружия: луков, топоров, пращей и копий. И затем слуга приоткрыл двери в комнату Мешка...

Князь, вытянувшись во весь рост, лежал на медвежьей шкуре, подложив руки под голову. Увидев Власта, он сделал знак, чтоб тот подошел ближе.

Слуга ушел, закрыв за собою дверь.

Молчание продолжалось несколько минут. Мешко вздохнул, медленно стал приподниматься и, сев на своем ложе, сказал:

- Ты знаком с новой верой немцев? Расскажи что-нибудь... Ведь Христом зовут их Бога?

- Да, милостивейший князь, - медленно ответил Власт, которого обрадовал вопрос князя. - Да, Христос был Богом на земле и вознесся на небеса. Сошел Он с небес для того, чтобы сеять правду и искупить своей кровью грехи людей.

- Да, знаю, был убит... замучен... - сказал Мешко.

- И воскрес, - прибавил Власт.

Князь, услыхав это, посмотрел на Власта с недоверием и страхом.

- И творил чудеса? - спросил он тихо.

- Творит их Он и теперь, - прибавил Власт.

Мешко, как будто пугаясь собственного голоса, спросил его почти шепотом:

- А ты христианин?

У Власта забилось сердце.

Хотя в интонации голоса князя не было ничего грозного, Власт все-таки не был уверен, как примут его признание, и не подпишет ли он этим себе приговор. В этот момент он вспомнил отречение от Христа апостола Петра... но тотчас отбросил от себя это искушение и с мужеством ответил:

- Да, милостивейший князь, я христианин! И если бы мне пришлось страдать за это и поплатиться жизнью, я не отрекусь от моего Бога.

Изумленный князь долго смотрел на вдохновенного юношу.

- И не боишься смерти?.. - спросил он.

- Нет... там ждет меня вечная жизнь и счастье.

- Вечная жизнь!.. - проворчал князь, вставая. - А ты в этом уверен?

- Бог нам это обещал, милостивейший князь.

Со странным выражением на лице не то насмешки, не то страха, князь бросился на ложе и задумался. Жуткое молчание длилось довольно долго.

- А ты чудеса творить умеешь? - спросил, наконец, Мешко.

- Нет, мой князь, их не творит никакой человек, а только один Бог.

Мешко как будто не понимал.

- Есть ведь христиане, творящие чудеса? - промолвил он.

- Да, князь, есть святые люди, через посредство которых Бог творит чудеса.

Мешко опять задумался и, казалось, совсем позабыл о присутствии молодого христианина.

Власт с бьющимся сердцем всматривался в лицо князя, желая узнать, прощает ли он его или велит казнить. Но князь просто думал о рассказанном.

Вдруг он начал расспрашивать Власта о немецком цесаре.

- А что немецкий цесарь силен? - спросил Мешко.

- Не знаю, есть ли какой сильнее, чем немецкий цесарь... Даже и тот, что живет в столице на берегу моря. Владения его простираются до страны, где совсем нет зимы, а с другой стороны, до края вечных снегов. Господствует он над королями и князьями и владыками, имеет огромное войско и сокровища. Сила его страшна...

Мешко улыбнулся с недоверием.

- И все-таки его маркграфы и князья ни сербов, ни поляков покорить не сумели!.. - проворчал как бы про себя князь. - Из наших они только чехов сумели перетащить на свою сторону, но чехи им изменят, когда настанет удобный момент... Пошли вместе с немцами на венгров, которые и нам много вреда делали.

Затем Мешко начал расспрашивать об обычаях в замках, о том, какое у немцев оружие, о военных порядках.

Власт отвечал медленно, описывая все, что видел: старые города, старинные замки на вершинах гор, железную броню рыцарей, богатство цесарской сокровищницы и роскошь дворцов и храмов.

Князь слушал Власта, не перебивая его.

Слушал то с грустной задумчивостью, то с напряженным вниманием, когда Власт рассказывал о воинах, то с презрением, когда он говорил о богатствах.

Но о войсках и военных порядках Власт меньше всего мог рассказать, так как сам мало понимал в этом.

Нелегко было угадать, о чем думает Мешко, но все же казалось, что в этот момент он обдумывал средства померяться силами с немцами, нисколько не пугаясь их превосходства.

Когда наконец Власт утомленный замолк, Мешко посмотрел ему глаза и, понизив голос, сказал:

- Смотри, не проболтайся о том, что ты христианин! Если бы мне об этом доложили, то пришлось бы тебя казнить. А ведь мне отца твоего жаль. Мы поклоняемся нашим старым богам, других у нас не знают. Ничего общего с врагом иметь мы не можем, нет!..

Когда Власт хотел было уже попрощаться, князь вдруг прибавил:

- Домой не уезжай, оставайся здесь! Мне нужно о многом, касающемся неприятеля, спросить тебя. Враги наши стараются захватить все, что можно... Стогнев даст тебе помещение. Отпущу я тебя вскоре, а пока живи здесь и молчи.

Власт вышел приискать себе приюта на ночь, а князь опять лег и глубоко задумался.

Сюда доносились песни женщин, визг и лай собак и хохот. Иногда это стихало, но вскоре опять шум и гам возобновлялся с еще большей силой.

Вдруг в дверях показалась немолодая женщина высокого роста, роскошно одетая, вся осыпанная драгоценностями. Из-под белого чепчика выбивались пряди черных с проседью волос. От ее былой красоты остались лишь большие черные, искрящиеся глаза и маленький ротик, теперь гневно сжатый.

Переступив порог, она вытянула как бы с мольбою свои белые руки и, поклонившись князю, обдумывала, с чего начать ей говорить, и то поглаживала свои волосы, то поправляла складки своего платья.

- Что нового расскажешь, Ружана? - спросил князь рассеянно.

- Да то, что всегда, милостивейший пане. Здоровье мое пропадет при ваших женах. Того гляди, которая-нибудь из них отравит меня ядовитым зельем. Все они злые и ревнивые ведьмы...

- Что опять случилось? - смеясь, спросил Мешко.

- А то, что там бывает ежеминутно, как только проснутся эти ваши богиньки! Пожирают они меня и друг друга, глаза готовы выцарапать! Прислушайтесь, милостивый князь, визг какой! Когда одна поет, другая непременно рвет и мечет. Ничем их нельзя успокоить. Никто не слушается меня. - Она скрестила руки на груди и, став напротив князя, казалось, умоляла о помощи.

- Что же это все значит? Мало у вас, что ли, силы и власти, что вы не умеете взяться за молодых и наивных девушек? - прикрикнул Мешко.

- Скорее Стогнев скрутил бы сотню батраков, чем я могла бы справиться с этими стрекозами! - ответила Ружана.

- Так что же с ними поделать? - спросил князь.

- Что делать? - ответила она. - Прогнать на все четыре стороны, отослать их к родителям. Впрочем, я знаю одно, что я перед ними бессильна.

- А которая из них злее других? - спросил князь.

- Да, как всегда, та, которую вы больше всех балуете, которую никто не смеет пальцем тронуть. Эта не только не слушается меня, но даже смотреть не хочет и грозит и мне, и другим.

- Это которая, Лилия?

- Сегодня Лилия, а завтра будет другая, - говорила с отчаянием Ружана. - Все они хороши!

- Что же мне сделать и как помочь этому? - опять шутя спросил князь.

- Прогнать всех.

- Нет, этого я сделать не могу! Скучно было бы мне без них, - ответил Мешко. - Кто знает, может быть, все изменится. А пока, имей терпение и держи их строго, Ружана.

Ружана, в отчаянии махнув рукой, собиралась уже уйти, как вдруг приподнялась портьера, и в комнату почти вбежала молодая и очень красивая женщина.

На вид ей было лет двадцать. Она была высокая и стройная, с прекрасными черными глазами и длинными волосами, заплетенными в косы. Она была изящная и гибкая, как лань, сильная и храбрая. Держала себя очень смело. Проходя мимо Ружаны, она смерила ее презрительным и гневным взглядом и, подойдя близко к Мешку, заговорила:

- Милостивейший пане, стоя за спиной, я все слышала. Неужели вы верите этой старой ведьме? Она злится на всех молодых, потому что сама стара стала, а лицо покрылось морщинами, и Стогнев бросил ее и взял себе другую.

Ружана молча выслушивала эти колкости, а девушка продолжала:

- Ей хочется заставить нас сидеть весь день у прялки, а самой приманивать старшин к себе на мед.

- Ах ты, змея! - вскричала Ружана, не в состоянии больше сдерживать себя.

Мешка как будто забавляла эта ссора; он все смеялся, но на лбу у него начали появляться какие-то грозные морщины.

Лилия старалась вызвать у князя улыбку сочувствия к себе.

Но вдруг с шумом распахнулась дверь, и появилась в ней третья женщина.

Эта девушка казалась ровесницей Лилии, но была совершенной противоположностью ей; небольшого роста, хрупкая и нежная, с золотистыми волосами и серыми глазами, созданными как будто для слез. С виду она казалась очень слабенькой и беззащитной, хотя на самом деле обладала сильным характером и необыкновенной гордостью. С каким-то странным спокойствием она подошла к князю и, посмотрев прямо в глаза, проговорила:

- Лилия эта не лилия, а крапива. Во всем она виновата. Ни меня, никого она не оставляет в покое! Я ведь старше нее, и имею кое-какие права! Я дочь жупана, княжеского рода. Мы Лехи, а она кто? Отец ее раб!.. Дитя раба!.. Помесь какая-то и смеет...

Лилия, не дав Барвине кончить фразу, подскочила к ней со страшной злобой и угрозами, но Ружана бросилась между соперницами и разъединила их.

Мешко хохотал, но его лицо становилось все мрачнее. Облокотившись одной рукой на ложе, а другую протягивая спорящим, он закричал:

- Барвина, и ты, Лилия, кто вам позволил входить ко мне? Уходите немедленно в светелку.

- Лилия изменяет тебе, пане! - вскричала маленькая Барвина.

- Лжешь, у самой есть любовник! - вся краснея, ответила Лилия.

- Прочь отсюда, расследую, в чем дело, и всех накажу, а пока уведи их, Ружана.

Лилия хотела остаться, но князь указал рукою на дверь, и Лилия, сконфуженная и рассерженная, последовала за Барвиной.

Из сеней доносились еще их голоса и наконец совсем стихли.

В этот момент вошел Стогнев, но, увидев нахмуренное лицо господина, не посмел заговорить.

- Клянусь Перуном! - воскликнул Мешко. - Придется разогнать все это стадо. Вместо утешения и отдыха вечная у них ссора и мучение с ними! Ну их к Перуну с их болтливыми языками! - прибавил он.

Стогнев стоял и ждал приказаний, но Мешко велел ему удалиться и задумался.

VI

Власт остался при дворе князя, и хотя сам Мешко был к нему милостив, придворные смотрели на него косо. Угадывали в нем того, кем он был на самом деле, то есть христианина, что значило для них то же самое, что быть немцем или врагом. Тихий нрав юноши тоже не нравился всем этим воинам и забиякам, проводившим время если не на войне, то на охоте или в набегах на соседей.

Беспрестанно здесь вербовались люди, которых учили военному делу с такою поспешностью, как будто война уже была объявлена соседями. И на самом деле, на границе никогда не было спокойно, в особенности частые стычки были у славян с маркграфом Героном, старавшимся истребить их всеми правдами и неправдами... Мешко часто помогал своим единоплеменникам, но выступал не открыто, а тайком.

Сам князь и его приближенные были вполне уверены, что рано или поздно все единоплеменники подпадут под власть Мешка, и что Силезия и Хорватия будут отняты у чехов и включены в единое Польское государство. Земли, захваченные маркграфом Героном, жители которых перестали быть язычниками и онемечились, Мешко считал как бы собственной потерей. Бороться с соседями помогал ему его брат Сыдбор, старший сын Земомысла и его возлюбленной.

Он унаследовал после матери, воспитанной где-то в лесах, дикий нрав и страстную любовь к свободе; жизнь свою он проводил под открытым небом, в сражениях, засадах и кровавых боях.

Мешко обладал благородной натурой. Он стремился к власти, желал сам стать и поставить свою страну на одном уровне с теми народами, которые стояли гораздо выше.

Сыдбор же был просто воякой, которому больше всего нравились кровавые битвы и стычки.

Поэтому Мешко сделал его начальником самых отчаянных из своих солдат-головорезов и поручал самые трудные походы, не давая ему передышки. Но Сыдбору нравилась такая жизнь, и он ничего больше этого не желал.

В своих землях, которые он получил от князя, он никогда не жил, семьи не заводил, время проводил в кочевках со своей конницей, большей частью бродя около границы. Он охотно нападал на беззащитных и мирных жителей и уводил их в плен. В Познань он приезжал, когда его звали, но чаще неожиданно появлялся сам, впрочем, долго не оставался и на следующий же день опять уходил, не предупреждая об этом никого, и надолго исчезал со своими воинами.

Живой и предприимчивый, он вызывал бы опасения, если б князь заметил в нем желание властвовать, но Сыдбор вполне довольствовался тем родом деятельности, которая выпала на его долю. Известный среди своих воинов как суровый и жестокий, никому не дающий пощады, он был, однако, удивительно нежен к своим родным. Мешка он глубоко уважал, а младшую сестру просто боготворил.

Она жила под опекой Мешка, в отдельном доме, имела свой отдельный штат прислуги и проводила время уединенно, не общаясь с женами князя. Мешко давно хотел выдать ее замуж, но как-то не находил ей подходящего жениха, и сама Горка не очень спешила оставить свой дом.

Она была самой младшей в семье и после смерти отца Земомысла осталась ребенком. Она воспитывалась среди старых женщин, которые прислуживали ее покойной матери, а характером и наружностью очень напоминала Мешка. Те же черные глаза, темные волосы, такая же смелая и сильная и, если бы ей позволили, она, подобно чешским девушкам, отправилась бы на войну. Она очень интересовалась всем тем, что предпринимал Мешко, хотя расспрашивать не смела, и как Мешко мечтал о большой власти, так Горка о таком муже, который помогал бы ее брату завоевывать земли.

Князь уважал и любил сестру, но не так, как Сыдбор, который боготворил ее и чувствовал себя на верху блаженства, когда его к ней допускали. Все ее желания и капризы были для него законом.

На следующее утро после разговора Власта с князем разошлась весть, что Сыдбор идет. Все жители города вышли ему навстречу. Пошел посмотреть и Власт.

В сенях стоял Мешко, окруженный свитой, ожидая прибытия брата. Уже издали показался кортеж.

Не был он пышный, а скорее какой-то странный. Около сотни людей на хороших лошадях следовали за Сыдбором, у которого был вид вождя какого-то дикого племени: красный, черный, взъерошенный, в пестрой одежде, обшитой блестками да бляшками, в шапке с султаном, но уже поношенным, и весь обвешанный всякого рода оружием - топором, луком и молотом, болтавшимися у пояса, на плечах праща и копье. Все это Сыдбор употреблял с необыкновенной ловкостью во время схваток. Один только щит носил он позади седла и редко им пользовался.

У воинов его были кованые панцири и бляхи; некоторые из них носили кафтаны, имея при себе кривые сабли и копье; одеты они были все одинаково, что в те времена считалось большой роскошью.

И Сыдбор, и вся его дружина выглядели ужасно; все были в синяках, лица с рубцами, покрыты кровью и пылью. И все-таки у всех был вид довольный, и шли они с веселыми песнями, как следует победителям. Сзади плелись несколько десятков людей, связанных между собою толстыми канатами, между ними были старики, юноши, женщины и дети.

Сыдбор сделал набег на немецкую колонию вблизи небольшого города на берегу Одры. Всех жителей взял в плен, а деревню сжег.

Все эти несчастные, оборванные, избитые и в ранах, представляли собой страшную картину. В их глазах были написаны отчаяние и ужас.

Как только въехали во двор замка, несколько женщин упали на землю от изнеможения, некоторые тут же скончались. Полунагие дети плакали, и чтобы успокоить, солдаты нещадно их били.

С визгом, плачем, стоном и хохотом остановились они перед князем, а Сыдбор, еще сидя верхом на лошади, уже начал рассказывать о своем набеге; впрочем, слова были излишни, победа была налицо. Мешко, увидев пленных и богатую добычу, довольно улыбнулся. Его радость можно было оправдать тем, что нередко и его подданных уводили немцы, еще более издеваясь над ними, а маркграф Герон истреблял славян не только мечом и огнем, но и вероломством.

Весь город сбежался посмотреть на войско Сыдбора и отчасти на пленных, высматривая крепких и здоровых для более тяжелой работы; рабы в то время были дороги.

Смотрел на все издали и Власт. Увидев полунагого и избитого до крови старика, связанного канатом, с опущенной головой, он весь побледнел. Коротко остриженные волосы с выбритым на темени кружком, служившим для соратников Сыдбора предметом насмешки, изобличали в нем христианского священника.

Власт невольно заломил руки; к счастью, никто этого жеста не заметил, и он сумел прийти в себя.

После показа добычи, состоявшей из разного рода оружия, платья и посуды, среди которой Власт заметил церковные подсвечники и чашу, князь с Сыдбором вошли в дом; вся прислуга и толпа остались на дворе, расспрашивая воинов о сражениях и набегах, хохоча и делая свои замечания.

Власт между тем думал о том, как бы освободить несчастного священника, который возбудил в нем глубокое сострадание.

В первый момент он решил просить князя отдать ему старика как не годного ни для какой работы.

Власт стоял так, задумавшись, как вдруг почувствовал, что кто-то дотрагивается до его руки. Он оглянулся и увидел старую женщину, одетую в белый платок, которая что-то шептала ему на ухо... Сразу Власт не мог понять в чем дело. Тогда старуха отвела его в сторону и спросила:

- Это вы сын Любоня, что двенадцать лет были в немецкой неволе?..

- Да, это я самый, - ответил Власт.

Старуха долго к нему присматривалась...

- А помните вы Срокиху? - спросила она.

Власт, который за двенадцать лет отсутствия все позабыл, старался воскресить в памяти это имя.

- Так называли в Красногоре женщину, которая после смерти матери меня вскормила, - наконец ответил он.

Старушка бросилась к нему, обняла и, глядя на него глазами, полными слез, произнесла:

- Голубчик ты мой, дитя мое родное! Так ведь это я Срокиха... Твой отец отдал меня князю в замок, потому что я знала, как лечить и заговаривать. Приказали смотреть за молодой княгиней, за Горкой, и вот живу при ней и развлекаю бедняжку, как умею. Голубчик, дитя родное! Что немцы из тебя сделали!.. А я думала, что вырастешь, как Дуб, а вот ты какой тоненький и хрупкий, точно березка.

Власт смотрел на старушку с умилением, он начал вспоминать свои детские годы, и ему стало как-то грустно. Он хотел что-нибудь подарить старушке, но у него самого ничего не было; с другой стороны, старушка как будто ни в чем не нуждалась. На ней было платье из очень тонкого и белого полотна, а холеные руки свидетельствовали о том, что Срокиха мало работает.

- Голубчик ты мой! - проговорила тихо старушка. - Пойдем со мною, я тебя моей княгине покажу... Хотя в тебе течет кровь жупанов и вельмож, все же я тебя вскормила своим молоком, и ты мое дитя.

И старушке страшно хотелось приласкать Власта, как в былые времена, но не посмела; юноша смотрел на нее и грустно улыбался.

- Пойдем, - обратилась она к нему, - княгиня добрая пани, красивая и милостивая. Она одна, нет у нее ни мужа, ни подруг; скучно ей, и развлекается она песнями да сказками; ей любопытно будет послушать твои рассказы о далекой стране, где ты был. Я тебя сведу к ней.

Власту неприятно было приглашение старухи, но отказать не хотелось; он утешал себя мыслью, что священнику не следует избегать людей, которых, может быть, сумеет обратить в христианство.

Старуха с Властом прошли один двор и, открыв боковую калитку во второй двор, где стоял дом молодой княгини, вошли туда вместе.

Весь дворик зарос зеленью, точно садик, везде было посажено много цветов. Внутри двора было совсем тихо. Посередине стояла старая липа, на которой висело несколько клеток из лоз с поющими в них птичками. Здесь же свободно расхаживала молодая серна, пощипывая травку, и, увидев входящую Срокиху, остановилась, подняла голову с черными глазенками и топнула ножкой... Но, заметив за ней еще кого-то, испугалась и быстро убежала в противоположный конец сада.

Старуха приказала Власту подождать здесь, приглашая его сесть на скамью, что стояла около дома, а сама пошла предупредить княгиню.

Из окон дома, выходящих во двор, выглянули несколько женских головок и спрятались... Присматривалась к нему и молоденькая ручная серна, то приближаясь, то опять убегая, а над головою его щебетали птички.

После довольно долгого отсутствия опять появилась старуха, делая знаки Власту следовать за ней.

Пройдя две пустые комнаты, Власт вошел в третью, большую горницу, всю украшенную коврами и массой цветов, с окнами, выходящими на зеленый дворик. Там жила Горка.

В ожидании гостя она стояла посередине комнаты, скрестив руки на груди, во всей ее осанке было что-то серьезное, почти мужественное, но это не мешало ей быть очень красивой.

Сходство ее с Мешком было поразительное, и с первого взгляда можно было узнать в ней сестру князя. Только она была еще красивее. В глазах светился тот же ум, в лице то же выражение задумчивости и гордости.

Она была одета в яркое платье, с веночком на голове, которого девушки никогда не снимали. Княжна быстро и с любопытством взглянула на Власта, остановившегося у дверей.

Старуха, упав к ногам княжны, велела сделать то же и Власту, что он и исполнил. Не успел он еще промолвить слово, как старуха уже начала рассказывать Горке о его двенадцатилетней неволе, жалуясь, что немцы сделали его слабым и хилым.

Княжна долго стояла молча, но наконец решительным голосом спросила его, мучили ли его немцы?

- Никакая неволя не красна, - ответил Власт, - но и среди врагов есть добрые люди, милостивейшая княгиня.

Горка покачала головою.

- А далеко вас загнали? - спросила она.

Тогда Власт начал рассказывать ей о том, как жил при цесарском дворе, в многолюдной стране, где нет зимы и где все так красиво.

Упоминание о цесаре, о далеких краях, о диковинках страны очень заинтересовало княгиню, и она обо всем стала расспрашивать Власта и с напряженным вниманием его слушать.

Рассказ юноши, к которому с большим любопытством прислушивалась и Срокиха, вероятно, продолжался бы долго, но шум во дворе возвестил о прибытии нового гостя. Пока старуха раздумывала, куда девать юношу, Сыдбор вбежал уже в комнату сестры... Припав к ее ногам, он несколько раз земно поклонился, целуя край ее платья, смеясь и издавая какие-то дикие звуки от удовольствия.

Горка, положив свою белую руку на плечо Сыдбора, спрашивала его со снисходительной улыбкой, где он был и откуда пришел.

- Далеко был, - заикаясь и смотря с восторгом в глаза сестры, ответил полудикий воин, - ворвался в немецкую колонию, сжег две деревни, взял всех в плен и привез богатую добычу, а все, что было самого лучшего и красивого, припрятал для вас, милостивейшая княгиня.

Говоря это, он сделал ей знак подставить пригоршни... Горка слегка приподняла подол платья... и Сыдбор, хохоча, начал вынимать из-за пазухи кольца, серьги, принадлежности женского туалета. Одна серьга оказалась с частью оторванного уха, но на это никто из присутствующих не обратил внимания.

Сыдбор гордился своей добычей, Горка, казалось, тоже была этому рада, но за подарок еле поблагодарила брата. Приказав Срокихе спрятать привезенные ей братом подарки в сундуки, она стала слушать его рассказы о том, как он жег и убивал врагов.

Власт все стоял, но, видя, что ему здесь больше делать нечего, он поклонился княгине, и, сделав знак старухе, вышел из горницы.

Хохот Сыдбора доносился еще до него, когда он проходил двор.

Выпуская Власта, старуха шепнула ему, как и где ее найти в случае надобности, и умоляла навещать ее почаще.

Власт, который ни на миг не забывал пленного старика, решил узнать, куда его увели, а затем освободить его.

Но исполнить это было нелегко, так как в лабиринте сараев и разных построек можно было затеряться, и только благодаря толпе, указавшей ему место, где были пленные, он мог начать искать среди них старика.

Пленных окружали старшины, высматривая себе среди них подходящих для всякой работы. Истощенные долгим путем и голодом, несчастные лежали на земле.

Некоторые из них алчно глотали заплесневевшие куски хлеба, которые им бросили, боясь, чтобы они не умерли с голоду, другие пили воду из ведра; но большая часть пленных погружена была в тяжелый сон, не боясь больше ни ударов, ни казней, ни смерти.

С трудом Власт мог протиснуться сквозь эту толпу, чтобы отыскать старика... Он заметил его сидящим где-то в углу с видом человека, спокойно и со смирением ожидающего смерти. Он был уверен в том, что его убьют, так как он был слишком стар для того, чтобы работать, а даром кормить его никто не захотел бы. Он был взят вместе с другими пленными во время нападения на храм, и теперь приближался тот момент, когда лишних должны были убить.

Власт медленно приблизился к нему и остановился.

Старик узнал его и остолбенел... Он хотел сделать движение, но веревки, которыми он был связан, мешали и причиняли боль... Благодаря шуму они могли свободно поговорить.

- Как вы сюда попали, отец Гавриил? - спросил Власт.

- А вы что здесь делаете, отец Матвей? - невнятно проговорил старик.

- Я вернулся на родину, так надо было.

- А меня взяли в плен, - ответил старик, - на то Божия воля... пойду на мучение. Раз осквернен костел, то, Господи, не все ли равно, что со мною будет!

- Нет, я буду хлопотать и все, что только возможно, сделаю, чтоб вас освободить, - сказал Власт.

- Зачем? - апатично спросил старик. - Костел сожгли, овцы рассеяны... пастырь не нужен больше.

И опустил голову на грудь.

- Отец Гавриил, не падайте духом! Я пойду умолять за вас князя.

- Просите милосердного Бога, - отозвался старик, - чтобы вам перенести все и остаться добрым христианином. Пусть Бог благословит вас.

И он перекрестил Власта связанною рукою.

Власт считал лишним дольше оставаться здесь, он скорее вышел из сарая и направился в княжеский замок. Но теперь попасть к князю было невозможно. Какой-то князек Ободритов в сопровождении Лютыков был на аудиенции у Мешка.

В большой горнице происходило шумное совещание. Князь Мешко, сидя на престоле, окруженный свитой и вооруженными воинами, торжественно принимал их. Но так как он давно убедился в их измене, то, не стесняясь и не щадя их, ругал и кричал на них, в то время как они, стоя перед ним на коленях, умоляли его о помощи и защите от врагов. Власт наблюдал всю эту сцену в открытое окно.

Мешко пригрозил изменникам даже смертной казнью, но мало-помалу успокоился и начал разговаривать более мягким тоном. Долго князю пришлось спорить с людьми, не привыкшими ничего решать без крика и шума. Неоднократно князь, выведенный из терпения, как будто желал прогнать их, но каждый раз они бросались перед ним на колени, кланяясь в землю, чтобы умилостивить его. В конце концов совещание кончилось благополучно, был подан мед, а затем посольство было приглашено к столам.

Вмешательство вернувшегося от сестры Сыдбора затянуло решение дела, так как полудикий князь страшно нападал на Лютыков, и его еле удалось успокоить. Но в конце концов совещание кончилось благополучно, подали мед и для старшин приготовили угощение.

Весь этот день прошел шумно, и Власту не удалось говорить с князем, только вечером позвали его к нему, и он приказал Власту вместе со Стогневом посмотреть невольников, расспросить, кто чему учился, и распределить, куда следует.

Власт воспользовался случаем и, поклонившись князю в ноги, рассказал, что среди невольников находится старик, которому он многим обязан, и умолял князю отдать его ему.

Подумав немного, князь согласился и, подозвав Стогнева, сделал распоряжение отдать старика Власту.

Поблагодарив за эту милость, Власт бодрее шел исполнять княжеские приказы.

Несчастные пленные все еще лежали на земле связанными. Власт прежде всего подбежал к старику, чтобы освободить его от веревок, и прикрыл его захваченным с собою плащом. Усадив старика около гумна, сам пошел расспрашивать пленных и распределять по профессиям... Смотр длился недолго; часть отдана была в город к разным ремесленникам; некоторых взяли к себе старшины, и детей иногда разбирали отдельно от матерей. Осталось на месте два или три мертвых и несколько умиравших невольников, около которых суетился теперь Псяюха.

Было уже поздно, когда Власт, поддерживая ослабевшего старика, повел его в маленькую и темную комнатку, где, кроме постели ничего больше не было. Уложив старика, он отправился к Срокихе попросить чего-нибудь для него поесть. Затем благодаря теплой летней ночи он имел возможность устроиться на ночь у дверей своей хижины.

Освобожденный священник был послушен, как ребенок. Власт между тем накормив старика, перевязав ему раны и уложив его в постель, сам поместился у дверей.

VII

Прошло еще много дней, которые Власт провел при княжеском замке.

Несколько раз просил он князя отпустить его домой, но не получил разрешения. Вместе с освобожденным отцом Гавриилом, который лежал больной и за которым ухаживала Срокиха, Власт должен был по воле князя жить среди враждебно настроенных к нему придворных.

Иногда в свободные минуты князь призывал Власта к себе, расспрашивал то о новой вере, то про немцев, то про цесаря. Власт привык немного к князю и считал своим долгом, если не обратить, то по крайней мере стараться ознакомить князя с христианскою верою. Большое влияние на Мешка имело и то обстоятельство, что самый могущественный в те времена чешский князь Болеслав, господство которого распространялось от Велтавы до Стыра, занимая Хорватию, Русь и Силезию, чтобы спасти Чехию, должен был после убийства своего брата примириться с немцами и принять с матерью христианство несмотря на глубокое отвращение к новой вере.

Мешко объяснял себе поступок Болеслава боязнью перед набегами венгров; но новая вера шла с запада, и Мешко наконец понял, что ему придется или креститься, или пасть в борьбе с врагом.

Несколько раз Мешко посылал узнавать, вернулся ли обратно Доброслав из Праги; Мешко начинал подозревать его в измене, но в одно прекрасное утро Доброслав вернулся.

Несмотря на то, что Мешко в этот день был особенно занят отправкой Сыдбора на Поморье, чтобы отомстить за какое-то нападение, и приемом послов от лужичан и дулебов, он все же, узнав о возвращении Доброслава, приказал ему немедленно явиться к себе.

- Говори, - обратился князь к вошедшему Доброславу, - говори все, что знаешь, что видел, что слышал и что сам сообразил.

Черные глаза князя горели нетерпением, а Доброслав медлил с ответом и взвешивал каждое слово, будучи не уверен в себе и боясь неосторожным словом разгневать князя. Поэтому, прежде чем начать рассказывать, он обдумывал. Эта медлительность начала беспокоить Мешка. Князь объяснил себе раздумывания Доброслава тем, что он привез дурные вести. Прежде всего князю пришло в голову, что Болеслав не принимает его дружбы. Мешко вспомнил про прием, устроенный новообращенным Святополком Моравским языческому князю Боривою, который приехал к нему погостить и которого Святополк прогнал от своего стола со словами:

- Не достоин ты сидеть рядом со мной... Твое место с собаками. Пойди и ешь с ними...

Доброслав, заметив, что лицо князя изменяется, очень испугался.

- Позвольте, милостивейший князь, передать вам все, как знаю... Дурных вестей вам не приношу, а наоборот: дружбу и любовь князя Болеслава...

Лицо князя прояснилось...

- Что же, страшный ли этот Болько Лютый, этот зверь? - спросил князь.

- Прошли времена, когда Болько был лютым, - ответил Доброслав. - После убийства брата и бегства Драгомиры все изменилось! Болеслав постарел, ослабел... сам кается за пролитую кровь и его дети... Страхквас, тот сын, что родился в день убийства Вячеслава, сделался христианским священником, а Млада, его старшая дочь, затворилась в монастыре святого Юрия... Убитого брата князя считают святым, и он после смерти творит чудеса.

Мешко странно засмеялся. Доброслав умолк.

- Что сделал он с братом, - сказал князь, - он знал для чего: не хотел делить государство. Приказал бы ему выколоть глаза, но даровал бы ему жизнь... А что перебил мелких князей, это он хорошо сделал, - прибавил Мешко, - иначе не господствовать бы ему теперь одному. Грозный он, но умный и хитрый...

Доброслав не ответил.

- Говори, что же он силен? - спросил князь.

- Насколько силен, неизвестно мне, но знаю, что и цесарь уважает его и дорожит его дружбою... и немцы боятся, и венгры не смеют подняться против него.

- Умный, и за это я его уважаю, - вставил Мешко, - и поэтому хочу к нему поехать предложить дружбу и сказать, что не нужны нам ни цесарь, ни немцы... вдвоем мы сильнее их... Земля наша, язык у нас общий... Кроме нас, никого здесь быть не должно...

Князь умолк на минуту и, как бы про себя, проворчал:

- После, когда освободимся от венгров и немцев, увидим, кому из нас суждено господствовать... Земли наши простираются далеко... а то, что у нас отнял цесарь, вернем обратно... А Болько что про меня говорит? - спросил князь. - Что обо мне думает?

- Князя Болеслава можно прозвать не только Лютым, но и Молчаливым... Мало он говорит, да зато часто вынимает меч из ножен... Мне он сказал одно: захочет навестить меня Мешко, с радостью приму. Буду чтить как брата... Пожелает, чтобы я его не знал... притворюсь, что не знаю его...

В глазах князя блеснул довольный и радостный огонек.

- Недурно ты исполнил мое поручение, - сказал князь, - а если удастся мне мое путешествие, к которому тотчас прикажу готовиться, получишь награду и мою милость.

Аудиенция этим не кончилась, князю хотелось многое узнать от Доброслава, бывавшего часто при дворе чешского князя. Мешко спрашивал обо всем: о кровавых преступлениях чешской княжеской фамилии, кающейся за пролитую кровь, о тамошних обычаях, спрашивал, какова там столица, какова крепость, и о том, все ли крещены, и охотно ли народ переходит в христианство, и как удалось заставить его отречься от своих старых богов?

В конце концов, расспрашивая о роде Вратиславичей, Мешко начал дипломатично осведомляться, все ли княжны выданы замуж и почему не нашли себе мужей?

Доброслав начал тогда рассказывать, что одна, посвятившая себя Богу, поступила в монастырь, а монахини ведь замуж не выходят; другая же, княжна Дубравка, уже взрослая девушка, но о замужестве еще не думает.

- А ты ту самую Дубравку видел? - спросил князь, по-видимому, очень интересовавшийся этим.

- Христианский обычай не возбраняет женщине появляться в обществе... Поэтому я часто встречал княжну Дубравку при дворе. Девица красивая, видная, веселая и смелая, как подобает княгине... Любит пляску и песни... В ней храбрость мужская и ум у нее мужской.

Мешко призадумался, но Доброслава не отпускал, и, минуту спустя, опять начал расспрашивать, какие обычаи и порядки при дворе Болеслава и как ему - князю - следовало туда явиться, скромно или пышно?

Очень многочисленной свиты вести с собою через Лужицкую и Чешскую земли невозможно было; с несколькими людьми отправляться не шло. И Доброслав посоветовал князю взять с собою несколько десятков людей и, будто собравшись на охоту, поехать лесами, по берегам Лабы и Велтавы, избегая остановок в городках, дойти так незамеченными вплоть до Праги.

Мешко, который не любил предупреждать приближенных о своих намерениях и планах, и на этот раз велел собираться так, чтобы никто об этом не знал.

На следующий день, Доброслав принялся составлять для князя кортеж из доверенных лиц, самых лучших коней, пышной одежды и богатых подарков для чешского князя Болеслава. Кроме Стогнева, без которого князь никуда не ездил, и нескольких верных людей, князь решил взять с собою Доброслава и Власта в качестве переводчиков и еще нескольких слуг, которые не должны были знать, куда они отправляются.

Власт, вспомнив старого отца Гавриила, которого хотел освободить, дерзнул просить князя взять его с собою. Князь недовольно поморщился, но позволил, приказав все время ехать старику между двумя всадниками. Он боялся, что в замке догадаются, куда он едет. Власт надеялся, что, попав к христианам, он сумеет оставить там старика.

Когда Мешко сделал нужные распоряжения Стогневу и их отпустил, тогда Доброслав и Власт вышли вместе. Чтобы поговорить свободно, они должны были отправиться за вал, на берег реки, и там с глазу на глаз начали беседовать.

Доброслав не мог удержаться, чтобы не пожать руку Власта.

- Радуется мое сердце! - воскликнул он. - Свершилось то, о чем я так горячо молил Бога... Мешко наш едет к Болеславу... Умный он и сам поймет, что надо ему принять христианство, иначе все мы пропадем. С новой религией вернется к нам то, что у нас отняли, край начнет процветать - и у немцев не хватит смелости преследовать нас... Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, Мешко хочет перейти в христианство, только побаивается...

- Он боится? Да кого же ему бояться?.. - спросил с удивлением Власт.

- Двенадцать лет вас здесь не было, поэтому не знаете, что у нас делается... Старой веры, которой народ живет и дышит, - искоренить нельзя... Посчитаем, сколько нас, христиан, здесь, а сколько врагов. С того момента как наш князь примет крещение, все пойдут против него.

- Но ведь он силен! - ответил Власт.

- Нет, все перейдут на сторону народа. И так много недовольных, которые грозят ему... К нам-то как враждебно относятся, хотя только подозревают?..

- Но ведь не оставаться же ему поэтому язычником, - сказал Власт. - Бог поможет!

- Да, это верно, - согласился Доброслав, - но сколько еще будет пролито крови... - грустно прибавил он.

Долго беседовали молодые христиане, наконец, Власт вспомнил, что должен побывать еще в Красногоре, проститься с отцом, и к ночи быть обратно в замке. И, простившись, ушел обратно в замок.

Дорога была ему хорошо знакома, и расстояние от замка домой тоже невелико, поэтому, оседлав себе коня, он поехал в Красногору один.

Еще более, чем он сам, рвался домой к своему стойлу его конь. В Красногоре было так же тихо и спокойно, как всегда; навстречу ему выбежала Гожа, приветствуя его радостно; тут за ней вскоре из-за угла появилась старая Доброгнева, какая-то мрачная, и наконец пришел старый Любонь с Ярмежем, радуясь возвращению сына и думая, что князь ему наконец позволил вернуться домой.

Сын поклонился отцу в ноги и сообщил, что отпустили его только повидаться с отцом и взять необходимые вещи для дороги, так как князь приказал ему сопровождать себя куда-то в дорогу. Старый Любонь, узнав об этом, нахмурился, но знал, что противиться князю нельзя было. Ярмежу поручили выбрать самую пышную одежду, подходящую для сына вельможи Любоня.

Все домочадцы сбежались, узнав о приезде Власта, расспрашивая о том, что делается при дворе, что он там видел и какие новости привез.

Старая Доброгнева угрюмо прислушивалась и молчала. Она не могла примириться с мыслью, что внук не находился под ее надзором, тем более что теперь она была вполне уверена в том, что он христианин. Она в этом убедилась, развязав после отъезда Власта его узелок, в котором нашла серебряную чашу и другую церковную утварь, а также узорчатые покровцы для отправления богослужения; все это она считала каким-то колдовским орудием христиан и на своего внука смотрела почти как на погибшего. Как она, так и старый Любонь, думали, что единственным спасением для Власта была бы женитьба; поэтому пребывание юноши в замке князя было для обоих стариков очень нежелательным.

Когда Власт напомнил о своем узелке, оставленном у Доброгневы, последняя возвратила его, но еще более нахмурилась.

Ярмеж между тем выбирал для юноши коня, оружие и платья и смотрел за тем, чтобы все было готово вовремя.

Напрасно Любонь спрашивал сына, куда он едет и надолго ли, и не очень удивился, когда Власт не мог ответить ему, так как старик знал, что князь не любит заранее раскрывать приближенным своих планов. Старик предполагал, что Мешко, собираясь идти в поход, берет с собою Власта.

Уже смеркалось, когда Власт, сев на навьюченного коня и попрощавшись со своими, уехал обратно к Цыбине.

Теперь Власту было труднее найти дорогу, чем сюда утром. И, хотя дома старались растолковать ему, как попасть обратно в город, однако, очутившись один среди леса, он совершенно растерялся. Больших проложенных дорог там не было, только кое-где были тропинки, которых при сгустившихся сумерках, почти не было заметно. Подумав немного, он направился в ту сторону, где, по его соображениям, должен был находиться город.

Совсем стемнело и кругом стало пустынно и тихо, а Власт, ничего больше не различая, совсем сбился с пути. Лес между тем становился все гуще и непроходимее, никакого голоса, ни признака жизни кругом не замечалось. Видя, что конь с трудом передвигается, Власт сошел с него и, взяв лошадь под уздцы, начал искать потерянную тропинку.

Долго он так блуждал по лесу, все меньше и меньше соображая, в какую сторону ему следовало идти, как вдруг где-то далеко в чаще леса он заметил маленький огонек, куда немедленно направился. Это было возвышенное место, окруженное столетними деревьями; там был разведен костер, красный дым которого освещал верхушки дубов.

Приблизившись к месту, где светился огонь, Власт разглядел группу людей, сидевших и стоявших вокруг костра. До его уха долетал невнятный и как бы сдавленный гул их голосов.

Не зная, кто были эти люди, и, боясь быть ограбленным, Власт привязал своего коня к одному из пней, находящихся у подножия того места, где сидели странные ночные путники. Осторожно пробираясь сквозь чащу кустов и стараясь не делать шуму, он добрался до самой верхушки холма и там, спрятавшись за дерево, стал наблюдать за всем происходившим.

На самой середине поляны стоял громадный старый дуб, ветви которого спускались до земли. Под этим естественным шатром был разведен костер, недалеко от которого на большой каменной глыбе, наполовину провалившейся в землю и покрытой мхом, сидело несколько стариков с длинными седыми бородами, вооруженных копьями и палками, остальные же маленькими группами ходили по поляне.

По всему было видно, что они собрались сюда на какое-то тайное совещание.

По очереди, один за другим, говорили старики, занявшие места на камне. Одни говорили тихо, а другие, забывая всякую осторожность, возвышали голос.

Большинство, из находившихся там, показались Власту знакомыми, и он вспомнил, что во время своего пребывания в княжеском замке он часто встречал их близ кумирни. Это были кудесники и гусляры из капища, а также несколько жителей города и окрестностей. В этом месте, по-видимому, приносились жертвы богам, о чем свидетельствовал лежавший там большой камень.

Когда Власт убедился в том, кто эти лица, он подошел ближе и мог свободно и лучше видеть и слышать разговор старцев, окружавших алтарь.

- С немцами и с людьми, что у них жили, дружит, - проговорил один, - а нами брезгует!.. Песен наших не хочет слушать, а если случайно и услышит, то улыбнется и пожмет плечами... Немцы обратили в свою веру лютыков и ободрытов, взяли Чехию... пришла очередь в до нас... Горе нам... Князь нас погубит... Этот именно, не другой, по глазам видно...

- Князю мил тот, от которого пахнет изменою, - вмешался другой старик. - В кумирню не приходит за предсказаниями; отправляется ли в поход, с нами не советуется... И много лет уже он не приносил в жертву богам ни одного раба.

- Пусть Боян скажет, - проговорил третий старик, - бывают ли князь или сестра его в священной роще для поклонения богам или приносят ли когда-либо им жертву... никогда!..

- Да, сделают то же самое, что в Чехии... разрушат кумирни... истребят священные рощи... и тогда распространится господство немцев! - воскликнул один из присутствующих.

- Не бывать этому! - произнес кто-то громовым голосом. - Не так легко сдастся народ... сумеет постоять за своих богов... Смотрим мы за князем... Стогнев, который не отступает от него ни на шаг, первый восстанет против князя... К крестьянам присоединятся другие князья... сделают с ним, что с Лешками... Найдем другого правителя.

- Войско у него в руках.

- Бояться нечего, - послышался ответ, - войско не пойдет с ним на нас...

Гул голосов все больше и больше усиливался.

- Как только заметят измену, убьют его... - раздался чей-то голос.

- А как же Сыдбор? - спросил кто-то.

- Этот... раб князя, сделает, что прикажут, - послышался ответ.

- К чему нам нужен Сыдбор?.. Есть у нас другие...

И начали перечислять фамилии кандидатов на княжеский трон. Были между ними жупаны и крестьяне. Некоторых только запомнил В ласт.

Сидевший на камне называл тех, в ком был уверен.

- Завист, Надек, Сулин, Станец, Родощ, Бесиор, Сулента... Вдруг кто-то около Власта произнес:

- Любонь...

- Нет, - запротестовал другой, - Любонь у князя ноги лижет. Поднялся шум, и все начали спорить. Кто-то заподозрил и Стогнева в измене, другие защищали его, говоря, что он остался верен старой религии и готов убить князя собственными руками, если тот побратается с немцами и примет христианство.

Долго продолжались споры, и шум становился все больше, пока кто-то не затянул песню, тотчас подхваченную остальными.

И как будто забыли, что собрались сюда не для песен, а для совещаний.

Власт не хотел и не мог дольше слушать, с него было довольно и того, что он узнал. Поэтому он пошел обратно и, сев на коня, поехал прямо, не зная, куда следовало направиться. Ночь была звездная, но темная; лошадь, инстинктивно ища получше дорогу, вышла на большую поляну. Потеряв надежду добраться ночью до Познани, Власт решил переночевать на поляне, как вдруг заметил как бы силуэт человека. Власт окликнул. Человек остановился.

Приблизившись, юноша увидел старца, опиравшегося на палку, по-видимому, это был один из стариков, возвращавшихся с совещаний в свою хату. Власт подошел к нему и попросил указать дорогу.

Старик взглянул на юношу, указал, в каком направлении находится город, сказав:

- И я туда направляюсь. Лес скоро кончится, а там скоро увидите и город.

На вопрос, откуда он едет, Власт ответил, что из Красногоры, и, не зная дороги, заблудился, а в городе необходимо ему быть еще до рассвета.

- Что же, вы не здешний? - спросил старый, идя рядом с Властом.

- Нет, я здешний, - ответил Власт, - но долго здесь не был.

- В сражениях бывали?

- Нет, - ответил юноша, - я в неволе у немцев был.

- Собачьи сыны!.. - проворчал старик. - Всех нас заберут и наденут хомуты... Поработили наших братьев, живших по Лабе и Соре, разрушили капища, вырубили священные рощи... Изменили нам наши князья и пристали к врагам... старшины предали нас... но мы отомстим им... Мы глотаем теперь слезы, а они будут глотать свою кровь.

Старик умолк на минуту, а затем начал что-то бормотать про себя, кого-то проклиная, а так как Власт ничего не отвечал, старик совсем умолк.

Теперь Власт имел понятие о том, каково настроение народа по отношению к князю, и как поляки относятся к новой вере.

Выйдя из леса, Власт увидел вдали над Цыбиной, там и сям, огоньки.

- Поезжайте поскорее, - посоветовал старик, - вы торопитесь, а я пойду медленно... скучно молодому идти со стариком...

И, опустив голову, он указал юноше тропинку, ведущую в город. Власт пришпорил коня, понесся к замку и вскоре очутился у окопов, где у костров отдыхала стража.

У ворот его никто не задержал, и он свободно въехал в замок. Здесь он, забрав свои мешки и, расседлав лошадь, поспешил к отцу Гавриилу.

VIII

Был теплый летний вечер, но уже чувствовалось в воздухе какое-то осеннее дыхание. Прошли июльские знойные дни, и ночи стали холоднее, а листья на деревьях, сожженные летним солнцем, казалось, опять стали принимать нежно-зеленую окраску.

В освещении заходящего солнца Прага с окрестностями и ее замок на Градчине с прекрасной Велтавой и массой садов производили чарующее впечатление.

Как раз напротив города группа вооруженных и пышно одетых воинов остановилась для отдыха в роще на берегу реки.

По усталым лошадям и запыленной одежде видно было, что эти люди приехали сюда издалека. Желая немного отдохнуть, они сошли с лошадей и прилегли на траве.

Чтобы оправиться, они нарочно выбрали это уединенное место над рекою.

Но несмотря на то, что все запылились и устали с дороги, кортеж имел в общем очень пышный вид. Молодежь, составлявшая свиту князя, была красива и сильна. У всех у них были прекрасные лошади, покрытые чудными попонами из тонкого сукна, кафтаны и богатая сбруя, дорогое одинаковое вооружение. Число людей, составлявших свиту вельможи, который в это время отдыхал под деревом, свидетельствовало о его знатности. И действительно в дороге все оказывали ему княжеские почести.

Слуги распрягали лошадей и вынимали из вьюков нужные вещи, а молодежь разбрелась по лесу, наслаждаясь прохладой.

Кортеж, остановившийся здесь на отдых, принадлежал князю Мешку, сыну Земомысла.

В состав его свиты входили Доброслав Виотский, Власт, сын Любоня, и старый отец Гавриил, которые все время держались все вместе, и, кроме них, никто не знал, куда направляется князь. Возможно, что и Стогнев догадывался о цели путешествия.

Проводником был Доброслав, прекрасно изучивший дорогу в Прагу. Он их вел по горам и лесам, по берегам Лабы и Велтавы, не останавливаясь в селениях. По возможности, они избегали встреч с кочующими сербами и немцами и разными разбойничьими шайками. Они делали это не из трусости, так как все они были храбры и прекрасно вооружены, а просто из нежелания обращать на себя внимание.

Когда они очутились на Чешской земле, тогда могли уже идти без особых предосторожностей, так как князь Болько был предупрежден о визите Мешка... Болеслав был рад сближению... И Полянский, и чешский князья много ожидали друг от друга; каждый, кажется, мечтал подчинить себе другого, особенно Болеслав Лютый, который считал себя гораздо сильнее, так как имел поддержку у императора, а поэтому думал воспользоваться этим визитом и подчинить себе Мешка. Победа, одержанная над венграми, окончательно вскружила ему голову, а подчинение императору он считал временным, полагая, что от этой зависимости он мог освободиться, когда только захотел бы и при содействии того же полянского князя.

Мешко ехал задумчивый и хмурый и раз даже хотел вернуться в Цыбину, но опять начал допытывать Доброслава, по-видимому, не веря братским чувствам Болека Лютого; беспокойство Мешка увеличилось, когда они очутились в Чехии. Князь ко всем присматривался с любопытством и почти со страхом.

Он послал Доброслава уведомить князя о своем прибытии.

Здесь уже господствовал тот великий Бог, которому все поклонялись, кроме него одного - язычника. По дороге встречались им остатки старой веры: разрушенные и заброшенные кумирни, вырубленные священные рощи, разбитые старые алтари, поросшие травой, а на их месте кресты...

При виде этого разрушения Мешко еле удерживал свой гнев и удивлялся, что старые боги не покарали христиан за подобное святотатство. Думая об этом, он слегка усомнился в их могуществе. Кресты, которые он встречал на каждом шагу, возбуждали в нем необъяснимый страх. Он смотрел на них, как на своих врагов. В таком невеселом настроении Мешко подъехал к самой Праге.

Доброслав, как бы угадывая мысли Мешка, старался его уверить в братских чувствах Болька к князю. Князь слушал и молчал.

Слуги, как раз принесли ему богатое платье и красный плащ, шитый золотом, который князь должен был надеть. Власт держал шапку, а кто-то из свиты препоясывал ему меч, как вдруг, в этот момент, показался Стогнев с необычайно радостной улыбкой на лице.

- Милостивейший князь! - воскликнул он. - Прежде, чем нам ехать дальше, не хотите ли взглянуть на здешних девушек? Прелестные создания! Они причалили к берегу и расположились на лужайке, а теперь пляшут и поют песни. Должно быть, они прибыли сюда из княжеского замка, такие все красавицы и так роскошно одеты, точно королевны!

Рассказывая это, Стогнев указывал на место, где находились молодые женщины.

Хотя Стогнев говорил об этом тихо, придворная молодежь, услышав что-то о девушках, бросилась к месту, указанному Стогневом; но Стогнев прикрикнул на них и задержал, боясь, чтобы они не спугнули девиц.

Мешко поспешно встал и пошел за Стогневом, приказывая идти за собою Доброславу.

За лужайкой, на которой расположился Мешко, тотчас начинался густой лес, и к месту, куда веселая компания направилась, можно было подойти совсем незамеченными, так как лес здесь был очень густой. На берегу реки росли деревья, ветви которых опускались до самой земли и образовывали как бы живую стену, мешавшую бывшим на реке видеть то, что делается в лесу.

Тихо и прохладно было в этом уединенном месте. Холодная влага реки Велтавы проникала сюда сквозь густую листву деревьев. У самого берега стояло несколько лодок, покрытых сукном, из которых, побросав на траву весла, как раз в это время выходили с шумом и песней молодые, красивые и нарядно одетые девушки.

Знавшему чешские предания могло показаться, что Власта со своими подругами встала из могилы или, что одна из Людомировых песен воплотилась здесь наяву.

Почти все девушки были одинаково одеты: у всех были венки на головках, а в длинные косы были вплетены разноцветные ленты; все они были одеты в белые, из тонкого полотна балахончики и расшитые в разные узоры и раскрашенные переднички. Некоторые девушки ходили босиком, а на других надеты были вышитые красные сапожки. Они бегали по лугу, как бы готовясь к какой-то забаве.

Раздавался веселый, но все же сдержанный хохот, и чувствовалось, что слишком шумные порывы сдерживает чье-то присутствие.

И, действительно, среди этих молоденьких подростков, от пятнадцати до восемнадцатилетнего возраста, находилась девушка необыкновенной красоты и вполне уже созревшая. Вся ее осанка и сама одежда указывали на то, что это должна была быть какая-нибудь владетельная княгиня.

Ростом она превосходила своих подруг и затмевала их гордым и серьезным видом. Судя по веночку, который она носила на голове, по заплетенным косам, это была девушка, но не еле распустившийся цветок, а вполне уже расцветшая прекрасная роза. Она была старше всех и, казалось, властвовала здесь над всеми.

В этой девушке чувствовалась рыцарская кровь и наследственность какой-нибудь Любуши. Казалось, что ее сильная длань легко сумела бы владеть мечом и управлять самым необузданным конем; в ее черных огненных глазах отражалось беззаботное веселье и почти мужская неустрашимая храбрость, но это нисколько не отнимало у нее женственности и гармонии в движениях.

В те отдаленные времена, когда женщин считали только слугами, женщина-госпожа была каким-то необыкновенным явлением, и князь Мешко, увидев, впился в нее любопытными глазами, не будучи в состоянии оторваться, как от какого-то дивного видения.

Среди других женщин, бывших здесь, моложе и, пожалуй, красивее нее, все-таки она одна обращала на себя внимание и, как магнит, притягивала к себе взоры.

Все в сравнении с ней казались бледными и бесцветными.

Правильный овал лица был смело очерчен, в нем было даже что-то мужское, но женственная и почти детская улыбка смягчала и озаряла строгое лицо девушки.

Осанкою, силою и ростом она занимала среди остальных первое место. Все девушки, окружавшие ее, ждали ее приказов, смотрели ей в глаза, стараясь угадать ее желания.

Она между тем, выбирая и называя каждую девушку по имени, точно выхваченном из песни: Млада, Годка, Сватава, Радка, Вра-ка, Частава, стала размещать их вокруг себя и, наконец, ударив белыми ладонями, дала знак начать задуманную ею забаву.

И вдруг раздалась песенка полувеселая, полугрустная, которой девушки начали подпевать в такт и плясать вокруг своей госпожи.

Стоя посередине, она с видимым удовольствием прислушивалась к песням девушек и, сама тихо подпевая, время от времени хлопала им в такт, любуясь плясками.

Князь, незамеченный никем, спрятавшись за большим кустом, мог свободно наблюдать за играми девушек, которые его очень заинтересовали.

Это можно было угадать по его блестевшему взгляду и веселой улыбке на устах. Он, казалось, забыл обо всем, не относящемся к этим девушкам, и Доброслав, не дожидаясь больше его расспросов, а дотронувшись слегка до его руки, шепнул ему на ухо, что красавица эта - княгиня Дубравка.

На самом деле это была дочь князя Болеслава, единственная, после ухода Млады в монастырь. Дубравка, не найдя себе подходящего мужа и не особенно этим озабоченная, спокойно жила со своим отцом в его замке на Граде.

В прекрасных полумужских чертах ее лица видна была та же сильная воля, какою обладали все представители рода Пшемыслава, не знавшие границ ни в своих добрых, ни в злых делах. Это была истинная дочь Драгомиры Лютыцкой, пожертвовавшей собственным ребенком ради власти, вместе с тем дочь Болеслава Лютого, никого не признававшего над собою, с другой стороны, племянница Вячеслава, достигшего своей набожностью, добродетелью и отречением от благ жизни - мученичества, хотя он был рожден для того, чтобы быть вождем и королем. Она была дочерью Болека, ставшего среди многих славянских повелителей почти единственным князем. Мешавших ему в достижении этой цели он убил.

Княгиня Дубравка соединяла в себе все качества и недостатки своих предков.

Это была женщина, обладавшая необыкновенно сильным характером. Окружавшие ее, с детства старались развить в ней храбрость и мужество, и смело можно сказать, что в те отдаленные времена она была исключением среди женщин, обычно порабощенных, умевших быть дерзкими только в порыве гнева, обыкновенно же покорными и боязливыми, легко проливающими слезы, легкомысленными и неверными.

И неудивительно, что Мешко был в восторге от Дубравки. Это была именно жена воина, о какой он всегда мечтал.

Забывая всякую осторожность, а может быть, нарочно, князь вышел из-за скрывавшего его куста и, ставши на виду у всех, стал присматриваться к прекрасной княгине и ее подругам.

Но те, заметив незнакомого, выросшего, как из-под земли, с криком бросились к своим челнокам, ища там убежища.

Одна Дубравка осталась на месте, не понимая причины испуга девушек, посмотрела кругом себя и, увидев стоявшего Мешка, грозно смерила его взглядом.

Странной и дерзкой показалась ей выходка незнакомца, так близко подошедшего и расстроившего их невинные забавы. Лицо девушки приняло грозное выражение, но оно не смутило князя, он стоял, улыбаясь, и только увидев висевший на груди у нее крестик, - нахмурился. Везде по дороге ему попадался этот знак, и даже... на этой прекрасной женщине.

- Кто вы такой и что вам здесь нужно? - громким и властным голосом спросила Дубравка.

- Прекрасная княгиня, - ответил, осмелившись, Мешко, - я странствующий воин... ищу места. Не примете ли вы меня к себе на службу? - шутливым тоном продолжил князь.

Девушка, не привыкшая к такому бесцеремонному обращению с собою, с удивлением и любопытством стала присматриваться к незнакомцу; язык, на котором он заговорил с ней, очень напоминал ее родной чешский, и она старалась угадать, откуда явился этот незнакомец? Его богатое платье и княжеский плащ, наброшенный на плечо, свидетельствовали о высоком положении.

У Дубравки в глазах появились какие-то веселые огоньки и, подбоченясь, она в таком же веселом тоне ответила князю:

- Эй, лучше не проситесь вы ко мне на службу, тяжело живется у меня, ни покоя, ни отдыха - вам ли это под силу? Я моих воинов голодом морю, непокорных колочу. Незавидная их доля!

- Вот как! А мне что-то не очень страшно, - весело смеясь и все приближаясь к Дубравке, ответил Мешко. - А какое жалованье вашим воинам, прекрасная княгиня?

- По заслугам, конечно, - ответила Дубровка, у которой вдруг явилось желание пошалить и посмеяться над незнакомцем, и глаза у нее загорелись неудержимым весельем.

- Иногда палками по спине получают, а то и розги; время от времени, для разнообразия, запираю в темницу, на хлеб и воду. Да вас все равно к себе на службу не возьму, на многих вы местах вроде моего, видно, уже живали! А наказать-то я вас все равно должна, хотя вы и не мой слуга: вам кто позволил являться сюда без спроса?! Уходите поскорее, а то велю моим девушкам ударить на вас, а ведь все они внучки знаменитой Власты-воина из Левина - берегитесь!

Мешко громко расхохотался.

- Согласен, прекрасная королевна. Объявляйте войну, я вызов приму, но... в первую голову на вас ударю.

Услыхав шутливый разговор госпожи с незнакомцем, девушки, набираясь храбрости, начали выходить из своих челноков, а вызов князя встретили дружным хохотом, некоторые из них в шутку стали вооружаться веслами.

- А я здесь не один и не без защиты, - прибавил Мешко, - вот возьму, да позову товарищей и всех вас возьмем в неволю.

Дубравке понравились шутки князя, и она все с большим любопытством смотрела на него.

- А хватит ли у вас товарищей для покорения моего войска? Найдется ли по крайней мере сотни две? - смеясь, спросила Дубравка.

И вдруг, указав на рожок, висевший у пояса, сказала тоном угрозы, что в этом рожке найдется более воинов для защиты, чем у него для нападения. И жестом указала в сторону Градчина.

- В таком случае заключим мир, - улыбаясь, сказал Мешко. - Но только я вас без выкупа не отпущу. Дайте вот этот веночек с головки, и тогда я вам возвращу свободу!

- Кто? Я? Вам? Выкуп?! Веночка захотелось?! Да это вы должны мне принести дань за дарованную жизнь!

- А, что же делать? Согласен! Но... примете ли вы мой выкуп? - лукаво спросил князь.

Дубравка молчала, ей страшно хотелось узнать, кто он, и девушка мило улыбаясь, смотрела на князя в упор.

Мешко между тем снимал со своего пальца старинное кольцо, которое вез с собою из дома с намерением отдать его в подарок кому-нибудь из приближенных князя Болека. Это было прекрасной работы кольцо с крупным багряного цвета камнем... Ничего не говоря, он подал его Дубравке.

Княгиня, увидев это, вся зарделась; не знала, что ей делать, принять или нет. Она молчала.

- Требовали выкуп, - сказал с упреком Мешко, - вот он; невелик он, да ведь и вина-то не велика.

Говоря это, он приблизился еще на шаг и вдруг дерзко поцеловал ничего не подозревавшую девушку... Как раз в это время Дубравка из любопытства примеряла кольцо.

Княгиня с криком гневно оттолкнула от себя князя так сильно, что Мешко пошатнулся и, оставив в руках Дубравки кольцо, с веселым смехом убежал обратно в лес.

Поджидавшим здесь Стогневу и Доброславу он дал знак поскорей сесть на коней.

Лошади стояли тут же на лужайке, и в один момент все уже сидели верхом на своих лошадях. Стогнев теперь объяснял, где кому стоять, заботясь о том, чтобы кортеж имел стройный и пышный вид. Доброслава уже князь послал раньше на Градчин с поклоном к Болеславу, извещая о своем приезде, прося принять его не как Полянского, а просто как пограничного князя. Гонец должен был опередить весь кортеж на несколько часов. Князь со свитой, не спеша, отправился вслед за посланным.

Как раз в тот момент, когда все всадники выстраивались на лужайке, стараясь взять навьюченных лошадей и всякую прислугу в середину, а Стогнев подбирал людей, появилась Дубравка. Она смело бросилась в погоню за Мешко, желая возвратить дерзкому незнакомцу подаренное кольцо, но, увидев его, окруженного большой свитой, сконфузилась и оставила перстень на пальце, утешая себя тем, что возвратит ему после, так как она не сомневалась больше, что незнакомец отправляется на Градчин. Отгадать, кто он, ей не удалось; но судя по прекрасным и благородным чертам лица Мешка, его гордой осанке и храбрости, отпечатавшейся на всей его фигуре, княгиня угадывала в нем равного себе, какого-нибудь пограничного князя. Речь его свидетельствовала о том, что он не принадлежал к немецкому племени.

Задумавшись, долго стояла девушка, глядя вслед уехавшему князю. Теперь она не сомневалась уже, что кортеж направился в Прагу.

Игры были прерваны и испорчены, и девушки с Дубравкой немедленно сели в лодки и поплыли вверх по реке, к Градчину.

Между тем Мешка, встречавшего на каждом шагу кресты, начало мучить сомнение, как эти набожные и суровые Пшемысловичи примут у себя его, язычника.

И неотвязчиво преследовали его россказни о Боривое, которого заставили есть на полу с собаками, не считая его, язычника, достойным сидеть за одним столом с христианами; эта низость возмущала Мешко до глубины души, и при одной мысли о том, что и с ним могли бы поступить так же, он выходил из себя, - он знал, что в случае подобного оскорбления, ни он сам, ни обидчики не остались бы в живых. Поэтому поехавшему вперед Доброславу он строго приказывал напомнить Болеславу, что к нему едет язычник.

- Известите брата Болька, что я язычник, некрещеный, но что по этому самому не позволю ему нанести себе обиды. И если из-за моего язычества он не захочет признать меня братом, то я тотчас же поверну обратно.

Но чешский князь и не думал оскорблять Полянского; это далеко не входило в его планы: Болько искренно желал найти в новоприбывшем союзника, но никоим образом не врага... Они друг другу были нужны.

Медленно и с трудом карабкаясь по проложенной вдоль горы дороге, кортеж приближался к валу, опоясывавшему столицу Чехии.

Издали уже видны были другие порядки, чувствовались другие люди, иной край, большая мощь и знание, принесенные с запада. Каменные стены окружали крепость, а вдали видны были дома с выкрашенными крышами, еще выше блестел на фоне неба и как бы царствовал над всем городом крест костела святого Вита, наполнявший тревогой сердце Мешка.

Он чувствовал, что находится здесь под властью креста. Он возносился над всем и над всеми. Он стоял выше княжеских хором, он поднимался над горами и лесами, упирался в облака; этот таинственный знак захватил и объединил почти мир.

Впиваясь в него глазами, Мешко подвигался вперед; ничего здесь не тревожило его, кроме этого креста, стоявшего так высоко, которому поклонялись и покорялись все короли и князья. Крест стоял уже на полянской и чешской границе; признать этого Бога, значило перейти от свободы к рабству и повиновению. И, глядя на этот гордо блестевший в лучах заходящего солнца знак, казавшийся Мешку самым страшным его врагом, он первый раз в жизни почувствовал себя таким беспомощным.

Доброслав в это время был уже в замке. Когда он подъехал к воротам, стража, находившаяся там, узнала его и немедленно впустила, а старший при дворе Болеслава ввел его в покои князя.

Болько Лютый отдыхал, но, узнав о прибытии гостя, хотя был и стар, и слаб, немедленно встал.

Его бледное угрюмое лицо, изрытое морщинами, со сдвинутыми бровями, беспокойно бегающими глазами и сжатым ртом делали его грозным, хотя годы отчасти уже и сгладили прошлое. Все же что-то жестокое осталось в чертах этого владыки, на совести которого лежало несмываемое Каиново пятно и несчетное число преступлений, совершенных им для достижения власти и объединения своего государства! Долгое покаяние, жертва двух детей не искупили еще ужасного братоубийства, память о котором осталась в сердцах у всех, ибо на могиле его брата Вячеслава совершались чудеса. Это кровавое утро в день Козьмы и Дамиана, в притворе костела в Болеславии, не изгладились еще из памяти старца.

Когда Доброслав стал перед ним и склонился к его ногам, извещая о прибытии своего господина, князь как-то радостно засуетился, принимая это извещение с видимым удовольствием.

Немедленно он велел подать себе самое богатое платье, княжескую шапку, меч; одевшись и опираясь на посох, он призвал к себе старшин и всю свою свиту, которой и велел следовать за собою. Послали за наследным князем Болько, который тотчас же явился к отцу. Это был вполне зрелый и очень красивый юноша; опираясь на его руку, старый князь, окруженный свитою, спустился на замковый двор.

Но здесь им пришлось еще довольно долго ждать прибытия Полянского князя. Наконец они увидели его в воротах, въезжающим верхом во двор. Заметив его и свиту, Мешко немедленно соскочил с коня; перемена, которая в нем произошла, изумила его приближенных.

Гордый князь, подходя к Больку, стал почти покорным; его прекрасное лицо приняло выражение смирения и, приближаясь к старцу, он низко наклонил голову, снимая шапку.

- Сосед к соседу, брат к брату! - сказал он, обращаясь к Болеславу. - Прихожу к вам, милостивейший князь, с дружбою и миром.

- И я рад вам, как брату! - воскликнул чех, обнимая Мешко.

В этот момент Мешко вспомнил убитого Вячеслава, и старый князь, вспомнив про день Козьмы и Дамиана, вздрогнул. После минутного молчания он, указывая на сына, произнес тихим голосом:

- Это сын мой, будьте же и ему другом.

Взявшись под руки, старик и князь Мешко вошли в большое каменное здание, которое показалось Полянскому князю, привыкшему к деревянным домам, поистине великолепным королевским дворцом.

И на самом деле, дома на Градчине иначе выглядели, чем дома у полян. Здесь почти уже исчезали мастерские резные столбы и фигуры из дерева, которыми так любили славяне украшать свои дома. Дерево уступило место камню, и только деревянные потолки напоминали исчезнувшее прошлое. Толстые стены с узенькими окнами делали жилища невеселыми, темными, похожими на тюрьму. Среди этого полумрака блестели только развешанные по стенам доспехи и всякого рода оружие, а на столах была расставлена драгоценная посуда удивительно тонкой работы.

Кое-где стены были покрыты расшитыми попонами и цветными коврами. На каждом шагу видны были распятия; это духовенство, окружавшее Болеслава и воспитавшее его сына, заботилось о том, чтобы новообращенные ни на миг не забывали о том, что они христиане. Не было ни одной комнаты в замке без изображения распятого Христа, вырезанного с самым грубым реализмом. У каждого порога находились сосуды со священной водой, на стенах были развешаны образа на золотистых фонах, которые привозили из Византии.

Все эти предметы, значения которых Мешко не понимал, а только о нем догадывался, переполняли его тревогой, как тот крест, который он увидел в облаках над Градчином. Разные рассказы о чудесах приходили ему в голову, и он терялся.

Спустя некоторое время, гость и хозяин поместились в одном из углублений, сделанном в стене, откуда видна была Прага и ее окрестность. Две каменные скамьи, покрытые богатыми коврами, стояли здесь, будто нарочно устроенные для какой-нибудь тайной беседы. Старый Болько указал князю на скамью, приглашая сесть.

Перед ними открывался прекрасный вид: там вдали протекала широкая река Велтава, а среди массы зелени и деревьев выделялись крыши жилых домов и кое-где возвышались стрельчатые костелы с крестами. Небольшой зеленый островок, весь поросший лесом, радовал глаз, точно букет цветов, который колыхался на серебристых волнах реки.

Некоторое время оба князя сидели в раздумьи, молча; в глазах старого Болеслава показалась как будто слеза. Может быть, он предчувствовал свой близкий конец и больно ему было расстаться с этим прекрасным краем, приобретенным такой страшной ценою.

В те отдаленные века и в подобных случаях беседа между двумя владетелями носила совершенно другой характер, чем в позднейшие времена. И один, и другой были людьми дела, но не слова; никто из них не хотел и даже не сумел бы ясно высказать своей мысли, но всячески старался выпытать ее у другого. Инстинкт подсказывал им, что часто из одного взгляда можно заключить больше, чем из длиннейшего разговора. Полянский и чешский князья смерили друг друга глазами.

Мешко нашел во взгляде Болька подтверждение всего, что о нем говорили: железный характер и неподдающаяся никакому влиянию сильная воля.

Больку же, прежде мало интересовавшемуся Полянским князем, удалось сделать один только вывод, а именно, что Мешко хитер и что поэтому следует быть с ним осторожным.

Мешко знал одно, что он расположит к себе Болько мнимой покорностью; чешский же князь совсем не знал, как себя вести по отношению к гостю, которого он не сумел раскусить. И они смотрели друг другу в глаза, улыбаясь, как два единоборца, собиравшиеся начать поединок.

Мешко решил остаться на Градчине самое короткое время, и чешский князь знал об этом. Положив свою морщинистую руку на колено Мешко, он с грустью проговорил:

- Поздно приходишь ко мне, брат мой; Болько уже не тот, что был раньше. Смотри, голова моя покрыта сединами, рука уже дрожит, я весь ослаб. Иду в могилу, о смерти думаю.

- И жить, и господствовать будешь еще долго, - ответил ему Мешко. - Дома у вас спокойствие, за вами сила и могущественные союзники, и сын у вас преданный.

Болько сделал неопределенный жест рукою.

- Союзники станут врагами, - проворчал он. - Отчего вы не пошли искать друзей там, где я?

Мешко бросил проницательный взгляд на старого князя, но ничего не ответил.

- Не покорить нам немцев, - тоном поучения сказал Болеслав. - С ними надо жить в мире, для того чтобы дома покойно было. А для заключения с ними союза, ведь вы знаете, брат мой, что сделать надобно.

Мешко задумался.

- Народ остался верен своим богам, - ответил он после минутного молчания.

- Что же, разве нет у вас воинов и власти над ними? Надо силою заставить...

Мешко ничего не ответил, а Болько, посмотрев на своего собеседника, понял, что не следует слишком настаивать. Помолчав немного, Полянский князь заговорил:

- Милостивейший князь, - начал он, - ведь, не зря я пришел к вам; один у нас язык, одна течет в нас кровь, оба желаем покорить немцев, - заключимте же союз и поможем друг другу в общем деле.

Болько подумал.

- А как же нам быть, если вы остаетесь верными вашей старой религии? - спросил он.

- Да разве немцы не заключали союзов с вильками, ободры-тами и лютыками, хотя те и оставались по-прежнему язычниками, - ответил Мешко.

- Да, им все можно! - со вздохом сказал Болько. - Они могущественны. Император и римский папа владеют светом. Тот, что царствует в Византии, ничего больше не знает, с ним не считаются... Заключимте союз, Мешко, но... надо тебе принять крещение.

Князь опустил голову и ничего не ответил. Болько слегка дотронулся до колена князя, как бы желая разбудить его.

- Подумайте хорошенько, - сказал он, - и все само собою сделается.

Как раз в этот момент вошел почтенный старик с золотою цепью на шее, по имени Вок, который пользовался большим уважением среди обитателей замка. Поклонившись князю, он доложил, что ужин подан. Князь уже заранее распорядился, чтобы все было устроено с возможной пышностью.

Вся свита и весь почти двор должны был присутствовать на обеде. Столы были уставлены драгоценной посудой, принесенной для этого случая из сокровищницы. Вся горница была освещена многочисленными факелами. Колоссальные столы были приготовлены для гостей и придворных. У стен стояли слуги, одни держали лучины, некоторые на подносах блюда, а кто серебряные тазы и вышитые полотенца. Для обоих князей были приготовлены за отдельным столом два одинаковых сиденья, покрытые пунцовым сукном.

После обычного обряда мытья рук, князь Болько подвел своего гостя к назначенному для них столу и усадил около себя по правую руку. Им поднесли особые блюда.

За следующим столом занял место наследный князь, ниже него несколько духовных лиц с крестами на груди. Духовные с любопытством смотрели на Мешко, в котором они возбуждали панический страх, и он старался не глядеть на них. За священниками поместились достойнейшие старины княжеского двора: Вок, Слав-ник из Либиц и много других, одетых в богатые кафтаны, при цепях и парадном уборе.

За отдельным столом угощали свиту Мешка и его старшин.

В то время как у славян-язычников жены и дочери хозяина прислуживали за столами наравне с обыкновенными слугами, при дворе чешского князя был уже введен христианский, рыцарский обычай, что достойнейшие дамы наравне с мужьями и отцами занимали место за столом. Хотя этот обычай прививался с трудом в семьях новообращенных, но в княжеских дворах он был безусловно принят.

Когда в горницу входил Мешко в сопровождении Болька Лютого, с противоположной стороны ее появилась группа дам, среди которых Полянский князь увидел прекрасную княжну, встретившуюся ему утром в лесу.

Он решил не подавать виду, что узнает Дубравку, и притворился, что совершенно забыл об утренней встрече на берегу Велтавы. В холодном взгляде, который Мешко бросил на княжну, ничего нельзя было прочесть; но это, по-видимому, не смутило Дубравку. Занимая свое место за столом, она, улыбаясь, смелыми глазами мерила гостя.

Отец представил князя Дубравке и двум сопровождавшим ее дамам. Но разговаривать им не пришлось, они только смотрели друг на друга и улыбались, так как Болеслав ни на минуту не оставлял Мешка, развлекая его разговором. Подливая в кубок князя вино и мед, которые подавались к столу в большом изобилии, Болеслав и сам должен был пить, и уж после первого кубка старик как-то повеселел. За столом тихо велась беседа, но в более искреннем и отчасти даже в грубоватом тоне, впрочем, совсем в духе тех времен.

Наконец Болеслав справился у Полянского князя о его жене.

Князь немного смутился.

- Да мне все женщины, - ответил он не сразу, - надоели. Я смотрю на них, как козел, утоливший жажду, на воду.

В этот момент Мешко машинально посмотрел на княжну, которая ему мило улыбалась.

- Вам следовало бы жениться на христианке, - вдруг сказал Болько, - она лучше, чем кто-нибудь другой, сумеет вас обратить в новую религию.

Мешко посмотрел в глаза старому князю. Оба как раз держали наполненные вином кубки. Кто знает, подумал Полянский князь, может быть, Доброслав был тайно подослан к нему, как сват.

- Выдайте за меня вашу дочь, - проговорил Мешко, смеясь. - Возьму ее!

Болеслав поморщился.

- Против ее воли не выдам, а если сама захочет, то как знать? У вас там их ведь несколько, пришлось бы вам выгнать их всех прочь.

- И ничуть я их жалеть не буду.

Оба замолкли, чешский князь ничего не возразил. Мешко приободрился. Вино лилось рекой, и беседа за столами становилась все оживленнее, веселый смех доносился со всех концов горницы.

Говорили о войнах и многочисленных сражениях, в которых почти все присутствующие принимали участие, о разных приключениях на охоте, о лошадях, и чешская молодежь, желая пощеголять своей ловкостью и изяществом в разных военных забавах, вызывала полян померяться с ними на состязании, назначенном на следующее утро. Стогнев и полянская молодежь не отказывались.

Беседа продолжилась еще долго за полночь, и хотя и князь Болеслав и Мешко все время думали о сватовстве, но больше об этом не было сказано ни слова. Брошенные случайно слова казались забытыми.

В конце концов, когда обед был кончен и женщины незаметно исчезли из горницы, Болеслав после последнего бокала вина встал со своего места и приказал своему сыну повести Мешко в приготовленные для него покои.

IX

Прием, устроенный князю Мешко в первый день его приезда, мог показаться ему совсем скромным в сравнении с тем, что он увидел на следующий день. Зная, что Мешко не думает долго гостить в замке, старый князь хлопотал о том, чтобы принять полянина с возможной пышностью, и был не прочь ошеломить его своей властью, богатством и гостеприимством. Мешко, со своей стороны, был занят только одной мыслью: довести начатое дело до конца.

Он решил во что бы то ни стало добиться руки молодой княжны. Доброслав должен был по этому поводу вести переговоры со старым князем, к которому он и отправился в тот же вечер.

Догадывался ли князь или знал верно, с чем пришел Доброслав, но только перевел разговор на другое, и, извиняясь утомлением, отослал его до следующего дня.

Рано утром князь позвал к себе духовника, благочестивого Про-копия. Этот священник не занимал никакого положения в духовной иерархии. Он совершенно отрекся от личной жизни, посвящая себя исключительно обращению язычников и руководя новообращенными. Жил он в замке в крохотной келье и вел образ жизни аскета. Неутомимо истреблял он в Чехии остатки старой веры, наставляя и обращая самых закоренелых язычников. Не делая никакого исключения, он указывал им всем их скверные поступки, не стесняясь даже громить в своих речах, в случае надобности, и старого князя.

И гордого Болеслава, перед которым все дрожали, священник Прокопий заставлял выслушивать самую горькую правду и считаться с его мнением. Не раз приходилось князю унижаться перед скромным духовником. Прокопий обыкновенно носил платье из простого и толстого сукна и деревенские сапоги. Лицо у него было исхудалое, загоревшее, волосы преждевременно поседели. Спокойствие душевное и равновесие его никогда не покидали.

В вышеупомянутое утро Прокопий, узнав, что его желал видеть князь, немедленно к нему явился.

- Отец мой, - обратился к нему князь, - нуждаюсь в вашем совете.

Духовник молча наклонил голову, продолжая слушать.

- Вам ведь известно, кто гостит теперь в моем доме?

- Язычник, упорствующий во грехе.

- Да, вы действительно правду сказали... Но не думаете ли вы, что было бы большой заслугой с моей стороны и со стороны всего моего рода, если бы через нас он и народ его приняли святую веру Христову?

- Да поможет этому милосердный Бог! - воскликнул отец Прокопий, складывая руки, как к молитве, и впиваясь глазами в старого князя...

- Мешко просит руки Дубравки...

- Вместе с крещением...

- Он не отказывается... но раньше должен подготовить к этому свой народ... Как быть? Отдать ему дочь?

- Если через нее прольется на страну свет и спасение народа, ведь не пожалеете вы Богу посвятить вашу дочь? Отдали уже одного сына и дочь... пожертвуйте другой, и простит Он вам ваши грехи...

- Больно заставлять дитя против ее воли, - проговорил князь. - Одно остается мне!.. Единственное средство!.. Идите, отец мой, приготовьте ее, просветите ее, а когда вам наконец удастся это сделать, пришлите ее ко мне.

Священник тотчас ушел исполнять поручение.

Оставшись один в своей опочивальне, князь подошел к окну, откуда виден был большой замковый двор, на котором теперь происходили разные забавы. В этот момент молодежь как раз бегала с копьями взапуски. В забавах принимали участие князь Мешко и наследник Болько.

Это напомнило старому князю кровавое утро в день святых Дамиана и Козьмы, когда тридцать лет тому назад набожный Вячеслав тоже на заре устраивал подобные игры в последний раз... Болеслав вздрогнул... Покаяние, жертвы, глубокое сознание преступления - все это не могло успокоить его совести, и страшная картина, казалось, навеки запечатлелась в его памяти. Слезы полились у него из глаз, и он болезненно сжал руки. Дрожащими устами он начал шептать молитву. Все остальное, происходившее перед его глазами, его больше уже не интересовало. И хотя он продолжал еще смотреть во двор, но ничего уже не видел.

Он не отдавал себе отчета в том, сколько времени прошло с того времени, когда ушел Прокопий, как вдруг дверь в опочивальню распахнулась, вошла Дубравка, одетая в роскошное платье, вся в лентах, кольцах, серьгах, жизнерадостная, с веселой улыбкой на прекрасном личике, целуя протянутую к ней отцовскую руку.

Старый князь с удивлением и почти со страхом посмотрел на счастливую дочь, предполагая, что Прокопий не исполнил поручения и не предупредил ее о том, о чем ему теперь придется с ней говорить.

Княжна с улыбкой смотрела на отца.

- Дубпавка, - обратился к ней князь, - а отец Прокопий был у вас?

- Только что расстались с ним, милостивейший князь и отец мой!

- Разговаривал с вами?..

Дубравка вся зарделась, опуская глаза, но моментально подняла их на отца.

- Говорил...

- Ну и как же? Охотно ли понесете крест среди язычников? - спросил он дрожащим голосом.

- Охотно... Да, с охотой! - воскликнула Дубравка. - Чувствую, что это мое призвание!..

- И ничего не боишься?

- Ох, ничуть! - смеясь, проговорила Дубравка. - У меня хватит сил! Князь Мешко не кажется мне страшным...

Болеслав, видя, с каким легким сердцем его дочь собиралась бросить родительский дом, расстаться с родными и стариком-отцом и следовать за чужим человеком в незнакомые ей края, испугался и взгрустнул.

- И не жаль тебе Градчина и Праги, - тихо прошептал он, - и меня старого отца, и сестры, и брата?..

- Ох, жаль, страшно жаль!.. - поспешила ответить девушка. - Но разве не учили нас, что женщина должна следовать за мужем?.. Я не создана для монастыря, как Млада... Я люблю иную жизнь... и тишина мне в тягость...

Сказав это, она сконфузилась, опустила глаза в землю, но улыбка не сходила с ее уст.

Крашевский Иосиф Игнатий - С престола в монастырь (Любони). 2 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

С престола в монастырь (Любони). 3 часть.
Она подошла к отцу и поцеловала его руку; старик молча обнял ее за гол...

С престола в монастырь (Любони). 4 часть.
Старик не спускал с него очей, и когда Власт, набравшись духу, спросил...