СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Маслав. 2 часть.»

"Маслав. 2 часть."

Это было первое, что бросилось в глаза прибывшим, когда они вышли утром на валы. Не успели они спуститься вниз, как раздался призыв к обедне на втором дворе; служил ежедневно бенедиктинец Гедеон, человек святой жизни, спасшийся из Пшемешеньского монастыря и пользовавшийся этим обрядом для ободрения и подкрепления несчастных.

Он один среди всех этих людей, жертв страшного разорения и уничтожения, в отчаянии своем усомнившихся в милосердии Божьем, остался тверд и спокоен и умел и в их души вливать надежду.

Для того, чтобы вся эта многочисленная толпа могла молиться в часы Великой Жертвы, алтарь был устроен на возвышенном помосте, который был виден издали. Все, кто хотел, могли видеть капеллана через широкие ворота из первого двора во второй и могли молиться вместе с ним.

Это было печальное, но и прекрасное зрелище, когда все стали тесниться, - мужчины и женщины, чтобы продвинуться поближе и вознести молитвы к тому Богу, в котором теперь была вся их надежда на спасение. Настала глубокая тишина, прерываемая только плачем и вздохами женщин.

Здесь было много таких, которые, подобно Спытковой и ее дочке, потеряли мужей, отцов и братьев, погибших в битвах или пропавших без вести. Большая часть из них в белых кисейных покрывалах, чепцах и намитках сидели или стояли на коленях в сторонке, так что невозможно было разглядеть их лиц. По приказанию отца Гедеона в этой тесноте и давке женщины стояли по одну сторону, мужчины - по другую.

Все эти беглецы, происходившие подобно Лясоте из зажиточной шляхты, теперь не имели на себе даже целого платья и были одеты в чужие сермяги, в рваные плащи, забрызганные грязью, кто в чем пришлось, некоторые были прямо в лохмотьях. Белина сжалившись над старым израненным Лясотой, принес ему утром чистых тряпок для перевязки рань и приличный плащ. Панцирь выбросили вон да и кафтан, насквозь пропитанный кровью, уже никуда не годился. Собек, который умел и за ранеными ухаживать, обмыл и перевязал ему раны. Со своей стороны Томко Белина одел Топорчика, у которого от сырости давно уже испортилась и прогнила одежда. Но в этот день ослабевший Богдась не мог даже встать в час обеда, и когда подали пищу, пришлось отнести ему его порцию в тот угол, где он лежал.

Пища была плохая. Уже давно нельзя было печь хлеба, и все обитатели замка, - мужчины и женщины, - довольствовались мучной похлебкой, к которой иногда прибавляли кусочек мяса или жира.

Никто не смел жаловаться на голод, - все тревожились только о том, надолго ли хватит пищи на всех, если положение не изменится к лучшему. Старый Белина сам ежедневно заглядывал в мешки и бочки, соображая, на много ли было в них жизни.

Хотя чернь, осаждавшая замок, и отступила от него, но все отлично понимали, что мир был не прочный, и что враг рассчитывал взять их измором. Не раз высказывались предположения - прорвать осаду и уйти за Вислу.

Но тогда надо было или покориться Маславу, или вступить с ним в бой. Большая часть рыцарства, замкнувшегося за валами Ольшовского городища, - относилась с презрением к Маславу с его язычеством и не хотела даже думать о спасении через него.

Каждый день происходили совещания, не приводившие ни к какому решению, и отец Гедеон заканчивал все споры и беседы всегда одними и теми же словами:

- Помолимся Господу и будем верить, что он нам поможет!

И только молодость счастлива тем, что даже в такой тесноте, она хоть на минуту может забыть обо всем.

Трудно было поверить, что на другой день первой заботой обоих братьев Долив было - проследить, где скрывались голубые глазки Каси. Они оба, как только встали, принялись всюду бегать и расспрашивать, где помещались мать с дочерью.

Уже в дороге, поссорившись из-за девушки, они избегали смотреть прямо в глаза друг другу и почти не разговаривали между собой. Вшебор за одни сутки дороги так расположил к себе мать, что мог быть уверен в ее сочувствии, однако, он не принял в расчет того, что веселая и бодрая еще женщина заглядывалась на него не ради дочки, а ради себя самой. Остаться вдовой без защиты, - говорила она себе, - было очень трудно... И она искала мужа... не столько для себя, сколько для дочери, которой он мог заменить отца, а она охотно принесла бы ей эту жертву.

Мечты Вшебора были совсем иные.

Мшщуй, ничего не добившейся во время пути от пугливой Каси, влюбился в нее еще сильнее. И оба брата думали только о том, как вести дальше свои сердечные дела.

В обоих текла одна и та же горячая кровь, как это часто случается в семьях, нравы у обоих были не одинаковые. Оба легко воспламенялись, но шли к своей цели разными путями. Во время охоты Вшебор выслеживал зверя, а Мшщуй загонял его и убивал; первый готов был провести целый день в шалаше в ожидании зверя, второй не терпел долгого ожидания и охотнее гнался и преследовал. Так и во всем. Вшебор всего добивался упорством и ловкостью, Мшщуй - горячем сердцем и собственными усилиями.

В Ольшовском городище, где женщины были отделены от мужчин, трудно было в этой давке найти кого-нибудь вообще и еще труднее - увидеть женщин. Вместе с женою и дочерью Белины они занимали отдельное помещение, и почти никто из них не выходил из него уже потому, что не было такого укромного уголка, где бы за ними не следило несколько пар глаз и не подслушивали чьи-нибудь уши.

Поэтому и оба влюбленные, расхаживая по дворам и задирая головы кверху, словно высматривали воробьев под крышей, не могли нигде увидеть тех, кого искали. А тут еще нашелся третий соперник в лице молодого Белины. Придя утром к лежавшему Топорчику, он принялся с жаром расспрашивать о Касе Спытковой, заинтересовавшей его своим серьезным личиком. Топорчик тоже завидел ее издали, но был так измучен и угнетен, что даже женская красота не произвела на него впечатления.

- Оставь ты меня в покое! - отвечал он. - Я не знаю и не ведаю, что это за женщина! Я встретил из в пути, когда был сам едва жив, старшая дала мне напиться, - да наградит ее за это Бог. Спрашивай о ней Долив, если они захотят только тебе ответить, потому что мне сдается, что они сами точат зубы на этого подростка. Мне же не до того.

- Девочка, как малина! - сказал Белина.

- Да хоть бы она была, как ангел, каких ставят в костелах, не время теперь думать о девушках, когда враг схватил нас за горло, - сказал Топорчик.

Белина рассмеялся и умолк, но, должно быть, грешные мысли засели крепко у него в голове, потому что, когда братья Доливы, проискав напрасно по дворам, вернулись в горницу, он пристал и к ним, расспрашивая их о женщинах, с которыми они приехали. Но те не охотно отвечали на его вопросы. Им было неприятно, что еще кто-то, кроме них, заинтересовался девушкой.

Так среди туч завеяло на радость молодым глазам, как ясное солнышко, чудное девичье личико. Такова уж привилегия молодости, что и под самым страшным гнетом она не перестает волноваться сердцем и мечтать. Старшие беседовали о защите замка, да о хлебе, - а молодые только и думали о голубых глазах Каси. Хозяйскому сыну, Томку Белине, который мог свободно входить в помещение женщин, среди которых была его мать и сестра, посчастливилось раньше всех полюбоваться хоть издали на прекрасную девушку. Доливы же и думать не смели о том, чтобы приблизиться к ней.

Но под вечер Спыткова-мать вышла из горницы проведать того, кто так хорошо услуживал ей во время дороги и так внимательно слушал ее рассказы. Оба брата, увидев ее издали, так и бросились к ней навстречу. Вдова, помня услуги Вшебора, вынесла ему под платком немного съестного, оставшегося от дорожного запаса, чтобы угостить своего опекуна, - и увидев его брата, разделила свое приношение на две части.

Оба принялись расспрашивать ее и ней самой и дочери.

- Благодарение Богу, - со вздохом отвечала вдова, - что мы попали сюда. По крайней мере, здесь мы среди своих людей, и что они имеют, то и нам дают! Здесь было бы легче и умирать! Обе мы в добром здравии, хоть долго еще не забудем этот путь и все наши несчастья.

Так начав разговор, хотя и продолжавшийся жалобами на свою судьбу, Спыткова повеселела и, блестя белыми зубами, то и дело бросала взгляды на Вшебора.

Начав болтать она уже не могла остановиться: ей надо было так много рассказать такого, чего Мшщуй еще не слышал - о своем прежнем богатстве, о величии и могуществе своего рода, о любви мужа и обо всем, что она испытала в жизни. Теперь она уже помышляла о том, как бы ей пробраться на Русь к своим, где она надеялась найти защиту, помощь и нового мужа, так как там еще многие вздыхали по ней.

Долго болтала вдова, - сопровождая свою речь то смехом то слезами, кокетливо поглядывая своими черными глазами то на одного брата, то на другого и энергично жестикулируя. Живая и говорливая, она отлично знала, что может еще нравиться мужчинам, - но братья стояли перед ней в безмолвии и неподвижности.

Подходили и чужие люди послушать и посмотреть на нее, а она с увеличением слушателей становилась еще более словоохотливой, и когда пришла пора прощаться и возвращаться к дочери, глаза ее уже были совершенно сухи.

Глава 4

В одно осеннее утро двое людей, одетых по-крестьянски, в простых сермягах, верхом на плохих конях с подосланным вместо седла куском толстого сукна, медленно подъезжали к широко разлившейся Висле, переполненной осенними дождями.

На возвышенном берегу ее виднелся издалека замок на холме и старый город, раскинувшийся у подножия его.

В городе и его окрестностях царило оживление. Около замка, окруженного валами, из-за которых выглядывал маленький костел без креста, принадлежавший бенедиктинцам, (потому что еще в 1015 году их поселил здесь Болеслав), передвигались массы народа, напоминавшие войско, разделенное на отряды. Над толпой возвышались в различных местах изображения языческих богов на длинных древках вбитых в землю, и красные знамена.

Всадники переглянулись между собой. Один из них, обветренный, морщинистый и уже старый, хотя бодрый, был Собек, верный слуга Спытковой, другой - молодой и более видный из себя, хотя и на нем была простая сермяга, был скорее похож на воина, чем на простого крестьянина. Это был Вшебор Долива. Обоих выслали на разведки из Ольшовского городища и велели добраться, хоть до самого Маслава, лишь бы знать, что дальше делать, и как выйти из беды.

Долива, принимая поручение, не обнаружил большой готовности: не хотелось ему уезжать от Спытковой и ее дочери, но нельзя было отказаться, потому что все настаивали на его выборе, помня его уверения, что при дворе Мешка он был коморником вместе с Маславом и пользовался его дружбой и доверием. Теперь этот самый Маслав, нечестным путем превратившись из ничтожного мальчишки в Плоцкого князя, мечтал уже о завоевании всей страны.

Сидевшим в замке надо было разузнать, как обстоит дело, и пристало ли им, спасая жизнь черни, рассчитывать на Маслава. Вшебору не грозила опасность, и кроме того он надеялся на свою находчивость.

Собек - простой человек, - не боялся ничего. Долива был бы очень рад избегнуть всякой встречи с Маславом, но делать было нечего. В городище сильно истощились запасы пищи: попасть в руки черни - значило то же самое, что положить голову под плаху, следовательно, надо было искать каких-нибудь путей к спасению.

Проводником Доливе дали старого Собка, который не терял присутствия духа в самых затруднительных случаях; он остался верен себе и на этот раз, когда надо было постоянно обходить стороною вооруженные отряды, избегать поселений и прокрадываться чаще ночью, чем днем. Собек провел его так искусно, что они, не встретив никого по дороге, прибыли целыми и невредимыми на берег Вислы. Вшебор, который сначала говорил очень уверенно о встрече с Маславом и надеялся на его дружбу, теперь, когда увидел перед собой город и представил себе, как он предстанет перед Маславом, задумался не на шутку.

Он уже начал сильно сомневаться в том, как его примут и вспомнят ли о прежней дружбе. С тех пор, как они оба встречались при дворе, - многое изменилось, а вести, доходившие со всех сторон о Маславе, не предвещали ничего доброго.

Но нельзя же было возвращаться назад!

Собек молча взглянул ему в глаза и указал на реку.

Вшебору пришло в голову, нельзя ли как-нибудь, не открывая своего имени, издали все высмотреть и не встречаться совсем с Маславом. Здесь было много народа, и они могли незаметно вмешаться в толпу. Что из этого выйдет, он и сам не знал. Они ехали шаг за шагом, и Долива еще придерживал свою лошадь. Поначалу они договорились с Собком, что он постарается добраться до самого Маслава. Но теперь это казалось и неудобным, и опасным.

- Послушайте-ка, - тихо сказал Вшебор товарищу. - Не лучше ли будет не лезть на рожон, а только издали присмотреться? Нас здесь никто не знает.

- Как вы решите, так и будет, - возразил Собек. - Я ничего не знаю!

- Но как вы думаете? - спросил Долива.

Вместо ответа Собек указал ему рукой на Вислу. Они стояли на лугу, на открытом месте.

Отсюда видны были, как на ладони, - неподалеку от них, на реке, две связанных вместе большие ладьи, на которых гребли к тому месту, где они стояли.

В ладьях были кони и люди.

Вшебор увидел издали, что люди были вооружены и одеты в рыцарскую одежду, и, верно, это были какие-нибудь знатные рыцари, потому что доспехи их блестели на солнце; на голове у одного из них развивался красный султан, а на плечи был накинут богатый плащ, из под которого сверкало оружие.

Мальчик, стоявший позади него, держал в руках птицу, другой слуга приманивал взлетевшего кверху сокола, а третий держал на привязи собак. Лиц еще нельзя было различить.

Впереди стоял мужчина с султаном на шапке, а несколько поодаль - придворные его или слуги. Должно быть, они ехали на берег Висляны на соколиную охоту.

Не трудно было отгадать, кто был тот, кто мог свободно забавляться охотой в такое время.

Таким образом, счастливый или несчастный случай, как раз в минуту нерешимости и колебания, облегчил Вшебору выполнение задачи.

Уклониться от встречи было невозможно, спасаться бегством - опасно, значит, надо было смело идти на встречу судьбе.

Так и решил в душе Долива.

Не задерживая больше коня, он спокойно поехал вперед, а тем временем и ладьи пристали к берегу, и можно уже было различить лица сидевших в них людей.

Вшебор узнал Маслава, хотя он сильно изменился с того времени, когда Долива помнил его взбалмошным и дерзким мальчиком при королевском дворе. Он держался, или вернее, старался держаться с княжеским достоинством. Бедно одетые, Вшебор и его спутник не привлекли его внимания, - Маслав горделиво осматривался по сторонам. Заложив руки в боки, задрав кверху голову и поставив одну ногу на край ладьи, он имел такой вид, как будто ему хотелось поскорее выскочить на землю.

Человек этот, крепкий и ловкий, - был словно вырублен секирой.

Сквозь панскую внешность в нем ясно проглядывала холопская кровь. Лицо у него было румяное, обветренное и самое обыкновенное; в маленьких, юрких глазках и рыжей бородке не было ровно ничего княжеского, но он был силен и хорошо сложен, к так как ему, видимо, везло в жизни, то он возомнил о себе и держался с людьми надменно и свысока. Его светлые брови непрерывно морщились и даже, когда он молчал, казалось, что он обдумывает новые приказания, чтобы ни на минуту не сойти с того пьедестала, на который ему удалось взобраться. С первого взгляда в нем чувствовалась сильная и предприимчивая натура, которая ни перед чем не останавливалась. Когда ладьи приблизились к берегу, и всадники подъехали ближе, Маслав, окинув взглядом их серые сермяги, хотел с пренебрежением отвернуться от них, но что-то в лице Вшебора поразило его. Он не узнал его сразу и, строго нахмурив брови, стал пристально всматриваться в него. В это время Вшебор, не спеша, снял меховой колпак и поклонился ему.

Как раз в эту минуту Маслав, одетый совсем не по охотничьему, а так, как будто собирался принимать у себя послов, - и в рыцарском поясе, с которым он никогда не расставался, - готовился выйти на берег.

За ним шли его приближенные, одетые так же неуместно, как и он сам, в колпаки с султанами, пояса и нарядные плащи.

Вшебор едва не рассмеялся при виде этой ненужной пышности, но во время сдержался, принужденный думать о своей безопасности. Маслав, заметил его поклон, вздрогнул и, взглянул на окружающих, по-видимому, собирался отдать приказанье схватить его, но Вшебор, приблизившись к нему, сказал вполголоса.

- Я к вашей милости, - пришел к вам с поклоном.

Маслав уже не сомневался, что видит перед собой прежнего знакомого. Тревога снова овладела им, - он не знал, как отнестись к нему, и недоумевал, что могло его сюда привести.

В нерешимости он отступил назад, присматриваясь к Вшебору.

Видя его колебания, Долива быстро распахнул сермягу и показал ему, что кроме небольшого меча, у него не было больше никакого оружия. Топор остался привязанным к седлу коня, с которого Долива сошел, оставляя его на попечение Собка.

- Что вас сюда привело? Что вы хотите от меня? - заговорил Маслав, стараясь придать своему голосу гневный и строгий тон. - Говори, да поскорее, у меня нет времени!

Проговорив это, Маслав подступил к Вшебору, словно желая показать, что он его не боится, а когда тот не сразу ответил, Маслав отошел от своих людей, принудив и Вшебора следовать за собою.

- Милостивый пан! - начал Вшебор, - не так это легко рассказать в двух словах свое дело. Вы знаете, что у нас теперь делается, и только вы можете нам сказать, что будет с нами завтра. К вам и надо идти - спрашивать, что делать дальше.

Маславу, видимо, польстило, что ему приписывают власть над будущим. Его мужественное и энергичное лицо, обнаруживавшее в нем присутствие большой звериной силы, - приняло выражение еще большей гордости и самомнения, и он вымолвил без гнева уже.

- Что делать? Все, кто хочет сохранить голову на плечах, должен мне повиноваться. Кроме меня, ни у кого здесь нет силы.

- Скоро мы освободимся от немецкого и чешского гнета, и я буду править!

Говоря это, он оглянулся, чтобы проверить впечатление, которое производили эти слова, и засмеялся диким, насильственным и не искренним смехом.

Вшебор молчал, не поднимая головы. Маслав ударил рукой по мечу, который висел у него за поясом.

- Спроси меня, по какому праву я буду править, - прибавил он. - Вот мое право! Кто силен - тот и должен править, а у кого есть ум - у того есть и сила, если же нет ума, - то и сила не поможет, потеряют ее, как они там потеряли! - Он указал рукой на запад. - Обленившееся, ни к чему не годное, онемеченное племя надо было выбросить за дверь, а крестьянам - вернуть старую свободу и прежнюю веру. Мы должны жить по своему, а не перенимать чужих обычаев. Не нужно нам ни чужих богов, ни чужих князей. Пясты продавали нас императорам и папам. От немецких матерей рождались онемеченные дети. - Казимир, мать, которого записалась в монахини, - пусть себе сидит у дяди в Хольне и поет в хоре, - там его место, а не здесь на царстве. Мы ведь не монахи!

Говоря это он шел вперед и бросал пытливые взгляды на Доливу, подзадоривая себя собственными словами.

- Мазурская земля - моя, а со мной найдут пруссаки и литовцы; все те, которые привязаны к своей старой вере. Нас - множество, а вас - горсть, да и той скоро не станет. Земля без государя достанется тому, у кого сила. А сила - у меня! У меня!

Он разгорячался все более, поглядывая на Вшебора. Но не дождавшись от него никакого ответа, стал перед ним и повелительно сказал:

- Говори же мне, кто тебя послал?

К Доливе, в виду грозящей опасности, ввернулись мужество и хладнокровие. Он равнодушно пожал плечами.

- Кто же у нас может послать? - сказал он. - Из старого рыцарства, шляхты и магнатов немногие уцелели - на паству волкам. Мы, двое братьев, спаслись от чехов и черни. Может быть найдется еще несколько человек спасшихся и укрывшихся в лесах. Кто бы мог меня послать? Вы были когда-то мне другом, теперь могли бы взять меня хоть в слуги! Моя жизнь не имеет для вас никакой цены, но, может быть, я вам на что-нибудь пригожусь. Маслав задумался. Речь Вшебора понравилась ему.

- Ой! Знаю я вас! - выговорил он насмешливо. - Если бы вы только могли мной завладеть, вы охотно отдали бы меня в руки Казимира или еще кого-нибудь. Много их там шляется у немцев. Вы, все окрестившиеся и видавшие другие времена, - не многого стоите.

- А вы разве не были крещены? - смело спросил Вшебор.

Маслав запылал мгновенным гневом и оглянулся назад на своих, - не слышали ли они этих слов. Но те стояли далеко, и не могли слышать из разговора. Он промолчал и опять задумался.

- Слушай, Долива, - заговорил он после молчания, взявшись за бока и отойдя несколько шагов назад. - Правда, я дружил с тобой на том песьем дворе, хочу быть для тебя теперь добрым паном, но смотри, береги голову на плечах, она тебе нужнее, чем мне. Я возьму тебя одного, брата твоего не хочу и никого больше не хочу, пусть чернь вырежет из без остатка. Я себе наделаю магнатов из тех крестьян, которые будут мне благодарны, а бояться их - мне нечего. Если хочешь служить мне, - я возьму тебя!

Вшебор поклонился, потом поднял голову и смело взглянул ему в глаза. - Почему же мне не служить тебе, если я умираю с голоду и не имею пристанища? Но что будет с братом?

- Да где ты его оставил? - спросил Маслав.

- В лесу, на поляне, два дня пути отсюда, - он занемог.

- Пусть его там волки съедят, - смеясь и похлопывая Вшебора по плечу, сказал новый князь. - Ты останешься у меня, а больше я знать никого не хочу.

Вшебор промолчал и не настаивал больше. Ссылка на брата была только лазейкой, которую он оставил себе для того, чтобы иметь предлог уйти от Маслава. Но он все же надеялся с помощью Собка уйти тем или иным способом. Маслав, как бы не доверяя ему, продолжал пытливо поглядывать на него, но выражение его лица прояснилось.

- Это мне будет очень кстати, - сказал он, - мне как раз надо устроить себе двор. Я назначу тебя охмистром. Эти мои мужички во всем хороши, но беда в том, что они не знают панских и королевских обычаев. У меня должен быть свой двор, как у всех королей и князей. Вот ты мне подберешь людей и обучишь их. Я хочу, чтобы у меня были такие же порядки, как при дворе старого Мешка и Болька.

Вшебор, делая вид, что он вполне разделяет эту мысль и, не обнаруживая отвращения, с готовностью подхватил:

- Вот и отлично! Но пока я научу людей, пройдет не мало времени.

- Пустое! - нахмурив брови, возразил Маслав. - Я умею скоро учить. Надо построже, - тогда все пойдет хорошо.

И снова похлопал его по плечу.

- Я беру тебя, - повторил он, - но помни, я - добр и щедр, но и грозен в то же время.

На этом разговор окончился. Маслав обернулся к своей свите, стоявшей поодаль, и крикнул:

- Пустить сокольничьих псов! Если что-нибудь попадется - спустить соколов!

Он дал знак и сам медленно пошел к своим людям, сопровождаемый Вшебором. Услышав за собой его шаги, князь как будто одумался.

- Подождите здесь при ладьях, - вернетесь вместе со мной!

Долива послушно остановился, а псы, соколы, мальчики, слуги и Маслав со своим двором потянулись вдоль берега реки. Долива вернулся к Собку, который стоял в стороне с конями.

Иначе невозможно было спасать свою голову и присматриваться к Маславу, как только принять то предложение, которое милостиво сделал ему Маслав.

Охотники удалились, а Вшебор подошел к Собку, который заглядывал ему в глаза, стараясь отгадать, какие вести он принес с собой.

- Едем ко двору, - тихо проговорил Долива. - Я приехал в добрый час, если голова моя осталась еще на плечах. Мы пробудем здесь некоторое время, но вы и кони должны быть каждую минуту готовы к отъезду, когда настанет время.

Собек качал головой.

- Вырваться отсюда не так уж трудно, - отвечал он. Они не очень-то берегутся, видно, не боятся никого. - Удалой пан! Удалой! - тихо прибавил он.

Они присели отдохнуть, а коней пустили попастись на траве.

Но Маслав недолго забавлялся охотой, приказав людям пройтись с соколами, он сам вернулся, ища глазами Вшебора.

Тот встал и подошел к нему.

Казалось, новому повелителю приятно было поговорить о себе с каким-нибудь свежим человеком, - переряженная чернь, окружавшая его, не удовлетворяла его, и его тянуло к Вшебору.

Подойдя к нему он указал на город, расположенный на холме.

- Это будет моя Познань! - сказал он, смеясь. - Ты понимаешь? Отсюда я буду владеть обоими берегами Вислы!

И вытянув руку, обвел ею вокруг.

- Пруссаки и литовцы пойдут со мной. Чехов погоним вон и поколотим, немцам не позволим подойти к Лабе. Вырежем их, и дальше. Все, кто ненавидит христиан, пойдут со мной. - Он все время оглядывался на Вшебора, как будто ожидал от него похвалы и одобрения.

- Ну, что ты скажешь на это?

- Что ж, - только бы у вас было войско!

- Есть войско и еще будет, и я сам обучу их, - быстро заговорил Маслав. - Я хоть вырос при дворе, но в душе всегда был и остался воином. Пруссаки предприимчивый народ. Эти те самые, что убили Войташка, которого Болько выкупил и похоронил в Гнезне, а теперь чехи взяли его оттуда! Те самые, что сдались старому Болько. - Ну, а я им брат и сват!

Он засмеялся, с довольным потирая руки.

- Ну, что же ты ничего не говоришь? Маслав не глуп, правда?

- Увидишь сегодня сам, от них придут ко мне послы. А знаешь, почему так случилось? Потому что я сделался язычником и повыдергивал кресты. Весь народ со мной.

Должно быть, молчание Вшебора было ему неприятно: несколько раз спросил его, - что же ты об этом думаешь?

- Вы очень счастливы в жизни, это все знают! - пробормотал Долива.

- В Полоцке, в замке, были отцы бенедиктинцы - теперь от них осталось и следа. Из костела я устроил языческий храм так же, как и они из храмов делали костелы. Гусляры хлопали в ладоши и кланялись мне в ноги от радости: люди выкопали старых богов, прикрепили их к древкам и повтыкали в землю, крича перед ними: Ладно! - Вот где моя сила! - Ну, - что же вы все молчите? - смеясь, повторил он.

- Удивляюсь всему этому, - не спеша, выговорил Долива, - но советую вам хорошенько посчитать свои силы в борьбе с христианами. Вас много, но и тех не мало. Я не хочу вам льстить. На Руси водружены кресты, чехи - крещены, венгры и немцы тоже христиане. А их всех вместе соберется много. Маслав утвердительно кивнул головой, потом остановился осмотрелся вокруг и, подойдя ближе к Вшебору, - зашептал, близко глядя ему в лицо.

- Ты ничего не понимаешь. Чей Бог окажется сильнее, тому я и поклонюсь. Мне что? Теперь взяла верх старая вера, а что будет завтра - почем я знаю? Князья и короли все крестятся, когда приходит время. И я буду таким, каким захочу быть, чтобы получить власть, а теперь хорошо и так, как есть.

Долой кресты и долой немцев, которые их принесли. Понял?

Он засмеялся, не раскрыв рта и блестя глазами. Но ему не понравилось в новом слуге, что тот не удивлялся, не льстил ему, и даже не соглашался с ним.

- Эх ты, человече, - возвысив голос, заговорил Маслав. - Ты, может быть, думаешь, что мне приснилась моя сила? Ну, так я покажу ее тебе воочию. Увидишь и сам поверишь.

Он взглянул вдаль, где стояли люди с собаками и соколами. Две собаки выслеживали дичь в болоте, но осенний день не благоприятствовал охоте, - до сих пор не встретилось ни одной цапли и ни одной птицы. Маслав подозвал к себе ближайшего слугу.

- Гей, Дидко, выпустите соколов проветриться и потом возвращайтесь с ними. Губа поедет со мной, здесь больше нечего делать.

И он указал рукой на ладьи, к которым и направился.

Вшебор глазами дал знак Собку, чтобы он не тревожился о нем, сам Долива пошел вслед за князем. - Маслав, как бы торопясь вернуться, поспешно спустился к ладьям, вскочил в одну из них и приказал забрать коня для него самого и Губы.

Взгляд его упал на бедно одетого Вшебора, стоявшего перед ним в ожидании приказаний.

- Ты не можешь ехать со мной в этой Сермяге, - сказал он, - останешься пока в ладье, а потом пойдешь пешком в замок. Когда мы вернемся, Губа прикажет выдать тебе одежду из моей гардеробной, и ты будешь одет, как пристало моему охмистру. Не бойся, - со смехом прибавил он, - будет тебе и цепь, и все прочее! У меня всего этого вдоволь. Я хочу, чтобы люди восхищались моим двором, а не смеялись над ним.

Он подозвал Губу и шепнул ему что-то на ухо, указывая на Вшебора. Между тем ладьи, в которых сидели на веслах и стояли с баграми несколько мазуров, стали быстро переезжать реку. В глубоких местах все брались за весла, а на мели отталкивались баграми. Люди работали живо, подгоняя друг друга, как будто чувствовали, что пан их не любит ждать!

Маслав, стоя в ладье, уже не говорил ничего, хотя слушателей было достаточно, он только несколько раз указал Вшебору рукой на замок, видимо, гордясь и чванясь тем, что он им владел.

Действительно, замок, расположенный на возвышенном берегу реки, имел очень величественный вид, а на валах виднелся народ, видимо, поджидавший своего господина. Когда ладья причалила к борогу, и из нее вывели коней, Маслав наклонением головы простился с Доливой, сел на своего великолепно убранного коня и в сопровождении Губы поехал в замок, высоко подняв голову и приняв вид грозного владыки... Снизу было видно, как раздвигались люди наверху при его приближении, а через минуту на валах раздались громкие крики многочисленной толпы, приветствовавшей Маслава.

Вшебор, задумчивый и угнетенный, поплелся вслед за ним к замку. Быть может, он вспомнил то время, когда видал Маслава маленьким и жалким перед королевой, которая относилась к нему с презрением.

По пути к замку Вшебор внимательно присматривался со всему, что окружало Маслава. Народу везде было много, и хоть он уже был собран в сотни и полки, но всем своим видом и одеждой более напоминал полудиких людей, чем воинов. И вооружены они были не одинаково. Начальников трудно было отличить от простых солдат. Все они сидели и ходили в полном беспорядке, кричали и ссорились между собой.

Во дворах замка стояли бочки и кадки с пивом; часть людей, сидя на земле, ели и беседовали, другие, лежа, отдыхали.

Около прежнего бенедиктинского костела стояла толпа гусляров, колдунов, старых баб и черни, вышедшей из лесов.

Внутри открытого храма горел уже огонь, около которого двигались женщины в белых одеждах. Перед вывороченными дверьми костела стояли длинные древки, вбитые в землю с изображение богов, сделанных наспех, грубыми и безобразными.

Между ними стоял выкопанный из земли каменный чурбан, который должен был изображать божество в трех шапках, с заложенными на груди руками, в которых он держал меч и каравай.

Гусляры, рассевшись на земле под ним, бренчали на гуслях и подпевали, а народ окруживший их, внимательно слушал.

У дверей вновь отстроенного деревянного замка стояла толпа народа, и суетились слуги нового князя в нелепых пестрых одеждах.

Очевидно, старались одеть их попышнее, но не умели этого сделать, и каждый, выбрав, что ему нравилось, напялил на себя, заботясь только о том, чтобы било в глаза. Все это имело дикий вид. Только на некоторых было полунемецкое платье, видимо, награбленное из королевского замка.

Важнейшие граждане, - несмотря на свои дорогие платья и жупаны, цепи и позолоченные пояса, - несмотря на то, что были и умыты, и причесаны, все же выглядели простыми пастухами. Видно, на этом дворе, собранном наспех и кое-как одетом не было никакого порядка. Там и сям в этой толпе вспыхивали ссоры, завязывались драки, и слышались удары дубинок и шум борьбы. Толкали друг друга и дрались до тех пор, пока дубинка одного из старших не прекращала ссоры.

Визг и вой собак, ржание коней и отдаленный шум воинского лагеря сливались в один смешанный гул, в котором трудно было разговаривать, не повысив голоса, чтобы быть услышанным, - и эти приподнятые голоса еще увеличивали общую шумиху.

Вшебор без труда пробрался сквозь толпу; - никто даже не взглянул на него, все только толкали его, и он не знал бы, куда идти, если бы не вышел в это время из замка Губа и не повел его за собой.

По знаку Губы приблизился старик, которому Губа и передал Вшебора. В сенях замка тоже толпилось много народа. Пройдя через какие-то темные закоулки, переходы и коридоры, по которым сновала челядь, Вшебор с своим проводником вошел в полутемную избу. Ее маленькие окошечки, задвинутые изнутри ставнями, едва пропускали свет сквозь щели. Это был, должно быть, какой-нибудь склад или гардеробная владельца замка, вся заваленная одеждой, оружием и всевозможными, очевидно, награбленными вещами, которые лежали на полу и висели по стенам. Все, что доставляла война, было захвачено и сложено здесь Маславом. Целыми кучами свалены были вещи, собранные из разных замков, от разных владельцев, со всех концов страны, различной ценности и самого разнообразного вида. Те, что сложили их здесь, не умели даже отличить более ценных вещей от менее ценных. Дорогое и дешевое, хорошее и плохое все было свалено вместе в одну кучу, как рожь или сено, свезенные в амбар.

- Эй, вы, - крикнул старик, отворить дверь. - Берите, что хотите. Так приказал пан! Не стесняйтесь! - и он указал на кучи одежды и полки, нагроможденные всяким добром.

- Выбирайте: чего душа пожелает! Вы видите, у нас есть что выбрать! - и, поглаживая голову, старик усмехнулся. На одной из полок лежали отдельной кучкой золотые и позолоченные цепи. Старик подошел и, выбрав несколько, взвесил их на руке, остановился на самой тяжелой цепи и хотел уже подать ее Вшебору, но вдруг заметил на ней следы засохшей крови, пробурчал что-то себе под нос и пошел к дверям, где стоял чан с водой. Выполоскав в нем цепь, он начал вытирать ее полой своей одежды.

Вшебор с отвращением стал одеваться, - отказаться было невозможно. Старик с готовностью помогал ему и все время советовал выбрать все самое лучшее, но не тратить даром времени. У него была только одна забота - выполнить, как можно лучше, приказание пана.

- Только поторопитесь, - говорил он. - Его милость не любит ждать и желает, чтобы вы были при нем за столом... А давно уже пора... - Из разных углов он вытащил: пояс с мечем, меховую шапку, богатое верхнее платье и все, что было нужно для того, чтобы Вшебор угодил новому пану. Сверх всего этого старик накинул ему на шею золотую цепь и, с улыбкой осмотрев его, повел к выходу.

Из гардеробной в столовую снова пришлось идти темными коридорами и переходами... Уже издали Вшебор услышал доносившиеся из нее громкие голоса. Старый плоцкий замок не отличался большим великолепием внутреннего убранства: он был закопчен от дыма, а все убранство горниц составляли самые простые деревянные столы и лавки. Каким он был с незапамятных времен, таким остался и теперь - со столами из толстых досок, с огромными лавками, устланными теперь кожами и сукном. В других горницах не было даже полов, а только сглаженная земля, насыпанная листьями, а зимой - соломой и вереском.

В горнице, игравшей роль столовой, было много разряженных, как на празднике, гостей. Для князя было устроено сидение на небольшом возвышении, прикрытое черным сукном. Около него занимали места сразу бросавшаяся в глаза своей непохожей на остальных внешностью, - пруссаки с зверскими лицами, вооруженные топорами, дротиками, луками и кремневым оружием.

Главою их был кунигас, относившейся к Маславу совершенно запросто, а тот - волей неволей должен был принимать доказательства его расположения. Это был человек среднего роста, широкоплечий, толстый с заплывшими от жира глазами, едва видневшимися из-под бровей, в обхождении решительный и не обращавший никакого внимания на торжественность обстановки, какую усиливался поддержать Маслав. Он считал себя совершенно равным ему и отвечал ему гордо и высокомерно. Новый князь, должно быть, нуждался в нем, потому что, хотя лицо его часто выражало неудовольствие и гнев, он все же терпеливо переносил такое обхождение гостя.

Иногда он обводил взглядом своих придворных, ему хотелось, чтобы двор его произвел на пруссаков впечатление настоящего княжеского, и потому-то все были разряжены, как на праздник, и вооружены.

По старому обычаю, в горнице не было женщин.

Заняв место в конце стола, Маслав посадил около себя кунигаса, приказав подостлать ему на сиденье красное сукно. Перед ними были поставлены серебряные блюда, а так как для других уже не хватало серебра, то остальные удовольствовались глиняной и деревянной посудой.

Вшебору Маслав указал место за другим столом, приказав ему распоряжаться там.

За исключением пруссаков, которые нисколько не стеснялись, и громко разговаривая, сейчас же принялись есть и пить, все остальные, сидевшие за столом, придворные Маслава, вероятно, соблюдая приказание самого пана, хранили боязливое молчание. Но так как они к этому не были приучены, то от времени до времени и среди них вырывался у кого-нибудь громкий возглас или взрыв смеха, который сейчас же затихал под грозным взглядом повелителя. Слуги прислуживали неумело; сталкиваясь друг с другом, а за дверями слышались угрозы, брань и жалобные крики; но все же пир окончился бы вполне благопристойно, если бы не кубки, стоявшие перед гостями и постоянно пополнявшиеся. Мед развязал язык этим людям, не привыкшим сдерживать вспышки гнева и веселья. К концу пиршества ничто уже не могло остановить шума и криков, хотя выражение лица князя становилось все угрюмее. А тут еще явилась целая стая своих и чужих псов, бросившихся глодать брошенные под стол кости и своим лаем и визгом еще более усиливших общий гомон.

В конце трапезы, по старому обычаю, все гусляры и певцы, сидевшие около храма, собрались в обеденную горницу. Они ворвались целой толпой, торопясь занять места на лавках около стены, а те, кто не нашел места, расселись на земле; зазвучали гусли, и раздались крикливые напевы.

Но Маслав и с этими должен был считаться, - ведь за ним шел весь народ; перед ними поставили пиво и мед, слушали их пение и игру, а некоторые из сидевших за столом, подогретые вином, стали вторить им и хлопать в ладоши.

Все это мало напоминало пир в княжеском доме, - но, видно, иначе и не могло быть.

Пруссаки этим не смущались: они с удовольствием попивали мед, подставляя для этого рог, который носили у поясов, и похваливали угощенье. Уж трапеза близилась к концу, - все угощенье понемногу исчезло со столов, и остались только жбаны, - как вдруг двери из внутренних покоев замка с шумом отворились, и в горницу вбежала какая-то странная фигура. При виде ее пруссаки в испуге повскакивали с лавок, а Маслав побледнел, как мертвец.

Да и было чего испугаться!

Вошедшая была старая, худая и высокая женщина с седыми, растрепанными волосами, падавшими ей на плечи, едва прикрытая грубым бельем и даже не подпоясанная, босая и как бы вырвавшаяся из тюрьмы или из рук палачей.

Ее бледное, сморщенное лицо и горевшие пламенным гневом серые глаза с красными, опухшими от слез веками, выражали глубокое, почти безумное, горе.

Она вбежала с громким, неудержимым, бессмысленным криком, в котором ничего нельзя было разобрать, - перепуганная, рассерженная, оглядывавшаяся назад, как будто за ней гнались.

Отталкивая руками тех, кто стоял у нее на дороге, она добежала до стола и стала, как вкопанная, перед Маславом, вперив в него безумный взор. Князь, бледный, не владеющий языком, вскочил с места и руками указал своим придворным на это приведение, которое они пропустили в горницу. Пруссаки, перепугавшись неизвестно чего, хватались за ножи, - остальные повскакивали с мест, - и в горнице все пришло в смятение. Тогда и Вшебор двинулся от стола.

В это время люди, вбежавшие за бабой, схватили ее за руки, но она, вырываясь от них, упала на землю, как раз подле того места, где сидел князь. Маслав с ужасом отшатнулся.

Раздались испуганные крики, потом в толпе произошло движение, и придворные, схватив безумную на руки, поспешно вынесли ее из горницы. Некоторое время еще слышались ее жалобные крики, сначала громкие и напряженные, потом все затихающие по мере удаления и, наконец, превратившиеся в глухой стон, затерявшийся где-то в глубине замка.

Маслав, с вытаращенными от испуга глазами, стараясь придать своему лицу подобие улыбки, опустился на свое место.

На вопрос кунигаса он холодно ответил, что это была бедная старая помешанная, и, налив себе кубок, выпил его залпом, но, как он ни старался принять равнодушный вид, он не мог удержать охватившей его дрожи.

Часть гусляров вышла за дверь, и после этого шумного приключения вдруг настала странная тишина; князь сделал знак, чтобы подали мед, но и это не помогло, - так как все были испуганы и смущены появлением несчастной женщины. Скоро все умолкло, а некоторые из тех, которые особенно много пили, захрапели, положив головы на стол. Наконец, и сам Маслав, приказав проводить своих гостей на отдых в предназначенные для них горницы, двинулся неверным шагом из столовой, предшествуемый коморниками, которым он приказал нести перед собой меч. Начали расходиться и остальные, за исключением уснувших за столом.

Вшебор, не имевший понятия о своих дальнейших обязанностях, остался почти в одиночестве. Из памяти его не мог изгладиться образ странной бабы, испортившей своим появлением весь пир.

Откуда она могла взяться здесь, при дворе? Кто она была и чего хотела? Догадаться самому было невозможно, хотя из ее криков и отрывочных фраз можно было понять, что она пришла с какой-то просьбой к Маславу. Князь тоже, видимо, был более напуган ее видом, чем рассержен, из уст его не вырвалось ни одного проклятья, он, - такой смелый и суровый до жестокости, - не имел на этот раз силы вымолвить слово!

Вшебор, расхаживая взад и вперед по горнице, раздумывал об этом, когда вошел Губа.

Лица придворных имели, после этого приключения, то же самое выражение, которое Вшебор подметил у Маслава. Губа был угрюм и озабочен.

- Что это была за женщина? - спросил его Вшебор.

Губа взглянул на него и пожал плечами.

- Да старая баба какая-то, я не знаю, - отвечал он, но видно было, что он знал больше, чем хотел сказать. И чтобы избежать дальнейших расспросов, тотчас же удалился.

Вбежал мальчик, посланный за Вшебором, которого князь приказал привести к себе.

Горница князя, куда ввели Вшебора, была убрана по образцу Мешкова двора, - с видимым желанием произвести впечатление богатства и пышности. Маслав нагромоздил в ней огромное количество всякой посуды, ковров и материй, как бы умышленно выставляя их напоказ.

Вшебор, войдя, застал его лежащим на кровати; увидев его, князь быстро поднялся и сел.

Лицо его странно изменилось. Румянец сошел с него, губы посинели, глаза сверкали диким огнем, морщины сдержанного гнева избороздили щеки и лоб. Он всматривался в лицо Вшебора, как бы желая узнать по его выражению, с чем он пришел.

- Видели, - заговорил он, - как мне испортили праздник! Эта глупая челядь! У дверей не было стражи!

Вшебор молчал.

- Сумасшедшая старая ведьма! - продолжал Маслав. - Только из жалости приютил ее. На нее иногда что-то находит, духи ее мучают, и тогда она сама не знает, что делает и что плетет.

Он встал и, опустив голову, заходил по горнице.

- Я уж давно приказал держать ее взаперти!

Он, видимо, был разгневан и с трудом сдерживал себя, потом, как бы сделав над собой усилие, подошел к нему с просветленным лицом, на котором еще ясно видны были следы плохо скрытого волнения.

- Вот ты видишь, шлют ко мне послов и просят вступить с ними в союз те самые, с которыми не мог справиться Болеслав! Стоит им кликнуть клич, и поднимутся тысячи мне на помощь, а я выгоню немцев.

Вдруг голос его дрогнул, словно он что-то вспомнил, и он прибавил:

- Если захочу срубить кому-нибудь голову или повесить, из-за стола прямо отдам палачу, виновных могу строго наказать. Что захочу, то могу. Вшебор все молчал и слушал. Тогда Маслав спросил настойчиво:

- Ну, что же вы скажете?

- Присматриваюсь и дивлюсь вашей силе, - отозвался Долива. - Всюду виден у вас достаток. Могу вас поздравить.

- Может быть, ты думаешь, - живо спросил Маслав, - что я не имел на это права? Ты слышал басни, которые рассказывали при дворе? Все это одна ложь и клевета, во мне течет кровь старых мазурских князей. Как у Лешков, так и у нас Пясты украли наследство, а мы теперь отберем его у них. Моя кровь стоит Пястовской.

Проговорив это, он опустился на сиденье, покрытое шкурой, перед огнем и в задумчивости облокотился на руку.

- Пясты не вернутся уж никогда, - заговорил он, как будто сам с собой. - Казимир не захочет подставлять свой лоб, и никто ему не поможет... А с чехами...

- Что же вы думаете начать с чехами? - спросил Вшебор, вынужденный так или иначе поддерживать разговор.

- Против чехов направлю пруссаков и мазуров, а в конце концов поделюсь с ними.

- Бржетислав не захочет делиться.

- Захочет! - возразил Маслав. - Я дам ему Силезию, пусть уж возьмет и Краков, и вместе пойдем на императора.

Все это, высказанное отрывочными фразами, походило скорее на горячечные фантазии, чем было ответом на вопрос: казалось, он себе самому бросал эти мысли в ответ на рождавшиеся в нем сомнения, надеясь отогнать их.

- Я объявлю себя королем, - продолжал он. - Рыкса увезла с собою все короны, но я в тех и не нуждаюсь, пусть император хранит их у себя. Мне выкуют новую, - еще дороже и красивее. И не ксендз наденет мне ее на голову, а я сам! Я сам!

Он засмеялся, блеснув глазами, но вдруг оглянулся тревожно и нахмурился. Откуда-то издалека долетел заглушенный крик.

Маслав вздрогнул и прислушался: все было тихо; он вздохнул свободнее. Мысль его продолжала свою работу.

- Если бы даже чехи и немцы оттягали у меня все земли за Вислой, здесь я останусь паном. Отсюда меня никто не прогонит, я здесь - дома. Тут и пруссаки, которые идет со мною рука об руку. На собственных кучах мы сильны.

- Почему же бы мне не жениться на девке прусского кунигаса? Разве он отказал бы мне? Даст за ней в придачу землю, все, как следует. Мы будем везде поддерживать старую веру! Говорят: крещенная Русь, крещенная Польша, крещенная Чехия! Ложь все это! Окрестили их под страхом и угрозой. Народ будет с нами, потому что мы отдадим им старых богов. Разрушим костелы, а монахов прогоним.

Вдали послышался слабый крик, - и все снова стихло.

Маслав побледнел, оглянулся осоловевшими глазами и умолк.

Вшебор тоже не посмел заговорить или спросить его.

Вдруг князь обратился к нему.

- Ведь ты - христианин? - дрожащим голосом спросил он.

- Да, я христианин, - сказал Долива, - и вам это хорошо известно, потому что и вы вместе со мною ходили в костел и к исповеди.

- Правда, - прибавил он, - на свете еще много не крещенных людей, да и таких, которые, окрестившись, все еще тайно держатся старой веры - тоже, должно быть, не мало, но и христиан ведь множество, а там, где надо постоять за веру и крест, - все пойдут вместе.

- И много у них хорошего оружия, - вырвалось у задумавшегося Маслава. - У нас рук-то хватит, но не хватит мечей.

Он потер лоб, как бы стараясь стереть с него назойливую мысль и, понурив голову, сказал:

- Они умеют делать чудеса!

- Христиане? - спросил Вшебор.

- Нет, их черные монахи, - таинственно шептал Маслав. - Как они это делают? Никто не знает. Никого не щадили, всех приказано было убивать, и мало кто из них уцелел. Что это, колдовство?

Маслав содрогнулся, словно охваченный внутренней тревогой.

- Все это россказни глупых людей, - шепнул он, прерывая себя самого. - Басни, для запугивания людей, - ложь и клевета.

Он взглянул на Вшебора и, подойдя к нему, взялся за конец золотой цепи, спускавшейся к нему на грудь.

- Ты поступай, как знаешь, только будь мне верен, - сказал он, - а своим христианством не хвались. Мы здесь не хотим знать этой веры! А завтра, - прибавил он, - выбери мне людей, молодец к молодцу и вели выдать им всем одинаковую одежду, чтобы у меня была, как пристало князю, своя дружина. Ты будешь начальником ее и охмистром при моем дворе. Понял? Вшебор молча поклонился и вышел.

Глава 5

Очутившись один в сенях, Долива горько усмехнулся сам над собой. Вот чего он дожидался! Быть слугой и охмистром холопского сына, которого он помнил мальчишкой для услуг при княжеском дворе. Все, что он видел здесь, вызывало в нем гнев и возмещение, и он не рассчитывал остаться здесь надолго, но все же надо было ко всему присмотреться, чтобы разузнать, в каком положении было дело Маслава. Ему это было тяжело, он принужден был притворяться, но, раз попав в это осиное гнездо, надо уж было держаться смирно. Он еще не знал даже, к кому обратиться и куда направиться, когда Собек, поджидавший его, молча поклонился ему.

Почти весь двор уже спал, только немногие бродили еще по темным углам и переходам, через которые должны были пройти, чтобы попасть во второй двор. Вышли и Собек с Вшебором, и здесь Собек, как будто почувствовал себя в безопасности от подслушивания, обратился к Доливе и сказал ему:

- Вам отвели плохую хату, но что делать? Весь двор полон пруссаков и поморян... Я просил для вас отдельную, чтобы вы могли выспаться, но где там! Едва нашлась какая-то каморка. Хотели дать клетушку, где даже нельзя было развести огня.

Говоря это, он провел Вшебора к строению, в котором с одной стороны слышался женский голос, а с другой - несколько пруссаков охраняли покои своих панов. Из узких сеней Собек провел Вшебора в маленькую горницу, в которой Собек уже развел огонь. Узкая, грязная, пахнувшая смолой комнатка эта, видимо, только что была освобождена для княжеского охмистра. В ней была только одна лавка, в углу лежала охапка сена, покрытая шкурой, а по стенам было вбито множество деревянных гвоздей, очевидно, оставшихся от прежних постояльцев, которые развешивали на них одежду.

Собек, проводив Вшебора, имел явное намерение кое-что рассказать ему и спросить самому, но он удержался и даже приложил палец к губам в знак молчания. В хате были еще другие жильцы, и говорить было не безопасно. Только по выражению лица старого слуги Вшебор мог догадаться, что ему не особенно нравился этот двор. Собек сказал ему, что идет к лошадям, а Вшебор, задвинув деревянный засов на ночь, в задумчивости уселся перед огнем.

О многом надо было ему подумать.

На всем, что он здесь видел, лежала печать дикой, но несомненной силы, с которой по численности ее не могло сравниться пястовское рыцарство, хотя бы оно и противопоставило ей смелость и мужество.

В ушах у него звучали еще крики и возгласы пирующих, песни гусляров и жалобный плач сумасшедшей старухи, нарушившей веселье, он вспомнил все, что говорил ему Маслав, и сердце его сжалось печалью и тревогой. Неужели и им суждено было покориться звериной силе этого человека, отрекшегося от веры и стремившегося обратить народ в прежнее варварское состояние? Вспомнилось ему и Ольшовское городище с горсткою укрывшихся в нем людей, которых ждала верная гибель, потому что не было средств к спасению их.

Так раздумывал он, когда вдруг рядом с ним послышался чей-то жалобный голос. Вшебор замер на месте, боясь пошевелиться, и стал прислушиваться. За тонкой, деревянной перегородкой шел какой-то отрывочный разговор. Вшебор различил женский голос. Он потихоньку подвинулся ближе к перегородке и приложил ухо. Теперь он ясно слышал женский жалобный голос и другой, все время прерывающий и заглушавший его.

Подойдя вплотную к стене, Вшебор только теперь заметил, что в ней было отверстие в форме окна, соединявшее между собою обе половины хаты. Отверстие это было закрыто деревянным ставнем. Долива попробовал осторожно отодвинуть едва державшийся, ссохшийся ставень, и он легко подался его усилиям. Таким образом, в образовавшуюся широкую щель он уже мог заглянуть в соседнюю горницу и рассмотреть, что там делалось.

Сначала, пока глаз не привык к полумраку, царствовавшему в обширной горнице, освещенной только слабым отблеском догоравшего пламени, он не различал ничего. Но, всмотревшись внимательнее, он заметил две женские фигуры, из которых одна сидела на земле, а другая стояла над ней. В первой из них Вшебор узнал ту старую помешанную, которая ворвалась во время пира; теперь она сидела на земле, на соломе, успокоенная, изменившаяся, обхватив руками колени. Дрожащий свет пламени падал на ее сухое, морщинистое лицо. Вшебору показалось, что на глазах ее блестели слезы.

В грубой рубахе, едва прикрывавшей ее тело, босая, полуобнаженная, она сидела, устремив взгляд в огонь, и покачивалась всем туловищем, как плачея, причитающая над покойником.

Другая женщина, стоявшая над ней, молодая, стройная, красивая и нарядно одетая, смотрела на старуху с выражением скуки и равнодушия. Не было в ее лице ни сострадания, ни участия, а только нетерпение и досада.

- Послушай-ка ты, тетка Выгоньева, - говорила она, наклонившись над ней, - ты своим безумием доиграешься до того, что тебя бросят в яму и заморят голодом. О чем ты думаешь? Что ты забрала себе в голову?

Старуха даже головы не повернула к говорившей, она, по-прежнему покачиваясь, смотрела в огонь и, казалось, не слышала обращенных к ней слов.

- Ты должна поблагодарить меня за то, что тебе не дали сегодня ста розг. Князь был в бешенстве.

При имени князя старуха слегка повернула голову.

- Что он говорил? - спросила она.

- Сто розог старой ведьме! - отвечала молодая женщина, поправляя волосы на голове. - Сто розог дать сумасшедшей бабе!

- Это он так говорил? Он? - с расстановкой спросила старуха. - И справедливо, справедливо! Почему нет у бабы разума? - язвительно пробормотала она.

- Ага, видите, вот вы и сами говорите! - подхватила молодая.

- И не будет у нее разуму, хотя бы дали ей сто и даже двести розог.

- Что это вы выдумываете, - начала другая, - зачем заступаете дорогу князю? Если бы он был такой злой, как другие, да он давно велел бы вас повесить! - Ну, что-же! - сказала старуха. - Пусть прикажет, и пусть вешают.

Она опустила голову и после небольшого молчания затянула охрипшим голосом:

Люли, малый, люли

На руках матуни,

Спи, детка золотая,

Молочком вспоенная,

Кровью моею вскормленная,

А живи счастливо,

Люли, малый, люли.

- Так я певала ему, когда кормила его вот этой самой высохшей грудью, - прибавила она, судорожно раздирая на груди рубаху, - а теперь! Повесить старую суку! Сто розог ведьме! Эй, эй, вот как он вырос мне на счастье!.. Старуха подперлась рукой и задумалась.

- Ну, что же в том, что вы его кормили грудью? Если бы даже так и было, - заговорила молодая, топнув ножкой о землю. - Разве мало мамок кормит чужих детей, когда нет матери.

- Мамка!!! - крикнула старуха, подняв на нее грозный взгляд. - Ты, ты, кто ты такая, что смеешь меня называть мамкой? Не была я мамкой никогда! Ты позволяешь себя целовать, хоть и не жена... на то ты такая уродилась, а я прикладывала к своей груди только собственное мое дитя! Ах, ты негодница.

Молодая женщина в гневе отскочила от нее прочь.

- Ах, ты, старая ведьма, страшилище проклятое! А тебе какое до меня дело? Ты видела, как он меня целовал?

- Кто и не хочет, так увидит, у тебя на лице написано, - заворчала старуха, откидывая седые волосы. - Ну-ка, посмотри на меня, - написано на моем лице, что я могла кормить чужое дитя?

- Там написано, - рассмеялась молодая, - что домовой взял у тебя разум и спрятал его в мешок, вот что! Но, смотри, старая, ты дождешься того, что тебя повесят...

- Ну, что же, хотя ветер высушит мои слезы! - забормотала старуха.

Она умолкла, и голова ее снова стала покачиваться из стороны в сторону ритмическим движением... Молодая, надувшись и нахмурив брови, стояла над ней.

- Меня прислали к вам в последний раз, - заговорила она. - Поумнеете ли вы, наконец, или нет? Сидите спокойно, тогда доживете без печали до смерти, и ни в чем не будет у вас недостатка... Вы и так не можете ходить... Разве вам плохо в хате? Дают вам есть, пить, и все, что душа захочет. Есть у вас лен для пряжи, прядите, сколько сил хватит. Не холодно, не голодно! Чего вам еще? Сидели бы смирно.

- Для вас, Зыня, было бы довольно, только бы еще парень приходил, - заговорила старуха. - А я взаперти и без солнца не выживу здесь... Нет!

- Уже, конечно, - прервала ее Зыня, - если бы вам открыли дверь, как сегодня, когда слуга забыл ее закрыть, вы побежали бы пугать людей и лезть князю на глаза.

- Потому что у меня есть на то право. Слышишь ли ты, бесстыдная ветренница! - крикнула старуха. - Я имею право быть там, где он, сидеть там, где он сидит, и ходить, куда он пойдет... Понимаешь?

Зыня разразилась язвительным смехом.

- Видно, старухе надоела жизнь!

- Ой, надоела, надоела! - повторила старуха, обращаясь не то к огню, не то к самой себе. - Зажилась я на свете, все глаза выплакала, руки поломала, всю грудь от стонов разбило мне. Не мила мне жизнь, ой, не мила! А тебе, бесстыдница, не желаю ничего, ничего, только моей судьбы и моей старости!

Зыня невольно вскрикнула... Ее напугали эти слова, которые старуха произнесла, как проклятие.

- За что же вы мне этого желаете? За что вы меня проклинаете, - возразила она, - разве я по своей воле так говорю... Я делаю, что мне приказывают...

- Уж молчала бы лучше, - прервала ее старуха.

Зыня отступила от нее на несколько шагов и принялась ходить по горнице. Выгоньева даже не взглянула на нее. Несколько раз молодая женщина бросала на нее боязливый взгляд, но та не оглянулась и не промолвила ни слова. Старуха, погруженная в свое горе, казалось, ни о чем, кроме него, не хотела знать. Слезы, высохшие было на ее щеках, потекли снова.

В то время все боялись старых ведьм и их колдовства; и этим объяснялось то, что Зыня, услышав проклятие старухи, теперь старалась как-нибудь умилостивить ее, чтобы она не произвела над ней заклятия. Покружившись по горнице, Зыня присела на полу возле старухи и изменившимся голосом заговорила:

- Ну, не сердитесь на меня. Чем же я виновата? Меня посылают, и я должна идти. Зла я вам не желаю, а говорю вам для вашей же пользы. Вы сами себе портите жизнь. Сидите спокойно, и вы будете счастливы.

Выгоньева повернула голову.

- Счастлива? - повторила она. - Я - счастлива? Счастье и дорогу ко мне потеряло. Не бреши, брехунья, а лучше помалкивай.

Она отмахнулась от нее рукой, а испуганная Зыня двинулась от нее дальше.

Огонь угасал в очаге, молодая женщина встала и подбросила в него несколько щепок; она уже не пыталась больше заговаривать со старухой и молча ходила по горнице, бросая на Выгоньеву тревожные взгляды.

- Дать вам воды? - спросила она.

Выгоньева затрясла головой.

- Может быть, меду?

- Дай мне яду, - шепнула старуха, - да такого, чтобы скоро убивал, долго не мучил; принеси мне дурману, приготовь зелье; - вот за это я тебя поблагодарю!

- Рехнулась старуха, - тихо пробормотала Зыня.

Наступило молчание, а так как и во дворах и в замке князя все уже спали, то в наступившей тишине можно было уловить малейший шорох. Вшебор, с любопытством наблюдавший и прислушивавшийся, услышал быстрые и неторопливые шаги вблизи хаты, испугался, уж не к нему ли кто-нибудь идет...

В эту минуту широко раскрылись двери, которые вели в помещение женщин, кто-то вошел к ним и торопливо задвинул за собой засов. Старая Выгоньева устремила на вошедшего пристальный взгляд, а молодая женщина, словно испуганная, отбежала в дальний угол, вся зарумянившись.

Вошедший стоял в тени и не был виден Вшебору. Но вот он очутился в полосе света и остановился перед старухой, которая, вскрикнув и подняв руки кверху, распростерлась перед ним лицом к земле. Это был Маслав в простом плаще поверх одежды, с гневным и беспокойным выражением лица.

Он стоял, не будучи в силах вымолвить слово, потом оглянулся вокруг и дал знак Зыне, чтобы она вышла; испуганная девушка, пробираясь вдоль стены, осторожно приблизилась к двери, выскользнула из нее и исчезла. Старуха, подняв голову, заплаканными глазами смотрела на Маслава; на ее лице сменялись выражения радости, гнева, отчаяния и счастья. Маслав стоял перед ней разгневанный, но и встревоженный в то же время.

- Послушай, старуха, - заговорил он слегка охрипшим голосом. - Я сам пришел к тебе, чтобы еще раз сказать тебе, береги свою голову! Маслав терпелив до поры до времени, но в гневе - хуже бешеного волка. Велит засечь, велит убить!

- Говори, - шепнула старуха. - Я хоть послушаю твой голос, говори еще! Я дала тебе жизнь, а ты мне за это дашь смерть!

- С ума сошла баба! - крикнул Маслав. - Как ты смеешь называть меня, княжеское дитя, своим сыном! Ах, ты!

- Говори, сынок, говори, - сказала Выгоньева, - приятно мне слушать твой голос... Я всегда говорила над твоей колыбелькой, что ты заслуживаешь быть князем и королем!

Она протянула к нему руку.

- Я называю тебя королем, я - старая помешанная! Вспомни, - тихо говорила она. - Вспомни только... Пощупай свой лоб... на правой стороне у тебя есть шрам... Ты был еще маленький тогда, упал и разбил себе голову о камень, я, как пес, лизала тебе рану, а ты... укусил меня... это было предвещанием того, что будет с тобой и со мной... Я лижу свои ноги, а ты меня топчешь ими!

Старуха закрыла лицо руками и залилась горькими слезами. Маслав все стоял. Вшебор видел, как он бледнел, как менялось у него лицо, как он слабел и снова овладевал собою.

- Плетешь ты небылицы, старуха! - сказал он. - Нет у меня никакого шрама на лбу, и я не знаю тебя! Мне только жаль тебя... Хочешь уцелеть, так сиди себе смирно и молчи. Придержи язык за зубами и не смей говорить, что ты - моя мать.

Помолчав, он прибавил тихо:

- Если бы ты была моей матерью, ты бы не портила мне жизнь, не стыдила бы меня перед людьми. Я - князь и князем буду... а ты - пастухова дочь.

- А ты, милый мой князь, пастуший сын! - печально сказала старуха. - Лучше бы тебе было ходить с бичем за коровами, чем приставлять меч к чужому горлу, чтобы потом подставить свое горло другим! Что тебе это княжество, ну, что?

Маслав бормотал что-то, чего нельзя было разобрать.

- Будешь ли ты молчать? - спросил он.

Выгоньева задумалась.

- Выпустите меня отсюда, - печально вымолвила она, - я уйду и буду молчать. Не скажу никому, что ты - мой сын. Будь себе королем, если хочешь! Но выпусти меня на свободу! Туда, в старую хату, пустите меня, пустите! Пусть глаза мои не видят, сердце не обливается кровью... Не скажу никому, только пустите меня.

Она стала на колени и руки сложила. Маслав, нахмурив брови, пощипывал рыжеватую бородку.

- Что тебе, плохо здесь? Не хватает только птичьего молока! Ты вернешься на черный хлеб и нужду, а сама все равно не выдержишь, будешь свое болтать... Нет... нет!

- Тогда прикажи убить меня! - говорила старуха. - Пусть убьют разом, как умеют это свои люди. Я с ума сойду в неволе, я к ней не привыкла... Я дала тебе жизнь, а ты возьми мою.

С плачем она упала на землю, но потом быстро подняла голову и начала жадно всматриваться в Маслава; видно, какая-то мысль вдруг пришла ей в голову, она делала усилие, чтобы подняться. Князь отступил от нее, но она, с трудом поднявшись, вперила в него взгляд, точно забыв о себе. Глядела на него и не могла наглядеться. Взгляд ее пронизывал князя, и он с беспокойством отшатнулся от нее.

- Постой, - промолвила она, - я ни о чем тебя больше не прошу, дай только насмотреться! Так давно я не видела тебя! А, а, вот что из него вышло! Как тело то побелело! Как выросло дитя! Каким важным паном стал мой сын! Думала ли я, нянча его на руках, что выращу такого богатыря!

Она медленно приближалась к нему; лицо ее из гневного становилось умиленным, вот она упала на колени и, охватив его ноги, стала целовать их. Маслав дрожал, как в лихорадке.

- Князь мой, голубок мой, уж не совы ли выели свое сердце, не вороны ли выклевали твои очи!... Ты не знаешь своей матери? Ох, золотой ты мой, ничего я не хочу от тебя, пусти ты старую на волю; меня здесь душат эти стены, не дают мне шагу ступить, слова вымолвить не позволяют... Сжалься ты надо мной!

Когда она окончила говорить, князь быстро повернулся и пошел к дверям. С порога он повернулся к ней.

- Не глупите, если хотите остаться целой! Я вам это в последний раз говорю. Сидите, где вам велят, слышите?

Послышался шум отодвигаемого засова, старуха, как лежала на земле, у ног его, так и не двинулась с места, закрыв лицо руками и распростершись на земляном полу.

Она еще лежала и плакала, когда вошла еще женщина, но не Зыня, а старуха в грубой и бедной одежде, с засученными по локоть рукавами, с растрепанными волосами, прикрытыми грязным платком, на вид еще крепкая и сильная. Нахмурившись она смотрела на лежавшую.

- Эй, ты, слышишь? - громко закричала она. - Пора тебе на покой, старая ведьма! Довольно этих глупостей!

Говоря это она обхватила старуху сильными руками, приподняла ее и бросила без всякого сопротивления с ее стороны на соломенную подстилку в углу. Потом сняла с гвоздя сермягу, покрыла ее, постояла еще и пошла затушить огонь.

Вшебор, не слыша больше ничего, кроме глухих стонов и храпа, задвинул ставень. Испугавшись, как бы завтра не догадались, что он мог подслушать, он повесил на ставень свое платье и улегся в углу на приготовленную ему постель.

На другой день, чуть свет, кто-то постучал в дверь; Вшебор открыл ее и увидел Собка, который пришел развести огонь. В замке уже начиналось движение. В то время день начинался с рассветом и кончался с наступлением сумерек. Когда Вшебор открыл ставень у окна, выходившего на двор, он увидел, что Маслав был уже на коне посреди двора и сам уставлял своих людей, подбирая их по росту, осматривал оружие, а тех, что сидели на конях, заставлял гарцевать перед собой.

Войско это, набранное отовсюду, необученное еще и дикое, казалось все же отважным и способным к выучке. Теперь ему еще не с кем было воевать, потому что рыцарство короля разбежалось во все стороны, а с чехами, превосходившими их в числе и отлично вооруженными, они еще не решались померяться силами. Казалось, Маслав готовился к борьбе, которую он предвидел в будущем. В окно было видно, как князь, объезжая новые полки, то обращался с ними по-княжески, то вдруг, забыв, превращался в простолюдина, каким он и был, и в гневе своем давал волю рукам, уча непонятливых.

Вшебор и Собек, стоявший на ним, наблюдая эту сцену, покачивали головами. Старый слуга то улыбался невольно, то хмурился. Грозный и крикливый голос князя долетал и до них.

Так молча стояли они некоторое время, пока Собек не отвел Вшебора в сторону, тихо говоря ему:

- Нам тут нечего долго оставаться... осмотритесь... и едем назад... Вы уже видели, что у него есть... Это все, что нам надо было знать.

- У него большая сила, а у нас - никакой, - вздыхая, возразил Вшебор. - А мы все же не пристанем к нему, - шепнул старик. - Своими глазами видел то, о чем люди рассказывали... Нам тут нечего больше делать.

Вшебор только кивнул утвердительно головой.

В дверь постучали, и с поклоном вошел Губа.

- Во дворе собраны люди, из которых вам надо выбрать дружину для князя, - сказал он. Кладовая открыта. Князь велел всем слушаться вас, Вас ждут.

Долива волей-неволей должен был следовать за Губой.

Во дворе стояла толпа избранной молодежи, молодец к молодцу, с веселыми лицами, крепкие и самоуверенные. Все они были оторваны от плуга и секиры, не обучены и не усмирены, как дикие кони, только что взятые из стада.

Долива сначала осмотрел их всех, потом начал выбирать. Одни шли охотно, другие убегали, но тут же стоял Губа с дубинкой в руке, и никто не смел ослушаться.

Скоро дружина князя была подобрана, и Вшебор повел ее к вчерашней избушке, где было собрано платье и оружие, и где ждал их старый надсмотрщик. Всего было здесь вдоволь, но подобрать для всех одинаковую одежду и вооружение не было возможности. Награбленное из разных домов и от разных хозяев добро лежало кучами без всякого порядка, и очень трудно было подобрать более или менее сходную одежду для всех. Не успел еще Вшебор покончить с этим, как его позвали к княжескому столу. Здесь снова были пруссаки, которых приветствовали еще более шумно, чем накануне, и с которыми ударяли по рукам в замке вечного союза.

Вшебор наблюдал издали за этим братаньем и слышал, как кунигас рассказывал Маславу, сколько у него войска, и условливался с ним относительно дальнейших походов. Маслав не скрывал своих планов и намерений.

- С пястами у меня еще не покончено, - говорил он кунигасу.

- Их нет в стране, мы их выгнали, но они заодно с немцами и могут вернуться вместе с ними. Чернь вырезала рыцарство и подожгла их замки, но вся эта погань только разбежалась, а как только оправится, снова соберется вместе. Это еще не конец! Еще есть много нетронутых замков, и не все головы попадали с плеч...

Вшебор побледнел, услышав эти слова и заметив, что Маслав, произнося их, взглянул на него. Итак, завязывалась дружба с пруссаками, а старая вера и языческие боги брали верх над христианством.

Мед шумел в головах, и шум увеличивался; пир продолжался до самого отъезда кунигаса, которого Маслав и его приближенные проводили во двор, где стояли кони. Когда пруссаки, сев на коней, выезжали из замка, множество народа и гусляры с приветственными кликами провожали их за валы. Вшебор стоял, глядя вслед отъезжавшим и прислушиваясь к разговорам толпы, когда Маслав подозвал его к себе и велел привести к нему напоказ подобранную им дружину. Он тотчас же пошел исполнять приказ, но в это время в те двери, через которые он хотел выйти, вошло новое посольство, и князь взглядом приказал ему остаться.

Новоприбывшие имели еще более странный вид, чем дикие, но воинственные прусские послы. Это была толпа черни, посланная в качестве депутатов от разбойничьих шаек взбунтовавшихся крестьян, грабивших страну. В окровавленных сермягах, с разгоряченными и возбужденными медом и пивом лицами они ворвались со смехом и шумом, без всякого почтения к княжескому двору.

Начальник их, высокий детина, на голову выше всех остальных, с густыми падающими ему на плечи волосами, увидев Маслава, снял, не спеша, баранью шапку и слегка склонился перед ним. Ни он, ни его товарищи, весело поглядывавшие вокруг, не испытывали ни малейшего страха в этой торжественной обстановке княжеской столовой... Опустошения, которые они чинили по всей стране, научили их ничего не ценить, они чувствовали свою силу...

- Ну, вот мы и пришли к вам, князь наш, - заговорил начальник, - посоветоваться и порадовать тебя. Ты наш! Ты наш!

И вся толпа весело замахала шапками, приветствуя его громкими восклицаниями. Маслав хмурился и молчал.

- Там, за Вислой, мы уже очистили тебе почти весь край. Иди и наводи порядок... Восстанови старые храмы, верни старых богов немцам и их богам на погибель!

Снова раздались крики, и шапки полетели кверху. Оратор поглодал бороду и огляделся вокруг.

- Рыцарей и немецких ксендзов нет больше нигде, и замков уж немного осталось, и те мы возьмем голодом или разнесем в щепы... но с чехами мы не можем справиться. Это, милостивец, твое дело. Если хочешь княжить, надо от них избавиться...

Все, окружавшие посла, кивали головами, подтверждая его слова. Маслав слушал.

- Рыцарей нет больше? - спросил он.

- Да все равно, что нет, - смеясь отвечал посол, - хоть некоторые еще прячутся по лесам, - но придут холода, морозы, - волки и тех доедят.

- А замки спалены?

- Если где и остались еще то недолго продержатся, - возразил посол.

- Вот только один есть поблизости, с тем мы, пожалуй не справимся. Если бы нам дали воинов на помощь, нам было бы легче овладеть им.

- Что же это за замок? - спросил Маслав.

И вся толпа, перебивая друг друга, закричала в ответ.

- Ольшовское городище!

Вшебор почувствовал, как вся кровь просилась ему в лицо.

- Окопались там собачьи дети, - продолжал оратор - защитились машинами и так крепко держаться, что их трудно взят. Голод их изведет, это правда, но что хорошего? Там женщин много, - они бы нам пригодились, - а за это время - похудеют, - запасы все поедят, - а вдруг придут чехи, возьмут их и ограбят. Там большие богатства собраны жалко будет потерять. - Ольшовское городище? - еще раз спросил Маслав.

Посол указал рукой в ту сторону, где оно было расположено.

- Дайте нам людей, - сказал он. - Если мы бросимся со всех сторон на валы, они не выдержат... Если поделимся хоть пополам, там хватит богатства на всех. - Туда свезли сокровища со всех сторон да и сам Белина имел достаток... Надо истребить это гнездо без пощады.

Маслав несвязно бормотал что-то; послам от черни принесли пиво, и тут же началось угощение. Все взяли по кубку и с поклоном обратились к пану, принимавшему их у себя, но сам пан был не весел; не по нраву ему была бесцеремонная простота простого народа. Да и они, поглядывая на этого "своего" князя, видимо, не очень им восхищались. Он казался им слишком высокомерным и чересчур походил на прежних панов. Вшебор, который уже собирался уходить, услышав, что началось обсуждение готовившегося совместного нападения на Ольшовское городище, остался послушать, к какому решению придут.

Трудно было разобрать что-нибудь в общем говоре и шуме. Из толпы то и дело вырывались отдельные голоса, заглушавшие говорившего и прерывавшие рассказ. Вшебор понял только одно, что послы старались разжечь в Маславе жадность, описывая ему собранные в замке сокровища, но князь гораздо менее интересовался добычей, чем местоположением замка и численностью охранявших его людей.

Но одним эти силы казались далеко превосходящими их собственные по той причине, что принудили их к отступлению, другие же старались доказать противное, таким образом нельзя было установить количество защитников. В одном только все были согласны - именно в том, что в городище схоронилось много рыцарей, и уж ради этого следовало взять замок, чтобы эти опасные люди как-нибудь не выбрались оттуда и не спаслись.

Для Маслава тоже было гораздо важнее избавиться от тех, которых он считал своими злейшими врагами, чем овладеть богатой добычей. Когда толпа, угостившись и нашумев вдоволь, удалилась, милостиво отпущенная князем, Маслав, утомленный, опустился на скамью, а Вшебор, воспользовавшись тем, что день уже сменился вечером, побежал под предлогом взглянуть на коней, по направлению к конюшням - искать Собка.

Как при Болеславе - замок и дворовые постройки были полны рыцарства, так теперь при Маславе все было полно простым людом, который надо было поить и кормить. Около храмов - гусляры и певцы, на валах - воины, а в обоих дворах - толпы народа, стекавшиеся со всех сторон на поклон и располагавшиеся здесь лагерем. Трудно было даже пробраться среди этих шалашей, деревянных балаганчиков, сараев и повсюду расположенных костров. Слышалось пение и смех. Кое-где производилась купля и продажа еще окровавленной одежды и дорогих материй, награбленных по шляхетским усадьбам.

Вшебор, минуя все эти группы, добрался до сарая, где он еще издали заметил Собка, но и здесь сновала челядь и надсмотрщики за стадами коней и рогатого скота, так что трудно было поговорить без опаски.

Сделав знак старому слуге, Долива повел его за собою в ту сторону, где на валу почти не было народа.

Проведя его в безопасное место, Вшебор сказал ему:

- Ваша правда, нам надо скорее возвращаться. Сейчас только приезжали посланные к Маславу, требуют от него помощи, чтобы взять Ольшовское городище; мы должны предупредить наших об опасности и быть уж среди них для защиты замка. Может быть, удастся вырваться оттуда заранее.

Собек хлопнул в ладоши.

- Но как же выбраться отсюда? - спросил Долива. - И попасть сюда было нелегко, а уж выйти - еще труднее.

Старик беспокойно задвигался.

- Мне-то легко отсюда уйти, - сказал он, - когда захочу, тогда и уйду, и никто меня не спросит, вам хуже.

Он покрутил головой.

- Вот потому-то я вас и спрашиваю, - сказал Вшебор.

- Вы старайтесь только выбраться в лес за Вислу, - сказал Собек, - а там уж мое дело вывести вас дальше.

Долива подумал немного.

- В эту ночь? - спросил он.

- А чего же нам ждать? Они еще могут заподозрить нас.

Пока они так совещались, наступил вечер, и Вшебор должен был вернуться в замок, чтобы показаться на глаза Маславу. Решено было бежать в эту же ночь.

Долива, допущенный к князю за получением приказаний, нашел его полусонным после меда и пива и не расположенным к каким-либо разговорам; он только знаком дал ему понять, что хочет отдохнуть. Вшебор тотчас же вышел и пошел в свою хату во дворе. В тот вечер никто не приходил за ним и не заглядывал к нему в горницу.

На другой день утром князь вышел к своим людям, чтобы сделать смотр вооружению воинов и их коням. Вернувшись к себе, он приказал позвать охмистра.

Ждали, что он займется обмундированием новобранцев дружины, но нигде не могли его найти. Хата, где он помещался, была открыта настежь, и огонь в очаге давно выгорел; никто не видел, как он входил в нее.

Люди князя разбежались искать его, но прежде всего глянули в конюшню; ни Собка, ни лошадей их там не было.

Известие о том, что Вшебор исчез, привело Маслава в ярость; в погоню за беглецами были посланы самые надежные слуги и кони. Князь клялся, что не пощадит ни одного рыцаря, хотя бы тот в ногах у него вымаливал прощенье.

На него напал какой-то непонятный страх. Он целый день провел на валах, поджидая, не привезут ли тех, за которыми была отправлена погоня. Для них уж была приготовлена виселица.

Только к ночи стали возвращаться посланные с известием, что Вшебор исчез без следа. Паромщики на Висле клялись, что ночью никто не переезжал на тот берег Вислы и никто в окрестностях не видел всадников. Несколько дней искали их следов по обоим сторонам реки. Все было напрасно.

Губа ходил в храм к гадателям, чтобы они сказали ему, где искать беглецов. Но каждый из них указывал разно.

Не скоро еще все успокоилось в Плоцке; но приезд новых посланных, совещания с ними и приготовления к походу стерли понемногу воспоминание о Вшеборе. Готовились в поход на Ольшовское городище, люди Маслава должны были соединиться с окрестными жителями, обложить замок и принудить его к сдаче.

Глава 6

В то время, как в Полоцке Маслав при одном воспоминании о Вшеборе Доливе бил кулаками по столам и по лавкам, грозя мщением, издеваясь над своим товарищем, понося его и ругая шляхту, подославшую к нему изменника, чтобы разузнать его тайны, Вшебор вместе с Собком, переправившись ночью в плавь через Вислу на том месте, где они раньше заметили брод, забирались все глубже и глубже в чащу леса, подальше от лесных дорог и постоянно меняя направление, как звери, преследуемые охотниками и сбивающие с толку собак. Так, не жалея лошадей, ехали они до тех пор, пока не выбрались на более безопасное место. Старый Собек был в этом случае большой помощью для Вшебора, потому что у него был инстинкт лесного жителя, который никогда его не обманывал. Он узнавал дорогу по коре деревьев, направлению ветра, а ночью по звездам.

Однако, заботясь прежде всего о том, чтобы замести следы и обмануть преследователей, он в конце концов очутился в совершенно незнакомом месте. Он не боялся заблудиться, но боялся прибыть слишком поздно в Ольшовское городище.

Была поздняя осень, и трудно было прокормить коней, которые вынуждены были питаться молодыми побегами. В этот первый день бегства они достигли только того, что забрались в болота, поросшие густой зарослью, где они чувствовали себя в безопасности. На ночь расположились на лужку между деревьями, не позаботившись даже о том, чтобы сложить шалаш: не было ни времени, ни желания; с коней сняли сукно, служившее им вместо седел и, установив по очереди ночную стражу, расположились на отдых до утра.

На рассвете Собек напоил коней и произвел разведки местности, соображая, как выбраться отсюда. Пришлось прибегнуть к способу отыскивания направления по коре деревьев. Старый слуга поехал вперед, внимательно разглядывая дорогу и стараясь выяснить, какой стороны следует держаться.

Было уже около полудня, и лесная чаща, видимо, начинала редеть, указывая на близость поляны и ручья. Они съезжали с небольшого холма, когда Собек вдруг задержал коня и, знаком наказывая Вшебору молчание, остановился на месте. С той стороны, где лес кончался, слышался шум голосов, ясно указывавший на то, что там было довольно большое сборище людей.

Страх овладел стариком: кто же мог так блуждать толпою, как не чехи или чернь, скитавшаяся по всей стране, разорявшая и грабившая города и усадьбы? Попасть к ним в руки, спасшись от Маслава, было бы гибелью. Лицо Собка покрылось смертельной бледностью, в первую минуту он совершенно потерялся и не знал, что делать дальше.

В том месте, где они стояли, широкие стволы деревьев и разросшиеся на опушке леса кусты скрывали их, но малейший шорох мог их выдать. Собек тихо сошел с лошади и привязал ее к дереву, его примеру последовал и Вшебор, пешему не грозила такая опасность, как конному. Оба стали тихонько прокрадываться к тому месту, откуда доносился шум голосов. Они стояли на холме, укрытые за деревьями; у подножья холма протекала маленькая речка; а в долине, расстилавшейся перед ними, они заметили довольно большой лагерь, окруженный возами; на лугу паслись стреноженные кони. В центре лагеря возвышалось несколько палаток, в наскоро выкопанных ямах были разложены костры, а возле них суетилась вооруженная челядь. Можно было различить фигуры нескольких мужчин в рыцарских доспехах, переходивших от одной палатки к другой. Еще несколько лежало на разостланной на земле подстилке. Все они были хорошо вооружены, а между ними, на воткнутом в землю древке, развевалось знамя, но такое смятое и порванное, что невозможно было различить, кому оно принадлежало. Вшебору и Собку одновременно показалось, что это должны быть чехи, но прежде чем они успели отойти назад, чьи-то сильные руки охватили их сзади и повалили на землю. Вшебор, вспомнив про меч, висевший у него за поясом, собирался защищаться и уже столкнул с себя двух нападавших, но нечаянно заглянув им в лицо, узнал в них слуг своих знакомых магнатов, а те тоже узнали его.

Люди, принявшие Вшебора, благодаря его крестьянской одежде, за простолюдина, и повалившие его на землю, были слуги Шренявы. Собка опрокинул высокий детина, бывший оруженосцем у одного из Яксов.

- Что вы тут делаете? - крикнул Вшебор. - Это ваш обоз?

Слуги только указали на него рукой.

Обрадованный Вшебор, меньше всего ожидавший встретить своих, неожиданно очутился между ними. Он даже не думал, что разбитое рыцарство могло где-нибудь собраться в таком большом количестве. Оставив коней Собку, он поспешил к этому лагерю, который был ему, как будто, послан с неба. Значит, были еще люди, которые, не потеряв надежды, собрались вместе и держали совет.

Чем ближе он подходил к обозу, тем сильнее была его радость. Отряд не был особенно велик, но все же вместе с челядью и оруженосцами он составлял около ста человек. И все знатные рыцари, из которых он состоял, имели хорошее крепкое оружие и далеко не выглядели такими истощенными, как Лясота и Топорик, которых он встретил раньше на дороге.

В лагере была тишина и порядок, а захват Вшебора доказывал, что спуск в долину заботливо охранялся.

Глубоко растроганный Вшебор, перейдя через речку, по переброшенному через нее бревну, возблагодарил в душе Бога и почти бегом пустился к расположенному здесь лагерем рыцарству. Его заметили уже издали, и, так как он был плохо одет и его сразу не узнали, то сначала поднялась суматоха, воины торопливо поднимались с земли, а некоторые хватались за оружие, но человек, стоявший на сторожевом посту, присмотревшись к Вшебору, с криком бросился к нему навстречу.

Это был прежний товарищ Доливы, служивший вместе с ним в Казимировой дружине, Самко Дрыя, друживший с обоими братьями, и которого они оба потеряли из вида, когда королевич был изгнан из края, и вся его дружина распалась.

- Вшебор!

- Самко! - крикнули оба, с протянутыми руками бросаясь друг к другу. На этот призыв все, кто был поближе, подошли и окружили их, забрасывая вопросами.

А из большой палатки вышло несколько человек, вероятно, предводителей отряда, к которы

############### к сожалению часть текста до нас не дошла ###############

- Собрать в середину женщин и больных, а кругом поставить вооруженных людей и уходить в лес, - сказал Вшебор. - Соединимся с Трепкой или еще с кем-нибудь, а, если и погибнем, то все вместе!

- А те люди, что тут у нас схоронились, - у них ведь нет оружия, как же с ними быть? - спросил Топорчик.

- Их не тронет чернь, их можно оставить в городище, - да и есть там кого жалеть, - проворчал Вшебор. - Что мы погибать будем из-за них, что ли? Им и так нечего опасаться.

На это никто не ответил Вшебору.

- Кто знает, что лучше? - проговорил Канева.

- Старый Белина упрям, об этом с ним нельзя и говорить, - заметил Лясота.

- Он верит в милость Божию, - сказал Топорчик. - Вы ведь слышите, что нам ежедневно говорит отец Гедеон.

- Милость Божия - сама собою, но человек должен и сам заботиться о своем спасении, - возразил Вшебор. - Белине жаль своего добра и отцовского наследия, поэтому он готов уморить всех нас, лишь бы не расставаться с своею требухою.

Старый Лясота сердито оборвал его.

- Не смей так говорить.

- Почему же не говорить, если я так думаю, - сказал Вшебор.

Все на время умолкли, но вдруг из угла раздался голос, принадлежавший бледному, худому шляхтичу в плаще.

- Гм! - сказал он, - да разве мы его рабы, что непременно должны исполнять его волю? У нас свой ум и своя воля, - соединимся вместе и уйдем в лес - кто нам запретит?

- Пусть гниют здесь те, кто этого хочет.

Вшебор, пойманный на слове, в первую минуту смутился.

Он ясно видел по лицам других своих товарищей, что они не одобряли его намерения, и потому он сделал знак своему неожиданному союзнику, чтобы тот пока помолчал.

Старый шляхтич, закутанный в плащ, накинутый на голое тело, проворчал что-то, но удалился на прежнее место в угол. Мшщуй потянул брата за руку. - Пойдем отсюда.

И они отправились на валы совещаться друг с другом.

Оставшийся, неодобрительно отнесшийся к предложению Вшебора, долго молчали. Лясота нахмурился и вздыхал.

- Если только пойдут нелады и споры, как поступить, - пробурчал он наконец, - и если мы разделимся на два лагеря, - добра не будет и все мы погибнем.

- Э! Что там! - отозвался Топорчик из своего угла. - Я знаю обоих Долив; - из упрямства они на все готовы, но только на словах; наболтают, наспорят, - а когда дойдет до дела, то и они от других не отстанут.

- Дай Боже! - закончил Лясота. - Я тоже знаю их с детства, - беспокойное племя, но сердца - добрые...

Доливы, выйдя вдвоем, снова начали роптать и возмущаться, причем то тот, то другой, - подливали масла в огонь, Вшебор все приписывал старости и неумелости Белины, Мшщуй охотно поддакивал ему.

Крашевский Иосиф Игнатий - Маслав. 2 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Маслав. 3 часть.
- Они всех нас здесь погубят! - воскликнул он. - Если дождемся прихода...

Маслав. 4 часть.
Когда взошло солнце, палатка Маслава была уже увязана и положена на во...