СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Крашевский Иосиф Игнатий
«Король холопов. 3 часть.»

"Король холопов. 3 часть."

- Это еще не самое скверное из того, что делает король, - молвил он строгим голосом.

Оба собеседника замолчали. Лицо ксендза стало грустным.

- Он хотел иметь наследника, в этом не было ничего плохого, он сватался к этой чешке, которая вскоре умерла... В этом был перст Божий! Вскоре после этого король Ян и его сын сосватали ему Аделаиду Гессенскую... Долго ли он с нею жил? А что теперь делается?

Грох покачал головой.

- Эта немка, которая ему даже двух тысяч копеек в приданое не принесла, а вдобавок еще уродлива...

- Он ведь знал об этом и все-таки женился, - прервал ксендз.

- Я ее видел, - пробормотал Неоржа, - и хотя я короля не люблю, но я его не обвиняю. Она безобразна, не знает по-нашему ни слова, и говорят, что она не совсем нормальная...

- Однако, она его жена.

- За эту жену вам нечего так вступаться, - произнес Грох, - она ни в чем не терпит недостатка. Король питает к ней отвращение, и ее устроили в замке в Жарновце, где она живет, как подобает королеве, но мужа не видит. Она уж больно уродлива...

Грох покачал головой.

- Он не мог с нею жить, - произнес Баричка, - хотя по церковному уставу он должен был... Потому что человек не рожден для роскоши... Он ее удалил... Пускай так... Но зачем же он ищет других женщин... И вводит людей в искушение и соблазн?

Это слова, отчетливо и строго произнесенные ксендзом Баричкой, не нашли сочувствия и подтверждения в его слушателях, отнесшихся к ним так же как Баричка раньше отнесся к жалобам на законы.

Неоржа и Грох опустили глаза. Они тоже были не без греха, а в те времена, когда людские страсти проявлялись с особенной силой, редко кто мог похвалиться праведной жизнью. Поэтому строгий суд ксендза Барички приняли с молчанием.

- Это вина короля, - продолжал духовный, - зачем он дает себя склонить к плохому... Почему он поддается своим страстям; но не меньше виноваты и наши капелланы, которые с ним имеют сношения, живут вместе с ним, видят все его безобразия и не хулят, и не порицают его за это. О его излишествах, вероятно, знает епископ гнезнинский, потому что он часто бывает при короле, знает и ксендз Сухвильк, который почти из королевского замка не выходит, знают и ксендзы... Но ничего не говорят.

Слушатели хранили упорное молчание.

Грох находил, что составление новых законов - это самый страшный грех короля, а Неорже казалось, что изгнание из Велички его коней - еще большее преступление.

- Если бы я был при дворе, - прибавил Баричка, - я не потерпел бы этих любовниц, о которых все знают и на которых указывают пальцами.

- Но в Кракове их нет, - шепнул Грох, указывая рукой в различных направлениях. - Они сидят в королевских поместьях, в Опочне, в Чехове, в Кжечове...

- Везде их полно, - говорил Баричка, продолжая возмущаться, -найдутся и в нашем городе... Это еще не все! - воскликнул он, - люди рассказывают о еврейках!

Грох и Неоржа, услышав это страшное известие, заломили руки от волнения.

- Этого не может быть, - вставил Грох.

Неоржа молчал... Разговор о короле прекратился, потому что по двору проскользнула какая-то фигура, и никто из них не желал быть подслушанным. Один лишь мужественный Баричка готов был всегда и перед всеми повторить свои слова.

Хозяин дома поднялся со своего места и ожидал появления в комнате человека, только что прошедшего через двор.

Двери медленно раскрылись, и на пороге показался хороший знакомый Неоржи, один из семьи Яксов Меховских; это была одна из богатейших семей в прежние времена; некоторые из них и по сию пору сохранили свои богатства; другие обеднели и к числу последних принадлежал вошедший в комнату Якса Микула.

У Неоржи была единственная дочь: говорили, что Микула намерен был к ней свататься, но... Якса принадлежал к двору короля, и на него косо глядели. Когда он вошел, наступило молчание.

По лицу вошедшего сразу можно было узнать о его знатном происхождении, хотя одет он был бедно. У него была красивая рыцарская внешность, но черты его лица были слишком нежными и мягкими для мужчины. В нем было что-то барское, несмотря на его скромную одежду.

Неоржа его холодно принял; он догадывался, что Якса, находившейся при дворе короля, принес ему какой-нибудь выговор или неодобрение. Он предпочитал не говорить с ним о происшедшем.

- Я пришел с вами попрощаться, - отозвался Якса, - потому что боялся, может быть вы уедете. Мне так казалось!

Хозяин пристально на него посмотрел.

- Конечно, мне здесь делать нечего, - произнес он, - но и торопиться мне не хочется, потому что я не желаю, чтобы кому-либо показалось, что я скрываюсь от разгневанного короля.

Якса в ответ молча на него взглянул.

- А что же король? - угрюмо спросил Неоржа.

- На охоте.

- Сердитый?

- Я его почти никогда не видел сердитым, - возразил Якса. - Он на секунду вспылит, но быстро сдерживает себя.

- А, вероятно, он на меня гневается! - воскликнул Неоржа.

Яксе не хотелось прямо высказать то, о чем он думает.

- Я этого не знаю, - проворчал он, - однако я полагаю, что если вы на некоторое время сойдете с его горизонта, то по вашем возвращении забудется обо всем происшедшем.

- Но я об этом не забуду, - пробормотал Неоржа.

Ксендз Баричка встал и, попрощавшись с дядей, ушел.

Грох и Якса остались.

Воспоминание о короле снова взволновало Неоржу; он расхаживал по комнате и ворчал. Хотя он и узнал, что Якса находится в свите короля, однако он дал волю своему языку в надежде на то, что гость, сватавшийся к его дочке, примет его сторону и будет с ним одного мнения.

- Нам не такой король нужен, - произнес Неоржа. - Это король для холопов, но не для нас... Он знать не хочет дворян и их не милует, но и мы его поэтому тоже не жалуем.

Якса покраснел и живо воскликнул:

- Простите! Но мы, которые при нем находимся, мы его любим!

- Ну, так и на здоровье! - насмешливо сказал Неоржа и лицо его залилось румянцем.

Якса не мог дольше сдерживаться и, поднявшись со скамейки, прибавил: - Да, мы, которые ему служим, должны его любить, потому что он добр, справедлив и нам добра желает, но он несчастный человек.

- Он! - заворчал Неоржа - он! Чем же он несчастен? Сокровищница, бывшая пустой при старике отце, при нем наполнилась, ему не представило затруднений отсчитать немцам двадцать тысяч гривен; драгоценных камней и серебра у него без счета... Чего же еще ему нужно?

- Милый мой пан, - начал Якса ласково, - я не знаю, дает ли это счастье... У него нет потомка.

- Почему же он не живет с женой?

Якса промолчал.

Неоржа, выведенный из терпения этим маленьким отпором, уже больше не хотел глядеть на будущего зятя.

Обиженный гость, заметив это, слегка кивнул головой и удалился. Неоржа, окинув взглядом удалившегося, присел к столу рядом с Грохом, в единомыслии которого он был уверен.

- Как вы полагаете, судья, - тихо спросил он, - следует ли нам его переносить?

- Кого? - спросил гость немножко удивленный.

- Да короля! - промолвил Неоржа. - Когда-то дворяне сами выбирали себе королей, и если они им приходились не по душе, то свергали с престола.

- Но ведь это коронованный король! - робко прошептал Грох.

- Э, - возразил хозяин, размахивая рукой, - что нам в его короне! Я знаю, что здесь, в Кракове, мы ему ничего не сделаем, но нужно начать с другого конца. В Великопольше, в Познани найдутся такие, которые восстанут, потому что они совсем не довольны тем, что король не живет в Гнезне, и что их столицу превратили в маленькое местечко. Там каждому наместнику мерещится, что он, подобно Поморью, отделится и освободится из-под власти короля. Там одни обрадовались бы бранденбургцам, другие силезцам. Там...

Говоря эти слова, он взглянул на своего собеседника и вдруг запнулся. Грох, хотя и жаловался на короля, но таких дерзких речей не мог похвалить. Он многозначительно сдвинул брови, и Неоржа спохватился, что сболтнул много лишнего. Стараясь исправить свою ошибку, он сконфужено улыбнулся.

- Вот, я болтаю, - произнес он, - вот, болтаю! Это потому, что я не могу простить ему за лошадей! Они в Величке хорошо откормились бы!

Грох не дал себя ввести в обман этой переменой фронта.

- Напрасно вы о таких вещах говорите и вспоминаете об обиде, -проворчал он. - О чем великополяне думают - это Господь их ведает, но подобно тому как Винч из Шамотуль, будучи недоволен старым королем Локтем, должен был раскаяться в этом и впоследствии был наказан дворянами, так может случиться и с теми, которые попробуют восстать против Казимира, если они на это осмелятся.

Неоржа стоял задумавшись.

- Разве он такой же сильный, как его покойный отец, - начал он успокоившись, - воевать-то он не особенно способен... Ему бы только строить и все переделывать. Он женщин любит, на охоту ездить, турниры устраивать...

- В том-то и дело, что вы его не знаете, - произнес Грох, качая головой. - Все это правда, но вся беда в том, что у него такая же железная воля, как и у отца, да ум у него более хитрый и изворотливость большая. Неоржа был очень удивлен, слушая эти слова и недоумевая, что он может сделать против человека, характер которого ему не удалось определить; он пожимал плечами.

- Каково нам будет, когда он все перевернет вверх дном и захочет по-своему переделать, - сказал Грох, - это еще неизвестно, но он настоит на своем, - со вздохом добавил судья, встревоженный слухами о своде законов. - Нам придется плохо, - продолжал он. - Какое значение будет иметь тогда судья? Вероятно, он урежет нам наши доходы...

Потому что он больше заботится о мужике, о поселенце, о бедном темном люде, чем о нас и о дворянах... Но что он решил то... И докажет! Я его знаю! А то, что вы говорите о великополянах... То на это не особенно можно надеяться. Хотя рыцарство и не особенно пожелает, но найдется какой-нибудь услужливый воин в Венгрии...

Грох вздохнул, а Неоржа задумался.

- Если он захочет, то у него вскоре будет много русского люда, -закончил судья.

Все, о чем он говорил, сильно подействовало на хозяина, который печально молчал.

Так как все пиво было выпито, а хозяин хранил молчание, то гость решил уйти.

Они довольно холодно расстались.

Неоржа взглянул вслед уходившему.

- Брешет! - произнес он про себя. - Дворяне что-нибудь да значат! Посмотрим! Я ему этого не прощу и отомщу за стыд и за прогнанных лошадей.

Самое великое дело, которое должно было прославить его царствование, Казимир хотел совершить в Вислице для того, чтобы почтить память своего отца, имя которого связано с этим городом.

Покойный король два раза отбивал Вислицу от врага, там он молился и оттуда он, едва подкрепив свои силы, предпринимал походы для приобретения новых владений. Это место служило Локтю гнездом и приютом в тяжелые минуты жизни, и он им очень дорожил, а потому нет сомнения в том, что король руководился мыслями и воспоминаниями об отце, принявшись первым делом за устройство этого города.

Он окружил его каменными стенами и стал строить здания из кирпича и камня. Построили новый костел из теса на том же самом месте, где Владислав молился во время своих бедствий.

Это был старый городок у устья реки Ниды, выделявшийся, как остров, на возвышенности, кругом окруженный лугами, которые весною затапливались водой. Топи и трясины с незапамятных времен были царством жаб, лягушек, змей, ужей, кишевших там десятками тысяч. Старое предание гласило, что, когда ксендз служил обедню в маленьком костеле, находившемся в предместьи, и лягушки своим кваканьем ему мешали, он проклял их во имя Божие, и они с тех пор начали вести себя тише.

Хотя Вислица, благодаря стараниям Казимира, была украшена каменными зданиями, которым большая часть городов могла бы позавидовать, в ней все-таки было очень много странного, оставшегося с незапамятных времен, о происхождении которого старожилы не помнили.

Еще во времена язычества на этом холме поселились рыцари, окопались, и там совершались такие кровавые дела, о которых окрестные жители рассказывали чудеса. Но больше всего хранилось в памяти воспоминание об этом маленького роста богатыре-короле Локте, о бедном изгнаннике, который в течение полустолетия оказывал чудеса, пока не соединил в одно распавшееся при Храбром королевство и не возложил корону на свою уставшую голову.

Давно уже по всей земле ходили слухи, вызывавшие злобу и насмешки, будто бы король хотел выкроить из всех старых законов один новый, общий для всей Польши; рассказывали о том, что Сухвильк над этим работал и что намеревались созвать в какой-нибудь город представителей от великополян и малополян, и затем все эти писанные законы будут обнародованы, и все должны будут руководствоваться и повиноваться им, а не прежними.

Несколько лет к этому готовились. Люди обыкновенно не любят нововведений, а потому относились недоброжелательно к этому новшеству, опасаясь нового закона, вместо старого, основанного на обычае, словесного, неточного, который каждый мог понимать и разъяснять по своему усмотрению. Судьи, подобно Гроху, больше всего были недовольны, находя, что писанные законы являются для них унижением.

В то время в Польше не были убеждены в том, что осуществление идеи короля о соединении всех земель в одно целое и о введении общего закона и общей монеты, должно быть желательным для всех, так как оно увеличит силу страны. Каждое отдельное владение защищало свой обычай, настаивало на нем и старалось сохранить свою особенность.

Дворяне боялись, чтобы этот новый закон не уменьшил их власти над мужиком, лишив их прав, к которым они привыкли с незапямятных времен. Некоторая часть населения поселилась на основании немецких законов и, вероятно, поэтому беспокоилась и опасалась, чтобы польский закон не нарушил их независимости.

Одним словом, накануне вислицкого съезда, которому должны были предшествовать еще другие съезды, страшное беспокойство овладело всеми. Даже и духовенство не чувствовало себя в безопасности. Известный уже нам Сухвильк из Стжельца, главный советник короля, его правая рука, которому он поручил составление писанных законов, хотя и был племянником архиепископа, да еще и духовным лицом, однако не особенно был любимым духовенством. Его упрекали в том, что он больше занимался светскими делами, чем делами церкви, что его больше интересовало государство, чем служба Богу. Опасались, чтобы введение нового законоположения не урезали старой свободы, которой пользовалось духовенство.

Собирались на съезды и на великое вече или сейм, созванный в Вислице, не с радостью, а скорее с любопытством и обеспокоенные.

Некоторые говорили, что силой будут защищать свои прежние права; другие сами еще не знали, как они поступят. Однако всякий, кто только мог и хотел поддержать свое достоинство, собирался в Вислицу.

Мужики тоже промеж себя толковали о новом законе, не возлагая на него больших надежд, так как они были убеждены, что дворяне и рыцари сильнее короля, хотя они и верили в то, что Казимир о них не забудет.

Вядух после известного уже нам посещения короля, весть о котором широко распространилась, и которое вызвало столько толков, расспросов и зависти, притих и погрузился в работы в поле и хозяйстве, избегая встреч с людьми, которые на него как-то странно глядели.

Неоржа, вначале преследовавший его, затем требовавший лишь покорности, в конце концов оставил его в покое, ничего не добившись. Экономы, очевидно получившие другие приказания, больше не трогали Вядуха, а наоборот были с ним милостивы. История о причиненных ими убытках была предана забвению, и Вядух не вспоминал о них.

Король как раз в это время был очень занят, а потому забыл о Вядухе. Год продолжался поход против Руси, увенчавшийся большими приобретениями Перемышля, Галича, Луцка, Владимира, Санока, Любачева, Трембовли, а вместе с тем и богатой военной добычей, целыми возами привезенной в Краков. Затем Казимир женился на немке, но лишь только он ее привез в замок, тотчас же удалил из-за уродства и чужеземных обычаев.

Это непреодолимое отвращение, которое он питал к ней, подстрекаемый и поддерживаемый, вероятно, его сестрой Елизаветой, потому что она была заинтересована в получении польской короны для своего сына, лишало Казимира всякой надежды на потомка мужского рода.

За это время он и дочку выдал замуж за Богуслава Щепинского в Познани и дал ей богатейшее приданое. Затем обнаружилась измена Дашкова и его приятелей, вызвавшая нападение татар на границы; после великой дружбы с чехами пришлось с ними тоже сразиться, и Господь помог их победить.

За все это время Казимир редко бывал в Кракове и недолго оставался в Вавеле, так что Вядух уже потерял надежду его когда-нибудь увидеть.

Так прошло несколько лет. Богну выдали замуж, Цярах тоже обзавелся женой, которая его наградила сыном.

Вядух, не особенно состарившийся за это время, не хотел отказаться от хозяйства и предаться отдыху. Как человек рассудительный, он выстроил недалеко в лесу для сына и невестки отдельную хату для того, чтобы, как он выражался, бабы не грызлись друг с другом. Гарусьница, хотя и очень любила свою невестку, однако она сына еще больше любила и всегда находила в чем упрекнуть молодца; поэтому гораздо лучше было, что они не всегда были вместе.

Прожитые годы не особенно отразились на Лексе. Он, как и раньше, ходил за плугом, принимался за молотьбу, когда нужно было, пробовал свои силы, стараясь не отвыкнуть от работы... Он лишь к старости стал более молчалив, но когда бывал в духе, то по-прежнему давал волю языку.

В 1317-м году была ранняя весна, потому что уже во время поста, лишь только растаяли лед и снег, покрывавшие землю, Вядух начал готовиться к посеву. Он находился в сарае вместе с Вонжем, где они осматривали плуг, соху, борону, заступы и разные другие, тогда бывшие в употреблении, хозяйственные орудия.

Вдруг он услышал на дворе возглас:

- Гей! Хозяин...

Вслед за этим раздался с порога хаты голос Гарусьницы:

- Куда ж он делся? Только что он был тут. Лекса! Отзовись!

На этот зов крестьянин вышел из сарая и, взглянув на ворота, увидел всадника, лица которого он не мог разглядеть.

Хотя солнце своими слабыми лучами согревало землю, однако было холодно, и голова прибывшего была закутана в капюшон, которые были тогда в большом употреблении в Европе и у нас. Любившие наряжаться для красоты носили их не с одной кистью, а с целым пучком.

Когда всадник повернулся лицом к хозяину, Вядух узнал в нем короля, хотя и сильно изменившегося. Он не лишился прежних красивых очертаний лица, ни его свежести, но на нем лежала печать грусти, тоски по счастью; он как бы тяготился жизнью, стал более серьезным, постарел и был грустен. Он по-прежнему был ласков и по-человечески разговаривал с крестьянами, обращаясь с ними как с рыцарями или высшими должностными лицами, но видно было, что его тяготит бремя, которое он нес.

Вядух низко склонился перед ним, упав к его ногам.

Король прибыл с небольшой свитой в сопровождении своего неизменного спутника Кохана, охотников, нескольких собак; за ними везли соколов. Казимир, казалось, колебался сойти ли ему с лошади, затем, шепнув что-то Кохану, он остановил коня у ворот и, похлопав старика по плечу, направился вместе с ним к хате.

Гарусьница с радостью и с благоговением встретила короля; она была горда оказанной ей честью и счастлива тем, что такая высокая особа снова посетила их дом.

Как заботливая хозяйка, она тотчас же начала готовить угощение, но Казимир предупредил ее, что ничего есть не будет. У нее был старый мед, и она начала искушать им гостя; Казимир, не желая ее обидеть, со снисходительной улыбкой согласился, хотя и не был любителем этого напитка. Вядух стоял перед королем, который внимательно его разглядывал.

- Ты даже не постарел за эти годы, - обратился он к нему.

- Потому что я и тогда уже был стар, - возразил Вядух веселым голосом. - У нас рассказывают об одном человеке, который, взяв теленка в руки в первый день его появления на свет Божий, носил его на руках и на второй, и во все последующие дни ежедневно и впоследствии до того привык к тяжести, что мог поднять целого вола. Так и с нашим трудом и работой, милостивый пан. Если их не бросать, силы не уменьшаются, и человек не слабеет. Если б я хоть один день отдохнул, на следующий день меня одолела бы старость и немощь.

Король с грустью рассмеялся.

- Ты это умно придумал, - прошептал король.

- Я лишь повторил то, что от других слышал, - возразил крестьянин.

- Я охотно почерпну что-нибудь из этой премудрости, - прибавил Казимир.

Через секунду, король, оглянулся кругом и опираясь рукой о стол, обратился к мужику со следующими словами:

- А знаешь ли ты, старина, что тебя ждет?

Вядух отрицательно покачал головой.

- А я прибыл к тебе, чтобы попросить тебя об услуге...

Крестьянин поклонился.

- Прикажите, милостивый пан.

- И не маленькой, - добавил король, - но она мне нужна...

После некоторого молчания Казимир прибавил:

- Вы, вероятно, слышали, что я пригласил в Вислицу дворян на четвертой неделе великого поста. Им станут там объявлять новые законы, которые будут введены не для одних лишь дворян и духовенства, но и для всего люда и для крестьян тоже.

Вядух улыбнулся с недоверием.

- Милостивый пане! - произнес он. - Я ежедневно наблюдаю одно и то же, когда кормлю лошадей, и им приходится есть из общих яслей, наполненных кормом. Если бы человек за ними не смотрел бы, то старшие и сильнейшие все съели бы, не оставив ничего на долю слабых и маленьких. Так может случиться и с вашими "яслями", к которым, вероятно, нам даже не дадут протиснуться...

- Это уж ваше дело, - произнес король с улыбкой, - я наполню "ясли" и, пока жить буду, останусь при них. В Вислицу съедутся дворяне, духовенство, рыцарство и обыкновенные паны...

Необходимо, чтобы и мужики там были...

Вядух с удивлением взглянул на короля и ничего не ответил.

- А допустят ли нас туда другие? - шепотом спросил он после размышления.

- Вы скажете тем, которые захотят вас прогнать или запретят вам доступ, - что вы повинуетесь моему приказанию. Я хочу, чтобы вы там были. Крестьянин как будто не видел в этом надобности и покачивал головой. - Поезжай ты, - произнес король, - возьми с собою несколько состоятельных крестьян, пользующихся у вас почетом; будьте вы при мне для того, чтобы не могли сказать, что я о вас забыл или пренебрег вами. Ведь и без того меня называют королем холопов, - пускай, по крайней мере, знают, что я им хочу быть так же, как я король для дворян, рыцарства и всего люда, который живет в этом королевстве... Поэтому я вам приказываю, чтобы вы привезли в Вислицу нескольких ваших собратьев. А для того, чтобы вам не пришлось израсходоваться в случае, если не хватит корма для ваших лошадей, потому что в Вислице его могут съесть лошади дворян, возьмите это на дорогу.

При этих словах король вынул из кошелька приготовленный сверток с деньгами и положил его на стол...

- А Вислицу-то я поеду, - с гордостью промолвил крестьянин, - если только жив буду, - но не за ваши деньги, милостивый король. Это годится для бедняков. Мы - люди простые и живем попросту, такими родились и так привыкли; мы золота на себе не носим, но и у нас кое-что найдется припрятанным в горшке под лежанкой про черный день.

- Возьмите это; меня вы этим не разорите, - рассмеялся король, -возьмите для других, для того, чтобы вы могли выбрать других не по богатству, а по уму и их серьезности...

И - всего хорошего!..

С этими словами король встал и, чуть-чуть отведав налитого меда, направился к дверям. Вядух шел вслед за ним, почтительно склонившись. У порога король, повернувшись к нему, добавил:

- Помните, что к четвертой неделе поста там необходимо быть...

Непременно...

Потому что я осведомлюсь о вас...

Когда король вышел к своим людям, они еще сидели за медом, которым их угостили; наскоро допив кубки, они вытерли усы и вскочили на лошадей. Казимир уже отъехал на большое расстояние от двора, а мужик все еще стоял задумавшись, как бы приросший к земле...

Гарусьница даже вынуждена была выйти к нему и хлопнуть его по плечу, чтобы заставить очнуться.

- Что с тобой, старина?

Ничего не ответив, Вядух вошел в хату, где на столе лежал королевский мешочек, и, опустившись на скамью, погрузился в глубокую задумчивость. Жена остановилась перед ним с заложенными руками, устремив на него испытующий взгляд и покачивая головой.

Лекса не мог собраться с мыслями и долго не отвечал на ее вопросы. Наконец, он встал, сотворил крестное знамение и, поправив шапку на голове, тяжело вздохнул.

- Да свершится воля твоя Господня. Если нужно в Вислицу, то попаду и в Вислицу...

- Что же, разве это для тебя обида, а не честь? - спросила Гарусьница.

- Ты, старуха, лучше молчала бы, потому что ты ничего не знаешь! -воскликнул Вядух. - За такую честь человек потом расплачивается жизнью. Я никогда не кичился своим богатством, потому что не хотел вызывать зависти, а теперь нельзя ударить лицом в грязь и осрамить себя и свое сословие! Поохав немного, Вядух прошелся несколько раз по комнате, выпил оставшийся после короля бокал с медом, поправил на себе пояс, крепче стянув его, осмотрел свои лапти, и выглянув через окно, чтобы по солнцу определить время, обратился к жене.

- К ужину, вероятно, возвращусь, а может быть и нет... Смотри, голубушка, чтобы я, возвратившись, нашел похлебку. А теперь мне нужно собираться в путь.

Выбрав самого лучшего коня, старик, не отказавшийся еще из-за возраста от верховой езды, бодро уселся на лошадь и ускакал.

По соседству жило несколько богатых крестьян, но не все они были похожи на Вядуха. Самые выдающиеся из них льнули к дворянам и к ним заискивали, поступали к ним на службу, обязывались нести повинности. С ними нельзя было говорить о положении крестьянства, ибо они, хоть и принадлежали к этому сословию, но не принимали близко к сердцу его интересы.

Другие предпочитали спокойно оставаться у себя, не подвергаясь никаким неприятностям, потому что, несомненно, надо было быть подготовленными к тому, что рыцарство недоброжелательно отнесется к их присутствию; некоторых Лекса не мог пригласить, так как они уже слишком просты были; поэтому выбор был очень труден, и Лекса был сильно озабочен, так как он стыдился удовольствоваться небольшой горсточкой сотоварищей. Дорогой Лекса тяжко вздыхал о том, что король возложил на его плечи такое тяжелое бремя, но сбросить его он уже не мог.

До самого позднего вечера Гарусьница, дремля на скамье, напрасно поджидала его возвращения. И на следующий день ни к обеду, ни после обеда, ни вечером старика все еще не было. Жена не столько беспокоилась о нем, сколько злилась. Она пошла с жалобой к сыну, и когда возвратилась, мужа все еще не было дома; лишь на третий день она услышала голос Лекса, звавшего Вонжа, чтобы убрать коня.

Она тотчас же обвела взглядом лицо старика, желая узнать, в каком расположении духа он возвратился; лицо его было спокойное, ясное, и на губах играла улыбка. Он потребовал еды, и это было хорошим признаком. У него не было привычки отдавать отчет жене в своих делах, поэтому она и не расспрашивала его, зная, что он потом сам расскажет, если она не выкажет своего любопытства.

На следующий день он начал готовиться к отъезду в Вислицу. В первый раз в своей жизни Лекса сдал все хозяйство на руки сыну, потому что у него было слишком много работы. Вынули из сундуков и приготовили самую лучшую одежду, так как им приходилось и в Кракове остановиться и, хотя Лекса не любил выставлять на вид свое богатство, он на этот раз говорил, что не желает осрамить свое сословие.

Нужно было приготовить прочный возок, подобрать к нему лошадей, потому что, хотя крестьяне и ездили верхом, в дорогу приходилось брать с собою всякие запасы, так как там, где много народа собирается, иногда и за деньги хлеба не достанешь, а в Вислице, следовало надеяться на многолюдный съезд.

Время быстро летело; некоторые крестьяне начали приезжать к Вядуху, который назначил день отъезда в Вислицу. Почти ежедневно кто-нибудь из них обращался за советом к Лексе, так как все его считали как бы своим вождем. Они не все тронулись из Прондника, потому что некоторые должны были присоединиться по дороге. Вядух молча попрощался с женой, угрюмо велел сыну смотреть в оба за хозяйством, а то ему потом несдобровать.

Отряд крестьян, хоть и без оружия, без щитов, шишаков, имел довольно представительный вид, и каждый из них запасся для дальней дороги секирой, топором, большой палкой, которыми можно было защищаться в случае нападения.

Находчивый крестьянин выбирал товарищей, сообразуясь не только с их умом и материальным положением, но обращая внимание на то, чтобы они его своим внешним видом не осрамили. В числе их были и седые, серьезные старики, и молодые, румяные лица. Все они сознавали, что едут не ради себя, а в качестве представителей своего крестьянского сословия.

Все те дороги, по которым они проезжали, были переполнены; со всех сторон по ним тянулись дворяне, духовенство, воеводы с челядью и со стражей, отряды рыцарей.

В те времена можно было почти всякое сословие узнать по его одежде и вооружению. Духовные правила строго определяли, как духовенство должно быть одето дома, в костеле и во время путешествия. Мещанам нельзя было наряжаться ни в шелка, ни украшать себя драгоценными камнями, хотя бы у них и были на это средства; бароны и знать везли с собой свиту, а потому всякий встретивший кучку крестьян при первом взгляде на них узнавал, кто они такие и что они не принадлежат к дворянскому сословию.

Встречные, не стесняясь, громко выражали свое изумление, недоумевая зачем мужики едут в Вислицу. Не верили даже тому, что они осмелятся туда прибыть.

Времена, когда рыцарство еще не выделилось в отдельное сословие, когда все имели право участвовать в вечах, куда старики стекались со всех сторон, давным-давно уже были забыты. По мере того, как шляхтичи и рыцари росли, значение крестьян падало, и за ними уже не признавали никаких прав, а на них лишь лежала тяжесть повинностей.

Поэтому эта поездка крестьян, собравшихся в довольно большом количестве, вызвала удивление дворян. Их останавливали на дороге, расспрашивали, но осторожный Вядух заблаговременно предупредил своих путников о том, чтобы не вдаваться ни в какие разговоры и молча проезжать мимо тех, которые их заденут; товарищи Вядуха придерживались его распоряжения.

Для того, чтобы не быть задетым и избегнуть любопытных расспросов, Лекса ехал окольным путем, а не по обыкновенной проезжей дороге.

Наконец, они доехали к болотистой равнине на берегу Ниды и к стенам замка. Издалека они увидели новый костел, построенный Казимиром, и перед их глазами предстали стены, окружавшие город, расположенный на холме у устья реки, с воротами и башнями.

Но по мере приближения к замку и к городу, - а везде на дорогах была большая давка - они могли понять, что не только в самой Вислице, но ни в Горисавицком предместье, ни в Кухарах, они для себя не найдут помещения. Везде было переполнено. Над замком развевалось королевское знамя.

Возы с припасами епископов и вельмож ехали, охраняемые челядью; по дороге толкали друг друга, обгоняли, затевались ссоры, и люди хватались за оружие. Видя все это, крестьяне должны были осторожно отыскать себе местечко где-нибудь в стороне и там расположиться, потому что все сухое пространство вблизи было занято расставленными возами, лошадьми, палатками и горевшими кострами.

Весна была ранняя, только что началась, травка на лугах чуть-чуть показалась, а потому нечего было надеяться на свежий корм для лошадей. Но крестьяне не особенно заботились в этот момент о лошадях, так как дело шло о них самих.

Протиснуться между дворянами и занять среди них место было неудобно и опасно, поэтому они остановились на дороге в стороне, перед Краковскими воротами, а Вядух на авось поехал искать какого-нибудь пристанища и кое-что разузнать...

Но это было нелегко, и пришлось долго блуждать. По дороге, по которой они ехали от Латанича и Кобыльника до Красного Ходча, везде было много народа и повсюду, где мужик показывался, его провожали глазами, и каждый задавал себе вопрос, что он тут делает?

Наконец, на самом конце Гориславицкого предместья Лекса, заметив хату, не слишком бедную и не слишком богатую, решил на всякий случай зайти в нее. Изба была похожа на крестьянскую; а около города было изрядное количество полумещан, полуселян.

Свой своего всегда узнает. Вядух сошел с лошади и хотел войти в хату, но заметил, что она уже занята рыцарской челядью. Он очень неудачно попал туда, потому что оказалось, что это челядь Неоржи, которая тут расположилась. Один из слуг, часто видевший его, сразу узнал прибывшего.

- Вядух, гм? Что ж это, ты тоже приехал в Вислицу в гости к королю? -начал насмешливо слуга воеводы.

Старик не имел желания ответить на эту колкость, хотя в нем кипело от обиды.

- Как видите, - произнес он, - и мы в гости!

Не желая вдаваться ни в какие дальнейшие разговоры, Вядух выскользнул из комнаты. Вслед за ним вышел и хозяин хаты, представительный крестьянин, пожелавший узнать, что ему надо.

Вядух в первый момент колебался, открыть ли ему цель своего приезда и вначале ограничивался неопределенными ответами. Наконец, он решил ему сказать, кто он.

- Зачем я буду это скрывать? - произнес он. - Король нам приказал приехать сюда, чтобы и мы услышали то, что будет обнародовано. Тут нас целая кучка, и нам негде приютиться. Посоветуйте.

Тут трудно было что-нибудь посоветовать. Болотистая местность, залитая еще теперь весенним разливом реки Ниды, с трудом могла вместить в себя всех, которые сюда съехались. Король приютился в замке в нескольких небольших комнатах, вместе с архиепископом Ярославом Богорией и с Янгротом краковским. Познанский епископ Войцех Палука и Мацей Вроцлавский остановились в доме ксендза при костеле. Из воевод лишь двое, более близких к королю, кое-как поместились в замке, остальные в местечке у мещан по два человека в одной комнате; даже городские ворота - Краковские, Буские, Замковые - были переполнены людом; приехавшие расположились на улицах и на рынке.

Крестьяне не нашли угла для себя и отправились в Бжезин. Там они упросили крестьян позволить им переночевать; они решили на следующий день потихоньку пробраться в замок, потому что слышали, что именно в этот день - как раз была четвертая неделя поста - после торжественного богослужения в костеле, где обедню должен был служить сам архиепископ, на дворе королевского замка будут объявлены новые законы. Тем временем они вдоволь могли наслышаться о том, как заранее отзывались об этих законах. Простой люд рассказывал о них разные небылицы, а духовенство не скрывало того, что оно совсем не радуется этому королевскому новшеству.

- Он знает, что он делает, - говорили одни, - он добровольно не ослабит своей власти, он скорее ее отнимет у других, увеличив этим свою собственную. Понемногу он лишит рыцарей их свободы, и у нас будет как на Руси, где имеют право голоса одни лишь князья, а дворяне лишены его. Тот же порядок он захотел ввести и у себя.

Духовенство, знавшее более подробно об этих новых законах, находило их варварскими и неприменимыми, указывая на то, что можно ввести другие законы чужеземные или римские, более подходящие для страны.

В их словах проглядывало недоброжелательство и недоверие, которое они питали к ксендзу Сухвильку. Однако, архиепископ стоял на стороне короля, а он был высшим пастырем.

Но не обошлось и без нареканий на него, о которых шепотом передавали друг другу. Ксендз Сухвильк был его племянником; знали о том, что архиепископ очень снисходителен к королю, и однажды в трудную минуту выдал ему из гнезнинской сокровищницы на несколько тысяч гривен крестов, чаш и драгоценных камней, за что впоследствии ему назначен был доход из копей в Величке; поговаривали о том, что архиепископ для удобства обменивался с Казимиром церковными землями.

Малополяне и великополяне, куявцы, а также и мазуры опасались потерять свои владения.

Наконец, всем известное пристрастие короля к холопам, и его желание им покровительствовать внушало опасение, что он увеличит их права в ущерб дворянам.

Поэтому умы волновались; однако, власть короля, хотя права его и границы их ничем не были определены, признавалась всеми, и ее почитали. Король мог, как высший судья, приговорить к смертной казни всякого дерзко выступавшего против него, и никто не осмеливался и не мог этого сделать, и лишь потихоньку роптали...

Окружающие короля, наученные Сухвильком, повторяли то, что многократно от него слышали: что новые законы обеспечат справедливость, уменьшат и уничтожат все насилия и злоупотребления, что было бы стыдно, если бы Польша не ввела бы у себя постановления, принятые всеми другими государствами.

На следующий день благовест возвестил о богослужении, а так как большая часть прибывших не могла поместиться в костеле, то громадная толпа осталась на дворе. По окончании службы вся толпа во главе с королем и архиепископом направилась к замку.

Погода не особенно благоприятствовала торжеству; холодный ветер завывал, небо было покрыто тучами. Но ни Казимир, шествовавший с победоносным видом, ни другие этого не заметили. Свита короля в этот день выступила с истинно королевской пышностью, во всем блеске оружия, в дорогих платьях, окаймленных драгоценными мехами.

Сам Казимир был в черном, с цепью на шее, на нем был роскошный пояс, а на плечи его был накинут пурпуровый плащ на горностаевом меху. Часть свиты была в пурпурных платьях с польскими орлами на груди, другие с оружием и позолоченными шишаками, на которых были символические знаки: топоры, соколы, луна.

Хотя толпа стихла, однако, когда король начал говорить, слов его никто не слышал, так как ветер шумел, а издали доносились крикливые голоса.

Затем видели лишь, как Сухвильк поднял вверх пергаментные листы с печатью на шнуре, как архиепископ благословлял, затем как король опять что-то говорил, причем лицо его так сияло, глаза были такие радостные, как будто он достиг высшего счастья. Лицо короля возвещало народу, что совершилось великое, бессмертное дело.

Пока все это происходило, Вядух вместе со своими спутниками, каким-то чудом протолкавшийся в замок, не найдя другого места, влез на забор. Хотя ему было очень неудобно, потому что и там была страшная давка, однако, он был вознагражден тем, что Казимир, обводя толпу глазами, увидел его и ему усмехнулся.

Вслед за взглядом короля взоры устремились на крестьян, о прибытии которых Неоржа уже знал, с гневом рассказывая о том, что они осмелились это сделать.

Накрыли столы, часть толпы начала расходиться, и Вядух недоумевал, как поступить; к нему подошел один из придворных, который бывал вместе с Казимиром в его доме и знал его хорошо.

- Король приказал мне вас угостить, - обратился он к крестьянам. -Для вас приготовлен отдельный стол. Пойдемте.

Мужики колебались, опасаясь вызвать ревность других, но не посмели ослушаться. Придворный, Гослав Кройц, повел их к назначенному месту, но они уже издали заметили, что там расположились землевладельцы. Мужики хотели тотчас же уйти обратно, но Гослав не допустил и приказал рядом со столами, самовольно занятыми дворянами, поставить другие столы с угощеньями и усадил мужиков.

Паны увидели рядом с собой крестьян, подняли шум и гам, выражая свое негодование. Их волнение передалось другим, сидевшим дальше, и дело грозило закончиться скандалом...

Во избежании этого Вядух, вместе со своими товарищами, не смочив губ и не дотронувшись до королевского угощенья, удалились окольным путем, который указал им Гослав.

Уход крестьян не успокоил рыцарей и дворян. Некоторые предполагали, что мужики приехали с жалобами на них, и возмущение их все более увеличивалось. Они грозили отомстить им за это. Хотя и были слухи о том, что мужики приехали по приказанию самого короля, но они этому верить не хотели.

Вядух, возвратившись с товарищами в свою квартиру, стал с ними советоваться, что теперь делать, что предпринять. Большая часть была того мнения, что им следует возвратиться домой, ибо они исполнили свою обязанность, явившись сюда; другие предлагали всем вместе отправиться к королю и поблагодарить его за оказанную им честь. Вядух советовал оставаться и ждать, не будет ли каких приказаний.

- Чего ждать! - воскликнул возмущенный старый крестьянин Строка. -Дождемся того, что рыцарство нас саблями изрубит... Нам здесь нечего делать, да и теперь нет необходимости ехать всем вместе; каждый может руководствоваться своим умом и своим желанием.

На следующее утро явился к только что вставшим мужикам придворный и пригласил их в замок от имени короля. По дороге в замок встречные останавливали крестьян с насмешками, но толпа значительно поредела, и они легко пробрались.

Крестьян пригласили в приемную. Король в сопровождении придворных вышел к ним с ласковой улыбкой на устах. Взглянув на Вядуха, он приветливо кивнул головой.

- Я желал, - громко сказал король, - чтобы и вы присутствовали здесь, когда с благословением Божьим новые законы или, вернее, старые законы наших дедов, но писанные...

Будут обнародованы. Они будут защищать и охранять от опасности каждого, и вас в том числе, крестьян...

Возвращайтесь спокойно по домам и передайте всем и каждому, что отныне суд творить будет не судья, а закон, перед которым все будут равны.

Мужики преклонили головы, а король, взглянув на них, улыбнулся и, обратившись к окружавшим его сановникам, произнес:

- Они наши кормильцы и должны находиться под покровительством закона и пользоваться защитой власти.

Обращаясь к мужикам, он прибавил:

- Идите с миром.

Присутствовавший королевский духовник благословил крестьян, и они удалились, обрадованные тем, что миссия их уже окончилась.

Каждый из них торопился как можно скорее уехать из Вислицы... Они не сознавались в том, но насмешки и угрозы дворян и рыцарства их очень пугали.

Вядух не успел сговориться с кем-нибудь из товарищей о том, чтобы ехать вместе, и остался один. Но это его не смущало, и он не испытывал никакого страха, так как у него была хорошая лошадь, и батрак его Вонж был вместе с ним. Хорошенько отдохнув он после обеда тронулся в путь.

По дороге не было шумно и людно, ибо не все одновременно разъехались. Лекса совершал свой путь, погруженный в раздумье, припоминая обо всем, что видел и что слышал.

Как старый, опытный человек, он, несмотря на все обещания и надежды на новые законы, остался при своем прежнем убеждении, что ничего не изменится и что при новых законах будет твориться то же, что и без них. Он не сомневался в том, что король желает самого лучшего, он лишь не верил в его силу.

- Дворяне, что захотят, то и сделают, и все будет по-прежнему, -шептал он про себя.

Увидев по дороге постоялый двор, он решил остановиться и отдохнуть.

Между тем, в Пронднике жена и сын с нетерпением ждали его возвращения.

Старая Гарусьница высчитывала время, когда он может возвратиться; по ее расчетам Вядух в воскресенье должен был бы быть в Вислице, где пробудет не более двух дней и оттуда поспешит возвратиться домой из-за наступления праздников.

А между тем, она ошиблась в своих расчетах, и мужа все еще не было... Возвратившийся сосед, крестьянин, обнадеживал ее, что и Вядух скоро будет... Возвратились и другие, а между тем о Лексе ни слуха, ни духа... Однажды ночью Гарусьница, ворочавшаяся на постели от бессонницы, вдруг услышала скрип колес, и ей показалось, что у ворот остановился воз. Она наскоро набросила на себя платок и поспешила на двор.

Она в темноте разглядела стоявший у ворот воз и лошадей. На ее оклик она услышала тихий голос, как будто Вонжа... Она быстро подбежала к воротам...

И увидела батрака одного без хозяина... Лошадь Вядуха была привязана к возу. Вонж был страшно перепуган, и она вначале от него не могла добиться ни слова. Заливаясь слезами, он указал ей на воз, в котором лежал труп Вядуха с размозженным черепом. Из отрывистых его слов она узнала печальную историю убийства мужа.

По дороге им повстречался Неоржа в сопровождении своей челяди. Он был сильно под хмельком, и при виде Вядуха в нем разыгралась вся злоба, которую он питал к мужику и к королю. Он осыпал крестьянина бранью и ругательствами и с бешенством набросился на беззащитного с мечом и изрубил его.

- Заплачу штраф за его голову, - кричал пьяный Неоржа, пряча окровавленный меч, - но за то, по крайней мере, я избавился от мужика, который был мне бельмом на глазу, да и королю отомстил за лошадей, прогнанных из Велички.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БАРИЧКА

Однажды вечером, зимою, в 1348 году, несмотря на сильный мороз и вьюгу, заметавшую дорогу, большой дом Неоржи был переполнен людьми, число которых увеличивалось вновь прибывающими, одетыми в шубы, закутанными в плащи, с капюшоном на голове.

С разных сторон местечка проселочными дорогами стекались сюда люди, старавшиеся избегнуть встречи друг с другом. Они осторожно продвигались вперед, оглядываясь по сторонам, стараясь быть незамеченными, входили не с главного хода и, обменявшись несколькими словами с встреченными в сенях слугами, заглядывали через полуоткрытые двери в комнаты.

Окна в большой комнате были завешены тяжелыми материями для защиты от холода и, может быть, из боязни, чтобы свет не выдал собравшихся.

Их было тут несколько десятков, стоявших кучкой посреди комнаты и разговаривавших оживленно вполголоса; моментами их беседа превращалась в шум, в котором ничего нельзя было разобрать.

Хозяин дома не особенно израсходовался на прием гостей: на столе стояли бутылки с пивом и кружки самые простые, какие можно было приобрести в любой лавке, несколько глиняных кувшинов, наполовину пустых, остатки хлеба и тарелки с обгрызенными косточками.

Неоржа в простом кожухе, постоянно соскальзывающим с плеч, вынужденный обратно его натягивать, с красным распухшим лицом, с воспаленными глазами, старался жестикуляцией заменить недостающие ему слова.

Собравшиеся гости производили впечатление серьезных, рассудительных людей. Казалось, что они не придавали большого значения словам Неоржи, более совещаясь друг с другом, чем обращаясь к нему. Видно было, что они сюда собрались не столько из-за хозяина, сколько из-за удобного, уединенного расположения его дома.

Возможно, что вследствие такого пренебрежения воевода старался назойливо вмешаться в разговор, прерывая и хватая за руки маловнимательных, похлопывая их по плечу.

Между собравшимися выделялся знакомый уже нам ксендз Марцин Баричка своим желтым, худым, строгим лицом. Грозно сдвинув брови, нахмурив лоб, капеллан, как будто проповедуя с амвона, воодушевившись, старался страстными зажигательными словами убедить в чем-то своих слушателей. Последние прислушивались к его речи с любопытством и вниманием, но по выражению их лиц видно было, что не все с ним согласны, хотя не смеют явно ему противоречить.

Бормотанье Неоржи не слышно было среди шума и раздававшихся в различных местах криков.

Хозяин дома ничего нового не говорил, повторяя ту же старую песнь, давно всем знакомую, о своей обиде на короля и желании отомстить за нее.

- Это наказание Божье! Это перст Божий! - громко кричал ксендз Баричка. - Переполнилась чаша искушений и несправедливости, истощилось терпение Всевышнего и милосердие Его сменяется местью и торжеством справедливости. Господь, наказывающий детей за вину родителей, как сказано в Писании, наделяет нашу страну страшными бедствиями в наказание за злобу и вину того, кто ею управляет. Я не хочу быть судьей других, потому что я сам грешен, но вина тут падает не на одного лишь короля, находящегося во власти своих страстей, но и на других, потому что их постыдное молчание можно назвать сообщничеством... Разве высшие духовные лица, находящиеся при троне, не обязаны были руководить королем, заставить его одуматься и навести на путь истины? Кто посмеет, если они молчат?

При этих словах ксендз Баричка кулаком ударил себя в грудь.

- В этом виновен наш слишком снисходительный архиепископ Богория; виновен также его племянник ксендз Сухвильк, забывающий об исполнении своих духовных обязанностей из-за светских дел, больше юрист, чем капеллан, скорее придворный, чем ксендз...

И, наконец, дорогой отец, епископ Бодзанта, сознающий свои обязанности, но мало их исполняющий. Впрочем, последнего я сам на коленях умоляю и уговорю его отправиться вместе со мной к королю, а если он не согласится, я буду говорить от его имени. Да, - добавил он страстно, обводя присутствующих воодушевленным взором, - да, я сам предстану перед королем, хотя меня может постигнуть участь блаженной памяти епископа Станислава. Нам необходим такой мужественный борец во имя Господне, и я пойду по его следам, хоть и недостоин дотронуться к ремешку сапога святого мученика.

Стоявший рядом ксендз, викарий Отто Топорчик из Щекаржевиц (родственник Неоржи), закусив губы и прищурив глаза, насмешливо улыбался. Ксендз Баричка, заметив его улыбку, насупился и остановил на нем вопросительный, гневный взгляд.

- Отец мой, - язвительно молвил Отто из Щекаржевиц, - теперь не те времена, когда разгневанные короли превращали вас в мучеников, сами подвергаясь отлучению от церкви и изгнанию... Знаете ли вы, что чешский король сказал в Бреславле нашему епископу, когда тот угрожал ему анафемой за присвоение имущества? Он равнодушно рассмеялся и сказал:

- Я вижу, что тебе захотелось тернового венца, но я не тороплюсь тебе его доставить. Я не возвращу тебе имущества и не лишу тебя жизни, а что же касается отлучения от церкви, то Рим нас рассудит.

Глаза всех устремились на ксендза Баричку.

Лицо его нахмурилось и изменилось; он весь дрожал от сдерживаемого внутреннего волнения. Окинув гордым взором Отто, он обратился к нему с некоторым пренебрежением:

- Не всякому Господь посылает мученический венец, но каждый должен исполнить свою святую обязанность. Разве, по-вашему, это не своего рода мученичество, когда капеллана, слугу Божьего, подвергают унижениям?

Ксендз Баричка замолчал и отошел немного в сторону, вытирая вспотевшее лицо.

Остальные молча глядели друг на друга.

Петр Пшонка из Бабина, человек небольшого роста с разгоревшимся лицом и с беспокойным взором, отозвался первым.

- Какое нам дело до того, какой образ жизни ведет король? Всякий отвечает за самого себя, и он отдает за свои грехи отчет Богу. Хуже всего то, что он для нас не такой, каким мы хотели бы его иметь.

На рыцарстве и на наших щитах зиждется королевство, а нас, детей его, сталкивают на дно. Он нам навязал новые законы, стараясь о том, чтобы всем было хорошо, мещанам, мужикам, даже евреям; только нашу свободу он урезывает и грозит нам рабством.

Разве мы не помним прежние времена, когда совместно с духовенством мы возводили и свергали королей? Во что же превратилась наша сила и могущество? Мы допустили, чтобы нас постепенно лишили всего, и по нашей же вине попадем в зависимость.

Недалеко от Пшонки стоял, подбоченившись, какой-то субъект, бородатый, высокий, как дуб, во цвете лет, и присматривался к говорившему. Судя по тому, как с ним обходились окружающие, с любопытством приглядывавшиеся к нему и старавшиеся своими взглядами проникнуть в него, видно было, что он имеет тут большое значение, и что хотели бы услышать его мнение.

Густые, темные с красноватым оттенком вьющиеся волосы покрывали его голову; лицо его не было красиво, но оно выражало силу, упрямство и надменность; у него была широкая, почти рыжая борода, выдающиеся скулы, мясистые губы, блестящие беспокойно бегающие глаза. Одет он был неряшливо, хотя одежда была дорогая и барская; снизу платье, украшенное дорогими камнями, сверху широкая шуба на куньем меху, покрытая дорогой тканью, кованный меч, осыпанный камнями, застежка пояса - все свидетельствовало о его богатстве.

Хотя Неоржа был тут хозяином, а ксендз Баричка в силу своего духовного сана руководил другими духовными лицами, однако казалось, что этот человек играет тут первую роль и имеет право руководить другими; все на него оглядывались с любопытством и с тревогой. Но он больше слушал, чем говорил, предпочитая все узнать от других.

Когда Пшонка окончил, губы этого молчаливого слушателя начали шевелиться. Взоры, устремленные на него, так убедительно выражали просьбу сказать свое мнение, что он дольше молчать не мог.

- Все, что вы говорите - правда, - грубо и как бы против своего желания начал он, - но это еще не все, что нам нужно. Этого недостаточно! Землевладельцы постепенно теряют власть, потому что их владения входят в состав королевства, и подчиняются королю. Ни один из них не хочет даже признаться, что был самостоятелен и имел собственного князя. Теперь существует для всех один закон, одна монета, один король - и все наши вольности - великопольскую, куявскую, краковскую, мазовецкую, - а много их было, - все это подвели под одну мерку, и будут с нами поступать, как захотят. Рыцари и землевладельцы должны сплотиться в одно и сформировать полки и войска, а теперь у нас что? Бесформенные лишь массы и сброд. Большая часть слушателей, найдя этот совет очень благоразумным, начала оживленно выражать свое одобрение.

- Толково говорил! - шептали одни. - Ловко попал в больное место! -добавляли другие. - У него голова на плечах! Его надо слушаться!

- Я моих великополян, - продолжал оратор, улыбаясь, - объединяю вокруг себя, увеличивая их количество, выражаю свое почтение королю, не отказываюсь от послушания и не объявляю ему войны. Я при дворе униженно молчу, но у себя дома я хочу быть барином и им буду, а когда наше войско увеличится, никто не победит нас, и мы никому не подчинимся.

- Мацек Боркович правду говорит, - сказал Янин из Рогова, качая головой. - О! Это святые слова...

Это единство нас погубило... Землевладельцы, оставив свои родные поля, разбрелись в разные стороны. Когда-то они были сильны и могущественны, теперь же они рассеялись по всей земле, и нет прежней общины. Великополяне стекаются к нам, не заботясь о наших интересах, каждый из них поселяется, где хочет, чувствуя себя потом чужим. Окончится тем, что королевская власть увеличится, а землевладельцы, рыцари, знать потеряют свои прежние права. Ксендз Баричка слушал его, поводя плечами от сдерживаемого нетерпения, и наконец прервал его громким голосом:

- Вы хотите все преодолеть с помощью ума, а не с помощью Бога. Эх! Эх! Это не есть путь к лучшему. Группируясь в полки и формируя войско, вы ничего не достигнете, никого не преодолеете, потому что вы грешники, такие же распутники и сластолюбцы, как и тот, против кого вы восстаете...

Прежде всего измените свою жизнь, покайтесь перед Всевышним, и Он сделает то, чего вы разумом не могли достигнуть. Король грешен, но и вы не лучше! Надо каяться в своих грехах и исправиться. Ведь до того дошло, что в христианской стране безбожники бросили Святые Дары в грязь! Разве не вся страна должна понести за это наказание? Что с того, если на этом месте построят храм, а люди не исправятся? Вы видели, как после этой святотатственной кражи Господь наказал нас, послав моровую язву, погубившую тысячи людей, опустошившую город. Если вы не исправитесь, Бог уничтожит это гнездо разврата, как Содом и Гоморру.

Никто не смел ответить на этот грозный возглас капеллана. Воспоминание о недавно пережитой эпидемии, оставившей после себя страшные следы, потому что часть жителей разбежалась, а часть пала жертвой ее, и целые усадьбы и местечка остались пустыми, слишком еще было свежо и напугало всех.

Неоржа, опустив голову, испуганно озирался по сторонам.

- Против сильной болезни, - закончил ксендз Баричка, - нужны и сильнодействующие средства...

Покаяние, власяница, раскаяние, исправление; вот в чем спасение, а не в ваших союзах и совещаниях. Господь посылает и чуму, и королей!

Мацек Боркович закусил губы, покачал головой и с выражением неудовольствия на лице, отступив на несколько шагов назад, поправил шапку на голове и снял со стены шубу, как будто собираясь уже уходить, считая лишним тут оставаться дольше.

Но и ксендз Баричка, высказав все, что у него было на душе, и не встретив ни отпора, ни одобрения, попрощался с хозяином дома и в задумчивости быстрыми шагами направился к двери.

Мацек, увидевши это, отложил свое намерение уйти и возвратился к стоявшим посреди комнаты.

Все остальные ободрились и облегченно вздохнули после ухода капеллана, как будто сбросив тяжесть, мешавшую им.

- Это святой человек, - забормотал Неоржа, - но от него нам мало прока, разве, что досадить королю... Он никого не побоится и способен предать его анафеме...

- Пускай он только его отлучит от церкви, - со смехом и подмигивая глазами, прервал Отто Топорчиков. - Ведь в законах, изданных самим королем, сказано, что хозяина, отлученного от церкви, могут оставить все его слуги, и нам легко будет отделаться от короля, применяя к нему его собственный закон.

Некоторые рассмеялись, все остальные охотно с ним согласились.

Пшонка, Отто и Янин стали шептаться между собой.

Затем Пшонка начал снова громко говорить, и все, разошедшиеся по разным сторонам, медленно стали группироваться вокруг него.

- Ксендз говорит, как подобает его сану, хотя он и прав, - сказал Пшонка, оглядываясь кругом и приглашая взором слушателей. - Разве это не стыд и позор, что королева, как вдова, живет в Жарновце, а для него слуги постоянно отыскивают новых девушек. Им мало своих полек, они собирают во всех государствах, венгерок, чешек, немок... Он начал с язычницы литовки, и теперь ему каждый раз нужен какой-нибудь новый кусочек. Он пробует и бросает, а челядь пользуется объедками. Увидите, когда он пресытится, он способен закончить жидовкой! Только этого не хватало, но боюсь, что оно так и будет... Не хотел бы я дожить до такого позора.

Возглас Пшонки был встречен смехом.

- А пускай он возится с кем хочет, - возразил Янин, - что нам за дело до этого; это касается ксендза Барички и духовников. Для нас только важно, чтобы он уважал рыцарей и их права; пускай хоть ведьму возьмет... Нам до этого дела нет.

- Плохо то, что нас отделяют от двора, и мы не пользуемся никакими милостями. У него несколько своих любимцев вроде Кохана, не кланяющегося даже воеводам, которые отвешивают ему низкие поклоны, Добка Боньчи, задирающего нос кверху, как будто он был выше других. Впрочем, кто при нем? Мещанин, наполовину немец, Вержинек, жид Левко... Дьявол их знает!

Всякий мужик ему мил, - бормотал Неоржа, - я об этом хорошо знаю! У меня был крестьянин Лекса, по прозвищу Вядух, человек простой, грубый, и что же вы думаете? Король ездил к нему в гости, просиживал в его хате, проводя с ним время и разговаривая, как с равным себе, давал ему советы, благосклонно выслушивая его жалобы. Я этого негодяя, осмелившегося поехать в Вислицу искать правосудия, встретил возвращавшимся оттуда и убил его за дерзкий ответ. Пускай это послужит примером для других, чтобы мужик не смел зазнаваться. Пусть остерегаются считать себя равными!

- А относительно того, что вы сказали о евреях, - оживленно вмешался Отто из Щекаржевец, - то это правда, что он их защищает и щадит больше, чем христиан...

Хотя они распяли Христа. Вы спросите почему? Ха! Ха! С помощью мещан и жидов король загребает большие деньги, а он очень жаден!

Еще будучи на Руси, Казимир порядком наполнил свою кассу; на возах везли трон из настоящего золота, осыпанный крупными камнями, две короны со скипетрами, большой крест, серебряную и золотую посуду. Кроме этого, он еще привез из Гнезна церковную утварь, полученную им от друга Богории. Мне кажется, что у него достаточно денег, чтобы содержать крестоносцев, венгров и чехов и удовлетворять своему тщеславию - разве нет? Но он становится более и более требовательным... Взгляните на двор, каким он был во время короля Локтя, носившего простую одежду, а какие излишества позволяет себе теперешний король? Повсюду золото, парча, драгоценные камни. Он старается затмить императора. А какая нам с того польза? Для всего этого ему нужны Вержинек, возведенный им в рыцари и получивший от него копье, и Левко с другими евреями, доставляющие ему деньги... Каждую щепотку соли теперь взвешивают, из всего стараются извлечь пользу, и там, где раньше землевладельцы наживались, теперь извлекает пользу он сам. Он поэтому и евреев любит, ибо они ему деньги доставляют... Да к тому же в нем сидит дух противоречия, и плохой простолюдин, на которого никто и смотреть не хочет, ему милее других. Когда двое приходят к нему с жалобой или с просьбой, он прежде всего обращает внимание на беднейшего из них. А если к нему является рыцарь старинного рода, чтобы засвидетельствовать свое почтение, он его смерит с головы до ног и часто, не проговоривши ни слова, отпускает. Нищий на дороге, крестьянин при сохе, еврей в бедной лачуге - это его любимцы; он не пройдет мимо них, не остановившись, завяжет разговор и ласково с ним обращается... Об этих жидах люди расскажут вам то, что видели собственными глазами.

Все с любопытством ближе придвинулись к Отто из Щекаржевиц. Неоржа, улыбаясь от радости, что рассказ будет ему по душе, несколько раз повторил:

- А что? А что?

Он был очень доволен обвинениями, высказанными против короля, и бормотал:

- Он - крестьянский король, но не наш! Он мужицкий король!

Отто продолжал свой рассказ.

- Это было в прошлом году, когда Господь в наказание послал на нас чуму, занесенную откуда-то, по мнению некоторых, купцами и товарами, привезенными ими. Люди гибли, как мухи; тревога была страшная, и некоторые умирали от одного лишь страха. Кто только мог, бежали из Кракова, потому что там, как утверждал ксендз Баричка, воздух безжалостно мстил за оскорбление Святых Даров. Там остались только монахини и ксендзы, оказывавшие последнюю услугу умирающим. Не хватало гробов и гробовщиков. На улицах под заборами валялись трупы, и их сбрасывали в какой-нибудь ров, чтобы освободиться от них.

Король, в начале эпидемии уехавший из Кракова, как бы насмехаясь над карой Божьей, несмотря на просьбы Мельштина и других, целовавших его руки и умолявших скрыться где-нибудь в лесу, направился прямо в Вавель. Это было как раз тогда, когда люди уверовали, что чума послана в наказание за то, что мы терпим у себя жидов и за их грехи. Было решено убить и потоптать иноверцев, чтобы вымолить прощение Господне. Некоторые евреи, предупрежденные об этом, бежали, другие нашли убежище у христиан, подкупив их деньгами, иные спрятались в ямах и подвалах. Мне бы и в голову не пришло поехать в этот очаг заразы, но вдруг я получил известие, что старик, отец мой, там заболел и просит меня приехать к нему, чтобы его вылечить или похоронить. Получив напутствие на дорогу от капеллана, а от разных баб травы и заклинания против болезни, я поторопился на зов отца. Я рассчитывал подъехать в крытом экипаже к его дому, забрать с собой старика и, не выпив там ни капли воды и не взяв ничего в рот, немедленно возвратиться в Щекаржевицы. Но я неудачно попал туда. Как раз в это время все сбежались и, набросившись на евреев, начали расправу с ними. Я попал в какой-то вихрь.

Рынок, площади, улицы, переулки все было переполнено чернью и толпой. Я в своей жизни не видел людей, так обезумевших, без сознания, без сожаления убивавших, опьяненных кровью, набрасывающихся подобно диким зверям. Я до самой смерти не забуду картины, представившейся перед моими глазами.

Из-под стен замка, отовсюду, где только знали, что скрываются евреи, их вытаскивали и полуживых или даже убитых рубили топорами, веревками сдавливали горло... Напрасно они от страха умоляли крестить их. Убивали старых, молодых, женщин, детей, разрезали на куски, чтобы потомков этого племени не осталось. Во многих местах, на улицах, в рвах, в болотах валялись окоченевшие, обнаженные части трупов. Когда сил не хватило для убийства этого отродья, их погнали к реке, и, привязав камни к шее, бросили туда. В городе раздавался вой, плач и стоны, заглушаемые диким звоном колоколов. Я спешил добраться к отцовскому дому, вынужденный часто с мечом в руках прокладывать себе дорогу, потому что разъяренные толпы народа, не считаясь ни с чем, хотели и меня чуть ли не насильно заставить примкнуть к ним. Я уже находился недалеко от замка, и вдруг увидел (картина еще теперь перед моими глазами) как из каменного дома, выломанные ворота которого лежали на земле, палачи вытащили еврейскую семью, скрывавшуюся в подвале. Среди них находился старик с седой бородой, исхудавший, голый, с непокрытой головой, с веревкой на шее; было двое молодых женщин в полуобморочном состоянии, которые ломали руки, падали на колени и сопротивлялись, так что их пришлось тащить, была и старая жидовка в разорванной одежде, от страха лишившаяся речи. Своими искалеченными руками она обнимала десятилетнюю девочку, внучку или дочку, с такой силой, что трое мужчин не могли ее оторвать. Толпа на них напирала. Один из них был убит и упал на землю; другие, покрытые ранами, истекали кровью. Старая еврейка, искалеченная, как будто ничего не чувствовала, прикрывала своим телом ребенка, стараясь спасти его от смерти. Это дитя было чудной красоты, изнеженное и тщедушное, как барский ребенок, и я не мог от него отвести глаз. Черные, длинные волосы спускались до колен, а из-под рубашки виднелось чудное тело, как бы выточенное из слоновой кости. Глаза черные, как уголь, со страхом смотрели на тех, которые хотели ее схватить. Своими белыми ручками она держалась за окровавленную мать. Хоть это и были евреи, но мне стало их жаль. Толпа все увеличивалась, и на старуху, наклонившуюся над ребенком и защищавшую его подобно волчихе, у которой отбирают волчат, сыпались удары со всех сторон; вдруг из замка галопом выехал король со своими слугами и с обнаженными мечами они врезались в толпу. Я был удивлен и думал, что и Казимир примет участие в расправе с нехристями, но тут произошло что-то совсем для меня неожиданное. Все слуги королевские и он сам напали не на евреев, а на толпу, убивающую их. Король сошел с коня и подбежал к матери с ребенком; защищая их своим телом и громя нападающих он крикнул:

- Убирайтесь вон!

Жидовка ухватилась руками за его одежду, а король, обняв ребенка, закрыл его своим плащом. Жиды упали перед ним ниц, охватив его колени. Стоявшие рядом с королем Кохан и Добек начали кричать:

- Прочь разбойники! Прочь!

А так как они были с обнаженными саблями, то толпа, несмотря на свою ярость, рассеялась, уважая королевскую волю.

Другие евреи, находившиеся недалеко, воспользовавшись тем, что взоры всех были устремлены на Казимира, и на них никто не обращал внимания, начали проталкиваться к королю с плачем и с криками. Король сделал знак, чтобы разогнали толпу, и я своими глазами видел, как он, взяв за руку старую еврейку, обливавшуюся слезами, продолжая закутывать ребенка в свой плащ, сделал знак старым евреям следовать за ним и пешком направился к замку, отдав своим слугам распоряжение разогнать сброд и не дозволить обижать нехристей. Так окончилось избиение евреев и половина из них, а может быть и больше, спаслась.

Некоторые нашли убежище в замке, другие скрылись в отдаленные местечки, пробравшись туда переодетыми. Впоследствии рассказывали, что Казимир приказал своему врачу перевязать раны старой еврейке и лечить ее мазями и в течении нескольких дней волновался, пока мать вместе с ребенком под охраной в королевском экипаже не отвезли в Опочно. Если бы я не был очевидцем, то никогда не поверил бы тому, что король не побоялся испачкать себя кровью нехристей, прикасаясь к ним, защищал их и спасал...

- Об этой девушке и о ее матери я тоже слышал, - зашепелявил Неоржа, - об этом много говорили... Видевший ее Говорек рассказывал, что такого красивого подростка он в жизни не видел. Хотя это еще полуребенок, но красота его заставила короля забыть о его жидовском происхождении. Все удивлялись, посмеивались, а некоторые не могли понять, как Господь мог одарить иноверку красотой и телом, которым могла завидовать королевская дочь. Говорек, живший в замке, передавал, что девушка была для своего возраста очень рассудительной, смелой и гордой. Придворные и сам король не могли на нее насмотреться и с удовольствием выслушивали ее рассказы об их избиении.

- Какая польза от красоты и разума, - прервал Пшонка, - если это народ неверующий, к которому король не должен был приближаться и иметь с ним какие-либо сношения. Дьявол для искушения часто придает своим детям такой ангельский вид... Лучше было бы если б эту гадость истребили дотла. Янин, подобно другим прислушивавшийся, добавил:

- Потому что жиды арендуют у короля соляные копи и доставляют ему деньги. Он не мог бы без них обойтись... А потому их спас!

Неоржа, вспомнив арендаторов в Величке и своих коней, добавил, с угрозой:

- Мы еще когда-нибудь избавимся от этих иудеев, а вместе с ними и от того, кто их так любит... Тогда только будет хорошо!

Эта смелая угроза, хоть и многим была по душе, не нашла ни в ком поддержки и прошла как бы незамеченной.

Все были не расположены к королю, но боялись его и ограничивались тихим ропотом, не обнаруживая настоящих чувств.

Мацек Боркович, прислушивавшийся с полупрезрительной улыбкой, покачал головой и, обведя всех своим взглядом, произнес:

- Э! Э! Напрасно шумите, судари мои! Показать кукиш в кармане каждый сумеет, а для настоящей работы найдется мало охотников. Я, не хвалясь этим, собираю вокруг себя своих великополян; советую и вам так поступить.

Из болтовни ничего не выйдет, разве только распря.

Поправив шапку на голове, он с высокомерным видом, слегка поклонившись Неорже, не глядя на остальных, удалился.

Когда гости постепенно начали расходиться и, выходя на улицу, соблюдали величайшую осторожность, остерегаясь, чтобы все шли одновременно и по одному направлению, из комнаты, в которой происходило собрание, выскользнул человек, прикрытый плащом, который направился пешком около заборов по направлению к городу и рынку. Он весь вечер молчал, не принимая никакого участия в разговорах, только прислушиваясь и стараясь не мозолить другим глаза, и никто не знал, каким образом он пробрался в дом.

Когда этот таинственный человек закрыл за собою двери, хозяин дома, взволнованный разговорами, не обративший раньше на него внимания, увидел выходящего незнакомого человека и хотел его догнать, но не успел. Рядом с ним стоял Якса, сватавшийся к дочери Неоржи и часто посещавший его дом; несмотря на то, что известно было о том, что он состоит на службе у короля и его сторонник, Якса не опасались, потому что он уж никак не выдал бы своего будущего тестя.

Неоржа порывисто спросил его, указав пальцем на ушедшего:

- Кто это?

- Я его не знаю, - ответил Якса.

- Кто же его привел? С кем он приехал? - озабоченно подхватил Неоржа. - Не вы?

- Нет, не я, - последовал ответ.

- Черт возьми, - заворчал Неоржа, - он угрюмо стоял все время и прислушивался. Неизвестно, кто он, а, может быть, он отправился в замок с доносом?

Неоржа схватил себя за голову, стараясь припомнить, кто из гостей ввел к нему незнакомца, перед которым без боязни открыто высказывались, считая его своим человеком.

Якса успокоил его тем, что нельзя допустить, чтобы этот гость был послан кем-нибудь с целью подслушивания, а так как он сам не осмелился бы войти в комнату, значит, за него кто-нибудь поручился.

- Вы тоже не принадлежите к нам, а к королю и к его свите, -обратился хозяин к Яксе, - я знаю об этом, но вы ведь не пойдете жаловаться на нас.

Румянец выступил на лице Яксы.

- Я сюда пришел из уважения к вам, а не для того, чтобы собрать сведения для короля, - произнес он оживленно. - Мне было неприятно слушать все, что говорили против короля, так как я его люблю, но не мое дело рассказывать о том, о чем высказывались откровенно, доверяя моему благородству. Впрочем, - добавил он, - знайте, что в замке известно о том, что каждый землевладелец думает и говорит о короле. Об этом хорошо знает Кохан, королевский фаворит, и то, о чем он знает сегодня, на следующий день становится известным королю.

Неоржа сделал недовольное лицо и, не желая задерживать прощавшегося с ним Яксу, не продолжил разговора.

Усталый, зевающий, озабоченный, он лег в постель. Ему не везло, и дела устраивались не так, как он хотел.

Незнакомец, которому удалось пробраться в собрание королевских недоброжелателей, прямо оттуда медленным шагом направил свои стопы к замку. Это был некий Пжедбор Задора, состоявший вместе со своим братом Пакославом, на службе короля или, вернее, Кохана, потому что они последнему больше служили, чем королю, которого они редко видели.

Оба брата преданно служили фавориту, который в вознаграждение рекомендовал их Казимиру как самых верных слуг. Пжедбор и Пакослав, происходя из бедной многочисленной семьи, вынуждены были искать счастья при дворе и добились его, исполняя все, что им приказывали.

Кохан имел в их лице послов, помощников, посредников и, где не мог сам действовать, прибегал к помощи одного из них.

Пжедбор и Пакослав, оба были как бы сотворены для придворной жизни. Молчаливые, кроткие, послушные, расторопные, неутомимые, охотно исполнявшие все, что им приказывали, в случае надобности отважно прибегавшие к шпаге, они по своей собственной инициативе ничего не предпринимали, боясь ответственности, но полученные ими поручения старательно и ловко исполняли. Кохан без них не делал ни шагу, и, несмотря на то, что он при дворе не занимал высокого положения, с ним считались все, даже высшие должностные лица.

Часто, когда нужно было приготовить короля к чему-нибудь, склонить, убедить в чем-нибудь, архиепископ Богория и другие втихомолку обращались за его посредничеством.

Его нельзя было подкупить ни подарками, ни лестью. Самовольный, гордый, он чувствовал свою силу. Иногда, если его просили о чем-нибудь, что ему не по душе было, он, не стесняясь, отвечал, что этого не исполнит, и напрасны были все просьбы и старания уговорить его.

Мы уже знаем о том, какие были отношения между королем и Коханом. Они вместе выросли; Казимир знал, что можно ему доверить и о чем надо умолчать; он был уверен в том, что в случае надобности никто лучше Кохана не исполнит его поручения. При чужих Кохан был покорным слугой, наедине с королем он держал себя по-товарищески и часто позволял себе делать выговоры королю.

Казимиру трудно было обойтись без Кохана Равы, хотя временами он должен был его сдерживать. Рава лучше всех был осведомлен о том, что происходило в стране, в городе, в замке и обо всем, касавшемся короля, донося ему только о том, что, по его мнению, Казимиру необходимо было узнать.

Он и Вержинек, бывший с ним в дружеских отношениях, были тайными советниками Казимира в делах, касавшихся его лично, услаждая и облегчая его жизнь и во многих даже случаях предохраняя его от неприятных происшествий.

От них ничего нельзя было скрыть; их зоркие глаза все видели, их чуткое ухо все слышало, и хотя король осыпал их своими щедротами, они его любили не из-за жадности или из благодарности, а только как человека. Они одни знали его таким, каким он был в действительности.

Подобно тому, как запах цветов не всегда соответствует пользе приносимой ими - иногда целебные травы пахнут отвратительно, как будто яд - так и слава человеческая возвышает людей не по заслугам, забывая о том, что достойно быть упомянутым.

В то время в Казимире каждый видел то, что ему хотелось видеть; даже самые близкие не знали его, как следует: ни Богория, ни Сухвильк, ни владетель Мельштина, ни Трепка, ни Вержинек, ни даже Кохан.

Каждый из них замечал только видимые ему черты этого человека как короля, барина или друга, считая, что знают его всецело. Великого и несчастного короля, обремененного думами и заботами, можно будет охарактеризовать только в будущем, судя по его поступкам. Одни его называли жадным, другие расточительным, одни - самовольным, другие -необузданным...

В данном ему насмешливом прозвище "король хлопов" видна была нелюбовь рыцарства к нему, несмотря на то, что король не урезал ни их свободы, ни их привилегии; на него были обижены за то, что он заботился о них наравне с мещанином, крестьянином, даже с евреем и не был рыцарем, а тщательно занимался администрацией. Подобно Неорже, не простившему ему изгнание лошадей из Велички, другие не прощали ему то, что он вступался за обиду мужика, требовал одинаковой справедливости для всех и радовался обогащению мещан.

Это возвышавшееся среднее сословие, рост которого вскоре должен был быть приостановлен, казалось грозным для рыцарства. Со временем король мог опереться на него и воспользоваться им в борьбе с рыцарями и дворянами. Казимир знал, как о нем судили, но он относился к людскому мнению так же хладнокровно, как отец его к встрече с неприятелем.

Он не интересовался злыми языками; не боясь ничьей мести, он никогда не изменял своего решения, встречая сопротивление и ропот толпы. Жаловались на вислицкие законы, но король их провел, настояв на своем. О своих делах он не любил говорить и иногда только что-нибудь рассказывал избранным. Если у него являлась какая-нибудь идея, он не задумывался о том, как ее примут, а исполнял то, что задумал.

Вследствие его упорного молчания, часто окружающие не могли догадаться о его решениях и о его намерениях... И опасались его.

После перенесенных бедствий от чумы, принятой и объявленной большей частью духовенства как наказание за грехи короля, после покровительства, оказанного преследуемым евреям, по получении прозвища "короля хлопов" Казимир, зная, как много у него недоброжелателей, вовсе не старался примирить их с собою. Когда Кохан высчитывал ему всех его врагов, он, покачивая головой, улыбался.

- За слова я мстить не буду, - говорил он, - если кто-нибудь совершит проступок, я не прощу и примера ради накажу... Слово - это ветер; обыкновенно те, которые много говорят, мало делают.

Поэтому он не преследовал ни Неоржу, не допуская его к себе, ни других, а ограничивался тем, что относился к ним с презрением.

На следующий день после того, как нерасположенные к королю землевладельцы, собравшись у Неоржи и откровенно высказавшись о том, что у них было на душе, по неосторожности своей были подслушаны Пжедбором, донесшим о них Кохану, последний направился в спальню короля, чтобы ему заблаговременно сообщить о вчерашнем собрании.

Король в это утро поднялся с постели измученный и, как у него часто случалось, изнемогающий под бременем жизни. После трагедии в Венгрии, расстроившейся свадьбы в Праге, после женитьбы на Аделаиде на него часто нападали моменты усталости и неудовлетворенности, когда ему все было не мило, и из такого состояния даже Кохан, знавший его ближе всех, с трудом выводил его.

В такие моменты Казимир хранил глубокое молчание, равнодушный и глухой ко всему, он тогда ничего не желал и ничем не интересовался.

Когда Казимир находился в таком удрученном состоянии, Кохан, стараясь его развлечь, отыскивал женщин, которые могли бы отвлечь Казимира от его тяжелых мыслей, приглашал к столу веселых собеседников, а когда все это не помогало, он обращался к ксендзу Сухвильку, который вселял королю какую-нибудь идею и выводил его из этого полумертвого состояния.

Так, после расстроившейся свадьбы в Праге Сухвильк вылечил короля от грусти, наведя его на мысль о вислицких законах; затем он строил замки, улучшал благосостояние городов, заботился об устройстве дорог и этим жил. Но каждый раз после того как идея превращалась в действительность, доставив ему кратковременное радостное удовлетворение, приходилось прибегать к новым средствам.

Сердце Казимира обливалось кровью при мысли о том, что после него не останется мужского потомка, и корона перейдет в чужие руки, потому что он последний в роде.

Надежды, возлагавшиеся на брак с Аделаидой, не исполнились. Королева, сосланная в Жарновец, жила там в одиночестве, а Казимир чувствовал к ней непреодолимое отвращение и видел в ней препятствие, отнимающее у него всякую надежду на лучшую будущность.

Много причин способствовало столь скорой разлуке между супругами. Некрасивая и неумная Аделаида, довольствуясь тем, что стала королевой, переносила свое изгнание равнодушно. Она была немкой, которой казалось, что она своей особой оказала большую честь польскому королю и осчастливила его. Она была уверена в его любви и при своей отталкивающей наружности грубо кокетничала с ним.

И теперь, после долгой разлуки с мужем, она все еще надеялась и даже была уверена, что он к ней возвратится. В надежде, что Казимир неожиданно нагрянет, она завивала свои рыжие волосы и красила увядшее, покрытое веснушками лицо. В ожидании она проводила месяц за месяцем, год за годом, а придворные своими ложными рассказами поддерживали ее в ее заблуждении. Возможно, что Казимир превозмог бы свое отвращение к Аделаиде из-за желания продолжить свой род, но этому мешала Елизавета, боявшаяся, что сын ее лишится обещанной ему короны. Она и друзья ее, в числе которых находились известные сановники, окружавшие короля, рассказывали ему разные небылицы про Аделаиду, старались увеличить его отвращение к ней. Королева Елизавета, надеявшаяся на то, что корона достанется ее сыну, дрожала при одной мысли о возможности потери ее. Рыцарям обещана была свобода, духовенству - милости в случае, если Людовик получит королевский титул. А потому в интересах ее сына необходимо было, чтобы король жил не со своей законной женой, а с любовницами, и не имел законного наследника престола. Слухи были о том, что из Венгрии посылали деньги в Польшу, чтобы с помощью денег достичь этой цели.

Боявшиеся союза с венграми несколько раз старались склонить Казимира побороть свое отвращение... Король приезжал к Аделаиде с твердым решением сблизиться с ней, но она его отталкивала своею самоуверенностью, тщеславием, неуклюжим кокетством и ребяческим самомнением о своих женских чарах, которых у нее в действительности не было. Она не была ни простой, добродушной крестьянкой, выросшей на лоне природы, ни женщиной, подобно Маргарите, воспитанной в знатном доме и позаимствовавшей благородные нравы людей, с которыми приходила в соприкосновение. Это была напыщенная, мнящая о себе мещанка, отталкивающая своим ничтожеством. Король после каждой встречи с ней уезжал с еще большим отвращением.

Королева Аделаида, до слуха которой дошло, что у короля много любовниц, считая его страстным, старалась его разжечь, но вызывала этим только презрение к себе. Такое отношение к себе она приписывала колдовству и интригам наушников Елизаветы, о стараниях которой она была уведомлена. Для того, чтобы развлечь несчастного короля, Кохан по возвращении Казимира от жены возил его в общество красивых, свежих, молодых, очаровательных девушек и всякими ухищрениями старался сблизить его с ними. Король поддавался искушению, но не надолго; такая жизнь ему скоро надоедала. По его мнению, не существовало вовсе такой девушки, которая отвечала бы запросам его сердца. Не было ни одной похожей ни на Клару, ни на Маргариту.

Вскоре посещения Жарновца совершенно прекратились. Кохан, видя, что каждый раз после возвращения оттуда страдания короля увеличивались, старался удержать его от поездок.

Королева не терпела ни в чем обиды; она имела большую свиту, пользовалась почестями, хорошим обществом, развлечениями по собственному выбору; она привезла с собой немцев - музыкантов и певцов, наряжалась в дорогие платья. Духовенство старалось утешить покинутую женщину, обещая ей в будущем перемену к лучшему.

Разлад между королем и его законной женой служил удачным орудием в руках его врагов для восстановления толпы против короля. Пользовались семейным разладом, прикрашивая его рассказами о ежедневно сменяющихся любовницах, и представляли Казимира, как развратника, клятвопреступника, позволяющего себе всевозможные излишества.

- Милостивый король, - начал на следующий день Кохан, бросив взор на удрученного короля, глядевшего куда-то в пространство, но не видевшего ничего, - милостивый король, пора заставить замолчать злые языки.

Казимир, бросив на него разъяренный взор, пожал плечами и ничего не ответил.

- Опять начались сборища у Неоржи, - прибавил Рава, - количество их увеличивается, они безнаказанно могут свободно обо всем говорить и поэтому они дают волю своему языку.

- Что же они говорят? - равнодушно спросил король.

- О чем говорят? Всегда об одном и том же! Дерзкий монах Баричка, родственник Амадеев, к тому еще венгерец, хотя отец и был женат на польке, угрожает проповедовать против вас с амона. Он даже нападает на архиепископа и епископа, что они не заставят вас сойтись с женой и бросить других женщин. Как будто у ксендзов нет возлюбленных! - прибавил Рава.

- Возлюбленные? - повторил король с холодной улыбкой. - Где же они? При дворе я их не держу!

Кохан молчал.

- Ни архиепископ, ни епископ, - сказал король, - не позволят этому безумцу обрушиться на меня.

- Епископ? Кто его знает? - возразил на это Кохан. - Ксендз Бодзанта не такой спокойный, как Ян Грот; ему постоянно нужно с кем-нибудь ссориться, и он в пылу гнева в состоянии выступить против короля.

- А кто еще был у Неоржи? - спросил король. - Неоржа злой человек, это верно, но он глуп, и его нечего опасаться. Никто его не уважает, и никто не пойдет по его стопам.

- К нему льнут такие люди, как Мацек Боркович, - произнес Кохан. -Это человек, ненаделенный умом, но имеющий много приверженцев, и он тоже был вчера у Неоржи.

Казимир был поражен этим известием.

- Боркович? - повторил он. - Я его осыпал дарами и ласками; неужели он оказался таким неблагодарным? Что же он может иметь против меня?

- Этого я не знаю, - ответил Кохан, - но знаю, что он на стороне тех, которые явно выступают против нас.

Казалось, что король этому не верит.

- Это человек хитрый и смелый, - произнес он. - Он, может быть, только хотел что-нибудь узнать от них.

- А я бы ему не доверял, - прервал Кохан, - это человек очень алчный. - Кто еще был? - спросил король.

- Их было изрядное количество, - коротко ответил королевский фаворит, - Пшонка, Янин, Отто из Щекаржевиц.

Настало непродолжительное молчание; король задумался.

- Отто им рассказывал, как вы в прошлом году вступились за евреев и в особенности о том, как вы спасли девочку, мать которой так страшно искалечили.

Лицо Казимира прояснилось.

- Как она была хороша в своем испуге! - воскликнул король. - Я никогда в жизни не видел подобной красоты с такими чудными глазами! Что с ней будет, когда она вырастет?

Король вздохнув, тихо добавил:

- И эта чудная красота погибнет среди грязного жидовья.

Кохан внимательно присматривался к королю, как бы желая хорошо запомнить только что сказанное им.

Разговор прервался, и после некоторого молчания Кохан добавил:

- Было бы хорошо, если бы вы послали Неоржу куда-нибудь в Русь, чтобы он тут смуты не сеял, и тогда другие примолкли бы.

Король рассмеялся и, презрительно пожав плечами, ответил:

- Для того, чтобы он себя счел человеком, которого я, его повелитель и король, боюсь? Это было бы слишком большой для него честью. Мне нечего бояться безумцев!

В этот момент постучали в дверь.

Кохан моментально преобразился и, приняв позу подчиненного человека, отступил к порогу. По походке и шагам оба они узнали приближавшегося Сухвилька.

Он вошел степенно, без излишней фамильярности, уверенный в себе самом и с сознанием собственного достоинства.

Казимир ласково с ним поздоровался.

Священник сделал знак стоявшему у порога Кохану удалиться, и Рава немедленно вышел, но, оставшись за дверью, начал прислушиваться.

Племянник архиепископа издавна пользовался расположением короля, и фаворит ему не завидовал. Он мог бы заступить его место, но не осмеливался бороться с ним, зная, какое высокое положение занимал этот человек, умевший заставить себя уважать и обладавший большими научными познаниями. Король пригласил своего советника сесть.

Сумрачный капеллан побагровел, и, уперев обе руки на стол, за которым сидел король, стоял в раздумье, готовясь к разговору.

- Я прихожу к вам с предостережением, - произнес он. - По вашему ли приказанию лишили краковского епископа Злоцких имений?

Наступило молчание; король очевидно готовился к решительному ответу. - Злоцкие имения? - спросил он, закусив губы. - Да, так оно и есть. Я уговорился с епископом Янгротом, и он согласился получить взамен их другие имения. Злоцкие земли мне необходимо присоединить к моим лесам и имениям. - У вас не было письменного соглашения? - спросил Сухвильк.

- Мы условились при свидетелях.

- Ксендз Бодзанта не желает и слышать об этом соглашении, - продолжал исповедник, - он не хочет согласиться ни на какую замену.

- Он бы при этом ничего не потерял, - добавил король. - С вашим дядей мы неоднократно производили подобные обмены. Я не желаю присвоить себе имущества церкви и не хочу обидеть духовенство...

Не докончив, король поник головой.

- Бодзанта очень обижен и возмущен, - сказал Сухвильк.

- Однако, он даст себя умиротворить, - произнес король, - это было необходимо сделать.

- Я сомневаюсь, чтобы удалось уладить дело с таким сердитым, упрямым стариком, - сказал Сухвильк, понизив голос. - Возможно, что его подстрекнули и подлили масло в огонь, который ярко горит и которому надо дать выгореть дотла. Может быть, следует пока возвратить Злоцкие земли и потом стараться их приобрести.

Король поднялся с места, как бы пронзенный этими словами.

- Я бы унизил свое королевское достоинство, - произнес он, дрожащим голосом, - если б уступил епископу. Я не могу этого сделать. Я его щедро вознагражу, наделив его землею гораздо большей стоимости, чем его собственная, но возвратить ему теперь обратно его имения было бы позором для меня.

Сухвильк, погруженный в задумчивость, с нахмуренным лицом опирался о стол.

- Этот спор между вами может затянуться на продолжительное время, -произнес он медленно, устремив свой взор на короля. - Ксендз Бодзанта человек вспыльчивый; ему нужно дать время остынуть и не надо его больше раздражать, настаивая на своем. Злоцкие земли не стоят того, чтобы из-за них затеять войну.

- Это верно, - оживленно отрезал король. - Злоцкие имения не стоят того, но моя королевская честь требует, чтобы я стоял на ее страже. Я не могу отказаться от того, что я сделал. Король не должен отказываться от своего слова.

После некоторого молчания он добавил:

- У меня много врагов и против меня немало злостных обвинений. Надо мной бы насмехались и говорили бы, что я сам не знаю, что я делаю, если на следующий день переделываю наново то, что только что было сделано мною накануне. - Вы, - обратился он к Сухвильку, - отправитесь к епископу и объясните ему, как обстоит дело, скажите ему, что у меня было соглашение, и я обещаю вознаграждение. Ему не придется раскаиваться в своей уступчивости, а король не может дать себя унизить. Уговорите его, прошу вас.

- Охотно бы сделал это, - произнес внимательно слушавший Сухвильк, -но только не знаю, буду ли иметь успех. Он тоже считает для себя делом чести получить обратно эти имения, а не другие. Он вопит и жалуется на то, что духовная власть теряет свою силу и вынуждена все больше и больше уступать светской власти, а между тем эти обе власти могут иметь равные права.

Король становился пасмурнее.

- Я не могу, - воскликнул он, - к сожалению, я не могу! Он - епископ, но я - король. Если я так поступил, то оно так и должно остаться, хотя бы мне пришлось в десять раз дороже заплатить. Конечно, нехорошо, что я не сделал письменного условия с Янгротом, откладывая со дня на день, пока его неожиданно не застигла смерть. Бодзанта может предъявить ко мне какие ему будет угодно требования, но я забранные у него имения не возвращу.

По выражению лица Сухвилька видно было, что он разделяет мнение короля и не имеет большого желания защищать интересы епископа. Его не напрасно в то время упрекали в том, что он слишком мало чувствует себя духовным лицом, не интересуется нуждами духовенства и слабо их защищая.

- Это будет трудно! - произнес он со вздохом.

- Кто же подстрекнул епископа? Ведь он вначале молчал, - спросил король.

Сухвильк улыбнулся.

- Может быть, его подговорили? - понизив голос, сказал он.

- Не ксендз ли Баричка стоит за спиной епископа? - спросил король.

Собеседник Казимира утвердительно кивнул головой.

- С ним-то трудно будет сговориться и прийти к соглашению, - добавил Казимир, - я его знаю давно. Он меня не любит как родственник Амадеев и только ищет предлога, чтобы вступить со мной в войну. В нем сидит неспокойный дух. Я не желал бы войны с ним, потому что уважаю духовный сан и всегда и везде избегаю бесполезной войны. Подданные меня не будут уважать, если я сам себя не уважу... А вы... Что вы скажете о Баричке? -спросил он, устремив свой взор на Сухвилька, сильно задумавшегося.

- Капеллан - человек безупречный, - возразил Сухвильк после некоторого размышления, - но он человек страстный, волнующийся, ему необходима кипучая жизнь. Его следовало бы послать с крестом в руках к язычникам, чтобы обратить их в свою веру... Потому что он красноречив, убедителен и обладает неустрашимым мужеством.

Немного подумав, он добавил:

- И он хотел бы, чтобы все знали о его неустрашимости.

Король слушал с сумрачным лицом.

- Я сделаю все, что смогу, чтобы избегнуть борьбы с ним, - произнес он. - Посоветуйте мне!

- Я сказал бы, что следует уступить, если бы вы, ваше величество, перед этим не изрекли, что уступить для вас непристойно.

- Я не могу! - повторил Казимир решительно и категорически. - Как частное лицо, я мог бы вернуть обратно Злоцкие земли, но как король я этого не могу.

Он улыбнулся.

- Дайте другой совет.

Ксендз молчал.

- Я не скрою перед вами, - сказал он, - что говорил уже об этом с епископом Бодзантой. Я его застал сильно возмущенным, и тщетно я старался его задобрить. Старик угрожает отлучением от церкви.

- Отлучением, - подхватил король почти спокойно. - Вы сами знаете, как мало значения придают церковному отлучению крестоносцы и иные. Этим оружием злоупотребляли, и оно притупилось.

- Но не следует относиться к нему пренебрежительно, - авторитетно прервал Сухвильк. - Церковь не имела и не имеет другого оружия и должна была постоянно к нему прибегать, хотя оно страшное.

- Но вы сами, вы, духовные лица, не всегда оказываетесь послушными, -прервал Казимир, - ксендзы ведь и обедни служат, и хоронят отлученных...

- Это плохие ксендзы, - прервал Сухвильк, насупившись, - потому что они поступают против высшей духовной власти, и если авторитет ее пошатнется, то и ксендзы потеряют свою силу.

После некоторого перерыва ксендз добавил:

- Господь поможет, и мы не допустим такой крайности.

Король ничего не ответил.

На лице его выразилась перемена, хорошо знакомая тем, которые его знали. Апатичное лицо скучающего человека преобразилось в авторитетное, гордое, озаренное королевским величием.

- Поговорим о чем-нибудь другом, - произнес он, - я надеюсь с вашей помощью провести такой закон, чтобы поселившиеся на основании магдебургского права не обращались за разрешением спорных вопросов к немецким судьям за границей. Это позор для нас! Как будто у нас нет справедливого решения? В краковском замке учредим высшую судебную инстанцию.

Сухвильк, услышав так быстро измененную тему разговора, был очень изумлен и не мог скрыть своего чувства. Но он понял, что король не желает больше говорить о деле краковского епископа; поэтому он послушно замолчал. Проронив еще несколько слов о немецких законах, Сухвильк вскоре после этого попрощался с королем, который его проводил до дверей.

Кохан, подслушивавший за стеной до самого конца разговора, испытывал разнообразнейшие чувства, переходя от гнева к радости.

- А! - говорил он сам себе. - Баричка собирается нас пугать и нарушить покой короля. Проучу же я его!

С этими словами он тихонько отошел от дверей. Через полчаса Кохана уже не было в замке. Он переоделся, как обыкновенно для выхода; прицепив у пояса маленький меч, надев на шею цепочку, полученную в подарок от короля и взяв с собою слугу, который нес вслед за ним большой меч - рыцарскую эмблему, он отправился в город. Дом, принадлежавший Вержинеку, находился на самом рынке. В нем сосредоточивалась вся тогдашняя жизнь местечка, или, по крайней мере, его главная часть.

Николай был один из самых деятельных людей своего времени и своего сословия, хотя трудно определить, к какому сословию он принадлежит. Он был мещанином, имевшим право считать себя дворянином и имел меч и герб, подобно другим рыцарям, его можно было также причислить к придворным должностным лицам; хотя он не имел официального титула, он, тем не менее, исполнял не одну, а несколько обязанностей. Несмотря на то, что он не был официально подскарбием, он заведовал кассой короля, наблюдал за монетным двором, исполнял обязанности войта.

Он также вел обширную крупную торговлю разными предметами в различных городах. Купцы считали его своим авторитетом. Дворяне нуждались в нем из-за денег, духовенство его уважало за щедрость. Король питал к нему неограниченное доверие и без счета отдавал в его руки деньги.

Он в лице его имел слугу, готового для него пожертвовать жизнью, именем и всем.

Небольшого роста, средних лет, ловкий и подвижный Николай всегда ласково всем улыбался.

Некрасивое, умное и доброе лицо выражало спокойствие, и хотя он не очень близко к сердцу принимал всякие неудачи, однако видно было, что это спокойствие напускное.

С утра до поздней ночи Вержинек был на ногах, вставая на рассвете, работая почти всю ночь, ходил пешком и ездил то в Величку, в Олькуш, в Новый Сонч, то за границу с поручениями короля или по собственным делам. У него было много разных дел и занятий, и он, благодаря своей памяти и уму, успевал всегда вовремя все сделать, никогда не торопясь. Король советовался с ним даже в таких делах, которые его не касались; мещане ничего не предпринимали без него, а купцы шагу не делали без его совета, прибегая к его помощи.

Ему не с кем было поделиться своей работой, и он пользовался только услугами чужих людей, потому что Господь призвал к себе двух старших сыновей его, оставив только внуков, за которыми еще смотреть надобно было. Жена от огорчения вскоре последовала за сыновьями, и Вержинек остался один, как перст, и должен был сам наблюдать за всем.

При нем было много слуг и челяди, потому что мещане охотно отдавали своих сыновей к нему в науку; они исполняли все приказания, исходившие прямо от него.

Когда хозяин уезжал куда-нибудь и отсутствовал дольше, чем предполагали, все дела останавливались, потому что никто не смел и не мог его заступить. Дом богатого мещанина не обращал на себя внимания своей наружной красотой; он был очень больших размеров, и, хотя ежегодно к нему пристраивали амбары, склады, сараи, он с трудом мог вместить прибывавшие со всех сторон товары. Ежедневно через ворота въезжали огромные нагруженные возы, целые караваны в сопровождении вооруженных людей, потому что в те времена иначе опасно было возить дорогие товары по пустынным проезжим дорогам. Повсюду было достаточно негодяев, нападавших на путников с целью поживиться.

Во дворе много молодых людей было занято работой: одни взвешивали и подсчитывали, сколько выгружено, другие записывали, оберегали, чтобы не растащили. Коридоры, и сени были переполнены ожидавшими приема, в доме и во дворе в течении целого дня происходило беспрестанное движение и торговля. Другие теряли голову от всего этого шума, самому же хозяину было достаточно одним только глазом взглянуть, чтобы оценить каждый предмет, и он часто давал ответ раньше, чем его успевали спросить. Стоило ему лишь взглянуть на человека, и он уже отгадывал цель его прихода.

Он говорил отрывистыми фразами, как полководец во время сражения, и все его приказания должны были немедленно исполняться; он не переносил замедлений и не допускал непослушания. Часто видели, как этот человек, бывший на дружеской ноге с королем и превосходивший своим богатством многих князей, выведенный из терпения чьей-нибудь медлительностью или неловкостью, припоминая старые времена, сам поднимал товар или вынимал его из привезенных ящиков, уча молодых, как надо немедленно, не теряя времени приниматься за работу.

Он не переносил лихорадочной, неряшливой работы, и сам никогда не спешил, а хладнокровно и рассудительно работал, редко позволяя себе отдых; он не любил беседовать и попусту тратить время на разговоры. Король смеялся над ним, говоря, что Вержинек, вынужденный выслушивать чужую болтовню, в это время думает о чем-то другом.

Запряженный экипаж и оседланная верховая лошадь стояли у него на дворе постоянно наготове в ожидании, что его во всякое время дня могут вызвать куда-нибудь, и он всегда был готов немедленно поехать, если это необходимо было для дела. Встретив его на улице или в путешествии, незнакомый не догадался бы, что это известный Вержинек, потому что он очень скромно одевался, и наряд его не бросался в глаза. Лишь присмотревшись к нему ближе, можно было заметить, что на нем дорогие ткани и отборная гарнировка, каких заурядные люди не носят.

Вержинек очень любил всякие особенные, дорогие и красивые вещи, которые ему привозили со всех стран света.

Комнаты, в которых он обыкновенно принимал своих товарищей, купцов, мещан, дворян и многих других обыденных гостей, не отличались особенно дорогим убранством; зато комнаты, в которых он принимал своих интимных знакомых и родственников, были настоящими хоромами богача, с многочисленными заграничными дорогими тканями, с резьбой по дереву и кости; там было много дорогого стекла, фарфора, кубков, камней и красивых ковров.

Стены были оклеены дорогими заграничными обоями, а полы устланы ценными коврами; вдоль стен стояли диваны с подушками, а в стеклянных шкафах красовалась разная утварь, разноцветные позолоченные бокалы, кубки, графины. Он их получал из Италии, Франции, Испании, с востока и из всех тех стран, с которыми он вел торговлю. Вещи, которые ему больше всего нравились, он оставлял для себя. А так как и король был большим любителем красивых вещей, то Вержинек велел их привозить для себя и для короля отовсюду, где только их можно было достать. Он любил также драгоценные украшения, но никогда их не носил; лишь в дни каких-нибудь торжеств он одевал на себя цепь или какой-нибудь перстень, стараясь не раздражать глаза мещан роскошью, которую они не могли себе позволить.

Современные строгие обычаи воспрещали им роскошь в одежде, в домашнем обиходе, на свадьбах, на поминальных обедах, крестинах и при всех увеселениях.

Когда Вержинек со своей женой, детьми и внуками появлялись на улице или шли в костел, они старались одеться подобно другим мещанам, хотя ни один из них, ни Авилий, ни Виганды, ни Бохнеры, ни Кемпы, ни Кечеры не могли с ним сравниться в богатстве. Николай их называл своими братьями, но и дворяне хотели его считать своим братом.

Когда Кохан вошел на двор Вержинека, он застал его там в меховой шубе и шапке, оглядывающим огромный транспорт товаров, привезенный на днях из Пруссии в Краков.

Увидевши Раву, которого король часто посылал к нему с устными поручениями, Вержинек поспешил навстречу ему со своей обычной улыбкой на устах.

- Да прославлено будет имя Господне! Вы из замка? Какие известия вы принесли? - спросил он ласково.

Кохан молчал, и это молчание не предвещало ничего хорошего. Лицо его было пасмурно.

- Располагаете ли вы свободным временем? Мы должны войти в комнату, -ответил гость, - для того, чтобы никто не слышал нашего разговора. Подозвав к себе одного из служащих, одетого в такую же шубу, как и он, Вержинек быстро шепнул ему что-то на ухо, указывая на ящики с товарами, а сам, взяв под руку Кохана, повел его к себе в комнату, в которой он обыкновенно сам отдыхал, допуская в нее только тех, перед которыми у него не было тайн. Комната была полутемная, потому что мало света проникало через два окна с железными решетками. Вдоль стен стояли окованные тяжелые дубовые ящики с затейливыми замками, и легко было догадаться, что в них спрятаны его богатства. Рядом с сундуками стояли шкафы с полками, на которых лежали свертки бумаг, пергамент, мешки и тарелки с деньгами и множество образцов разных руд.

На столе было много бумаг, печатей, сургуча, бечевок, разной утвари, там же стояли весы для золота и драгоценных камней, солнечные часы и разные другие мелочи.

Небольшая кровать, стоявшая в углу, при ней потухшая лампа и висевшее над постелью распятие Христа из черной слоновой кости, указывали, что Вержинек в этой комнате отдыхал.

На стенах висели картины религиозного содержания.

- Почему вы сегодня такой пасмурный? - спросил хозяин, повернувшись лицом к гостю, который медленным шагом вошел вслед за ним, оставив слугу с мечом в сенях.

- Потому что я злюсь, - выпалил Кохан, лицо которого стало еще мрачнее. - А когда я говорю, что злюсь, то легко понять, что не за себя, а за нашего короля.

Вержинек окинул его стремительным, беспокойным взглядом.

- Скажите, что же опять произошло, что нарушит его покой? Чем вы встревожены? - воскликнул он.

- Теперь предстоит дело гораздо хуже, чем раньше, - ответил Кохан, опускаясь на стул. - Вы знаете о том, что король велел занять Злоцкие земли, условившись с Янгротом заменить их другими. Ведь такие обмены земельных владений прежде неоднократно происходили. Бодзанта сам по себе забияка, а Баричка еще хуже и подстрекает его к войне... Этот церковный прислужник первый начал вопить о нарушении прав, о святотатстве, требуя обратного возвращения имущества и вознаграждения за понесенные убытки. Король согласен отдать взамен другие земли, но он не может возвратить того, что раз им было взято. Это было бы равносильно признанию с его стороны в том, что он ими беззаконно завладел... Что вы скажете на это?

Дерзкие церковные прислужники грозят проклятиями и интердиктами.

Вержинек, услышав эти слова, судорожно сжал свои маленькие, пухлые руки; лицо его побледнело и как бы подергивалось от волнения.

- Не пророчьте, не накликайте худого, - ответил он смущенно. - Да избавит нас Господь от всего худого! Бодзанта может угрожать, сколько ему угодно, но он не предаст короля церковному отлучению... Нет, он этого не сделает!

- Баричка сам готов осмелиться на это, потому что ему во что бы то ни стало захотелось мученического венца... А может быть, он еще к тому же уверен, что это пройдет безнаказанно, доставив ему славу, что он одержал верх над королем. Это дело Барички...

Вержинек прервал говорившего, слегка дотронувшись до его руки.

- Не допускайте таких скверных предположений и догадок! - воскликнул он. - Достаточно забот у короля и без них, а все это перемелется и уладится.

- Пускай он только осмелится задеть моего повелителя, - произнес Кохан, сильно возмущенный, несмотря на успокоительные слова Вержинека, - и я ему доставлю желанный им или нежеланный терновый венец. Но не в том роде как ему хотелось бы, чтобы это всему свету стало известно! Я велю потихоньку упрятать церковного прислужника, и он пропадет без вести... Камень на шею и в воду!

Вержинек вторично схватил его за руки.

- Замолчите, - сказал он, - вы говорите бессмыслицу. Они нарочно распространяют такие слухи, чтобы навести страх на короля и добиться от него большего. Мы откупимся от них деньгами, которых он, по всей вероятности, только и домогаются.

- Вы, должно быть, не знаете Баричку, - подхватил Кохан. - Для него дело не в деньгах, а в том, чтобы доказать силу духовной власти, напугав и унизив короля. Казимиру, несмотря на всю свою доброту, не унизить своего достоинства и не уступить церковному прислужнику, отказавшись от сделанного.

Постукивая пальцами по столу, на котором задребезжали стоявшие предметы, Кохан замолчал. Его злое лицо досказывало остальное.

Вержинек задумался, хотя видно было, что он не особенно близко к сердцу принял известие о том, что произошло, и что угрожает в будущем. Ему казалось, что легче всего удастся успокоить раздраженного посетителя, угостив его, и он позвал слугу, велел ему принести вина, приправленного пряностями.

Но Кохан отрицательным жестом показал, что он пить не будет.

- Я уж напился желчи, - произнес он, - с меня хватит.

- А как король отнесся к этому? - спросил хозяин.

- Как всегда; на вид он спокоен, - ответил Кохан. - Вы ведь знаете короля, он не легко поддается волнению, стараясь его скрыть, чтобы не повредить своему королевскому престижу. Но я, зная его хорошо, вполне понимаю его состояние. Казимир часто беззаботный улыбкой и притворным весельем старается замаскировать всякие удручающие его тяжелые заботы. Сухвильк отправился к Бодзанте, чтобы уладить это дело, но ему это не удастся... Бодзанта его не любит и одновременно опасается его; Баричка стережет епископа, не допуская его дать себя смягчить.

- Баричка! Баричка! - промолвил Вержинек, задумавшись. - С ним трудно будет поладить, если он вбил себе что-нибудь в голову. Это упрямый человек...

- Но и я неподатлив, - возразил Кохан, - а ему придется иметь дело со мной, и я найду для него средство, чтобы не пришлось его больше опасаться. Вержинек, покачав головой, сказал:

- Гнев плохой советник!

- Речь идет не обо мне, а о короле! - воскликнул Кохан. - Я его очень жалею. Разве у него мало неприятностей от крестоносцев, мазуров, собственных дворян, Руси, жены? А теперь еще вдобавок духовенство хочет выступить против него. Он и без того мученик. Я не могу допустить, чтобы из-за одного какого-нибудь ничтожного попа он окончательно лишился спокойствия.

- Вследствие вашей чрезмерной любви к королю, - произнес Вержинек, -вы всегда заранее предвидите все в более черном свете, чем оно оказывается в действительности. Вы волнуетесь... И в таком состоянии вам трудно будет иметь удачу.

Кохан поник головой и больше не возражал, но остался при своем мнении. Вержинек чувствовал, что он его не убедил. Так они молча просидели некоторое время.

- Убью я этого ханжу-попа! - прошептал неугомонившийся Кохан, сделав движение, как бы собираясь встать.

Вержинек притворился, что не слышал этой угрозы. Королевский фаворит повысил голос.

Крашевский Иосиф Игнатий - Король холопов. 3 часть., читать текст

См. также Иосиф Игнатий Крашевский (Jozef Ignacy Kraszewski) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Король холопов. 4 часть.
- Вчера, - произнес он, - собрались у Неоржи бездельники; Баричка гово...

Король холопов. 5 часть.
Приор и ксендз Иренеуш молчанием подтвердили свое согласие. - Где же о...