СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Король холопов. 9 часть.»

"Король холопов. 9 часть."

Мацек принялся есть, а брат и сын не защищали Бенко, заранее зная, что все их усилия успокоить Мацека, отговорить от его намерения и заставить одуматься не приведут ни к чему.

Тем временем в Познани воевода, веривший в ловкость и ум Паноши, с нетерпением ждал его возвращения.

Несколько раз на дню Бенко спрашивал, нет ли каких-нибудь известий о нем, и вот однажды кто-то рассказал о нападении на постоялый двор, о том, как ограбили Немчина, который пешком приплелся в Познань, и о возможности убийства Паноши. Бенко этому верить не хотел и послал другого своего любимца Вроциша разузнать обо всем.

Последний, приехав на место происшествия, узнал, что там действительно было произведено нападение, был убит человек, которого похоронили в яме, вырытой у опушки леса, прикрыв могилу ветвями и сучьями. Чтобы убедиться в том, действительно ли убитый человек был Паношей, не оставалось другого средства, как вырыть могилу. Хотя тело могло уже разложиться, но Вроциш мог бы узнать Паношу, потому что, когда-то купаясь с ним, заметил на его левой ноге шесть пальцев. Открыв могилу, увидели труп, изувеченный до неузнаваемости, но левая нога оказалась в целости, и не оставалось никакого сомнения, что убит именно Паноша, а не кто-либо другой.

Когда Вроциш возвратился с этим печальным известием, то близкие воеводы, зная о его привязанности к Паноше, медленно и осторожно подготовили его к известию об ужасной смерти преданного слуги.

Старый Бенко вначале расплакался, а затем поклялся отомстить за него. По распоряжению, данному воеводой, начали усиленно готовиться к облаве на Борковича; так как рана на ноге Бенко уже зажила, то он, не желая никому доверить командование отрядом, решил поехать сам. Маруся, перед которой он не скрыл своего намерения, опасаясь за его жизнь, на коленях умоляла его отказаться от такого шага, столь опасного в его возрасте. Бенко не обращал внимания на ее просьбы, предполагая, что они вызваны не столько заботливостью о нем, сколько ее привязанностью к племяннику.

Почти все было готово к отъезду, но Бенко, несмотря на то, что торопил и ворчал, откладывал его со дня на день; возможно, что он, остывши от гнева и обиды, отказался бы совершенно от своего намерения, если бы к нему не явился услужливый дворянин Зглич, передавший ему о том, что Боркович поклялся его убить. Зглич служил на два фронта и был то на стороне старосты, то на стороне воеводы, смотря по тому, к кому он в данный момент был больше расположен. В последнее время ему стало жаль воеводу, и он его предостерег.

Бенко, услышав это, от гнева почувствовал прилив сил и словно помолодел. Он послал разузнать, где находится Мацек, и твердо решил отправиться прямо в Козьмин.

Бедная Маруся, страдавшая вдвойне за племянника и за мужа, трепетавшая даже больше за мужа, который не мог сравниться с Борковичем ни по силе, ни по ловкости, совсем потеряла голову, плакала, молилась и, наконец, от огорчения опасно заболела.

Бенко, любивший свою подругу жизни, вынужден был отложить свой поход против племянника, так как вскоре пришлось вызвать к Марусе не только врача, но и ксендза.

На своем смертном одре умирающая Маруся, собирая остаток последних сил, заклинала мужа не вмешиваться в дело Мацека, а передать его Вержбенте.

Старик успокаивал ее, бормотал что-то неясное, неопределенное, однако ничего ей не обещал, так как считал своей обязанностью исполнить то, что уже раз решено. Все знали о происшедшем между ними и об их взаимных угрозах, и старик находил, что уступить - значит себя опозорить.

Жена воеводы умерла. Бенко устроил ей торжественные похороны и несколько дней оплакивал ее; затем, пригласив к себе капеллана и познанского канцлера, составил духовное завещание, записав все двоюродным братьям, а одно из имений должно было перейти во владение познанского костела с тем, чтобы ксендзы там молились за упокой души его жены и его собственной. Покончив со всеми распоряжениями на случай смерти, воевода снова начал готовиться к выступлению против Борковича.

Прошло немало времени, а Мацек не унимался, и ежедневно поступали на него жалобы. Ходили о нем слухи, что он по-прежнему разъезжает по Великопольше, чинит собственный суд и расправу со всеми врагами, нападая на них на проезжих дорогах или делая набеги на имения, и безнаказанно совершает всякие насилия.

Между тем воеводе понадобилось побывать в своих отдаленных имениях, и он, отложив расправу с племянником до первого благоприятного для этого момента, отправился туда в сопровождении небольшой охраны. С ним было человек двадцать вооруженных людей на конях, сам же он не мог более совершать таких длинных поездок верхом и ехал в закрытом возке. Бенко и не думал скрывать о своей поездке и открыто готовился к ней, так что за два дня до его отъезда из Познани она была всем известна. Когда его предостерегали об опасности встретиться с Борковичем, он смеялся, будучи уверен, что Мацек при всей своей дерзости не посмеет поднять руку на него. Перед самым отъездом Вержбента, приехавший попрощаться с ним и увидевший малочисленность сопровождавшего его отряда и слабое вооружение, счел своей обязанностью напомнить воеводе о возможности встречи со старостой.

Бенко с самоуверенностью расхохотался.

- Я его на этот раз искать не стану, - сказал он, - а он, уверяю вас, лишь только услышит обо мне, скорее удерет, нежели нападет на меня. Ведь он знает, что со мною шутки плохи!

Вержбента хотел еще что-то прибавить, но воевода не дал ему больше говорить и, попрощавшись с ним, тронулся в путь. Первый день путешествия прошел благополучно, и по дороге не было заметно ничего подозрительного, что могло бы обеспокоить. На расстоянии около пяти миль от Познани заранее был приготовлен ночлег. Еще засветло отряд прибыл в деревню, расположенную у опушки леса, и подъехал к избе, находившейся на самом конце деревни и принадлежавшей очень зажиточному крестьянину, который ее уступил воеводе. Бенко рано лег спать, чтобы отдохнуть, и на следующий день на рассвете поехал дальше; челядь же, разложив костер, варила ужин. Вдруг из леса выскочил многочисленный отряд всадников, с криком и визгом направившийся прямо к избе. Люди воеводы, застигнутые врасплох, были обезоружены, а Мацек, взломав дверь избы, вбежал в нее, размахивая обнаженным мечом и с криком: - Где эта старая рухлядь, которая хотела меня заключить в тюрьму? Бенко схватил лежавшую возле ложа обнаженную саблю, которую он всегда, по привычке, оставшейся у него с молодых лет, клал рядом с собою раньше, чем лечь спать, и, став посреди комнаты, начал защищаться. Начался неравный бой: с одной стороны была молодость, сила, вооружение, с другой -слабый старик, сорвавшийся с постели в одной рубашке. Удары воеводы не наносили никакого вреда противнику, так как они падали на грудь, покрытую кольчугой; после каждого удара Мацека кровь струилась по телу старика. Вынужденный отступить, старик поскользнулся на собственной крови и упал на землю, а озверевший Боркович, безо всякого сострадания к лежащему беззащитному старику с такой яростью вонзил ему в грудь меч, что тот тут же и скончался.

Часть людей воеводы уже в первый момент была схвачена и повязана, остальные, успевшие схватить оружие, хотели было защищаться до крайности, но, увидев убитого пана, так переполошились и потеряли головы, что побросали оружие и разбежались.

Челядь Борковича тотчас же набросилась на возы и разграбила все, что они везли с собою, а сам староста, упиваясь своей победой, тотчас же уехал в Козьмин, со злорадством и с угрозами повторяя, что такая же участь постигнет всех его врагов.

Убийство было совершено явно и в присутствии многих свидетелей, так что скрыть его не было никакой возможности.

Возвратившись к себе, Боркович громогласно рассказал, что, будучи вызван к воеводе, который угрожал ему смертью, он, защищая свою жизнь в произошедшей между ними борьбе, убил его.

Всякий, знавший Мацека, прекрасно догадывался о том, что произошло в действительности, но ни у кого не хватало мужества, чтобы обвинить его в предумышленном убийстве. Он словно вырос в глазах людей, и его пуще прежнего стали бояться; среди его противников произошел переполох. Вержбента, узнав о смерти своего приятеля, немедленно поехал на место преступления, чтобы забрать его тело, и послал гонца в Краков с донесением о совершенном злодеянии и о том, кто его совершил. Король очень любил старого Бенко, и надо было полагать, что он не даст пощады Борковичу, и что наказание будет самое строгое, потому что он поднял руку на старика, да к тому еще и дядю.

Вся родня воеводы обратилась к королю, прося его суда. Боркович, казалось, вовсе не был смущен и был подготовлен к тому, что король его потребует к себе. Он находил, что еще не пробил час, чтобы открыто выступить против королевской власти, и громогласно говорил, что поедет в Краков, если его вызовут туда, и сам представит свое дело Казимиру.

Друзья старосты и его сподвижники советовали ему уклониться от поездки к королю и пророчили плохой исход, но Мацек дерзко и самоуверенно хвастался тем, что выиграет свое дело, и готовился к дороге.

Наконец, из Кракова прибыл судебный чиновник, приказавший Борковичу от имени короля немедленно ехать к нему на суд. Староста преспокойно, даже смеясь, выслушал переданное ему приказание, велел накормить, напоить прибывшего посла и готовиться к дороге.

Так как всем известно было, что в нападении на воеводу принимали участие брат и сын Борковичи, то и они были привлечены к ответственности и вызваны на королевский суд.

Ясько из Чача струсил и сбежал; сыну же, желавшему с ним ехать, Мацек не разрешил сопровождать себя. Он был у него единственный, и староста не хотел подвергать его жизнь опасности, хотя за свою собственную не боялся. Посвистывая, распевая песни, подшучивая над встревоженными, уверенный в себе, отважный, каким его никогда еще не видели, староста тронулся в путь; его друзья не понимали, на что он надеется, но его поведение придавало им бодрость, поддерживало их дух, и они от него не отреклись.

- Мацек молодец, - говорили они, - он в себе уверен, и с ним ничего не станется.

Король, узнав об убийстве воеводы Бенко, был сильно возмущен против убийцы. Совершенное злодеяние переполнило чашу. И без того со всех сторон предостерегали короля и единогласно обвиняли Борковича в преступных замыслах, и, казалось, что теперь ему уже не миновать строгого наказания. Но это могло казаться лишь людям, не знавшим близко Казимира, в характере которого было противиться тому, к чему его старались насильно склонить. Он не придерживался поговорки: "глас народа - глас Божий", так как все обвинения, до сих пор возведенные на Борковича, ничем не были доказаны; смелость, мужество и энергия его скорее говорили в его пользу, чем против. Такие люди нужны были королю, и поэтому он держал его в должности старосты.

Казимир, приказав вызвать Борковича, полагал, что если последний не станет скрываться, сам лично явится на суд с повинной, то он не может быть настолько виновен, насколько его обвиняет общественная молва.

Все предсказывали, что Мацек не приедет. Между тем, вопреки всем предсказаниям, Боркович в один прекрасный день торжественно въехал в столицу в сопровождении своей свиты и остановился в гостинице на площади. Удивление, вызванное его появлением, было неимоверное. Вначале люди не хотели верить своим глазам. Любопытство всех было в высшей степени возбуждено. В тот же день, не пренебрегая никаким средством для защиты, Боркович вечером отправился к Вержинеку. Дерзкий разбойник, когда обстоятельства этого требовали, умел показать себя благородным, мужественным рыцарем и с помощью красноречия черное сделать белым, если ему это нужно было.

Он знал, что в Кракове ему необходимо иначе себя держать и другие разговоры вести, чем в Козьмине. Войдя в комнату Вержинека, староста понял по холодному выражению лица королевского любимца, что ему нелегко будет оправдаться. Вержинек как раз в этот момент окончил вечернюю трапезу и, издали кивнув головой вошедшему, не заводил с ним разговора. Боркович, однако, этим не смутился и, не обращая внимания на то, что в комнате находился посторонний человек, который мог быть свидетелем их разговора, сразу заговорил о цели своего прихода.

- Вы, должно быть, удивлены, видя меня здесь, - смело сказал он. -Меня очернили так, что мне остается положить свою голову под топор. Что? Ну вот я и склоняю свою голову к ногам короля, пускай с ней сделает, что захочет.

Вержинек слушал и молчал.

- Все остальное, в чем меня обвиняют, меня не интересует, но убийства Бенка я не отрицаю. Да, это правда! Я его убил; да, потому что он меня оскорбил, представив меня, как изменника своему королю, потому что он грозил мне тюрьмой и смертной казнью. Я вынужден был мстить за клевету. Находившийся в комнате краковский советник Кечер, не желая дольше слушать, тихонько удалился. Боркович остался вдвоем с Вержинеком.

- Король на меня очень гневается? - спросил Мацек.

- Я с его величеством не говорил о вашем деле, - сухо ответил Вержинек.

- Хотя вы и не говорили, - возразил староста, - однако, вы обо всем знаете, ибо вы ближе всех к нему. Как вы полагаете, поплачусь я жизнью?

Он сказал это так равнодушно, как будто смерти совсем не боялся. Вержинек, взглянув на него, пожал плечами.

- Не спрашивайте меня, - произнес он, - потому что я в этом деле мало сведущ. Если бы дело шло о соляных копях, о сокровищнице, о деньгах, я догадался бы о том, что вас ждет, дела же об убийствах меня не касаются.

- Верно, - прибавил он, - что на вас поступило много различных жалоб, но я ничего не слышал из уст короля, из чего можно было бы вывести, каков будет его приговор. Наш повелитель терпелив и умен.

Тщетно Боркович старался со всех сторон подойти к Вержинеку, задавая ему различные вопросы; не узнав от него ничего, он отправился попытать счастья у других и разузнать о том, что его интересовало. После ухода старосты Вержинек в тот же вечер был у короля; он имел свободный доступ к нему и ему было разрешено во всякое время приходить и говорить с королем, о чем ему нужно было.

Еще до прихода Вержинека Казимиру было известно о приезде Борковича, и он видел в этом доказательство того, что староста питает доверие к справедливости короля. Вержинек передал Казимиру весь свой разговор с Борковичем; король молча выслушал и задумался.

После ухода Вержинека пришел Кохан и завел разговор о старосте, которого он терпеть не мог и на которого яростно напал; но этим он оказал ему громадную услугу.

Король нахмурил брови и нетерпеливо пожал плечами. Нападки на Борковича вызвали в нем недоверие к ним и желание его защитить.

Выслушав Раву, король коротко отрезал:

- Судья должен выслушать обе стороны раньше, чем произнести свой приговор. А ты, кажется, никого не выслушал раньше, кроме тех, которые его обвиняют?

Кохан был удивлен и замолчал.

На следующий день Мацек попросил аудиенции у короля. Она была назначена на другой день.

Когда разнеслась по столице весть, что пресловутый великопольский буян прибыл в Краков, и над ним будет суд, все обиженные им поспешили со своими жалобами к королю.

В числе других явился ксендз Сухвильк, которому его дядя, архиепископ, поручил расследовать дело Бенка, и он представил целый список нападений и насилий, приписываемых Борковичу. Сухвильк настаивал на том, чтобы немедленно заключить старосту в тюрьму для предупреждения измены, явным доказательством которой были его сношения с бранденбургскими князьями.

Король, несмотря на то, что питал большое доверие к Сухвильку и ценил его ум и научные познания, не послушался его совета. Когда настал час, назначенный для аудиенции, и Боркович послал просить короля, чтобы он удостоил его выслушать без свидетелей, с глазу на глаз, то Казимир согласился исполнить его просьбу, хотя это было против придворных обычаев и порядка.

Боркович вошел, не обнаруживая ни тревоги, ни волнения, ни унизительной покорности.

Король встретил его холодно, сказав:

- Переполнилась чаша преступлений, в которых вас обвиняют; от вашей руки погиб ваш дядя Бенко, мой лучший, верный, старый слуга.

Боркович, скрестив руки на груди, с жаром и с волнением ответил:

- Да, милостивый государь, я убил его, чтобы не быть самому убитым. Я могу сослаться на многочисленных свидетелей, которые подтвердят, что воевода, основываясь на каких-то нелепых слухах о моей измене, явно и тайно угрожал мне смертной казнью, не дожидаясь вашего приговора. Он обозвал меня изменником короляю и я этого простить ему не мог. Сознаюсь, что я человек грешный, не раз пролил чужую кровь, - я этого не отрицаю, каюсь в этом, но меня представляют гораздо хуже, чем я в действительности, на меня клевещут.

Король слушал молча.

- Вы ведете тайные сношения с Бранденбургом? - спросил он.

- Бранденбургские князья мои соседи, и я обязан знать обо всем, что у них творится, и что они замышляют. Ведь если я за ними следить не буду, то кто сумеет это сделать? Разве покойный Бенко, сидевший постоянно дома, мог бы за ними следить?

Казимир ничего не ответил.

- Не для себя лично я скакал с одного места на другое, чтобы все видеть и все знать, а для пользы вашей милости. И за все это меня считают изменником.

- Вы себя ловко защищаете, - заметил король, - однако, почему все поголовно обвиняют вас? Общественное мнение против вас, а ведь невозможно, чтобы правый человек вооружил против себя всех и каждого. Назовете ли мне кого-нибудь, кто стоял бы за вас?

- Милостивый король! - воскликнул Боркович. - Конечно, здесь в Кракове не найдется для меня защитника, да и искать его здесь я не берусь, но в Великопольше найдется вдвое больше голосов за меня, нежели здесь обвинителей. Разрешите только их вызвать и благоволите их расспросить. Все, принадлежавшие вместе со мною к союзу, за который теперь меня обвиняют в измене, подтвердят, что я заботился об общественном спокойствии и водворял порядок. Правда, для этого приходилось иметь столкновения с нарушителями тишины и не одного пришлось лишить жизни. А что было бы теперь в Великопольше, если бы не было меня? Враги мои не знали, в чем меня обвинить, и выдумали самое страшное - якобы я изменил своему королю. Разве я мог забыть, что своим положением, богатством, всем, что у меня имеется, я обязан своему королю? За подобную неблагодарность я заслужил бы виселицу.

Сказав эти слова, он взглянул на Казимира, не обнаруживавшего никакого гнева и стоявшего в задумчивости. Это ободрило его, и он начал жаловаться на положение Великопольши, на своих врагов, доказывая, что они одновременно являются и врагами короля, так как не стремятся к его благу. Казимир несколько раз прерывал его, наконец, снова вернулся к обвинению в убийстве Бенко.

Мацек сознался в вине, стал на колени и умолял о помиловании, указывая на то, что он вынужден был прибегнуть к убийству, чтобы защитить свою собственную жизнь. Аудиенция продолжалась час, затем король дал знак рукою, чтобы Боркович удалился.

Староста, возвращаясь с аудиенции, нарочно притворился усталым, огорченным, пришибленным для того, чтобы никто не догадался о том, что король был милостив к нему. По городу прошли слухи, что дела Борковича плохи. Он заперся в своей квартире, и воспоминание о приеме короля, о его словах и ласковой улыбке поддерживало в нем надежду на благоприятный исход.

Он не ошибся, и Казимир наперекор всем, хоть и не оправдывал его, но склонен был к снисходительному приговору.

Убийство Бенко не могло быть оставлено безнаказанным, но было много доказательств, что воевода действительно угрожал лишить жизни племянника, то можно было бы, согласно обычаям, взыскать штраф с обвиняемого в пользу родственников убитого.

Разговаривая в тот же вечер с Сухвильком, Казимир дал ему понять, что не считает Борковича виновным в измене, а за убийство не хотел бы строго его наказывать. Удивленный законник старался уговорить короля не быть слишком снисходительным, но встретил большой отпор и твердо выраженное желание настоять на своем.

На следующий день снова со всех сторон посыпались жалобы и обвинения против Борковича. Все были против него; не нашлось ни одного человека, который был бы на его стороне.

Казимир холодно и твердо всем отвечал, что совсем не находит его настолько виновным. Наконец Казимир, измученный приставаниями и не желая обидеть Сухвилька и других, объявил, что присудит Борковича покаяться перед родней убитого и заплатить ей штраф, но не лишит его свободы и жизни.

Уступая тем, которые обвиняли Борковича в измене, он постановил потребовать от него подписку и обязать присягой в верности службы под угрозой отвечать жизнью за измену. Ксендз Сухвильк должен был в этом духе подредактировать решение королевского суда и передать его канцлеру.

Таким образом, когда все полагали, что Боркович погиб, он уцелел каким-то чудом, благодаря присутствию духа, хитрости и необыкновенному счастью.

Все были в большом недоумении. Обвиняли короля в излишней доброте, в непонятной слабости. Кохан, знавший хорошо характер своего пана, бормотал: - Все на него набросились, никто не замолвил в его пользу ни единого словечка. Так что иначе и быть не могло.

Мацек, призванный к королю, чтобы выслушать приговор, пал перед ним на колени, обещал исправиться, бил себя в грудь, что готов жизнь отдать за своего пана, Он даже охрип от криков и речей, которыми хотел высказать свою любовь и благодарность.

Эти преувеличенные проявления привязанности произвели на Казимира скверное впечатление. Показав себя с этой стороны и обнаруживая такую покорность, Мацек не принял во внимание, что король обладал умением инстинктивно отличать правду от фальши. Казимир холодно выслушал излияния Борковича и, нахмурив брови, отпустил его, сказав ему на прощанье:

- Я помиловал вас, староста, но помните, что всему есть предел, и доброте, и снисходительности. Не надейтесь на меня, если вас еще раз обвинят.

Боркович, подписав при свидетелях требуемое от него обязательство и приложив свою печать, радостный, счастливый, упоенный своим торжеством, еще более дерзкий чем раньше, покинул замок и отправился к себе на постоялый двор, где его ожидали великополяне, сопровождавшие его.

Не обращая внимания на то, что его малеькая комната отделялась от комнаты хозяина тонкой перегородкой, через которую каждое слово было слышно, Мацек, переступив порог, начал кричать:

- Смелость города берет! Поздравьте меня, все кончено! Я чист и невиновен, как новорожденное дитя. Добряк король дал себя одурачить! Я его настроил так, как мне хотелось, я подписал то, что мне велели, а теперь я сильнее, чем когда бы то ни было. Пускай кто-нибудь попробует стать теперь мне поперек дороги!

Раньше, чем кто-нибудь успел ответить, он насмешливо прибавил:

- С этим королем я всегда сделаю все, что захочу, подобно тому, как и другие поступают с ним так, как им нравится. Собственная сестра у него отнимает корону для своего сына, Сухвильк ему предписывает законы. Жидовка ему скоро надоест, а королева молода, я в ее расположении уверен. Через нее и с помощью моего ума я скоро достигну того, к чему стремлюсь!

Мацек сбросил с себя стеснявшую его нарядную одежду, в которой он был во дворце, приказал подать мед и вино и, разлегшись на скамье, дал волю языку. Тщетно более осторожные слушатели сдерживали его; он не обращал на них внимания и ничего не боялся.

Сначала он высказал намерение немедленно покинуть Краков и возвратиться в Великопольшу, чтобы показать своим врагам, что одержал над ними верх; затем он подумал и решил денька два еще остаться в столице, якобы для отдыха. Но всем, знавшим хорошо Борковича, было известно, что он никогда не нуждался в отдыхе и не любил его, и они догадывались, что он остался не без известной цели. Действительно, на следующий день он посетил многих влиятельных лиц в столице, был у епископа, зашел и к престарелому Неорже, который теперь, помилованный королем, скромно жил в столице, порицая короля и новые порядки в тесном кружке единомышленников. Говорят, что в этом-то кружке недовольных Неоржа первый прозвал Казимира "Королем хлопов", и под этим именем он остался известен и в истории.

В приеме, оказанном Неоржей великопольскому бунтарю, было больше любопытства, чем доверия к нему.

- Ну что? - спросил он его. - И вы пришли на поклон к королю, просили у него прощения и не думаете больше о свободах для дворян? Таковы вы все, умеете лишь болтать языком, а когда приходится дело делать, то людей для этого не оказывается!

- Вы так думаете? - возразил насмешливо Мацек. - Но вы ошибаетесь, я не из таких! Я долго и терпеливо высиживаю моего цыпленка, но когда он вылупится, будет чем полюбоваться.

- Недоноском! - расхохотался Неоржа, причем пожал плечами и плюнул.

Боркович стал пунцовым от обиды и, с презрением взглянув на хохотавшего Неоржу, проговорил:

- Еще никогда не случалось, чтобы я не осуществил своего намерения! Я это докажу вам и тем, которые мне поверили, что я вырву из рук деспота Великопольшу.

Мацек пригрозил кулаком.

- Может быть, я у него отниму еще кое-что, о чем говорить не хочу, -прибавил он со смехом. - Вот увидите!

Неоржа недоверчиво покачал головой, и это окончательно вывело Борковича из терпения. Нагнувшись к уху старца, он прошептал:

- Раньше чем стать королевой, она дарила мне свои ласки. С ее помощью я буду тут властвовать...

При этих словах он показал полученный от нее перстень. Изумленный Неоржа молчал.

- Король состарился, мягок, слишком доверчив, жена сумеет его заставить сделать все, что она захочет, а руководить-то ею буду я, -сказал Боркович, хвастаясь и вдруг, не докончив, прервал свою речь.

Вскоре вслед за этим они расстались, так как Мацек торопился побывать еще и у других, а Неоржа не пожелал дольше задерживать такого опасного гостя. В сумерки, отправив слуг домой и закутавшись в плащ, чтобы не быть узнанным, он проскользнул в замок. Еще во время свадебных пиршеств он изучил все ходы в апартаментах королевы и ее женского персонала. Заметив свет в комнате Конрадовой, он смело проник к ней.

Старуха, хоть и знала о пребывании Борковича в столице, остолбенела, увидев его перед собой. Опасаясь, чтобы он при девушках, находившихся в комнате, не заговорил о том, чего им слышать не следовало, она поспешно выслала их вон.

- Видите, - сказал развязно Боркович, - что я не забываю о моих старых знакомых, да при том я никогда не являюсь с пустыми руками. Хотя королева прошлый раз меня плохо приняла, но я надеюсь, что она одумалась. Мне необходимо с ней повидаться, и тут никакие отговорки не помогут. Конрадова слушала, насупив брови.

- Поищите другого посла к ней, - произнесла она, - а я ни слышать, ни знать об этом не хочу!

- Это уж старая песенка, которую я слышал от вас обеих, - возразил Мацек, - но я не позволю, чтобы меня отправили ни с чем. Не доводите меня до крайности, а то плохо будет! Когда я покажу перстень и расскажу, каким образом и где я его получил, то это еще будет полбеды, но когда я захочу мстить и начну рассказывать о том, что было и чего не было...

Он рассмеялся, многозначительно подмигивая глазами.

Старая воспитательница, свыкшаяся уже с его угрозами, не высказывала особенного страха. Она лишь молча окинула его взглядом и затем начала внимательно рассматривать лежавшее перед ней рукоделие. Боркович напрасно ждал ответа. Гнев в нем усилился.

- Вы одумались? - спросил он.

- Не о чем было думать, - пробормотала старуха. - Уходите прочь, вы ничего не добьетесь от меня.

Мацек, выведенный из терпения, послал старуху ко всем чертям.

- Мне некогда ждать, - произнес он, - я должен завтра отсюда уехать. Одно лишь могу вам сказать: предупредите королеву, что я даю ей десятидневный срок. Захочет она меня выслушать, то я приду тайком, и никто меня здесь не увидит; если же она знать меня не захочет, то я докажу, что мы знали друг друга близко. На десятый день я сюда пришлю своего слугу за ответом. Я тогда буду знать, как поступить, смотря по тому, какой будет ответ - да или нет.

Старая воспитательница покачала головой.

- Я вам уже сегодня говорю, что нет. Напрасно только пошлете слугу.

- Ты своей головой ответишь, старая ведьма, - воскликнул гневно Боркович, - если не передашь королеве моего ультиматума!

Сказав эти слова, он грозно взглянул на неподвижную от страха старуху и ушел. Едва успел удалиться Боркович, как медленно раскрылись двери из комнаты королевы; в них появилась бледная, дрожащая, как лист, Ядвига.

- У вас двери открыты для всех и каждого? С этого дня у всех входов, ведущих в мои покои, будет поставлена стража, и никто без доклада не перешагнет порога.

Конрадова хотела оправдываться, но Ядвига жестом остановила ее и сурово проговорила.

- Вы слышали? Я так приказываю.

Отвернувшись от своей наперсницы, Ядвига медленным шагом возвратилась в свою комнату.

Мацек злой и раздраженный, возвратился к себе на постоялый двор. Выместив свой гнев на слугах, которых застал распивающими пиво, он велел им приготовиться к отъезду.

Его единомышленники, видевшие его накануне веселым и в хорошем расположении духа, не могли понять, что с ним приключилось. Он сам ни в чем им не признался.

- Нам тут уже нечего делать! - говорил он. - А дома найдется работа. Завтра на коней!

На следующий день на рассвете Боркович вместе с сопровождавшими его великополянами поспешно покинул столицу. Отъезд его был таким неожиданным, что в течение целого дня многие из его знакомых приходили на постоялый двор в полной уверенности, что он еще там.

Боркович направился прямо в Познань, не обнаруживая никакого страха ни перед Вержбентой, ни перед другими, неприязненно относившимися к нему. С того момента, как король так снисходительно к нему отнесся, его дерзость еще более увеличилась.

Когда его единомышленники уговаривали его быть осторожным, он над ними насмехался и говорил:

- С этим королем я достигну всего, что захочу! Он знает мою силу. Для борьбы со мною он слишком слаб. Он предпочтет отказаться от Великопольши, чем тягаться из-за нее со всеми землевладельцами, - а они теперь все на моей стороне!

В Познани уже заранее были предупреждены о предстоящем приезде Борковича, потому что из Кракова прибыли известия, что король оставил его старостой и не лишил доверия. Более робкие противники присмирели и притаились.

Вержбента продолжал относиться к Борковичу с прежним недоверием и не переменил о нем своего мнения. Староста, хоть и втихомолку угрожал ему, однако не решался открыто выступить против него. Он знал, что напугать Вержбенту нельзя, а совершить так скоро после убийства Бенко новое преступление он не осмеливался.

- Дождется и он своего, - ворчал Мацек, - не уйдет он из моих рук. Найду его всегда, лишь только захочу.

Мацек устроился в Познани наподобие того, как в Козьмине, и открыл свой гостеприимный дом для всех своих единомышленников. Туда прибыл брат его из Чача и сын, чтобы приветствовать победителя. Мацек безжалостно насмехался над своим братом, у которого не хватило мужества, чтобы сопровождать его в Краков, и долго не хотел ему этого простить. Боркович еще пуще прежнего стал подстрекать великополян не отдаваться в кабалу Казимиру.

- У нас свои собственные права, старые обычаи, мы на особом положении и такими должны остаться, - говорил он.

Все ему поддакивали, потому что он льстил их самолюбию, утверждая, что землевладельцы должны иметь больше значения, чем король, что когда-то они сами выбирали князей и их низвергали.

Время проходило в различных собраниях. Все заметили, что Боркович с нетерпением чего-то ждет. Он говорил, что ожидает прибытия посла из Кракова, но какое известие он оттуда надеется получить, никому не говорил. Прошло около двух недель, а оставленный Борковичем в Кракове искусный слуга Хвалек все еще не возвратился. Хвалеку было всего лишь двадцать лет, но, живой как ртуть, он был необычайно ловок, проницателен, хитер, и Боркович часто поручал ему такие дела, от исполнения которых отказались бы люди постарше.

Ожидая со дня на день приезда Хвалека, Мацек ежедневно осведомлялся и, к своему огорчению, получал отрицательный ответ. Наконец, на пятнадцатый день Хвалек прибыл и не успел сойти с лошади, как ему приказано было явиться к старосте.

- С какими известиями ты приехал? - спросил Боркович, встретив посла на пороге и приглядываясь к нему.

- Я возвратился ни с чем, - ответил Хвалек. - К старухе меня не допустили. Вход в ее комнаты охраняется стражей, которая не всякого туда пропускает.

- И ты испугался часового? - крикнул Боркович.

- Ничего подобного! - воскликнул юноша, обиженный подобным подозрением. - Мне было приказано поговорить со старухой и принести ее ответ, и я должен был это исполнить. Меня не пропустили через дверь, я влез на окно и до тех пор стучал в него, пока старуха не выглянула. Я ей сказал то, что мне было поручено, и в ответ на это она меня прогнала, а часовой объявил мне, что меня бросят в темницу, если я осмелюсь еще раз проникнуть туда.

Мацек, услышав этот рассказ, побледнел и от гнева заскрежетал зубами. Пригрозив юноше кулаком, он крикнул:

- Убирайся!

С этого дня в Борковиче произошла большая перемена. Гнев, кипевший в нем, заставил его забыть о всякой осторожности и довел до безумия. Он открыто стал поносить короля, и даже те, которые привыкли к его дерзкому самохвальству, находили, что он слишком много себе позволяет.

- Это король еврейский и мужицкий! Недаром его так называют, -говорил он во всеуслышание. - Нас, дворян, он не любит. Ну посмотрим, защитят ли его жиды и хлопы, когда рыцарство поднимется против него.

Речи его выслушивались молча, и редко кто отваживался утвердительно кивнуть головой.

- Даже королеву он подобрал себе под стать, - говорил Боркович. - Я ее давно уже знаю и целовался с ней, раньше чем ее выдали за короля. Подняв руку вверх и указывая на перстень, он продолжал:

- Вот видите этот перстень. Она мне подарила его на память о нашей любви. Она уже была тогда невестой короля, и этот перстень она получила от него.

Слушатели остолбенели. Они хотя и слышали какие-то намеки относительно его пребывания при силезском дворе, но такое громогласное самохвальство было для них неожиданно.

- О, королева! - продолжал Мацек, выпивая бокал до дна. - Пью за ее здоровье! Она даже и после свадьбы не брезгала мной, и я бывал в ее спальне, клянусь вам жизнью!

Несколько десятков человек слышало подобные рассказы; на следующий день они передавались из уст в уста и стали всем известны.

Время и обстоятельства меняют людей. Старая Конрадова, знавшая княжну Ядвигу, как веселую, кокетливую, легкомысленную девушку, не могла надивиться перемене, происшедшей в ней с тех пор, как она стала королевой. Корона, возложенная на ее голову, наложила на нее отпечаток серьезности, сознание достоинства; она стала гораздо рассудительнее, и хотя жизнь ее не очень-то весело протекала, она этим не печалилась. Король относился к молодой жене совершенно равнодушно; она чувствовала, что сердце его принадлежит другой, но не жаловалась. Она смотрела на него с сочувствием, как бы с состраданием, так что Казимир часто смущался, встречаясь с ее устремленным на него взором; ему казалось, что она отгадывает все, что у него на душе.

Случалось, что он несколько дней подряд не посещал ее, потому что якобы находился на охоте; находились услужливые люди, которые ей рассказывали, что Казимир в это время отдыхал в Лобзове. Королева Ядвига не задавала ему никаких вопросов и никогда не жаловалась; она не хотела быть ему в тягость. Когда он приближался к ней, она не показывала вида, что обижена, но и не притворялась особенно нежной. Гордость ей не позволяла жаловаться на его холодное отношение; она была молода, хороша, чувствовала себя достойной любви и не хотела вымаливать ее, как милостыню. Ей казалось, что в конце концов любовь с его стороны сама собою явится. Иногда король с любопытством приглядывался к ней, словно изучал ее, но оставался холодным и не высказывал никакой склонности сблизиться с ней. Он как будто чего-то боялся. Хотя они и жили в одном и том же замке, они иногда в течение нескольких дней не виделись друг с другом, так как Казимир часто ссылался на неотложные дела, поглощавшие все его время. В такие дни молодая королева оставалась в своих комнатах, занимаясь рукоделием или слушая капеллана, читавшего ей вслух книжку религиозного содержания.

- Откуда у нее такие привычки? - ворчала Конрадова. - Кто мог бы предположить, что она станет такой?

Однажды утром Казимир сильно удивился, когда Кохан доложил ему, что королева просит уделить ей несколько минут для разговора. Этого еще никогда не было, и Казимир был очень заинтересован, стараясь угадать, что нужно этой женщине, которая до сих пор никогда ни с чем не обращалась к нему. Он понимал, что у нее, вероятно, какая-нибудь просьба или жалоба. Как раз в этот момент он не был расположен к разговору, так как собирался поехать к Эсфири, которая еще не совсем оправилась после рождения второго сына, и Казимир спешил повидать ее.

Поэтому король послал вместо себя Кохана, чтобы королева передала ему свои пожелания. Когда Рава пришел к молодой королеве, она вышла к нему весьма тщательно и кокетливо одетая, смерила посла глазами и холодно и с достоинством произнесла:

- Если у короля нет для меня свободной минуты, то доложите ему, что я могу подождать; я не желаю ему мешать, но я должна говорить с ним лично. Передайте ему дословно мое желание и просьбу.

Молодая женщина проговорила эти слова весьма спокойно и сдержанно; она была одета к лицу и изящно, и по ее наряду заметно было, что она готовилась лично увидеться с королем. Королева Ядвига всегда очень заботилась о своей наружности и любила наряжаться, а в особенности в те дни, когда она рассчитывала на свидание с королем, она тщательно обдумывала все мелочи туалета и являлась в полном блеске красоты и роскоши.

После ухода Кохана Ядвига глубоко и тяжело вздохнула; затем она медленно начала снимать с себя драгоценности, но в этот момент ей доложили, что король идет в ее апартаменты.

Королева быстро надела опять снятые кольца и другие украшения и, оглядев себя в зеркале, вошла в гостиную, где увидела Казимира в охотничьем костюме, быстрыми шагами вошедшего через противоположную дверь. Ядвига отвесила низкий реверанс королю.

- Вы желаете говорить со мной? - спросил король.

- Да, - ответила молодая женщина немного дрожащим голосом, - мне необходимо с вами поговорить. Вы слушайте меня, и если я права, то защитите меня.

Краска покрыла ее красивое лицо. Казимир смотрел на нее с любопытством и вниманием.

- Я молча терпела, пока могла, - медленно продолжала Ядвига, - но дольше молчать считаю оскорбительным для достоинства вашего и моего. Казимир, слушавший с напряженным вниманием, взглянул на жену с тревогой и удивлением.

- Несколько дней тому назад, - проговорила королева, сделав над собой усилие, - человек, которому вы даровали жизнь и спасли от позорной казни, громогласно в многолюдном собрании хвастался тем, что знал меня девушкой и любил меня...

Бессовестный лжец уверял, что я отвечала ему тем же, мало того, этот нахал осмелился сказать, что после свадьбы я его принимала здесь, в замке в своих апартаментах...

Казимир вздрогнул, побледнел, сделал шаг назад. Он совершенно преобразился, и перед Ядвигой стоял не прежний равнодушно ко всему относящийся человек, а грозный монарх, оскорбленный в своем достоинстве.

- Выслушайте меня до конца, - говорила ободренная несколько королева. - Боркович часто бывал в доме моего отца; я была рада ему, как гостю, он льстил мне, подкупил прислугу, чтобы видеться со мной наедине. Я была молода, неопытна, а слуги мои были продажны... Проникнув с помощью подкупа в мою комнату, он во время беседы стянул насильно с моей руки подаренный мне вами перстень, Я виновата, что не подняла тогда крика и не потребовала, чтобы его наказали. Теперь же он показывает всем этот украденный перстень как якобы полученный от меня подарок.

- Бог мне свидетель, - прибавила королева, - что Боркович никогда не слышал от меня ни одного ласкового слова и не видел какого-либо внимания. Я его презираю. Этот дерзкий человек во время свадебных пиршеств проник в комнаты моей старой воспитательницы и осмелился перешагнуть порог моей комнаты. Я его тотчас же прогнала вон.

Ядвига замолкла, силы ей изменили. После некоторой паузы она продолжала слабым голосом:

- Говорю вам только одну правду, как перед Богом, и могу в этом поклясться. Я требую, чтобы вы заступились за меня и наказали этого человека, тем более... Что...

Она запнулась и лицо ее снова ярко вспыхнуло.

- Я надеюсь быть матерью, и на мне, ни на ребенке нашем не должно лежать ни малейшей тени подозрения!

Во время нескольких пауз, вызванных слабостью Ядвиги и отсутствием сил, король не проронил ни слова; он был бледен, и глаза его сверкали. Но трудно было определить, относится ли его гнев к обвиняемому или к мужественной неповинной женщине.

Королева робко на него взглянула и после короткой паузы произнесла:

- Вы можете убедиться в правдивости моих слов. Я поэтому не прогнала, а нарочно оставила старую Конрадову, которая во всем содействовала этому дерзкому человеку. Прикажите ее допросить, она сознается... Она вам скажет, что я не виновата. Дерзость этого человека дошла до того, что он требовал назначить ему тайное свидание, угрожая в случае отказа показать всем якобы полученный от меня перстень, - но я велела его выгнать. Я сказала вам все, а теперь поступите, как велит вам ваша совесть!

Сказав это, королева, стоявшая все время, пошатнулась и оглянулась назад, отыскивая стул; Казимир поспешил на помощь, подал ей руку и усадил ее в кресло, продолжая хранить упорное молчание.

- Человек этот должен погибнуть, - проговорил он, наконец разомкнув сжатые уста, - он умрет такой страшной смертью, что слух о ней дойдет и до десятого поколения, чтобы оно помнило и знало, как надо уважать королевскую честь.

Королева взглянула на Казимира и встретилась с его твердым, энергичным взором. Перед ней стоял неумолимый судья, и она чувствовала, что виновный не может рассчитывать на его сострадание.

- Я изложила вам всю правду, - прошептала она, - и ничего больше в свою защиту привести не могу...

- Вам совсем не нужно оправдываться! - проговорил король. - Я верю вашим словам. Они дышат искренностью и правдой. С вашей стороны нет никакой вины.

Говоря это, король в задумчивости отступил на несколько шагов.

- Клеветник погибнет позорной смертью - прибавил он. - Я ему простил убийство и насилия; его обвиняли в измене - я этому не поверил. Благодаря моему покровительству он возвысился, теперь же я его уничтожу, как ядовитую гадину.

Увидев, что королева побледнела и дрожит от волнения, Казимир приблизился к ней и, взяв ее за руку, начал ее успокаивать.

- Прошу вас ради вашего здоровья забыть о существовании этого негодяя. Считайте, что его уже нет на свете. Вы будете отомщены, как подобает королеве, на честь которой посягнули, и клеветник понесет достойное наказание.

Казимир ударил в ладоши, и на зов его явилась перепуганная Конрадова. Поручив ее заботам королеву, находившуюся в полуобморочном состоянии, и, стараясь вызвать на своем лице принужденную улыбку, он вышел из комнаты. Весь двор был в недоумении при виде короля, возвращавшегося в свои покои; выражение лица его было до того грозное, что страх обуял всех. Редко видели Казимира, умевшего владеть собою даже в наиболее критические моменты, таким взволнованным, а так как он возвращался от королевы, то догадывались, что между супругами произошло что-то необычайное, вызвавшее его гнев. Но никто не осмелился приблизиться к королю, лицо которого пылало гневом, а руки дрожали.

Проходя мимо приготовленных к дороге лошадей, Казимир сделал знак убрать их. Один лишь Кохан, увидев, что король отослал лошадей в конюшню и возвратился в свои покои, поспешил к нему, чтобы предложить ему переодеться.

Он нашел Казимира, сидящим в кресле, погруженным в глубокую задумчивость. Он никогда не видел его таким взволнованным; Казимир, заметив вошедшего Раву, в волнении поднялся с кресла, несколько раз прошелся по комнате и, сев на прежнее место, проговорил:

- Прикажи позвать сюда главного судью.

Обязанность эту в Кракове исполнял некий Николай Доливчик, прозванный в молодости Слепцом, потому что из-за близорукости постоянно жмурил глаза и близко присматривался к каждому предмету.

Это был человек холодный, хладнокровный, прекрасно знакомый с законами и всей душой преданный своему делу. У него не было ни жены, ни детей, он был чрезвычайно скуп, и всей целью его жизни было стать самым богатым в роде Доливов и прослыть ученым законоведом. Он не был ни добр, ни зол, а воплощал собой букву закона.

Самой своей наружностью он не возбуждал ничьей симпатии. Он никому не глядел прямо в глаза, ни с кем не дружил, никого не любил, вид чужих страданий не производил на него никакого впечатления. Все его боялись, потому что знали его строгие взгляды и неумолимость в деле применения закона, когда дело шло о наказании за преступление.

Николай Доливчик относился с большим уважением к королю, который был верховным судьей, и власть которого была выше всех законов, и всегда послушно исполнял все его приказания. Он был назначен судьей по совету ксендза Сухвилька, ценившего его за прекрасную память, ученость и безупречное поведение. Хотя он любил деньги, однако никто не смел даже подумать о том, чтобы его подкупить. Жизнь, которую он вел, вполне соответствовала его характеру. Он аккуратно являлся в назначенное время в суд, не позволял никому опаздывать, высижывал на суде до самого конца и все свободное время проводил дома над книгами. Никто его никогда не видел беседующим или пирующим, но зато он всегда был там, куда его призывали его судейские обязанности.

В замке как раз происходило заседание суда, когда доложили Доливчику, что король требует его немедленно к себе.

Такое приказание произвело магическое впечатление. Оно означало, что все надо немедленно оставить; он отложил дело, которое начал было разбирать, отпустил тяжущиеся стороны и поспешил в комнаты короля, который его встретил со следующими словами:

- Дело, которое предстоит к решению, касается моей чести, а вместе с тем чести королевства и короны! Лично сам я не решаюсь быть судьей в деле, в котором являюсь также заинтересованной стороной, но я должен!..

Глаза Казимира грозно сверкнули.

- Скажи мне, - продолжал он, - какое наказание заслуживает лжец и клеветник, который посягнул на честь и спокойствие своего повелителя, который хвастается...

Казимир не мог докончить, до того он был взволнован.

Судья стоял нахмуренный, внимательно слушая. Видя, что король не кончает, он проговорил сухим, авторитетным тоном:

- Оскорбление величества хотя бы только на словах, а не на деле - это оскорбление Господа Бога, так как король помазанник Божий, и всякий монарх является Его наместником на земле. Оно должно быть наказуемо смертью!

- Этого мало! - крикнул король, ударяя кулаком о стол.

- Род казни может назначить сам король, сообразно со степенью преступления, - продолжал судья Николай.

- Нельзя совершить более тяжкое преступление, чем этот негодяй! -произнес Казимир. - Я осыпал его милостями и неоднократно прощал его. Я его помиловал даже, когда он совершил убийство.

- Вероятно, Мацек Боркович? - шепотом спросил судья.

- Не хочу осквернять свои уста этим постыдным именем! - громко проговорил Казимир.

Наступило краткое молчание. Судья, устремив глаза на пол, раздумывал, что ему ответить.

Король, не дождавшись его ответа, продолжал:

- Знайте, что он не только изменник, в чем я долго сомневался, но...

Позорной клеветой он оскорбил честь королевы! Она сама со слезами на глазах пришла ко мне с жалобой на него... Я ей верю, вина его очевидна, оправдания для него нет.

Судья, наконец, проговорил:

- Повесить его - это мало. Палач под позорным столбом должен вырвать ему лживый язык и казнить его так, как за святотатство и за отцеубийство... Это самое страшное наказание...

Король вздрогнул и задумался. Гнев его начал постепенно уменьшаться, уступая место присущей ему врожденной доброте.

- Я хотел успокоить свою совесть и обратился к вам за разъяснением, -проговорил он. - Я знаю, что простить его невозможно, он должен погибнуть... В назидание другим.

- Он должен быть наказан, как отцеубийца, - повторил судья. -Завязанный в мешке вместе со змеей и кошкой...

Казимир не дал ему окончить, сделав знак рукой, что не желает больше слушать. Казалось, что у короля явилась какая-то идея, и он отпустил судью, сказав ему на прощанье:

- Благодарю вас. Я требую от вас молчания и сохранения в секрете обо всем слышанном от меня. Я не желаю, чтобы преступник, заблаговременно предупрежденный об ожидающем его наказании, скрылся и нашел убежище у своих бранденбургских друзей или у моих недругов крестоносцев.

Не успел судья закрыть за собою дверь, как король быстро приблизился к другой двери и громким голосом позвал Кохана, уверенный, что последний находится где-нибудь по близости.

Рава немедленно явился. Казимир несколько раз молча прошелся по комнате, как бы собираясь с мыслями и, наконец, остановившись перед Коханом, сказал:

- Мацек Боркович осужден мною на смерть. Этот клеветник осмелился хвастаться любовью королевы, украденным у нее перстнем, старался проникнуть в ее спальню.

Взгляд, брошенный Казимиром на Кохана, который лицом и движениями старался показать, что все это ему уже известно, заставило его прервать свою речь, и он проговорил:

- Расскажи!

- Давно уже следовало этого негодяя убить, - произнес Кохан. - Он заслужил самое строгое наказание... Но ваше милосердие...

- Я буду безжалостен, строг и жесток! - воскликнул король. - Ты знаешь обо всем?

- Я многое знал, а об остальном догадался, - ответил Рава.

- И ты молчал? - спросил Казимир возмущенный.

- Я ждал подходящего момента.

Казимир окинул своего фаворита подозрительным взглядом и вдруг произнес:

- Помнишь ли ты Баричку? Ты был палачом по собственному усмотрению... Я тебя не наказал за его смерть, которой я не желал... Я молча простил тебя и спас тебе жизнь... Помнишь ли ты об этом? Теперь настал твой черед понести за это наказание!

Кохан с удивлением посмотрел на короля. Он не мог найти связи между совершенным им убийством Барички и проступком Мацека.

Казимир после некоторого размышления продолжал:

- В наказание за то, что самовольно расправился с ксендзом я назначаю тебя палачом над Борковичем. Я тебе предоставляю полную свободу... Повесь его, разрежь его на куски... Сделай с ним, что хочешь... Это уж твое дело... Но не смей мне показываться на глаза, пока он находится в живых... Ты должен его стереть с лица земли.

Кохан, не ожидавший подобного поручения, стоял, как окаменелый. Приказание было дано категорическое, неотменимое и нельзя было от него отказываться. С одной стороны он был даже польщен, что король оказывает ему такое доверие, с другой он находил, что исполнение полученного им приказания крайне тяжело и неприятно. Он знал, что осужденный - человек сильный, хитрый, ловкий и дешево не отдаст своей жизни. Исполняя миссию короля он должен был поставить свою собственную жизнь на карту.

Воспоминание же о Баричке, о котором король так долго молчал, было ему крайне неприятно, так как он видел, что Казимир не забыл его вины.

Кохан уныло повесил голову.

- Ты слышал? - повторил король. - Собирайся в дорогу. Торопись, чтобы он не убежал... Если скроется, беги за ним... Он должен погибнуть. Как доказательство его смерти ты мне представишь перстень, похищенный им у королевы... Никому ничего не говори, поезжай и не заставь меня долго ждать исполнения данного тебе приказания.

Рава хотел что-то сказать, но, взглянув на короля, не осмелился и, молча поклонившись, удалился.

В замке свита короля все еще не знала, чем был вызван его гнев. Разговор с судьей, вслед за этим вызов Кохана, приготовление последнего к дороге, распоряжение данное Казимиром канцлеру о приготовлении законного акта на имя Кохана Равы о содействии ему властей - все это в высшей степени возбудило любопытство придворных.

Королева тотчас после ухода Казимира заперлась в своей комнате и плакала. Всех охватил страх перед неизвестным страшным происшествием. Хотя никто еще на себе не почувствовал последствий гнева Казимира, однако, все окружавшие его дрожали, зная до чего он может дойти в таком состоянии.

По прошествии часа Вержинек уже знал о случившемся при дворе; весть об этом дошла и до Сухвилька, который поспешил к королю, зная, что в серьезных делах Казимир любит прибегать к его советам.

Когда Сухвильк прибыл к королю, первый пыл его гнева теперь уже прошел, но подобно тому как после вдыхания дыма остается чувство горечи, так и в сердце Казимира осталась боль и обида. Сдерживая себя и стараясь быть спокойным, он рассказал обо всем ксендзу Яну, а также о том, что приговорил Мацека к смертной казни.

Ксендз Сухвильк не посмел вступиться за виноватого.

- Негодяй заслуживает смерть, - произнес он, - но вы, ваша милость, наказывая его, поможете широкому распространению слухов о том, что должно быть покрыто мраком неизвестности...

- Кто же посмеет сказать что-нибудь после приведения в исполнение приговора? - возразил король.

Ксендз Сухвильк ничего не ответил. Король от волнения не мог усидеть на месте и все время ходил по комнате.

- Вы видите перед вашими глазами пример того, что такое рыцарство, и каковы наши дворяне, которые должны быть оплотом моего трона, - с горечью проговорил король. - Мне ставят в вину, как преступление, что люблю мужиков, забочусь о евреях, защищаю мещан! Но, Боже мой, ведь я так поступаю, потому что эти униженные, преследуемые, оскорбленные питают ко мне любовь, а те, которых я осыпал своими благодеяниями и милостями, платят мне черной неблагодарностью и изменой! Да, я этого не скрываю, я хочу поднять одних, а других подтянуть... Это справедливо и Бог меня за это не осудит.

Ксендз Сухвильк, как потомок рыцарей, почувствовал себя обиженным.

- Милостивый король, - произнес Сухвильк, - из-за одной паршивой овцы не следует так строго судить все стадо.

- Если бы только была одна! - со смехом возразил Казимир. - Я знаю и чувствую, на кого я могу рассчитывать и кого должен опасаться... Кто, как не дворяне заставили меня заблаговременно обещать корону племяннику, который насулил им золотые горы?

Король вздохнул и, обращаясь к Сухвильку, шепотом проговорил:

- Одному Богу известно, что будет в будущем. Королева надеется стать матерью...

Сухвильк низко склонился перед королем, поздравляя его и, сложив руки для молитвы, произнес:

- Дай Бог, чтобы она родила наследника престола.

- И в такое время этот негодяй посмел клеветать на королеву, -запальчиво проговорил король, опять поддаваясь гневу, - ведь он этим бросает позорное пятно на колыбель моего наследника...

Ксендз Ян начал успокаивать короля и долго при нем оставался, пока ему удалось привести Казимира в лучшее расположение духа. Этому также содействовало сознание, что дело мести за оскорбленную честь передано в руки Кохана, а в его преданности, любви, храбрости и ловкости Казимир был уверен. Ксендз Сухвильк одобрил выбор короля и нашел, что лучшего нельзя было сделать.

Оставив короля, ксендз Ян счел необходимым повидаться с Равой, который, несмотря на то, что торопился, не успел еще выехать. В помещении королевского фаворита был страшнейший беспорядок: слуги суетились, связывая узлы, собирая оружие. Придворные приходили один за другим под разными предлогами, стараясь что-нибудь выведать. Кохан всем говорил, что его посылают в Прагу... Он не хотел, чтобы кто-нибудь догадался о цели его поездки. Всем, однако, казалось странным, что для сопровождения в безопасную Прагу он подбирает самых сильных и храбрых людей.

Увидев ксендза Сухвилька, входящим в комнату, он поспешно поднялся навстречу королевского советника и провел его в соседнюю комнату, где никого не было.

- На вас взвалили большую тяжесть, - проговорил ксендз Ян.

- Я себя не обманываю никакими ложными надеждами, - быстро ответил Рава, - я знаю, что рискую своей головой, но я должен убить его, потому что король приказал...

Он задумался и прибавил:

- Лишить его жизни - это еще ничего, но каким способом? Ведь его нужно наказать так, чтобы это навело страх на других изменников, которые осмеливаются посягать на честь короля. Я должен быть жестоким и буду.

- Но не через меру, - медленно проговорил ксендз Сухвильк. -Строгость наказания даст пищу для разных подозрений и заставит предполагать большее преступление...

- Большего уже не может быть, - быстро прервал Кохан. - Я знаю больше, чем королю известно... Негодяй замышлял измену, хотел опозорить нашу королеву, хвастался связью с ней... Разве этого мало?

Ксендз посмотрел на него серьезно и внушительно проговорил:

- Надо наказать, но не мстить, потому что месть доказывает личную обиду, а королевское достоинство должно быть настолько недосягаемо, что какой-нибудь негодяй не может его задеть.

Эти разумные слова были молча выслушаны Коханом и не произвели на него надлежащего впечатления. Его решение быть жестоким было непоколебимо. Любовь к королю, гнев его пана, свидетелем которого он был - все это делало его непреклонным. Но Кохан знал, что, несмотря на его горячее желание наказать негодяя и отомстить за короля, предстоявшая ему задача была очень трудна и нужно было много мужества для ее исполнения. Надо было торопиться и днем, и ночью ехать, чтобы добраться до Борковича раньше, чем до него дойдет весть о грозящей ему опасности.

К счастью при дворе ни о чем не догадались, и тайна осталась неразглашенной, так что Мацек, ободренный своим последним пребыванием в Кракове, вовсе не предчувствовал, что его опрометчивая болтовня так быстро и так далеко разойдется...

Он насмехался над королем и грубо высмеивал тех, которые напоминали ему об осторожности и сдержанности.

В то время, когда Кохан выехал их Кракова с намерением его захватить, Мацек как раз покинул Познань, где пробыл довольно долго, и в сопровождении многочисленных единомышленников направился в Калиш. Его что-то туда тянуло и, несмотря на свою болтливость, он никому не сказал о своих затаенных намерениях. Он надеялся, что калишский кастелян и небольшая стража, находившаяся в замке, сдадут ему город, или, по крайней мере, он найдет там какую-нибудь поддержку, чтобы им овладеть. Заняв Калиш, он рассчитывал оттуда открыто объявить королю войну, надеясь иметь дальнейший успех с помощью бранденбургцев...

Сразу начать с Познани он не решался и полагал раньше всего захватить Калиш. Люди, посланные им туда на разведку принесли довольно благоприятные известия: кастелян был обижен на короля и грозил местью, стража в замке была малочисленна.

Поэтому Боркович поехал в Калиш с самыми радужными надеждами. По дороге он останавливался у разных землевладельцев, многие из них выезжали к нему навстречу, и везде его хорошо принимали. Многие на него смотрели, как на своего будущего повелителя. Сила и значение его росли, а вместе с тем увеличивалась его дерзость...

Боркович шумно и весело доехал до Калиша и остановился в заранее приготовленном для него помещении. Часть дворни и сопровождавших его единомышленников он оставил по дороге, в имении знакомого, а сам приехал лишь в сопровождении нескольких слуг.

На следующий день после приезда в город Боркович узнал, что кастелян уехал из замка к себе в имение, находящееся на расстоянии нескольких миль от города, и скоро должен возвратиться.

Начальником стражи был некий Вильчура, старый воин, служивший еще при отце Казимира, человек простой, ничего не знавший о том, что делается на белом свете.

Мацек разузнал, что Вильчура происходит из старинного рода Напивонов, а так как его предки тоже происходили из этого рода, следовательно они были некоторым образом в родстве.

Староста постарался, чтобы сообщили начальнику стражи о его приезде и о желании с ним познакомиться, но старый воин ответил, чтобы Боркович первый к нему пришел, если ему желательно завести знакомство.

Мацек притворился, что ему ничего не известно о словах Вильчуры и на следующий день послал к нему своего старшего слугу с приглашением пожаловать на трапезу.

Посол возвратился с ответом, что старый воин принял его очень холодно, сказав, что ему некогда ходить в гости, что он слишком стар для этого, а если его господину угодно, то пусть пожалует к нему отведать его скромный стол.

Мацек любил хорошо поесть и не обрадовался такому приглашению. Хотя он и не был избалован изысканным столом, однако, даже во время путешествия привык ежедневно есть дичь, цыплят, молочные продукты, а тут он предчувствовал, что такой старый воин, вероятно, не требователен, ест тоже самое, что стража, и довольствуется ржаным хлебом с похлебкой из круп и куском тухлого мяса. Вначале Боркович рассердился на упорного старика, но рассудив, что ему ничего другого не остается, как уступить, он подкрепился у себя дома и отправился в замок в сопровождении двух верховых.

Это был в сущности не замок, а нечто в роде крепости, окруженной валами, рвами, частоколом, в которой было очень мало каменных зданий, а больше деревянных. Строительная деятельность Казимира пока еще не коснулась ее, но в ней уже намечен был ряд укреплений, которые должны были быть воздвигнуты. Несмотря на свой ветхий вид, этот замок несколько раз выдержал осаду крестоносцев.

Начальник стражи жил в маленькой хате, почерневшей от дыма, в которой стояло несколько скамеек и стол, а пол был просто земляной. Тут же рядом была и баня, откуда валил густой пар, закрывавший собою узкий вход в комнату.

Когда староста въехал на двор и громким, разбитым голосом начал спрашивать о Вильчуре, на пороге хаты, среди пара, валившего из бани, появилась фигура, при виде которой трудно было догадаться, что это начальник стражи.

Человек довольно высокого роста, худой, костистый, с длинной шеей, лысый, с короткой, седой бородой, с выдающимися скулами, одетый в кожаную куртку и такие же брюки, в простых смазанных сапогах, в плаще накинутом на плечи - стоял подбоченившись, прислушивался, присматривался и молчал. Лишь когда Мацек поднял большой шум, он зычным голосом рявкнул:

- Что вам нужно от начальника стражи?

Боркович, догадавшись о том, кто перед ним находится, тотчас же сошел с лошади и, приняв веселое выражение лица, подошел к старому воину; он ему представился, как великопольский староста, который жаждет познакомиться со своим родственником.

На Вильчуру ни приезд Борковича, ни его представительный вид и занимаемое им общественное положение не произвели никакого впечатления. Слегка кивнув головой, он ответил:

- Очень рад познакомиться с родственником, но так как у меня другого помещения, кроме этого, нет, то покорнейше прошу пожаловать, - при этом он указал на дверь, скрытую в облаках пара.

Старосте пришлось волей-неволей согнуться в три погибели и войти в хату. Хотя он и не привык к роскоши и чистоте, однако, эта темная комната, с запахом дыма, дегтя, смолы и пригоревшего сала, с разбросанными в ней кожами и разными железными вещами, ему страшно не понравилась.

Вильчура усадил своего гостя на твердую, узкую скамейку при столе, ничем не прикрытым, на котором лежал каравай хлеба, кусок соли и простой нож.

- Я очень доволен, что мне, наконец, удалось с вами познакомиться, -начал Мацек; - ведь мы происходим от одного и того же рода Напивонов. Я давно уже хотел с вами сблизиться, но вы то не желали.

Выслушав его, старый воин ответил:

- Для этого у меня было несколько причин. Во-первых, вы - Напивон богатый, а я - Напивон бедный. Если бедный родственник желает сблизиться с богатым, то его могут заподозрить, что он хочет его о чем-нибудь попросить, а я ни от кого никаких одолжений не хочу. Во-вторых, я солдат-служака, запряженный в свою работу, и у меня свободного времени нет. Я должен стеречь добро того, кто мне хлеб дает.

- Ну! - расхохотался Боркович. - Если судить по этому хлеву, в котором король велит вам жить, то и хлеб должен быть скудный и на нем не разжиреешь...

- Верно, - возразил старик, - но он подходящий для солдата. Зубы им не сломаешь, а если бы я привык к лучшему, то что же было бы со мной на войне, где и такой трудно получить?

- Но вам, состарившемуся на службе, пора уже отдохнуть, - произнес Мацек.

Вильчура покачал головой.

- Нет! Человек, хоть и стар, а работать должен. А что же бы я делал, если ничего другого не умею? Говоря это, старик, до сих пор стоявший, уселся верхом на высоком седле, находившемся рядом с гостем.

Староста, хоть и был обижен таким неуважением к своей особе, так как по своему богатству, положению, известности он мог рассчитывать на другой прием, но, нуждаясь в человеке, перенес обиду.

- Я вижу первого человека, - произнес он, - который не жалуется на свою судьбу... И не стремится к лучшему.

Вильчура улыбнулся.

- И это имеет свою причину! - сказал он. - Жены у меня не было, детей не имею, сам я привык к этому хлебу, зачем же мне другой?

- А что же с вашим замком? - проговорил Мацек. - Мне кажется, что он не особенно укреплен... Вероятно король о нем забыл.

- Потому что у него более важные постройки на очереди, - прервал Вильчура. - Но эти на вид невзрачные здания защищены водой и своим расположением лучше, чем другие каменными укреплениями. Разве мало людей, - добавил старик, - которые кажутся немощными, а на деле оказываются сильными. Так и с нашим замком.

При этих словах он улыбнулся и продолжал.

- Настанет и его очередь! Дай Бог только королю здоровья, и он его укрепит каменными постройками, подобно другим.

Борковичу не повезло: он два раза заводил разговор о короле и оба раза получил отпор. Он решил попробовать другим путем и начал рассказывать о себе, о том, что он намерен сделать для Великопольши и затем как бы невзначай проговорил, что охотно бы удружил своему родственнику, предоставив ему другую службу. Вильчура равнодушно слушал, но ничем не реагировал на такое предложение.

Мацек, не привыкший встречать такой отпор, из кожи лез вон, чтобы снискать расположение старого воина.

Но пока происходил в замке вышеописанный разговор, а двое слуг, сопровождавшие Мацека, от скуки разгуливали по двору и с любопытством ко всему присматривались, в самом городе произошло событие, имевшее громадное влияние на ход вещей.

Кохану во всех его предприятиях почти всегда фортуна благоприятствовала; так и теперь ему повезло в этом трудном поручении поймать Борковича. Выехав их Кракова, он, не отдыхая ни днем, ни ночью, мчался в Познань. По дороге Рава случайно узнал об отъезде старосты в Калиш, и он немедленно повернул туда.

Расспрашивая о силах противника, он к своему великому удовольствию узнал, что свита Борковича малочисленна, и что в Калиш он приехал лишь в сопровождении двух слуг.

Кохан, въехав в город, направился к указанному ему заезжему дому, где остановился Боркович, но, по счастливой случайности, он проездом через рынок узнал, что староста только что, вместе с двумя слугами, проехал в замок.

Несмотря на то, что лошади и люди были порядком измучены, однако Кохан велел немедленно повернуть к замку, так как он не мог надеяться, что представится лучший случай, чтобы захватить Мацека. Бешеным галопом он помчался со своими людьми к замку и окружил его. Увидев это, сбежались солдаты, к воротам подскочил помощник начальника стражи, но Кохан показал ему королевский указ и велел ему не поднимать никакой тревоги. Кохан разрешил послать за Вильчурой, но под условием, чтобы раньше были сделаны все необходимые ему приготовления.

Слуги Мацека, услышав у ворот шум, медленно приблизились к ним, чтобы узнать причину; Рава, увидев их, тотчас же приказал их схватить, связать и закрыть им рты, чтобы они не подняли крик. Это все произошло так быстро и было для них столь неожиданно, что они даже не успели пикнуть.

Кохан с мечом в руках метался, как бешеный, не отходя от ворот. Хотя все это произошло без всякого шума, однако, чуткое ухо Вильчуры подхватило какое-то необычайное движение на дворе. Так как Боркович преспокойно продолжал сидеть на скамейке, вовсе не собираясь уходить, то начальник стражи обеспокоенный попросил у него извинения, что оставит его одного и пойдет узнать, что нарушило тишину в его замке...

Мацек, которого Вильчура угостил кислым пивом, вынужденный его пить, чтобы не обидеть хозяина был в отвратительном настроении; несмотря на это он не трогался с места в надежде, что, в конце концов, ему удастся привлечь на свою сторону упрямого Вильчуру. Лишь только начальник стражи появился на дворе, Кохан подскочил к нему и показал ему бумагу за подписью и печатью короля. В первый момент Вильчура остолбенел, но Рава в двух словах объяснил ему, в чем дело. Колебаться и размышлять нельзя было. Старый солдат только улыбался, видя, как Провидение само толкнуло преступника в руки правосудия.

Хотя Боркович был один, а против него было столько людей, однако, Кохан слишком хорошо его знал, чтобы допустить мысль, что он отдаст себя без сопротивления... Надо было готовиться к жестокой борьбе с ним. Вильчура, вместо того, чтобы возвратиться в хату, велел себе подать солдатское ружье и меч. Люди приготовили веревки с петлями, Кохан стоял наготове с обнаженным мечом. Начали совещаться, как бы выкурить Борковича из хаты. Расставили кругом людей, чтобы преступник не убежал на валы, с которых мог бы броситься в воду.

Между тем Мацек после ухода Вильчуры первое время сидел спокойно, задумавшись, ожидая его возвращения. Стихший на дворе шум его не интересовал и не возбудил в нем никакого подозрения.

Видя, что хозяин очень долго не возвращается, и принимая его уход, как обиду нанесенную ему, Мацек поднялся со скамьи, все еще ни о чем не догадываясь. Ругая и проклиная грубияна, Боркович не знал, на что решиться: ждать ли ему или обидеться и уехать? Но Вильчура ему был необходим, и надежда склонить его на свою сторону еще не была потеряна, а потому Мацек, решив прождать его еще некоторое время в душной и вонючей комнате, сел обратно на скамейку. От скуки он начал прислушиваться к доходившим извне звукам.

Боркович не мог понять того, что происходит на дворе. Он ясно слышал перешептывание, быстрые, тяжелые шаги, беготню около стен, приказания, отдаваемые глухим голосом, но ему и в голову не приходило, что это может относиться к нему.

Ведь он мечтал о том, как здесь будет повелевать!..

Прождав больше часа и потеряв терпение, он послал ко всем чертям негостеприимного родственника из рода Напивонов и, нахлобучив шапку на голову, направился к выходу.

Как мы уже выше упомянули, дверь была низкая, и пар из бани устремлялся прямо в нее. Открыв дверь, Мацек должен был нагнуться и из-за облаков пара, застилавшего глаза, не мог рассмотреть того, что происходит на дворе; он заметил там очень много людей...

Лишь только Мацек переступил порог, и не успел он еще выпрямиться, как невольник татарин, славившийся своим умением арканами ловить лошадей и нарочно поставленный у самого выхода, забросил ему петлю на шею. Староста, не предполагавший о таком нападении, с диким ревом упал на землю, как раненый зверь. Однако, он тотчас же изо всех сил - а у него их было не мало - шарахнулся в сторону, приподнялся и вероятно освободился бы от петли, если бы не подоспело несколько человек, которые повалили его, насев на него всей своей тяжестью. Боркович хотел было выхватить меч, но ему не удалось, так как ему крепко привязали руки к спине. Несмотря на столь численное превосходство напавших на него людей, староста защищался как зверь и даже одному из тех, которые его связали, откусил кусок уха. Но напрасны были все его усилия; его все-таки связали так, что он пошевельнуться не мог, и Кохан с королевским указом в руках подошел к нему.

На дворе наступила гробовая тишина; все взоры были устремлены на лежавшего на земле старосту, и никто не заметил, что старший его слуга, обеспокоенный долгим отсутствием своего господина, прибежал посмотреть, что с ним делается и, воспользовавшись отсутствием стражи при воротах, убежал в город.

Между тем Кохан в присутствии свидетелей прочел лежавшему на земле старосте королевский приговор, присуждавший его к смертной казни. В бумаге было упомянуто, что он должен быть наказан наравне с отцеубийцами.

Гром, разразившийся над Борковичем как раз в то время когда он был уверен в предстоящем ему успехе, когда он хвастался своей победой, мог уничтожить всякого другого, но не Мацека... С налившимися кровью глазами, которые, казалось, выходили из орбит, с посиневшим лицом, с раздутыми жилами, с пеной у рта, связанный извивался, напрягая свое тело, так что некоторые веревки порвались, и его пришлось связать другими; однако, он не просил о сострадании, а рычал, как зверь, извергая самые страшные проклятия.

Мацек осыпал Кохана, в чьей власти он находился, самыми постыдными ругательствами и, вместо того чтобы умолять его о снисхождении, поносил и бесчестил человека, в руках которого находилась его жизнь.

Но Рава в этот момент был так счастлив, что столь трудная задача совершилась с такой легкостью, что со смехом выслушивал все оскорбления и проклятия, хотя некоторые из них сильно задевали его; но он старался, чтобы этого не заметили присутствующие.

После прочтения королевского приговора Кохан приказал связанного пленника отнести в нижний этаж замка и запереть его там. Он не только не велел освободить его от веревок, а, наоборот, приказал еще крепче привязать. Для охраны преступника поставили двадцать человек стражи и им приказано было, под страхом смерти, не спускать с него глаз и не допускать к нему никого.

Сам Кохан от усталости еле держался на ногах и должен был удалиться, чтобы отдохнуть.

Тем временем из замка наскоро послали сильный отряд, чтобы захватить людей Борковича и отобрать все, что при них было, так как все богатства и все принадлежавшее Борковичу должно было быть конфисковано в пользу казны. Но посланный отряд, прибыв на постоялый двор, где Боркович остановился, никого там уже не застал, а нашел лишь разбросанное сено, солому и пустой воз со сломанным колесом, потому что люди его разбежались, и каждый захватил, что мог.

Кохан, опасаясь родни Борковича и его приятелей, не хотел его ни долго держать в замке, ни там подвергнуть наказанию; к тому же он еще не выбрал для него род смерти и хотел запросить короля. Хотя Казимир предоставил ему полную свободу в выборе наказания, лишь бы преступник погиб смертью, которая наведет на других ужас, однако, Рава не хотел брать на себя ответственности. Он помнил, что у Казимира на прощанье вырвались слова:

- Никакого сострадания к нему и не надо принимать во внимание ни его происхождение ни его общественное положение... Это скотина и смертью скотины он должен погибнуть. Однако, какого рода эта смерть должна быть Рава не мог догадаться.

Известие об аресте Борковича и о приговоре над ним быстро разнеслось по всей окрестности; его распространили бежавшие слуги Мацека. В ту же ночь об этом узнал брат Мацека, находившийся недалеко от города. Опасаясь, чтобы его не постигла та же участь, так как он помогал Мацеку во многих нападениях и насилиях, он тотчас же вызвал к себе племянника, сына Борковича, чтобы сообща обсудить, как им поступить. Ясько советовал захватить с собою деньги и бежать заграницу и оттуда что-нибудь предпринять, чтобы отомстить за Мацека. Сын же был того мнения, что нужно во что бы то ни стало спасти отца: подкупить стражу или силой его освободить. Не слушаясь совета дяди, племянник стрелой помчался в Калиш, не желая своих сил, лишь бы застать отца живым.

Прискакав в город, сын Борковича, не теряя ни минуты, направился в замок, несмотря на то, что знал, что рискует своей собственной жизнью. Он хотел проникнуть к отцу, но его не допустили.

Поднятый им шум разбудил Кохана, который во время отдыха успел остыть от гнева; не волнуясь, а совершенно хладнокровно, он вышел к молодому Борковичу, задыхавшемуся от гнева и злости. Сын унаследовал от отца его гордость... Унижаться и просить он не умел...

Он напал на Кохана с упреками и угрозами... Говорил, что поедет к королю, что Кохан ответит за жизнь отца...

Речи его были несвязны и трудно было понять, что он говорит. Рава спокойно выслушал его; он понимал, что любовь к отцу руководит сыном и доводит его до невменяемости.

- Я послан от имени короля, - произнес он холодно, - и должен исполнить то, что мне приказано. Ни просьбами, ни угрозами вы на меня не повлияете. Могу лишь вам посоветовать, потому что мне жаль вашей молодости - уходите отсюда по-добру, по-здорову.

Но молодой Боркович не унимался, и, чтобы избавиться от него, пришлось прибегнуть к силе. Кохан, опасаясь нового нападения на замок, велел немедленно снарядить воз, в который бросили Мацека, привязав его к доскам; кругом него посадили солдат с ружьями в руках, и воз, окруженный вооруженной стражей, во главе с Коханом, тронулся в Олькуш, куда должны были привезти ответ из Кракова относительно рода смерти преступника.

Кохан знал, что у воеводы, кроме брата и сына, было много преданных друзей среди его единомышленников, которые захотят его освободить, и полагал, что замок в Олькуше более надежное убежище, чем в Калише, и туда приятели Мацека не сумеют проникнуть.

Начальник дворцовой стражи в Олькуше, которому Кохан заранее дал знать о своем прибытии, испуганно встретил его у ворот замка, передал ему все ключи и просил освободить его от обязанности стеречь королевского пленника. Зная хорошо Борковича, он боялся взять на себя ответственность, и ссылался на отсутствие достаточной стражи и надежного помещения.

Воз ввезли во двор, и Кохан в сопровождении бургграфа, по имени Моравец, пошел осматривать замок. Во время дороги из Калиша в Олькуш Кохан убедился, что Мацек не потерял надежды вырваться на свободу. Лежа на возу, он по целым ночам зубами разгрызал веревки, старался подкупить стражу заманчивыми обещаниями, ни минуты не был спокоен и все время кричал и грозил.

Поэтому все здания замка в действительности показались Кохану неподходящими для заключения такого преступника, на помощь которого могли явиться брат, сын и друзья.

Наконец, бурграф привел Кохана к башне, когда-то построенной для самых опасных преступников. Она не высоко выделялась над землей, но в ней было глубокое, с каменными стенами, подземелье, куда можно было проникнуть лишь по длинной приставной лестнице. Склеп этот был без окон и лишь наверху имел входное отверстие, прикрытое железной дверью на запоре. Он был темный, сырой, глубокий и узкий, как колодец; в нем, за все время существования, содержались лишь двое убийц, которые, после месячного пребывания, еле живыми были вынесены наверх, чтобы быть повешенными. Это была могила, куда смерть приходила медленно, заставляя мучиться и страдать от темноты, холода и гнили...

Моравец указал на эту яму, как на единственное, безопасное место для заключения Борковича, и Кохан решил поместить туда претупника, пока получится ответ короля. Моравец заявил, что только за эту яму он ручается, что пленник из нее не выберется, и никто туда не проникнет. Без всякого сострадания к Борковичу, его опустили на дно склепа, освободив его от веревок, и бросили туда немного соломы; Моравец тотчас же велел вытянуть наверх лестницу, закрыл железную дверь на замок и поставил там стражу. Десять дней прошло, пока получился ответ из Кракова. Там жалобы на Борковича, доказательства его измены, рассказы о злодеяниях, совершенных им, были так многочисленны и убедительны, нашлось столько людей, требовавших применения самого строгого наказания, что привезенный приговор гласил: - Уморить преступника голодом.

Приговор привез главный враг Борковича, Наленч, прозванный Грушей, жену которого Мацек изнасиловал и был причиной ее смерти. Он добровольно предложил свои услуги для приведения приговора в исполнение и получил словесное разрешение короля поступил с Мацеком по своему усмотрению.

Он то и распорядился, чтобы в яму ежедневно опускали охапку сена и кружку воды, словно животному, а не человеку. Сам Груша уселся у дверей подземелья и упивался стонами осужденного.

Хотя преступления, совершенные Мацеком, были многочисленны, и вина его была неимоверная, однако, находили такое наказание слишком жестоким, бесчеловечным, и ужас обуял всех, слышавших его стоны.

Боркович был человек крепкий и прожил гораздо дольше, чем предполагал его тюремщик. Он пил воду и грыз сухое сено; возможно что, когда Груша засыпал, люди из сострадания бросали в склеп кусочки хлеба. Прошла неделя, прошла и вторая, а из подземелья все еще доносились стоны и проклятья. Случалось, что наступила тишина, и Груша, желая удостовериться, жива ли еще жертва, окликал Борковича, который отвечал ему бранью и оскорблениями. Ежедневно повторялось одно и тоже и ежедневно палач надеялся на смерть преступника, которая освободит его от добровольно взятой на себя обязанности. Но Мацек все еще продолжал жить; лишь голос его, вначале сильный, становился слабее, более хриплым и менее выразительным.

На четвертой неделе Груша, слыша только тяжелое дыханье и бормотанье осужденного, спустился вниз с факелом в руках, чтобы посмотреть, что с ним делается.

Состояние узника было ужасное, но это не смягчило озлобленного тюремщика. Сгнившая и разорванная в куски одежда облегала тело, которое было покрыто ранами, лицо изменено до неузнаваемости, от голода руки были искусаны до крови. Он уже не мог ни встать, ни пошевельнуться, а лежал на мокрой земле, испачканной всякими нечистотами... Он с трудом переводил дыхание, но о сострадании не просил... Вероятно, он знал, что у Груши его не будет.

Кто знает, не надеялся ли он еще на спасенье извне, и не эти ли надежды поддерживали его силы?

На пятой неделе Груша, спустившись с факелом на дно, нашел своего врага неподвижно лежащим, с головой зарытым в солому, со слабыми признаками жизни.

Когда палач остановился возле своей жертвы и толкнул ее ногой, живой труп пошевелился, медленно с трудом приподнял голову и, устремив на него безжизненный взгляд, простонал:

- Ксендза!

- Тебе? Ксендза? Для того, чтобы избегнуть ада, куда ты предназначен? Собаке - собачья смерть! Погибай без утешения и без отпущенья...

Груша, проговорив эти слова, посмотрел на лицо Борковича, и жалость невольно овладела его сердцем. Шатаясь, как пьяный, он вскарабкался по лестнице на верх, и слезы текли из его глаз. Он послал за ксендзом. Исповедник, спустившись в склеп, после непродолжительного там пребывания, поднялся наверх, до того ослабленный видом мучений преступника и воздухом, которым ему пришлось дышать, что еле держался на ногах, и его должны были поддерживать, чтобы он не упал.

Сорок дней мучился Мацек Боркович, пока смерть не положила конец его страданиям.

Воспоминание о страшной смерти этого человека долго осталось в замке Олькуша, и фантастические рассказы о ней передавались из поколения в поколение.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

КОРОЛЬ ХЛОПОВ

День был весенний, но не веселая была весна в этот год, а такая же печальная, как и осень предшествовавшая. Господь как бы разгневался на Польшу и соседние государства и послал на них разные стихийные бедствия. Засеянные поля не дали урожая, луга и пастбища были выжжены зноем, дожди, град и бури уничтожили сады и огороды. Наступил голод с его спутниками - тяжелыми болезнями. Люди питались травами и древесной корой и погибали, извиваясь от мучительных болей или впадали в безумие. Деревни опустели, жители разбрелись, отыскивая пропитание и готовые отдать себя в кабалу за кусок хлеба, лишь бы избавиться от голодной смерти. Поля, леса и дороги были усеяны трупами, которыми питались хищные звери, собаки и вороны. Смрад от разложившихся мертвых тел отравлял воздух.

Люди пришли в отчаяние и ярость; из-за куска хлеба они убивали друг друга; толпы разъяренных, голодных людей шли в города, местечки, нападали на богатые дома, взламывали кладовые и амбары, грабили проезжих... Тревога и страх охватили всех, и всякий, имевший возможность, спешил удалиться в чужие края... Многие скрывались в богатые и укрепленные города, но и там, при большом скоплении голодного люда скоро наступал голод и появлялись болезни. В костелах служили молебны об избавлении от глада и мора, но Господь не внимал молитвам и не сжалился над страной. Чернь начала роптать... В это-то время толпы изнуренных людей с бледными лицами собрались около Боснии и Кракова, где им были предложены работы по прорытию канала, который должен был соединить эти обе местности. В других местах толпы народа работали над сооружением укреплений и городов, прокладывали дороги среди лесов и болот. Казимир умышленно придумывал разные работы, чтобы помочь бедному люду, и часто среди толпы в разорванной, ветхой одежде появлялся уже немолодой всадник, в густых волосах которого проглядывала седина, - и народ узнавал короля. Он лично хотел видеть, как идут работы, и убедиться в том, выдают ли им деньги, предназначенные к выдаче из государственной сокровищницы, как плату за их труд.

Рыцарство и шляхта снова начали роптать... Они находили несправедливым, что Казимир кормит голодных мужиков, а не поддерживает их. Тем, которые к нему обращались за помощью, он отвечал, что пользуясь достатком в течение многих лет, они могли кое-что отложить на черный день; бедный же люд, еле перебиваясь со дня на день, ничего отложить не мог, и поэтому он должен помогать тем, которые очутились в безвыходном положении. - Продайте лишние вещи, откажитесь от предметов роскоши, - говорил Казимир. - Я тоже готов нести жертвы, но только для тех, которым, кроме меня, никто не протянет руку помощи. Я не подаю подаяния мужикам... Я им даю возможность работать, проложить новые дороги, сухопутные и водные, а это послужит на пользу для страны и увеличит ее торговлю.

Когда однажды какой-то краковский дворянин, обиженный на короля, громко упрекнул его в том, что он дает гибнуть рыцарству и дворянам, а помогает только черни, король возразил:

- Вы правду сказали, но из этой черни, когда я пролью в нее свет и наделю достатком, я сумею сделать дворян и рыцарей, а между тем, если не хватит рук для обработки земли, которая служит кормилицей, и людей для занятий ремеслами и торговлей, которые обогащают страну, то я с одними дворянами и рыцарями ничего не поделаю...

На такое пренебрежительное отношение со стороны короля к сословию, которое считало себя выше других, оно ответило, дав ему прозвище "король хлопов".

Казимир на это не обижался, и он не скрывал того, что желает быть не только королем хлопов, но и их отцом, потому что его другие подданные не желают быть их братьями и не исполняют заветов Спасителя...

Как мы уже выше упомянули, Казимир задумал прорыть канал между Боснией и Краковом, где несколько тысяч рабочих рук могли применить свой труд. Среди этой толпы был заведен строгий порядок, как в муравейнике. Вблизи мест, где проводились работы, Казимир велел поставить шалаши и палатки, наскоро устроили хлебопекарни и бани... И в течение короткого промежутка времени кругом образовались небольшие поселки.

Король с радостью осматривал произведенные работы, глядя на всю эту толпу, пристроенную благодаря ему, он забывал о всех своих заботах, и эта картина вознаграждала его за все пережитые огорчения... На устах его блуждала улыбка, а глаза с любовью смотрели на всех этих тружеников. Иногда из толпы появлялся человек в разорванной одежде и смело подходил к Казимиру с какой-нибудь просьбой, уверенный в том, что король его не обидит. Руководителям работ было приказано не лишать бедняков доступа к королю. И вот однажды из толпы вышел сильно похудевший человек, воткнул заступ в землю, медленно приблизился к Казимиру и отвесил ему низкий поклон. Черты его лица показались королю знакомыми.

Видно было, что это был когда-то крепкий и здоровый человек, который перенес много страданий, но силы его не надломлены, и жизненные невзгоды его только закалили. Бледный, пожелтевший, высохший, преждевременно состарившийся, он и теперь еще был силен... Лета не согнули его спины, руки, покрытые мозолями, не дрожали, голова гордо сидела на плечах, но в глазах выражалась глубокая печаль... Одежда на нем была потрепанная, вытертая, толстая рубашка вся в заплатах, кафтан дырявый, шапка от солнца выцветшая, но и в этом нищенском наряде у него был непринужденный вид, и он так смело подошел к королю, словно был в шелку и золоте.

- Ты ко мне? - ласково спросил Казимир.

- К тебе, мой король, - с поклоном ответил мужик, разглядывая Казимира. - Давно я не видел нашего короля, а хорошо его помню!

Говоря это, он вздохнул.

- Мой бедный отец удостоился счастья принимать вас в своем деле, а мать и сестра прислуживали вам... Тогда были лучшие времена... Было хоть чем угостить такого пана, а теперь...

- Так ты из Прондника? - спросил Казимир, припомнив Вядуха.

- Да, мой король... Но теперь я уже там не живу... И никого из моих там нет, - медленно проговорил мужик. - Отца убил Неоржа, когда он возвращался из Вислицы... Мать вскоре после него умерла... А мне не повезло... Пришла болезнь, забрала у меня близких... Я остался один...

Опустив голову, он продолжал:

- Неурожай, голод... Скот пропал, хата сгорела... Мне ничего другого не осталось, как пойти в свет и искать хлеба. Никто меня не пожалел, и я уже боялся, что умру где-нибудь под забором, но вдруг раздался твой призыв к работе. Я взялся за заступ и, благодаря твоей милости, нашел работу и кусок хлеба. Да вознаградит тебя за это Господь! Если бы ты не сжалился над нами, то не я один, а тысячи людей погибли бы от голода...

Король молча и в задумчивости выслушал эту краткую повесть исстрадавшегося человека.

- Напрасно ты не обратился ко мне, - сказал Казимир. - Я ел хлеб твоего отца и отблагодарил бы сына...

Мужик покачал головой. Язык у него был такой же острый, как и у отца...

- При всем вашем желании, - проговорил он с грустной улыбкой, - вы не могли бы помочь всем и облегчить все бедствия... Не я один остался без куска хлеба. Ты окружен рыцарями и придворными панами, а бедному трудно было бы попасть к тебе.

- Но ведь у меня для всех дверь открыта! - воскликнул король.

- Так-то оно так, - ответил мужик, - но при всех дверях стоит стража и в разорванной свитке не пропускает.

- А что же сталось с твоей землей и имуществом? - спросил Казимир.

- Все сгорело, а землю Неоржа отдал кому-то из своих.

Тряхнув головой, селянин продолжал:

- Да и я туда уж возвратиться не мог бы. Все напоминало бы об умерших и о хорошем прошлом, и я не выдержал бы от боли.

Казимир повернулся в сторону чиновника, стоявшего позади него и, сделав ему знак записать его слова, проговорил:

- Я прикажу отвести тебе другую землю, и из королевской сокровищницы тебе выдадут вспомоществование. Не надо поддаваться отчаянию, ты еще не стар, сумеешь работать и стать на ноги.

Указав ему на приблизившегося чиновника, Казимир прибавил:

- Обратись к нему, и он тебе устроит, согласно моему приказанию. У тебя впереди еще достаточно времени, чтобы свить себе гнездо, пока не наступила старость.

Сын Вядуха молча склонился к ногам короля, поцеловал их и удалился. Подобные разговоры и благодеяния со стороны Казимира часто бывали, и почти ежедневно он награждал бездомных землей и выдавал им деньги на обзаведение хозяйством.

Рыцари и дворяне, бывшие свидетелями таких поступков Казимира, вместо того, чтобы проникнуться уважением к нему, начинали его ненавидеть. Наказание Борковича, о преступлениях которого забыли, а помнили лишь о его жестокой смерти, тоже способствовало усилению их нерасположения к королю. Восстановление привилегий евреям, некогда пожалованным им королем Болеславом, возвышение Вержинека, который собрал на службе короля несметные богатства, о которых рассказывали чудеса, - все это подтверждало сложившееся у шляхты убеждение, что Казимир задался целью уничтожить сословие, занимавшее до сих пор почетное положение.

Король чувствовал, что восстанавливает против себя дворян и рыцарей и своими поступками вызывает их ропот, но он никогда не обращал внимания на то, что о нем говорят.

Шляхта утешала себя надеждой, что король сойдет в могилу, не оставив после себя наследника, а Людовик, король венгерский, к которому перейдет престол, обещал увеличить привилегии дворянского сословия. Мать будущего наследника и он сам усердно поддерживали сношения с более влиятельными в стране людьми, привлекая их на свою сторону разными заманчивыми обещаниями.

Надежды на появление наследника от нового брака тоже не оправдались: королева Ядвига дала ему только дочерей. У Казимира были сыновья от Рокичаны и Эсфири, но они никаких прав на престол не имели, и Казимир, отказавшись от всякой надежды передать трон законному наследнику Пястов, настойчиво преследовал цель оставить о себе память в потомстве, возвысив свою страну. Он укреплял города, заселял их, прокладывал дороги, наблюдал за порядком, заводил торговые сношения, обогащал государственную казну и следил за исполнением введенных им законов.

Так как за просвещением приходилось ездить за границу и учиться у чужих, он решил открыть в стране свои школы, и ему первому принадлежала мысль устроить в Кракове высшую школу, которая впоследствии послужила источником просвещения для всей страны.

- Я теперь могу спокойно умереть, - сказал он, обращаясь к Сухвильку с ласковой улыбкой и с гордостью человека, достигшего своей цели. Стране моей нечего опасаться ни невежества, ни темноты, ни беззакония, никакой враг ей не страшен. Страна обойдется собственными судами и школами, и ей не придется искать правосудия и науки у чужих. Зерна брошены; Господь поможет, и они взойдут...

- Милостивый король, - ответил Сухвильк, - вы многое совершили, но вам еще нужно долго жить и охранять посеянное вами, чтобы оно выросло, окрепло и не было сломлено первой бурей, которая над ним может разразиться.

В конце сентября 1360 года случилось страшное несчастье.

В один из последних дней сентября вечером Вержинек спокойно сидел и беседовал с одним из королевских чиновников, стоявшим в почтительной позе перед человеком, бывшим на дружеской ноге с королем. Вместе с процветанием и усилением королевства вырос и Вержинек и стал одним из самых могущественных людей во время правления Казимира.

Вдруг во время спокойной беседы Вержинек услышал, что кто-то подъехал к воротам его дома и остановился. Хоть в этом не было ничего необыкновенного, однако он вздрогнул, как будто охваченный каким-то предчувствием, и, сделав рукой знак своему собеседнику, замолчал и начал внимательно прислушиваться, устремив глаза на входную дверь. Удивленный чиновник, заслонявший собой дверь, отодвинулся.

Вскоре послышались поспешные шаги приближавшегося человека. Встревоженный Вержинек быстро поднялся со скамьи. В этот момент дверь раскрылась, и на пороге появился Кохан Рава, одетый по-дорожному, в плаще и забрызганных грязью сапогах. Он сопровождал Казимира в его путешествии, и Вержинек с радостной улыбкой протянул ему руку, но взглянув на печальное, горем искаженное лицо вошедшего, не проговорил ни одного приветственного слова, а только с тревогой смотрел на Кохана.

- Король возвращается? - спросил наконец хозяин еле державшегося на ногах гостя.

- Вы еще до сих пор ничего не знаете? - произнес Рава.

- Ради Бога, скажите в чем дело! Говорите... Были какие-то печальные слухи, - проговорил Вержинек.

- Вскоре это уж ни для кого не будет тайной, - с тяжелым вздохом воскликнул Кохан, - случилось несчастье! Возможно, что Господь еще нас убережет от самого страшного...

- Король еще жив? - ломая руки, спросил Вержинек.

- Слава Богу, жив... - лишь страшно мучается.

Кохан, все время стоявший, бросил шапку на стол и в изнеможении опустился на скамью, находившуюся поблизости; от волнения он весь дрожал. - Говорите же, ради Бога, что же случилось с нашим повелителем! - воскликнул ошеломленный Вержинек. - Его постигло несчастье? Он заболел? Скажите мне... Мы не верили слухам...

Кохан, низко склонив голову, проговорил:

- Мы на обратном пути остановились в Пжедборе. Это было как раз в праздничный день, в Рождество Пресвятой Богородицы. Король и не думал об охоте, но его уговорили. Несчастный день и несчастный час... Лучше бы он остался дома. Капеллан не советовал в такой торжественный день, да и у него особенного желания не было, но нашлись добрые люди, которые настаивали, соблазнили оленями, в громадном количестве наполнявшими леса... День был прекрасный, лошади стояли наготове, охотники торопили...

И король, прослушав обедню, отправился на охоту. Вы знаете, какой он охотник. Проходят месяцы, он и не думает об охоте, но если он очутится в лесу, услышит лай собак, звук рожка, увидит убегающего от погони зверя, тогда он несется стрелой, не взирая ни на какие препятствия, и летит, позабыв обо всех и обо всем. Так было и в этот злополучный день в Пжедборских лесах. Олень промчался перед глазами короля; за ним гнались ловчие с псами и с копьями; король пришпорил коня, а лес был густой, усеянный опрокинутыми колодами... Я во весь дух поскакал за королем, не спуская с него глаз. Вдруг я потерял его из виду, он как бы в землю провалился... Мчусь дальше и с ужасом вижу; лошадь растянулась на земле, король рядом с ней, но левая нога прижата лошадью. К несчастью нога попала на сухую, острую ветвь, которая вонзилась в ногу. Прибежали другие охотники, подняли лошадь; король, искалеченный и обливающийся кровью, не смог подняться. К несчастью оба врача, сопровождавшие нас в путешествии, на охоту не поехали, а остались в Пжедборе. Кое-как мы платками перевязали ногу и задержали кровь, лившуюся ручьями. Пришлось устроить носилки и нести его на руках, потому что и речи не могло быть о том, чтобы посадить его на коня. Несчастный страдалец шутил и смеялся над раной, но мы видели, что он скрывает мучительную боль. Наскоро послали ловчего предупредить врачей, чтобы выехали навстречу. Известие о несчастном происшествии всех поразило, как молния; начали припоминать о том, что капеллан не советовал охотиться в такой праздничный день... Но было слишком поздно вспоминать об этом совете. Короля пришлось очень осторожно нести, и мы медленно продвигались вперед. Пол дороге встретили обоих врачей, торопившихся нам навстречу. Если бы прибыл только один из них, то, возможно, король был бы уже теперь на ногах.

Кохан вздохнул и среди царившей тишины продолжал:

- Вы их обоих знаете...

Мистера Генриха и господина Мацея. Оба этих ученых любят короля, но живут друг с другом, как кошка с собакой. Стоит одному сказать, что это белое, как другое заявляет, что это черное. Мистер Генрих считает Мацея неучем, а Мацей считает чужеземца фигляром. Один верит в мудрость науки, другой говорит, что только у народа сохранился секрет о средствах, служащих для здоровья. Мистер Генрих придумывает различные лекарства, а Мацей все представляет натуре человеческой... Они никогда ни в чем не пришли к согласию, и у них дня не проходит без спора; они даже ссорятся из-за кушаний короля, которые ему можно дать. Но мистер Генрих более искусен в лечении ран, и Мацей должен был ему уступить пальму первенства.

Во время этого рассказа, прерываемого вздохами, Вержинек и чиновник Миклаш выражали признаки нетерпения и беспокойства, и, наконец, Миклаш не выдержал и воскликнул:

- Боже мой, нужно было немедленно отвезти его в Краков, если бы даже и пришлось на руках нести! Ведь он нашел бы тут прекрасных врачей, хороший уход и все, в чем он нуждается...

- Король и сам вначале настаивал на том, чтобы его отвезли в Краков, в его замок в Вавеле, - произнес Рава, - но мистер Генрих запретил и прописал покой. Из-за раны появилась лихорадка с бредом...

По ночам он издавал крики и болтал всякий вздор. А вы знаете, как король боится, чтобы не подслушали его болтовни во время бреда.

Вержинек, взглянув на Раву, понял, что последний не хочет рассказывать о том, что король во сне стонал и издавал жалостные крики, припоминая историю Амадеев и пророчество.

- Когда, благодаря стараниям мистера Генриха, жар уменьшился, мы перевезли его в Сандомир. Так как король не мог перенести тряски экипажа и сильно от нее страдал, то мы, сменяя друг друга, большую часть пути несли его на носилках и медленно доплелись до замка. Хотя мы заблаговременно дали знать туда, чтобы проветрили и протопили комнаты, потому что осенью воздух в старых и нежилых помещениях бывает невыносимым, однако, когда мы прибыли в замок, то не нашлось места, куда поместить короля; в некоторых комнатах запах сырости, в других пронизывающий холод... Мы там недолго оставались, потому что король торопился в Краков. Здоровье его начало поправляться, и он перестал слушаться строгого мистера Генриха, который велел ему побольше отдыхать, поменьше есть и запретил мыться в бане. Король рассердился на старого врача, утверждая, что чувствует себя уже совершенно здоровым. Этим воспользовался Мацей и, желая прислужиться королю, начал доказывать, что лучший врач это натура, указывающая больному, что для него годится, и если король чувствует аппетит, то пусть спокойно ест все, что ему нравится. Не взирая на запрещение мистера Генриха и прислушиваясь к советам Мацея, король отправился в баню. Когда мистер Генрих узнал об этом, то схватился за голову. Но это еще не все... Так как все хотели услужить королю и знали, что он очень любит фрукты, то ему принесли множество груш, яблок, орехов. Между врачами произошел спор: Генрих утверждал, что фрукты могут вызвать повторный жар, Мацей настаивал на том, что они освежают и охлаждают. Король послушался Мацея и после бани, наевшись фруктов, в ту же ночь начал бредить... Нас охватила страшная тревога, а врачи пуще прежнего стали спорить и ссориться, так что Генрих хотел уехать. Каждый из них взваливал вину на другого. От сильного жара короля начала мучить жажда, и он начал требовать воду. Генрих запретил, а Мацей разрешил дать воды, сколько ему будет угодно, говоря, что это вызовет перелом в болезни. Когда королю дали воды, Генрих заявил, что снимает с себя всякую ответственность. Вскоре мы и сами заметили, что положение короля становится все хуже и хуже. Король, немного придя в сознание, требовал и торопил привезти его в Краков. Воевода любельский, живущий по дороге, пригласил нас заехать к нему, чтобы отдохнуть, и мы перенесли туда короля. Мацей продолжал утверждать, что перелом болезни близок, что она скоро пройдет, и что король здоровым вернется в Краков. Между тем, больной продолжал оставаться в том же положении; не было заметно никакого улучшения. Мистер Генрих только пожимал плечами и не вмешивался в лечение. Мы все потеряли головы. Мы пробыли у воеводы очень мало, потому что больной велел нести себя в Краков. Воевода на коленях выпросил мистера Генриха высказать свое мнение, и он посоветовал не трогаться с места, но Мацей настаивал, что нужно исполнить желание больного. И вот мы тронулись дальше. После долгих мытарств в холодную осеннюю пору, вынужденные часто останавливаться в задымленных хатах, мы, наконец, дотащились до Копживниц. Там в монастыре король мог отдохнуть со всеми удобствами; там нашлись и лекарства, и все необходимое для больного. Так как за время дороги лихорадка увеличилась, то мы остались на восемь дней в монастыре. Король в это время несколько раз приходил в сознание, беспокоился, торопил ехать и все спрашивал, не приехали ли уже в Краков. Возможно, что следовало еще дольше остаться в монастыре, и это было бы полезнее для короля, но Мацей начал торопить, чтобы скорее добраться до Кракова, указывая на то, что он отвечает за больного, и что там у него имеются свои лекарства и книги. И вот мы добрались до Оськи, - со вздохом продолжал Кохан, - а оттуда я приехал сюда по приказанию короля, чтобы предупредить о его болезни.

- Так ему лучше? - спросил взволнованный Вержинек.

- Мацей говорит, что состояние неплохое, Генрих молчит, но у него такой убитый вид, словно его самого присудили к смерти... По его лицу и упорному молчанию я сужу, что дело обстоит плохо. Подобно тому, как прежде из-за воды, у них произошел спор, они в Оське сцепились из-за меда. Король, чувствуя себя сильно ослабевшим, потребовал вина или старого меда. Мистер Генрих, несмотря на то, что перестал вмешиваться в лечение, увидев, что королю несут кубок с медом, всплеснул руками и пришел в бешенство. Он кричал, что этот неуч убьет короля, если ему даст выпить мед. Мацей, наперекор ему, велел исполнить желание короля и отнести ему кубок с напитком. К сожалению, я должен признаться, что предсказание Генриха оправдалось: жар у больного увеличился, а силы не прибавилось. Один Бог знает, как его донесут до Кракова...

Закончив, Кохан грустно поник головой и глубоко задумался.

Вержинек стоял, сжав кулаки, и слезы медленно текли по его лицу.

- Нет! Нет! - внезапно прервал он наступившее молчание. - Этого не может быть! Господь нас так не накажет... Не допустит... Король еще не так стар... У него здоровый организм, и он преодолеет болезнь!

- Мы раньше тоже так полагали! - проговорил Рава. - Только в последние дни нас охватила тревога. Болезнь страшно истощила и обессилила его...

А я Мацею не верю, хотя он продолжает уверять, что скоро наступит перелом...

- А король, сам больной как себя чувствует? Что он говорит? - спросил Вержинек, встревоженный.

Кохан, погруженный в какие-то грустные размышления, долго не отвечал. - Мне бы не хотелось лишать вас надежды, - произнес он наконец, - но король сильно изменился... Его прекрасное лицо похудело, в глазах горит лихорадочный блеск...

Щеки красные, губы засохли... Он больше дремлет и находится в забытьи, а когда просыпается, то не всегда сознает действительность. Мистер Генрих видит в этом беспокойном сне плохой признак, а Мацей говорит, что такой сон подкрепляет.

- Самый лучший врач - это Господь Бог! - воскликнул Вержинек. - В Него я верю и на Него все надежды возлагаю. А эти оба врача не достойны доверия. Если бы они что-нибудь знали, они не дали бы болезни усилиться. Наступило молчание, прерываемое вздохами, вырывавшимися из их груди. - Когда же прибудет король? - спросил Вержинек, который от волнения не мог усидеть на месте и бессознательно то поднимался, то садился обратно.

- Не знаю и ничего определенного сказать не могу, - ответил Рава. -Его несут очень медленно, приходится часто останавливаться, чтобы дать ему отдохнуть. Кто может знать, что еще может случиться в дороге?.. Знаю только, что и больной, и врач, оба торопятся поскорее прибыть в Краков. Но высокая температура не позволяет двигаться быстро, и...

В этот момент внезапно раскрылась дверь, и молодой юноша с красивым и нежным лицом вбежал в комнату. Не поздоровавшись даже с Вержинеком, он подбежал прямо к Раве и голосом, задыхающимся от волнения и быстрой ходьбы, проговорил:

- Что с королем? Ради Бога, скажите, что случилось? Мы слышали, что с ним произошло несчастье на охоте, но что все это прошло! Почему же вы его оставили? Почему он сам не возвратился?

Кохан ничего не ответил.

- Скажи же, может быть, я к нему поеду! - воскликнул юноша. - Может быть, он где-нибудь заболел? Ему не хуже? Говори же!

Он напрасно ждал ответа Кохана, который молча и упорно смотрел в пол. Вержинек подошел к юноше и, ласково взяв его за руку, проговорил:

- Королю не лучше! Его несут сюда в носилках из Оськи... Рана не зажила... У него сильный жар... Ему очень плохо, но нужно надеяться на Бога...

Юноша заломил руки.

- Вам незачем ехать к нему, потому что вы ему ничем не поможете! -проговорил Кохан. - Его, вероятно, скоро принесут в Краков... С ним плохо...

- А врачи?

Кохан пожал плечами и ничего не ответил.

Юноша опустился на скамью и, поникнув головой, задумался. Лицо его за эти несколько минут вытянулось, и он тихо прошептал:

- Что со мной станется в случае, Боже сохрани, несчастья?

- С вами? - подхватил Вержинек. - Скажите, со всеми нами и с королевством... Это несчастье не только для вас одного... С его смертью все лишаться отца...

Не успел Вержинек проговорить эти слова, как в сенях послышались громкие голоса и быстрые шаги. Слышно было, как добивались и требовали быть впущенными, а сторож не позволял войти. Голоса доносились все громче и громче.

Известие о болезни короля, о приезде Кохана быстро распространилось по столице. Все устремились к Вержинеку, чтобы узнать о здоровье короля, и вокруг дома собралась большая толпа.

Ксендз Сухвильк, которого привратник не мог не пропустить, вошел в дом, и вслед за ним туда ворвалось несколько мещан и придворных слуг.

На пороге раздался крик:

- Король! Король!

Кохан встало, увидев ксендза Яна, приближающегося к нему с озабоченным лицом. Все окружили Кохана, и наступила тишина, так как все желали узнать подробности. Многие уже и раньше слышали о болезни короля, но некоторые не верили, другие не придавали этим слухам значения, считая их преувеличенными, не допуская, что ушибы при падении с лошади могли быть опасными для такого сильного и выносливого организма, как у Казимира.

Ради ксендза Сухвилька Кохан должен был повторить рассказ со всеми подробностями.

Все слушали с напряженным вниманием, и несколько раз восклицания и тихий плач смешивались с его рассказом. Будущее без этого короля, неуверенность в судьбе Польши, которой будет управлять чужеземец-монарх всех очень пугали... Зловещие предчувствия овладели всеми, и рассказ Кохана вовсе их не успокоил.

- Я - не врач, - проговорил ксендз Сухвильк, - но мне кажется, что не следовало позволить лечить больного двум врачам, которые не могут придти к соглашению друг с другом. Я знаю мистера Генриха, как человека серьезного, ученого, а Мацея, как добряка, увлекающегося... Почему не слушались Генриха?

Кохан ничего не ответил.

В этот момент юноша, сидевший в задумчивости на скамье, поднялся, подошел к Сухвильку и, поцеловав его руку, тихо проговорил:

- Отец мой, не забудьте о нас...

Это был Ян Багута, сын от Рокичаны, лицом, а отчасти и темпераментом, похожий на короля. Наследство, полученное им от матери, он успел уже растратить, и Казимир не особенно его любил.

Ксендз Сухвильк довольно холодно ему ответил:

- Мне кажется, что с королем еще не так плохо, чтобы потерять всю надежду.

- Сохрани Боже! - раздались голоса присутствующих.

- Лишь бы он добрался до Кракова, - проговорил один из них, - здесь ведь столько хороших врачей.

- Нужно слушаться мистера Генриха, - произнес Сухвильк, - он учился в школе, из которой вышли знаменитые доктора.

Некоторые задавали еще разные вопросы Кохану, но он неохотно отвечал и, взяв шапку со стола, попрощался с хозяином и вышел вслед за Сухвильком. Понемногу начали расходиться и остальные, и вскоре Вержинек остался один. Хотя уже был поздний час, однако он и не думал об отдыхе.

В Кракове с нетерпением ожидали прибытия короля. Ежедневно приезжали послы, которых задерживали на улицах и расспрашивали о больном монархе. К сожалению, получаемые известия были не радостные: силы постепенно оставляли короля, он почти все время находился в бессознательном состоянии и, когда просыпался, спрашивал, скоро ли они буду в Кракове. Он помнил, что Мацей обещал ему с приездом в Краков полное исцеление.

Многие не хотели мириться с мыслью, что все надежды на выздоровление потеряны. Им не верилось, чтобы тот, от которого зависела жизнь десятков тысяч людей, которых он поддерживал, вдруг так неожиданно был бы вырван из их среды.

Наконец, тринадцатого октября пришло известие, что король в этот день прибудет в столицу.

Несмотря на проливной дождь, улицы в этот день были переполнены... Все высыпали на встречу короля. К вечеру показались экипажи и всадники; шестеро человек несло на руках носилки, закрытые со всех сторон, и чередовались с другими, сменявшими их; рядом с носилками шли врачи с опущенными головами, придворные и слуги. Царствовала гробовая тишина и молчание, и это шествие было похоже на похоронное. Люди, глядя на эти черные носилки, на которых лежало обессиленное, истощенное тело их любимого пана, сдерживали рыдания и безмолвно вытирали льющиеся из глаз слезы. Вид печальных, грустных лиц людей, участвующих в шествии, говорил им о страданиях больного, свидетелями которых они были. Толпа сопровождала носилки до самого замка и разошлась, когда замкнули ворота вслед за внесенным во двор страдальцем...

В городе циркулировали самые разноречивые слухи. Одни утверждали, что король по возвращении пришел в сознание, чувствует себя лучше, и явилась надежа на выздоровление, другие уверяли, что Казимир никого не узнает, и что окружающие со слезами на глазах ожидают с минуты на минуту его кончины.

Известно было, что король обещал передать престол Людовику, королю Венгрии, но неизвестна была его воля относительно принадлежавшего ему движимого и недвижимого имущества.

От первой и последней жены оставались дочери; кроме того от Ракичаны - сын Ян Богута, которого мы видели у Вержинека, и от Эсфири - сын Немир -старший сын Полка умер - и две дочери. Будущее всех их надо было обеспечить. Между тем, духовенство начало громко высказываться о том, что дети Эсфири и Рокичаны, как незаконные, никаких прав на наследство не имеют. Хотели уничтожить все воспоминания об этих несчастных любовных связях.

На четвертый день после возвращения короля в столицу никто уже не надеялся на его спасение... Мистер Генрих откровенно заявил, что силы короля исчерпаны, и смерть неизбежна. Мацей сидел возле ложа умирающего и проливал горючие слезы. Кругом замка стояли толпы народа в ожидании известий. Шептались о том, что король пришел в сознание и выразил желание сделать свои предсмертные распоряжения... В этот день были вызваны в замок кастеляны, воеводы и высшие должностные лица. Целый день шли совещания у изголовья умирающего, - записывалась его последняя воля. Близкие и духовенство не охотно согласились упомянуть в завещании незаконнорожденных детей, на долю которых досталось лишь маленькое обеспечение. Толпа весь день провела в тревожном ожидании.

На следующий день, пятого ноября, среди гробовой тишины, царившей в городе, раздался печальный колокольный звон, извещавший о кончине великого короля с благородной душой.

Столица погрузилась в печаль.

В то время как королева Ядвига в глубоком трауре с двумя дочерьми молча молилась у гроба супруга, в сердце которого при жизни его она не занимала никакого места, а придворные отдавали ей все должные почести, в Лобзове у окна, обращенного в сторону Кракова сидела Эсфирь, сохранившая свою прежнюю величественную красоту и как бы окаменевшая от боли. Ее черные неподвижные глаза были устремлены в осеннюю серую мглу; перед нею проносились картины прошлого, и она даже плакать была не в состоянии. В тот момент, когда она услышала колокольный звон в Вавеле и поняла, что любимый человек умер, все для нее было кончено. Около нее сидел десятилетний сын Немира, который глядя на мать, не мог понять, что с ней случилось, что она даже забыла о детях. Рядом тихо сидели две девочки и робко поглядывали на мать. Кругом была тишина, лишь ветер доносил похоронные звуки колоколов.

В первый же день возвращения короля Эсфирь, переодетая, закрыв лицо вуалью, пробралась в Вавель в надежде увидеть его. Она не хотела ни о чем просить его ни для себя, ни для детей, а молила лишь о том, чтобы ей позволено было последний раз взглянуть на обожаемого человека, пожать его холодную руку.

Возможно, что и Казимир своим блуждающим взором искал ее, и сердце его чувствовало ее присутствие, но устами не мог выразить своего желания. Суровые лица монахов и сановников, вероятно, поняли желание короля, но не желая потворствовать таким слабостям, тщательно охраняли вход к нему. Проходившие мимо Эсфири придворные, еще так недавно заискивающие перед ней, притворялись, что не видят и не знают ее, и никто не хотел содействовать ее свиданию с умирающим. Исповедник, узнав о присутствии Эсфири в замке, вышел в сени с нахмуренным лицом и велел удалить всех, не принадлежавших ко двору. Многие повиновались; Эсфирь стояла неподвижно. В этот момент проходил мимо Кохан Рава; Эсфирь остановила его, открыла лицо и взглянула на него умоляющими глазами, говорившими больше, чем слова. Кохан сделал движение руками, показав, что не в силах исполнить ее просьбу, и удалился в комнату больного. Эсфирь все еще не теряла надежды увидеть в последний раз дорогого человека и не уходила.

Наступила ночь... Казимир, погруженный в тяжелый сон, который часто является предвестником наступающей кончины, беспокойно метался на постели, изредка открывая глаза. Из уст вырывались бессвязные речи, из отрывистых слов можно было догадаться, что в нем ожили воспоминания о прошлых страданиях...

Когда Кохану показалось, что король пришел в сознание, он быстро наклонился к уху больного и шепнул о присутствии Эсфири в замке.

Казимир вздрогнул, широко открыл глаза, обвел ими вокруг комнаты, но никого не увидел кроме ксендза и слуги. Усталые глаза медленно закрылись, и король снова задремал и впал в забытье...

Кохан медленно вышел в сени и нашел Эсфирь, одиноко сидящую на прежнем месте... Увидев его, она вздрогнула и поднялась, ободренная надеждой... Сожаление к несчастной женщине не дало ему проговорить жестких слов, отнимавших всякую надежду. Он молча подал ей руку и повел к выходу... Между ними разыгралась немая тяжелая сцена. Эсфирь верить не хотела, что она забыта и ее не допустят к ложу умирающего. Кохан почти насильно тащил сопротивлявшуюся женщину. Эсфирь, наконец, опомнилась, призвала всю свою гордость на помощь и, оттолкнув руку Кохана, величественно направилась к воротам. Кохан молча провожал ее.

За все время любовной связи с королем из многочисленной родни Эсфири мало кто посещал ее. Отдавшись всей душой Казимиру, она не нуждалась в обществе других и боялась, что появление родных могло пробудить в короле воспоминание о ее происхождении. Один лишь Левко изредка посещал ее и то, когда нужно было ее посредничество для защиты сынов Израиля. Она принимала живое участие в судьбах своих единоверцев, и они уважали ее и даже снисходительно отнеслись к тому, что она по желанию короля согласилась окрестить своих детей.

Когда Эсфирь, одинокая и не допущенная к ложу умирающего столь близкого ей человека, вышла из замка в сопровождении Кохана, единственного человека, пожалевшего бедную женщину, к ней подошел Левко, видимо, поджидавший ее.

Он знал, что теперь пришла его очередь взять под свое покровительство одинокую, осиротевшую женщину. Он понимал, что все, кто неблагосклонно смотрел на эту любовную связь короля, продолжавшуюся столько лет, теперь воспользуются его смертью, чтобы унизить женщину, от которой при жизни Казимира нельзя было оторвать, и лишить ее всего имущества. Левко считал себя обязанным придти на помощь этой женщине, не только потому что она была его родственницей, но и из уважения к памяти короля, которому он сам и его народ был так много обязан.

Несколько слов, произнесенным им на еврейском языке, остановили Эсфирь. Кохан, заметив Левко и находя, что Эсфирь более не нуждается в защитнике, вернулся в замок. Старик взял за руку молчавшую женщину и довел ее до стоявшей недалеко от замка повозки, ждавшей его. По дороге он ей что-то говорил, но он, вероятно, ничего не поняла, потому что шла за ним, как автомат, не сознавая, куда ее ведут. Левко усадил Эсфирь в повозку и приказал кучеру ехать в Лобзово.

Сидевшая в повозке старая служанка Эсфири закутала ее в плащ и всю дорогу крепко придерживала несчастную женщину, окаменевшую от отчаяния. В Лобзове дети спали, когда повозка подъехала к дому и с нее сняли мать в полуобморочном состоянии. Ее уложили в постель, и она несколько дней не приходила в себя. Из замка к ней не доходили никакие известия. Возможно, что у Казимира и появилось желание увидеть ее, но исповедник не уходил от ложа умирающего...

Перед самой кончиной короля к ней приехал старый Левко. Хотя он и знал, что горе ее неутешно, он поспешил привезти ей известия о последний распоряжениях Казимира, о которых он узнал от Вержинека и Сухвилька. Несмотря на возражения окружающих, король завещал детям имения Кутав, Южнич, Другне и кое-какие драгоценности на память.

Эсфирь выслушала это известие с таким холодным равнодушием ко всему, которое ею овладело со времени болезни короля...

Старик, видя, что слова его не произвели на Эсфирь никакого впечатления, неуверенный даже, поняла ли она его, пробыл недолго и уехал обратно, приказав слугам беречь свою госпожу. Не принимая пищи, на проронив ни слова, провела Эсфирь все время болезни короля. Дети робко подходили к ней, заговаривали, но все было напрасно. Казалось, она ничего не видела и ничего не чувствовала.

На третий день после смерти короля приступили к похоронам. Погребение совершено было без той торжественности, которая соответствовала величию и заслугам короля, потому что духовенство все еще не могло простить ему смерти Барички. Среди рыцарства и шляхты у Казимира было немного преданных людей, и большинство участвовали в церемонии по долгу службы. Зато густая толпа народа, которая не могла вместиться в костел, заполнила площади и улицы, проливая искренние слезы по своему покровителю. Евреи, которым участие в христианских похоронах было запрещено церковью, густой толпой стояли с выражением глубокого сочувствия и скорби. Левко тотчас после погребения поехал в Лобзово.

Встретившая его старая служанка сообщила ему, что в состоянии Эсфири нет никакой перемены, и что даже дети не в состоянии вывести ее из оцепенения.

Левко, выслушав жалобы старухи, направился в комнаты. Побледневшая и похудевшая Эсфирь сидела неподвижно, устремив глаза в одну точку, и даже не заметила его прихода. Старый еврей долго стоял в раздумьи, как бы отыскивая средство вывести Эсфирь из оцепенения. Затем он взял детей за руку, подвел их к матери, велел им обнять ее и громко звать по имени. Дети так долго повторяли: "Мама, мама", - пока Эсфирь не вздрогнула, и слезы обильным потоком потекли по ее лицу.

Тогда Левко медленно приблизился к ней и начал говорить о ее материнских обязанностях.

- Горе твое мне понятно, - сказал старик. - Не одной тебе он дорог, и не ты одна оплакиваешь смерть этого человека... Память о нем будет переходить от поколения к поколению... Великая честь и слава достались на долю дочери Израиля. Ей принадлежало сердце короля, который любил ее до гроба. Счастье всегда оплачивается слезами и страданиями; такова воля Божья и да будет благословлено Его имя. Но ты в твоем горе не должна забывать, что ты мать, и что ты должна жить для детей, чтобы они не остались круглыми сиротами...

Эсфирь взглянула на него заплаканными глазами и тихим, уставшим голосом проговорила:

- Не удивляйся моему отчаянию и не ставь его мне в вину. И я благословляю имя Божье. Но ни одна женщина в мире не оставалась такой круглой сиротой, как я, несчастная. Я отреклась от родных и от своего народа. Все те, кто при жизни короля меня ненавидели и желали моей гибели, теперь будут преследовать и презирать меня.

- В детях ты найдешь счастье и утешение. Они вознаградят тебя за все потерянное. Народ наш не оттолкнет тебя; он помнит благодеяния короля и не забыл, что получил их через тебя.

Наступило молчание. Эсфирь плакала.

- Я бы тебе посоветовал, - прибавил старик, - не оставаться здесь; у тебя много врагов, и они могут безжалостно прогнать тебя отсюда вместе с детьми. Из уважения к памяти умершего уйди сама заблаговременно.

Эсфирь начала оглядываться по сторонам, и каждая вещь напоминала ей о том, кого уже не было в живых, и слезы с новой силой потекли из ее глаз.

- Согласна, - проговорила она, воодушевляясь. - Я не допущу, чтобы меня и моих детей, в которых течет королевская кровь, опозорили... Едем... Но не в Краков... Я возвращусь в Опочно, в старый дом отца. Если захотят отобрать у меня подарки, полученные от него, пускай берут. Мне много не нужно... Проживу.

Старый Левко ничего не ответил, хотя он не был согласен с последними ее словами. Предвидя необходимость переезда из Лобзова, он уже заранее велел приготовить возы, на которые приказал уложить все, что находилось в доме. Он знал, что в первое время все будут заняты устройством своих личных дел, и никто не вспомнит об Эсфири. О ней как бы забыли, и она беспрепятственно уехала из Лобзова. Эсфирь после смерти Казимира начала чахнуть и вскоре последовала за ним.

На освободившийся польский престол вступил венгерский король Людовик, чуждый стране и народу, любовь которого он не старался заслужить. Казимир сошел в могилу, прозванный современниками "Королем хлопов". История признала его "Великим".

Крашевский Иосиф Игнатий - Король холопов. 9 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Маслав. 1 часть.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 1 Был печальный осенний вечер; солнце, закрытое туч...

Маслав. 2 часть.
Это было первое, что бросилось в глаза прибывшим, когда они вышли утро...