СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Жюль Верн
«Кораблекрушение Джонатана. 2 часть.»

"Кораблекрушение Джонатана. 2 часть."

- Что такое?.. В чем дело?.. - пробормотал он.

- Молчать! - приказал властный голос.

Дважды повторять не пришлось. Возбуждение пьяницы мгновенно угасло, и он тут же уснул мертвецким сном.

Туллия потеряла сознание. Кау-джер стал приводить ее в чувство. Хальг, Родс и Хартлпул, также вошедшие в палатку, с волнением наблюдали за его действиями.

Наконец женщина открыла глаза. Увидев чужие лица, она поняла, что произошло. Ее первой мыслью было выгородить мужа, проявившего такую гнусную жестокость.

- Благодарю вас, сударь, - произнесла она, приподымаясь. - Это пустяки... Все уже прошло. Я, глупая, так испугалась.

- Как же тут не испугаться! - воскликнул Кау-джер.

- Ничего страшного не было! - живо возразила Туллия. - Лазар совсем не злой... Он просто пошутил.

- И часто он так шутит? - осведомился Кау-джер.

- Такого, правда, еще не случалось, - решительно заявила женщина. -

Лазар - прекрасный муж. И вообще добрейший человек...

- Неправда! - резко прервал ее чей-то голос.

Все обернулись и только теперь заметили Грациэллу. Девушка притаилась в темном углу палатки, скупо освещаемой желтоватым огоньком коптилки.

- Кто вы, дитя мое? - спросил Кау-джер.

- Его дочь, - ответила Грациэлла, показывая на пьяного, продолжавшего громко храпеть. - Мне очень стыдно, но я должна в этом признаться, чтобы вы мне поверили и помогли бедной маме.

- Грациэлла! - взмолилась Туллия, всплеснув руками.

- Я все скажу! - твердо заявила Грациэлла. - Впервые у нас появились защитники. Они сжалятся над нами.

- Говорите, девочка, - мягко произнес Кау-джер. - Можете рассчитывать на нашу помощь и защиту.

Ободренная Грациэлла прерывающимся от волнения голосом поведала об их семейной жизни. Ничего не утаив, она рассказала о преданной любви Туллии к мужу, описала постепенное падение отца и те мучения, которым он подвергал жену. Девушка вспомнила время черной нужды, когда они проводили целые дни без пищи, без огня, а иногда и без крова. Она воздала должное своей измученной матери, нежной и мужественной женщине, стойко переносившей такие жестокие испытания.

Туллия слушала и тихонько плакала. Все пережитые страдания снова выступили из мрака прошлого, напоминая о настоящем. Сердце ее больно сжалось. Она больше не протестовала - не хватало сил защищать своего палача.

- Вы хорошо сделали, девочка, что рассказали всю правду, - взволнованно сказал Кау-джер, когда Грациэлла кончила. - Будьте уверены, мы не оставим вас и поможем вашей матушке. Сегодня она нуждается только в покое. Пусть ляжет и постарается уснуть... в надежде на лучшее будущее.

Выйдя из палатки, Кау-джер, Гарри Родс и Хартлпул молча переглянулись и глубоко вдохнули свежий воздух, как бы избавляясь от ощущения удушья. Они уже собрались в путь, но вдруг Кау-джер заметил, что Хальг исчез.

Полагая, что юноша задержался у Черони, Кау-джер вернулся. Хальг действительно находился там. Он не заметил, как ушли товарищи, не заметил, как один из них вернулся. Стоя у входа, он смотрел на Грациэллу, и на его лице написаны были и жалость, и искреннее восхищение. Девушка сидела в двух шагах от него и, опустив глаза, не без удовольствия позволяла себя рассматривать. Оба молчали. После пережитых потрясений их сердца охватило сладостное, волнующее чувство.

Кау-джер, улыбнувшись, тихо позвал:

- Хальг!

Юноша вздрогнул и тотчас же вышел из палатки. Вскоре они присоединились к остальным.

Четверо мужчин тронулись в путь, погруженные в свои мысли. Кау-джер, нахмурив брови, думал о только что происшедших событиях. Самая большая услуга, которую можно было бы оказать этим женщинам, состояла в одном -

лишить их мучителя спиртного. Возможно ли это? Несомненно, и даже легко осуществимо. На острове Осте вина не было, кроме того запаса, который привезли на "Джонатане" и потом переправили на сушу вместе с остальным грузом. Значит, достаточно одного-двух человек для охраны...

Прекрасно. Но кто же назначит охрану? Кто осмелится здесь приказывать и запрещать? Кто присвоит себе право ограничивать в чем бы то ни было свободу себе подобных и навязывать им свою волю? Ведь это значило бы поступать как тиран, а на острове Осте все были равны.

Равны? Ничего подобного! Власть уже обрела здесь своего представителя -

человека, который повелевал другими. Разве не он, Кау-джер, спас всех от неминуемой гибели? Разве не он один знал эту необитаемую землю? Разве не он превосходил всех умом, опытом и волей?

Подло было бы обманывать самого себя. Кау-джер не мог не знать, что именно к нему обращены умоляющие взгляды несчастных, что именно ему поручили выполнить волю коллектива, именно от него ожидали помощи, советов, решений. Хотел этого Кау-джер или нет, но он уже не мог уклониться от ответственности, которую налагало на него их доверие.

Независимо от его желания, он стал их вождем, избранным самою силой обстоятельств и по молчаливому уговору подавляющего большинства потерпевших кораблекрушение.

Как? Ему, свободолюбцу, человеку, не способному перенести какое бы то ни было принуждение, придется подчинять себе волю других людей? Законы и приказы будут исходить от того, кто отрицал все и всякие законы? Какая ирония судьбы! Проповедника анархизма, приверженца знаменитой формулы "Ни бога, ни властелина!" превратили в вождя и наградили неограниченной властью, тогда как он всем сердцем ненавидел самые ее основы!

Неужели согласиться! А не лучше ли бежать подальше от этих людей с рабскими душами?

Но что же тогда станется с ними, предоставленными самим себе? Сколько чужих страданий ляжет на совесть беглеца! Каждый вправе лелеять сокровенные мечты, но тот, кто из-за принципа закрывает глаза на действительность, отрицает очевидность и не желает поступиться гордостью ради облегчения человеческих страданий, недостоин звания человека. Какие бы теории ни проповедовал Кау-джер, настало время отказаться от них. Этого требовало благо людей.

Разве мало было этих веских доказательств? Ведь только что он видел множество пьяных. А сколько еще осталось незамеченными! Можно ли терпеть такое злоупотребление алкоголем, которое неизбежно приведет к распрям, дракам и даже убийствам? Впрочем, действие этого яда уже дало себя знать в семье Черони.

Путники подходили к палатке Родсов, где должны были расстаться, а Кау-джер все еще колебался.

Но не такой это был человек, чтобы избегать ответственности. В самый последний момент, преодолев душевные муки, он принял окончательное решение. Обратившись к Хартлпулу, Кау-джер спросил:

- Как вы думаете, можно рассчитывать на преданность экипажа

"Джонатана"?

- Ручаюсь за всех, кроме Кеннеди и Сердея-повара, - ответил боцман.

- Сколько у вас человек?

- Вместе со мною пятнадцать.

- Остальные четырнадцать подчинятся вам?

- Несомненно.

- А вы сами?

- Что - я?

- Есть ли здесь кто-нибудь, чью власть вы признаете?

- Конечно, есть, сударь. Вы, - ответил Хартлпул таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

- Но почему я?

- Да как же, сударь... - растерялся Хартлпул. - Здесь, как и везде, кто-то должен управлять людьми. Это ведь каждому ясно, черт возьми!

- Но почему именно я?

- Потому что больше некому, - убежденно заявил Хартлпул, подкрепив свои слова красноречивым жестом.

Такой убедительный довод нечем было опровергнуть.

После некоторого раздумья Кау-джер произнес повелительным тоном:

- С сегодняшнего вечера придется охранять имущество, выгруженное с

"Джонатана". Ваши люди будут дежурить по двое. Задача: не разрешать никому приближаться к грузу. Особое внимание обратить на охрану спиртных напитков.

- Слушаюсь, сударь, - коротко ответил Хартлпул. - Будет исполнено.

Через пять минут.

- Покойной ночи, - сказал Кау-джер и быстро удалился, недовольный собой и всем на свете.

3. В БУХТЕ СКОЧУЭЛЛ

"Уэл-Киедж" вернулась из Пунта-Аренаса 15 апреля. Едва завидев лодку, эмигранты высыпали на берег, сгорая от нетерпения скорее узнать о своей дальнейшей судьбе.

Люди разместились на берегу, следуя непреложным законам, управляющим любой толпой в любой части нашей далеко не совершенной планеты. Иначе говоря, самые напористые и грубые мужчины завладели лучшими местами -

впереди, у самой воды. Женщин оттеснили назад, туда, где они вообще ничего не видели, и им ничего не оставалось делать, как оживленно и громко болтать, заранее обсуждая предстоящее известие. Дети, для которых все служит забавой, тоже примчались на берег. Самые маленькие, чирикая, как воробышки, резвились около толпы. Другие затесались в гущу эмигрантов и теперь не могли сдвинуться с места. Некоторым все же удалось пролезть в передние ряды и просунуть любопытные рожицы между ногами взрослых.

Наиболее шустрые оказались впереди всех.

Можно было не сомневаться, что юный Дик находился среди ловкачей;

причем не только преодолел все препятствия сам, но и притащил следом за собою своего неразлучного Сэнда и еще одного мальчика, с которым за последнюю неделю они свели дружбу, теперь казавшуюся им уже давней.

Марсель Норели, их однолетка, вполне заслуживал дружбы хотя бы уже тем, что нуждался в покровительстве: у этого хилого ребенка с болезненным личиком правая парализованная нога была на несколько сантиметров короче левой. Но это ничуть не влияло на веселый нрав маленького калеки и не мешало ему принимать горячее участие во всех играх. Удивительно ловко пользуясь костылем, он не отставал от других детей.

Пока переполошившиеся эмигранты сбегались на берег, Дик, а за ним Сэнд и Марсель пробрались в передние ряды и устроились впереди мужчин, которым достигали только до пояса. Но, протискиваясь в толпе, они задели или толкнули кое-кого из переселенцев. В частности, потревожили Фреда Мура, старшего из двух братьев, которых Гарри Родс охарактеризовал Кау-джеру как людей необузданных.

Фред Мур, рослый, крепко сколоченный парень, почувствовав, что его толкают, громко выругался. Это сразу же раззадорило Дика. Обернувшись к Сэнду и Марселю, он крикнул:

- Эй, вы! Осторожнее! Не толкайте этого джентльмена, тысяча чертей!

Этим вы ничего не выиграете! Мы ведь можем встать сзади и смотреть поверх его головы.

Заявление, исходившее от крошечного человечка, показалось окружающим таким забавно-дерзким, что все разразились смехом. Фред Мур побагровел от злости.

- Сопляк! - презрительно бросил он.

- Благодарю за комплимент, ваша милость, хотя, признаться, у вас весьма невнятное произношение! - продолжал издеваться Дик.

Фред Мур двинулся к нему, но соседи удержали парня, уговаривая не связываться с ребятами. Дик с товарищами, воспользовавшись этим, перекочевал на другое место, поближе к более покладистым людям.

- Ну подожди, - пригрозил ему вслед Фред Мур, - я еще оборву тебе уши!

Дик, находясь на безопасной дистанции, смерил противника насмешливым взглядом.

- Для этого тебе, наверно, понадобится лестница, старина! - заявил он с такой иронией, что все опять расхохотались.

Мур только пожал плечами. Дик, довольный, что за ним осталось последнее слово, перенес свое внимание на шлюпку, уже врезавшуюся форштевнем в прибрежный песок.

Причалив, Кароли спрыгнул в воду и укрепил якорь. Потом помог выйти пассажиру и ушел вместе с Хальгом и Кау-джером.

Говорят, что у огнеземельцев почти не развито чувство привязанности. Но в данном случае лоцман составлял счастливое исключение: даже в его взгляде, устремленном на сына и Кау-джера, сквозила любовь к ним обоим.

Его преданность белому человеку могла соперничать только с безграничной, но более сознательной привязанностью Хальга к Кау-джеру.

Кароли был родным отцом юноши, а Кау-джер - духовным. Первый дал Хальгу жизнь, второй развил в нем дремлющий интеллект.

Кау-джер отвечал Хальгу такой же любовью. Мальчик стал его единственной привязанностью, единственным существом, способным согреть его разочарованную душу.

Пока трое друзей, обрадованных встречей, обсуждали между собой новости, эмигранты, столпившиеся во круг Жермена Ривьера, сгорали от нетерпения узнать о результатах поездки. Со всех сторон сыпались вопросы, сводившиеся к одному: почему вернулась шлюпка, а не судно, чтобы взять на борт всех потерпевших кораблекрушение?

Оглушенный Жермен Ривьер поднял руку, требуя тишины. Затем, отвечая Гарри Родсу, единственному, кто задал разумный и краткий вопрос, рассказал о своем путешествии.

В Пунта-Аренасе он виделся с губернатором, господином Агире, который от имени чилийского правительства обещал помочь переселенцам. Но в данный момент в Пунта-Аренасе не было подходящего корабля, чтобы в един рейс забрать всех потерпевших. Поэтому оставалось только запастись терпением, тем более что эмигрантам пока ничто не угрожало - их обеспечили всеми необходимыми предметами и продуктами по крайней мере на полтора года.

Итак, стало ясно, что ждать придется долго. Осень еще только наступала.

Было бы неблагоразумно посылать сюда судно в такое время года без крайней нужды. В общих интересах следовало отложить путешествие до весны. Ну, а в начале октября, то есть через полгода, на остров Осте обязательно пришлют корабль.

Новость, передаваемая из уст в уста, немедленно стала известна всем.

Она произвела на переселенцев ошеломляющее впечатление. Как? Им придется в течение шести долгих месяцев переносить жестокие холода в этой стране, где бессмысленно заниматься каким-нибудь делом, раз весной их увезут отсюда?

Шумная толпа сразу притихла. Все огорченно переглядывались. Потом общее уныние сменилось гневом. Губернатора Пунта-Аренаса осыпали грубой бранью.

Но, так как отвести душу было не на ком, ярость вскоре улеглась, и угрюмые эмигранты стали расходиться по своим палаткам.

Но тут их внимание привлекла небольшая группа людей, которая, пополняясь за счет проходивших мимо, быстро разрасталась. Все машинально останавливались, даже не замечая, что и сами становились частью этой толпы, ipso facto (самим собой (лат.)) пополняя аудиторию Фердинанда Боваля. Оратор, решив, что настал подходящий момент, произносил с вершины скалы перед своими товарищами по несчастью новую речь. Как и следовало ожидать, этот убежденный анархист не выказал снисхождения ни к капиталистическому режиму вообще, ни к губернатору Пунта-Аренаса в частности. Последний, по его словам, являлся естественным продуктом капиталистического строя. Боваль красноречиво клеймил эгоизм этого чиновника, лишенного самой элементарной гуманности, беспечно обрекавшего несчастных людей на лишения и опасности.

Эмигранты слушали его рассеянно. От всех разглагольствований им ничуть не становилось легче. Сейчас нужны были действия, а не слова. Но никто не знал, как именно действовать. Опустив голову, бедняги мучительно искали выход из создавшегося положения.

Постепенно у этих отупевших от несчастья людей созрела одна и та же мысль. Кто-то ведь должен знать, что теперь делать. Быть может, тот, кто уже не раз выручал их из беды, снова придет к ним на помощь? Они робко поглядывали в сторону Кау-джера, к которому уже направлялись Гарри Родс и Жермен Ривьер. Никто из тысячи двухсот человек не решался взять на себя ответственность за настоящее и будущее. Казалось, проще всего опять обратиться к Кау-джеру, к его самоотверженности и опытности. Это было удобно хотя бы потому, что избавляло всех от мучительных раздумий.

Сбросив, таким образом, с души бремя забот о ближайшем будущем, переселенцы по одному, по двое отходили от Фердинанда Боваля, и вскоре около него осталась лишь ничтожная кучка его приспешников.

Гарри Родс, в сопровождении Жермена Ривьера, подошел к Кау-джеру, беседовавшему с двумя огнеземельцами, сообщил ему ответ губернатора Пунта-Аренаса, а заодно рассказал о волнениях и страхах пассажиров

"Джонатана", обреченных на зимовку в антарктическом климате.

Кау-джер заверил их, что зима на Магеллановой Земле менее сурова и менее продолжительна, чем в Исландии, Канаде и даже в северных районах Соединенных Штатов, и что климат архипелага, в общем-то, не хуже, чем в Южной Африке, куда направлялся "Джонатан".

- Вашими бы устами да мед пить! - отозвался не без некоторого скептицизма Гарри Родс. - Но скажите, разве не лучше зазимовать на Огненной Земле, где все-таки можно найти хоть какое-нибудь убежище, чем здесь, на острове Осте, на котором нет ни единой живой души?

- Нет, - ответил Кау-джер. - Переход на Огненную Землю ничего не даст, потому что вы не сможете перевезти туда весь груз с "Джонатана". Надо оставаться на острове Осте, но как можно скорее перебраться отсюда в другое место.

- А куда?

- В бухту Скочуэлл, которую мы исследовали во время похода. Там нетрудно подыскать участок, удобный для постройки домов. Здесь же нет и дюйма ровной поверхности.

- Как? - воскликнул Гарри Родс. - Вы советуете перетащить такой тяжеленный груз за две мили отсюда? И заняться настоящим строительством?

- Именно так, - подтвердил Кау-джер. - Помимо того, что бухта Скочуэлл расположена в прекрасном месте и защищена от западных и южных ветров, там протекает река, следовательно, не будет недостатка в питьевой воде. Что же касается строительства, то я считаю его не только необходимым, но и безотлагательным. В этих краях очень высокая влажность. Прежде всего нужно оградить себя от сырости. Повторяю еще раз - время дорого. Зима может нагрянуть со дня на день.

- Вы должны сказать это остальным, - предложил Гарри Родс. - Они лучше поймут, если вы сами обрисуете создавшееся положение.

- Предпочитаю, чтобы это сделали вы, - возразил Кау-джер. - Но я останусь в полном распоряжении всех, кому смогу понадобиться.

Гарри Родс поспешил передать слова Кау-джера всем эмигрантам. К его крайнему удивлению, известие это приняли лучше, нежели он думал. Пережитые разочарования так обескуражили людей, что они даже обрадовались предстоящей работе. К тому же, слава богу, нашелся человек, взявший на себя ответственность за ее результаты. Ну, а все остальное довершила присущая человеку способность надеяться и верить в лучшее будущее.

Эмигрантам казалось, что любые перемены помогут сохранить жизнь, и переселение в бухту Скочуэлл представлялось им чудесным избавлением от грозящих бед.

Но с чего начать? Как организовать переноску грузов на расстояние двух миль вдоль скалистого, почти непроходимого берега? С общего согласия Родс снова обратился к Кау-джеру с просьбой помочь наладить работы, которые тот считал первоочередными.

Кау-джер не заставил упрашивать себя, и под его руководством все сразу же принялись за дело.

Сначала создали некое подобие дороги на участках, недоступных для прибоя: выровняли почву около самых больших каменных глыб и убрали мелкие камни. 20 апреля, когда закончили подготовительные работы, приступили к переноске груза.

Для этого использовали плоты, уже послужившие для разгрузки

"Джонатана". Их разделили на несколько частей и подложили под них вместо колес очищенные и обтесанные древесные стволы. Таким образом получились примитивные повозки, в которые впряглись все эмигранты - мужчины, женщины и даже дети. И вскоре длинная вереница растянулась у самой воды, между отвесными скалами и морен. Зрелище было поистине любопытным! А какими лихими возгласами подбадривали себя тысяча двести запыхавшихся тружеников!

Большую помощь оказала шлюпка. В нее грузили наиболее тяжелые или самые хрупкие предметы, и Кароли с сыном непрерывно курсировали между местом кораблекрушения и бухтой Скочуэлл. Это значительно ускорило переброску грузов и оказалось как нельзя более кстати, потому что уже не раз приходилось прекращать работу из-за непогоды. Начались штормы, провозвестники близкой зимы. Переселенцам приходилось укрываться в палатках и выжидать затишья.

Кау-джер не только советовал и ободрял всех, но и показывал людям пример. Он вечно был в действии: либо возглавлял транспортную колонну, либо помогал эмигрантам словом и делом. Они с удивлением наблюдали за этим неутомимым человеком, добровольно участвовавшим в их тяжелом труде, тогда как ничто не мешало ему уйти так же просто, как он пришел.

Но Кау-джер даже и не помышлял об этом. Он весь отдался выполнению долга, уготованного ему судьбой. Уже одно сознание того, что люди очутились в беде, как-то сближало Кау-джера с ними, а возможность помочь им вызывала у него чувство глубокого удовлетворения.

Но не все потерпевшие кораблекрушение проявили такую же силу духа.

Кое-кто помышлял о бегстве с острова Осте. Захватить шлюпку, поднять парус и отправиться в страну с более мягким климатом не составляло особых трудностей. Других лодок, кроме "Уэл-Киедж", на острове не имелось, так что можно было не опасаться преследования. Все казалось настолько просто, что приходилось только удивляться, как это никому не пришло в голову раньше.

Мешала, видимо, постоянная охрана "Уэл-Киедж". Днем на ней работали Кароли и Халы, а ночью оба индейца и Кау-джер спали в лодке.

Следовательно, будущим злоумышленникам приходилось выжидать удобного случая.

Он представился 10 мая. В этот день Кау-джер, вернувшись из бухты Скочуэлл, заметил на берегу обоих огнеземельцев, отчаянно размахивавших руками. "Уэл-Киедж", уже отплывшая на расстояние метров в триста, неслась на всех парусах в открытое море. На борту ее находилось четверо мужчин, но издали невозможно было разглядеть их лиц.

В нескольких словах Кароли и Хальг сообщили Кау-джеру о том, что произошло: воспользовавшись их кратковременным отсутствием, воры вскочили в лодку и вышли в море. Когда кражу "Уэл-Киедж" обнаружили, было уже поздно.

Все вернувшиеся из нового лагеря собрались около Кау-джера и обоих его друзей. Беспомощные и обезоруженные эмигранты молча следили за шлюпкой, грациозно скользившей по волнам. Для переселенцев похищение лодки было равносильно несчастью: они лишались возможности ускорить перевозку грузов и вместе с тем рвались последние связи со всем остальным миром. Что же касается владельцев "Уэл-Киедж", то для них это было настоящей катастрофой.

Тем не менее Кау-джер ничем не проявил гнева, переполнявшего его сердце. Как всегда невозмутимый, замкнутый, с бесстрастным лицом, он провожал взглядом шлюпку, пока та не исчезла за выступом прибрежной скалы.

Тогда Кау-джер обернулся к окружающим и спокойно распорядился:

- За работу!

И все снова с ожесточением стали трудиться. Приходилось спешить - зима была не за горами.

К счастью, кража произошла не в первые дни транспортных работ, иначе бы те затянулись до бесконечности. Теперь же, 10 мая, доставка груза была почти закончена, и требовалось совсем немного, чтобы довести ее до благополучного конца.

Переселенцев восхищало спокойствие Кау-джера. Он ни в чем не изменил своего поведения и оставался таким же добрым и самоотверженным, как и прежде.

К концу того же дня, 10 мая, случилось еще одно событие, также способствовавшее укреплению авторитета Кау-джера.

В это время он помогал тащить повозку с несколькими мешками семян.

Вдруг послышался отчаянный вопль. Бросившись на крик, Кау-джер увидел мальчика лет десяти, лежавшего на земле и жалобно стонавшего. Малыш сказал, что он упал со скалы, повредил ногу и не может подняться.

Несколько подбежавших эмигрантов громко высказывали свои не слишком разумные соображения по поводу случившегося. В скором времени появились родители ребенка, и их слезливые причитания еще усилили общий переполох.

Кау-джер решительным тоном потребовал тишины и приступил к осмотру пострадавшего. Окружающие внимательно следили за всеми его движениями, восхищаясь их уверенностью и ловкостью. Кау-джер быстро определил перелом бедра и умело соединил костные обломки. Затем при помощи щепок, заменивших лубки, и кусков материи вместо бинта, он обеспечил ноге полный покой.

Кау-джер утешил родителей, заверив их, что все обойдется: перелом не тяжелый, никаких осложнений не предвидится, и через два месяца от повреждения не останется и следа. Понемногу мать и отец успокоились, а когда, после перевязки, сын заявил, что ему уже не так больно, окончательно уверовали в Кау-джера. На самодельных носилках мальчика перенесли в бухту Скочуэлл.

После этого события, которое сразу же получило широкую огласку, эмигранты стали относиться к Кау-джеру с особым уважением. Поистине он оказался добрым гением потерпевших кораблекрушение. Его услуги и помощь были неоценимы. Постепенно все привыкли надеяться на него, и одно присутствие этого человека вселяло покой и уверенность в сознание переселенцев.

В тот же вечер 10 мая наскоро произвели расследование. Как и следовало ожидать, у такой разношерстной, переменчивой толпы удалось получить лишь весьма неопределенные сведения. Во всяком случае, отсутствие в течение целого дня четырех человек дало основание для подозрений. Двое из них принадлежали к экипажу "Джонатана" - повар Сердей и матрос Кеннеди.

Остальные двое были эмигранты, выдававшие себя за рабочих, - Ферстер и Джексон. О них уже ходили дурные слухи.

На следующее утро Кеннеди и Сердей, как обычно, принялись за работу, хотя и казались совершенно разбитыми от усталости. Сердей едва держался на ногах, лицо у него было все в глубоких ссадинах.

Хартлпул, давно приглядывавшийся к этому субъекту, искренне презирал его. Он резко остановил попавшегося навстречу повара:

- Где ты пропадал вчера, кок?

- Где пропадал? - лицемерно удивился Сердей. - Да там же, где и каждый день.

- Почему же тебя никто не видел, мошенник? Не заблудился ли ты, часом, где-нибудь на шлюпке?

- На шлюпке? - переспросил Сердей с непонимающим видом.

- Хм... - раздраженно хмыкнул Хартлпул. Затем продолжал: - Можешь объяснить, где это тебя так разукрасило?

- Упал, - спокойно ответил Сердей, - и так расшибся, что едва ли смогу сегодня таскать груз. Еле-еле хожу.

- Хм... - опять промычал Хартлпул и, чувствуя, что от этого лживого типа ничего не добьешься, ушел.

Что же касается Кеннеди, то он даже не дал никакого повода для допроса.

Хотя матрос был бледен как полотно и явно чувствовал себя неважно, он молча выполнял всю необходимую работу.

Итак, 11 мая, в обычное время, все приступили к переноске груза, так и не раскрыв тайны исчезновения лодки. Но эмигрантов, явившихся первыми в бухту Скочуэлл, ожидал сюрприз: на берегу, у самого устья реки, лежали два трупа - Джексона и Ферстера. Около них торчала наполовину погруженная в воду и занесенная песком "Уэл-Киедж" с пробитым дном.

Теперь нетрудно было восстановить ход вчерашних событий. Едва выйдя за пределы бухты, неумело управляемая лодка наскочила на рифы. Образовалась течь, и отяжелевшая шлюпка пошла ко дну. Из четырех находившихся в ней людей Кеннеди и Сердею удалось добраться до острова, а Джексон и Ферстер погибли, и первый же прибой выбросил на берег их тела вместе с покалеченной "Уэл-Киедж".

Внимательно осмотрев "Уэл-Киедж", Кау-джер нашел, что остов лодки вполне можно использовать. Правда, борта сильно пострадали, но шпангоуты оказались почти все целы, а киль вообще не был поврежден. Разбитую шлюпку вытащили за линию прибоя и оставили здесь, чтобы починить ее при первой же возможности.

Перевозка груза закончилась 13 мая. Сразу же, не теряя времени, взялись за возведение сборных домов. Конструкция их была чрезвычайно удобна, так что здания росли прямо на глазах. Едва заканчивали постройку очередного дома, как он сразу же заселялся, причем всякий раз дело доходило до крупных столкновений, ибо для тысячи двухсот человек домов не хватало. Не более двух третей эмигрантов могли рассчитывать на жилье. Естественно, люди вынуждены были как-то добиваться, чтобы у них была крыша над головой.

Это делалось с помощью кулаков. Те мужчины, которых природа не обидела силой, с самого начала завладевали отдельными элементами сборных конструкций и не допускали в здание других. Все же им пришлось уступить численному превосходству и войти в соглашение с теми, кого на первых порах хотели выбросить вон. Так, на основе применения физической силы, произошел своеобразный отбор второй очереди, и выявился состав "избранных". Когда наконец дома были уже переполнены и обитатели их могли успешно противостоять натиску бесприютных, стало ясно, что эти последние действительно остались без крова.

Таким образом, примерно пятистам потерпевшим кораблекрушение мужчинам, женщинам и детям пришлось довольствоваться палатками. Среди них мужчины составляли меньшинство. Это были отцы семейств или мужья, которым пришлось разделить участь своих близких. С ними находились Кау-джер и его друзья-индейцы, не боявшиеся ночевок под открытым небом, а также члены экипажа "Джонатана", приученные Хартлпулом стойко переносить лишения. Эти славные люди подчинились без малейшего ропота, даже Сердей и Кеннеди, которые после происшествия с лодкой являли пример необычайного усердия и послушания. В числе "бездомных" находились Джон Рам и Фриц Гросс, не участвовавшие в борьбе из-за физической слабости, а также семья Родса, не считавшего для себя возможным прибегать к силе.

Итак, пятьсот человек разместились в палатках. Поскольку большая часть эмигрантов перебралась в дома, оставшиеся использовали освободившиеся палатки и сделали их двойными. Прослойка воздуха между двумя парусиновыми стенками удерживала тепло, так что, в общем-то, эти примитивные жилища оказались довольно сносными.

Едва переселенцы устроились, как 20 мая на остров Осте обрушилась зима

(к счастью, запоздавшая в этом году). Разразилась сильнейшая снежная буря.

В несколько минут землю окутал плотный белый саван, из-под которого торчали деревья, покрытые инеем. На следующий день сообщение между отдельными участками лагеря оказалось почти невозможным.

Но теперь эмигранты были защищены от лютых холодов. Укрывшись в домах или палатках, греясь перед ярким пламенем очагов, спасшиеся с "Джонатана"

больше не боялись зимовки в холодном антарктическом климате.

4. ЗИМОВКА

Две недели свирепствовала буря. Снег валил густыми хлопьями. Все это время эмигранты почти не выходили наружу.

Такое вынужденное заточение особенно огорчало тех, кому

"посчастливилось" попасть в сборные дома. Строения эти были лишены всех элементарных удобств. Поначалу переселенцы, соблазненные не столько их видом, сколько самим названием "дом", жаждали во что бы то ни стало поселиться именно в них, что образовало неимоверную скученность. Жилища превратились в настоящие ночлежные дома, где прямо на полу, впритык, лежали соломенные тюфяки. Эти же помещения в короткие дневные часы служили общими комнатами и кухнями. Такая теснота, когда несколько семейств жили бок о бок, неизбежно приводила к принудительной близости, отнюдь не способствовавшей чистоте и поддержанию добрососедских отношений. В домах, занесенных снегом, люди изнывали от скуки, а безделье и скука, как известно, всегда ведут к ссорам.

Жители палаток, хотя и хуже защищенные от холода, оказались отчасти в привилегированном положении, ибо располагали большей площадью. Некоторые семьи, в частности Родсы и Черони, а также пять неразлучных японцев, даже занимали отдельные палатки.

Никто не руководил размещением жилищ. Единого предварительного плана тоже не было, так что дома и палатки стояли где попало, по прихоти их обитателей. Поэтому-то лагерь походил не на поселение, а скорее на случайное скопище разбросанных построек, между которыми было бы крайне затруднительно проложить улицы.

Впрочем, это не имело никакого значения - ведь поселение было временным, и весной эмигранты снова отправятся на поиски новой родины и новых злоключений.

Лагерь раскинулся на правом берегу реки, текущей с запада. В одном месте она подходила к самому поселению, потом изгибалась в противоположном направлении и через три километра, на северо-западе, впадала в море.

Крайнее строение поселка стояло на самом берегу реки. Еще в начале строительства один эмигрант, по имени Паттерсон, втихомолку завладел крошечным сборным домиком, в котором могло разместиться только три человека. А чтобы никто не претендовал на его жилище, он предложил поселиться вместе с ним еще двум эмигрантам, весьма обрадовавшимся приглашению. Выбор Паттерсона был не случаен: не обладая достаточной физической силой, он вполне разумно избрал сожителей геркулесового сложения, чьи кулаки могли бы, при случае, отстоять их общую собственность.

Оба были американцы. Одного звали Блэкер, другого - Лонг. Первый -

двадцатисемилетний крестьянин, довольно веселого и общительного нрава -

отличался невероятной прожорливостью. Постоянный, болезненный голод чрезвычайно усложнял его жизнь, ибо, живя в нужде, он никогда не мог удовлетворить свой ненасытный аппетит. Муки голода терзали Блэкера с самого рождения, и в конце концов он решил эмигрировать, надеясь, что в Африке ему удастся наесться досыта. Второй - кузнец, этакий тупой детина с могучими бицепсами, крепкий и податливый, как железо в горне, -

представлял послушное орудие в руках хозяина дома.

Сам же Паттерсон, хотя и примкнул к эмигрантам, покинул родину вовсе не из-за крайней нищеты, а из-за страсти к наживе. Судьба поступила с ним и жестоко, и вместе с тем милостиво. Паттерсон родился в бедности и вел одинокую жизнь, скитаясь по родной Ирландии. Но зато по своей натуре он был стяжателем, иначе говоря - человеком, стремившимся приобрести те блага, которых не имел при рождении. Благодаря этому свойству к двадцати пяти годам ирландцу удалось поднакопить деньжонок. Его не пугала ни изнурительная работа, ни суровые лишения. При случае не брезговал он и откровенной эксплуатацией своих ближних. Но Паттерсон выбивался в люди с величайшим трудом, и лишь настойчивость, изворотливость и постоянное самоограничение помогали ему достигнуть трудной цели. И вот однажды до него дошли потрясающие слухи о том, что в Америке человек без предрассудков может запросто нажить целое состояние. Наслушавшись всяких небылиц, ирландец стал мечтать только о Новом Свете и решил отправиться, как и многие другие, на поиски счастья. При этом Паттерсон даже и не собирался следовать по пути сказочных миллиардеров, вышедших, подобно ему, из низов. Нет, он ставил перед собой более скромную и вполне достижимую цель - увеличить свои сбережения в более короткий срок, чем на родине.

Едва ступив на американскую землю, Паттерсон увидел заманчивую рекламу Общества колонизации бухты Лагоа. Поверив ее соблазнительным обещаниям, ирландец решил, что там-то он и найдет девственную почву, где его небольшой капитал принесет богатый урожай. И вместе с тысячью других эмигрантов он отплыл на "Джонатане".

Надежды его не осуществились. Однако Паттерсон был не из тех, кто падает духом. Несмотря на кораблекрушение, ирландец упорно продолжал отыскивать пути к богатству.

С помощью Блэкера и Лонга он выстроил домик на некотором расстоянии от моря, у самой реки, - в единственном месте, где имелся доступ к воде. Выше по течению берег сразу же круто подымался вверх, переходя в отвесную скалу высотой почти в пятнадцать метров, а ниже по течению, за небольшой поляной, у края которой стоял их домик, берег обрывался, и река, устремляя свои воды на этот своеобразный порог, превращалась в водопад. Между водопадом и морем тянулось непроходимое болото.

Другие дома и палатки расположились в живописном беспорядке параллельно морскому берегу, но между ними и морем пролегала непроходимая топь.

Кау-джер поселился в индейской хижине, сооруженной Кароли и Хальгом.

Только человек, не боявшийся сурового климата, мог удовольствоваться этим примитивным жилищем из ветвей и травы. Зато оно находилось в очень удобном месте - как раз на противоположном берегу реки, у самого причала

"Уэл-Киедж". Это давало им возможность использовать малейшие проблески хорошей погоды для починки лодки.

Во время первого штурма зимы, продолжавшегося две недели, не могло быть и речи о каких-либо ремонтных работах. Тем не менее Кау-джер, в сопровождении Хальга, ежедневно переходил легкий мостик, наведенный Кароли, и навещал поселенцев.

Дела хватало. Несколько эмигрантов, заболевших с наступлением холодов, обратились к нему за помощью. После успешного лечения мальчика, сломавшего ногу, репутация Кау-джера как врача установилась прочно. Перелом быстро срастался, и никто не сомневался, что предсказание хирурга о полном восстановлении функции ноги вскоре подтвердится.

После врачебного обхода Кау-джер заходил в палатку Родсов и подолгу беседовал с ними. Он все больше и больше привязывался к этому семейству.

Ему нравился добродушный характер жены и дочери Родса, самоотверженно выполнявших роль сиделок возле больных эмигрантов. Он высоко ценил здравый смысл и приветливый нрав самого Гарри Родса, и между обоими мужчинами вскоре зародилась настоящая дружба.

- Приходится только радоваться, - однажды сказал Гарри Родс Кау-джеру,

- что негодяи разбили вашу лодку. Не случись этого, вы покинули бы нас, как только бы все устроились с жилищами. А теперь вы - наш пленник.

- Тем не менее мне все же придется уехать, - ответил Кау-джер.

- Но не раньше весны, - возразил Гарри Родс. - Вы всем нужны. Здесь столько больных, которых некому лечить, кроме вас.

- Да, не раньше весны, - согласился Кау-джер. - Но когда за вами пришлют корабль, ничто не будет препятствовать моему отъезду.

- Вы вернетесь на Исла-Нуэва?

Кау-джер сделал неопределенный жест. Да, его дом находится на Исла-Нуэва. Там он прожил долгие годы. Но вернется ли он туда? Ведь причины, изгнавшие его с этого острова, не исчезли. Исла-Нуэва, бывший когда-то свободной территорией, отныне подчинялся Чили...

- Если бы я даже и захотел уехать, - сказал Кау-джер, стремясь перевести разговор на другую тему, - думаю, что оба мои товарища не разделят этого желания. Во всяком случае, Хальгу будет жаль расстаться с островом Осте. А может быть, он и вообще откажется уехать.

- А почему? - удивилась госпожа Родс.

- По очень простой причине. Боюсь, что он имел несчастье влюбиться.

- Вот так несчастье! - засмеялся Гарри Родс. - Ему и по возрасту положено влюбляться.

- Этого я не отрицаю, - ответил Кау-джер. - Но мальчик будет чрезвычайно огорчен, когда настанет день расставания.

- Но зачем же Хальгу расставаться с той, кого он любит? - спросила Клэри, которую, как и всех девушек, всегда интересовали сердечные дела. -

Ведь они могут пожениться.

- Во-первых, она - эмигрантка и никогда не согласится остаться на Магеллановой Земле. А во-вторых, я не представляю себе, что произойдет с Хальгом, если он поедет в одну из ваших так называемых цивилизованных стран.

- Вы говорите - эмигрантка? - переспросил Гарри Родс. - Уж не Грациэлла ли это, дочь Черони?

- Я видел ее несколько раз, - вмешался в разговор Эдуард Родс. - Она очень мила.

- Так, значит, это она? - улыбнулась госпожа Родс.

- Да. В тот день, когда нам пришлось принять участие в ее семейных делах (вы, наверно, помните это), я заметил, какое сильное впечатление произвела Грациэлла на Хальга. Он был просто потрясен. Вы ведь знаете, как несчастны эта девушка и ее мать, а от жалости до любви - один шаг.

- Мне кажется, что вызвать жалость - это наилучший способ внушить любовь, - заметила госпожа Родс.

- Как бы то ни было, с тех пор Халы весь отдался - своему чувству. Вы даже не представляете себе, насколько он изменился! Приведу пример. Как известно, щегольство отнюдь не свойственно обитателям Магеллановой Земли.

Несмотря на холодный климат, они так равнодушны к одежде, что ходят совершенно обнаженными. Халы, совращенный остатками цивилизации в виде моего костюма, согласился прикрываться шкурой тюленя или гуанако, и поэтому у своих соплеменников считался даже франтом. А теперь он отыскал среди эмигрантов парикмахера и подстригся. Наверно, это первый огнеземелец, проявивший такую заботу о своей внешности. Но и это еще не все. Не знаю уж, каким образом он раздобыл настоящий европейский костюм, и впервые стал выходить из дому только в одежде и в башмаках, которые, мне кажется, очень стесняют его. Кароли просто растерялся от всех этих перемен, но я-то прекрасно понимаю, в чем тут дело.

- А разве такое старание понравиться не трогает сердце Грациэллы? -

осведомилась госпожа Родс.

- Не знаю, - ответил Кау-джер, - но, судя по ликующему виду Хальга, полагаю, что дела его идут успешно.

- И неудивительно, - заявил Гарри Родс, - ваш молодой друг - красивый парень.

- Согласен, он недурен собой, - подтвердил Кау-джер с видимым удовольствием. - Но его внутренние качества еще лучше. Это смелый, умный и самоотверженный юноша с добрым сердцем.

- Он ваш воспитанник? - спросила госпожа Родс.

- Можно сказать - сын, - уточнил Кау-джер. - Я люблю его не меньше, чем отец. Потому-то я так и огорчен за него. Ведь из этого, в конце концов, ничего не получится, кроме страданий.

Предположения Кау-джера вполне соответствовали истине. Между молодым индейцем и Грациэллой действительно зарождалась взаимная симпатия. С той минуты, когда Хальг впервые увидел девушку, он все время думал только о ней, и не проходило дня, чтобы он не навестил палатку Черони. Юноша, зная о семейной драме итальянцев, с обычной находчивостью влюбленных сумел использовать сложившуюся обстановку. Под предлогом оказания помощи и защиты он проводил с обеими женщинами долгие часы. Все они свободно говорили по-английски, что позволяло им болтать на любые темы.

Хальг еще раньше усвоил английский и французский, а теперь усердно посещал семью Черони под предлогом изучения итальянского языка.

Девушка быстро разгадала подлинную причину такого рвения к занятиям, но вначале чувство, внушенное ею молодому индейцу, скорее забавляло, чем льстило ей. Хальг, с его длинными прямыми волосами, слегка приплюснутым носом и темной кожей, казался Грациэлле существом другой породы. По ее своеобразной классификации обитатели нашей планеты делились на две совершенно различные категории - люди и дикари. Хальг считался дикарем, следовательно, к нему нельзя было относиться как к человеку. Всякий компромисс исключался. Ей даже и в голову не приходила мысль о возможности какой-либо связи между дикарем, едва прикрытым звериной шкурой, и ею, итальянкой, существом якобы высшего порядка.

Однако мало-помалу Грациэлла привыкла к чертам лица и к скромной одежде своего робкого поклонника и стала видеть в нем такого же юношу, как и все остальные. Правда, и Хальг прилагал огромные усилия, чтобы девушка смотрела на него иными глазами. В один прекрасный день он предстал перед Грациэллой подстриженный, с великолепной прической на пробор. Вскоре превращение пошло еще дальше - Хальг явился одетый по-европейски. Он приобрел все, что полагается: брюки, фуфайку, башмаки на толстой подошве -

полный костюм! Конечно, одежда его была простая и грубая, но Хальг придерживался иного мнения и, с удовольствием рассматривая свое изображение в осколке зеркала, казался себе образцом элегантности.

А сколько уловок потребовалось юноше, чтобы отыскать человека, согласившегося взять на себя обязанности парикмахера, а также раздобыть этот "превосходный" костюм! Труднее всего было найти одежду, и поиски ее вряд ли увенчались бы успехом, если бы юному индейцу не удалось войти в сношения с Паттерсоном.

Ирландец торговал всем, чем угодно, и никогда не упускал возможности заработать на какой-нибудь сделке. Если даже у него и не имелось в данный момент того, что требовалось, он всегда умудрялся раздобыть нужную вещь, одной рукой давая и другой загребая, да еще попутно получая вполне законные, как он считал, комиссионные. Итак, Паттерсон нашел для Хальга костюм, на что ушли все сбережения юноши.

Но тот нимало не жалел об этом. Его жертва вполне окупилась. Отношение к нему Грациэллы резко изменилось: Хальг перестал быть дикарем и превратился в человека.

С этой минуты события стали разворачиваться с неимоверной быстротой.

Любовь расцвела буйным цветом в сердцах обоих молодых людей. Гарри Родс сказал правду: Хальг, если не принимать во внимание типовые особенности его расы, был действительно красивым парнем. Высокий, сильный, привыкший к жизни на вольном воздухе, он обладал той благородной осанкой, для которой характерны мягкие и пластичные движения. Благодаря урокам Кау-джера Хальг обладал высокоразвитым интеллектом. Черты его лица выражали доброту и искренность. Всего этого вполне хватало, чтобы тронуть сердце несчастной девушки.

С того самого дня, когда Хальг и Грациэлла, даже не обменявшись ни единым словом, почувствовали себя сообщниками, время, казалось, летело мгновенно. Какое значение имели для них бури или морозы? Непогода придавала особую прелесть их близости, так что влюбленные не только не мечтали о весне, а, наоборот, страшились ее прихода, ибо она предвещала разлуку.

Но все же весна наступила. И остальные эмигранты (в противоположность этой паре) радовались каждому вестнику весны. Лагерь ожил, как по мановению волшебной палочки. Дома и палатки опустели. Мужчины, потягиваясь, расправляли скованное тело, онемевшее за время долгого заточения, а кумушки, спеша переменить собеседниц, шныряли от одной двери к другой, наведывались друг к другу и подыскивали очередных приятельниц.

Следует заметить, что дружба между женщинами, прожившими бок о бок хотя бы две недели, - вещь невозможная!

Кароли вместе с плотниками, однажды уже помогавшими ему, использовал каждый погожий день для ремонта лодки. Но, поскольку погода часто портилась, "Уэл-Киедж" смогли спустить на воду только через три Месяца.

Кау-джер тем временем отправился на охоту с собакой Золом. Ему хотелось добыть свежего мяса для своих друзей и для больных эмигрантов. Хотя на архипелаг обрушились лютые морозы и снег покрыл равнины, а сверкающий лед увенчал вершины гор, животные, водившиеся на острове, уцелели.

Вернувшись, Кау-джер принес не только изрядное количество дичи, но и известия о четырех "отколовшихся" семьях - Ривьерах, Джимелли, Гордонах и Ивановых, обосновавшихся на расстоянии нескольких лье от лагеря.

Джимелли, Гордон и Иванов сопровождали когда-то Кау-джера и Гарри Родса во время их первого обследования острова, а Ривьер ездил в Пунта-Аренас делегатом от эмигрантов. После его возвращения четыре семьи решили поселиться вместе. Все эти славные, здоровые, уравновешенные и трудолюбивые люди, далекие и от скаредности Паттерсона и от расточительности Джона Рама, были земледельцами и жили примерно одинаковыми интересами. Труд являлся первой необходимостью для самих фермеров, их жен и детей. Они просто не умели проводить время в праздности.

Именно по этой причине они и решили уехать из бухты Скочуэлл. Еще во время разгрузки "Джонатана", когда рубили деревья для плотов, Ривьера поразили богатейшие девственные леса острова. Он снова вспомнил о них в Пунта-Аренасе, когда узнал, что придется полгода прожить на острове Осте.

Ему тотчас же пришло на ум использовать это обстоятельство для организации лесных разработок. С этой целью Ривьер приобрел необходимое оборудование и погрузил его в шлюпку. Будущее его предприятие не могло не оказаться прибыльным - леса никому не принадлежали, следовательно, древесина ничего не стоила. Оставалась проблема транспортировки, но Ривьер полагал, что она разрешится сама собою и что тес так или иначе удастся сбыть не без выгоды.

Решив осуществить задуманный план, он поделился им с Джимелли, Гордоном и Ивановым, с которыми сдружился еще на "Джонатане". Оказалось, и они тоже вынашивали почти аналогичные замыслы. Во время похода по острову с Кау-джером эмигранты высоко оценили плодородную почву. Почему бы одному из них не попытаться заняться скотоводством, а двум остальным - земледелием?

Если через полгода результаты окажутся благоприятными, ничто не заставит их уехать. Магальянес или Африка - не все ли равно, в какой стране жить, если это не родина! А в случае неудачи... ну что ж, будет затрачен только труд, это неисчерпаемое богатство людей, обладающих сильными руками и мужественным сердцем. Четверо друзей предпочитали поработать шесть месяцев впустую, лишь бы не болтаться без дела. Обрабатывая даже самую бесплодную почву, можно хотя бы сохранить здоровье...

Эти семьи, состоявшие из деловых мужчин, хозяйственных женщин, рослых и здоровых сыновей и дочерей, имели все данные, чтобы преуспеть там, где другие потерпели бы неудачу. Приняв окончательное решение и заручившись согласием и помощью Кау-джера и Хартлпула, они приступили к его выполнению.

Пока остальные переселенцы занимались переноской груза в бухту Скочуэлл, четыре семейства деятельно готовились к отъезду. Они соорудили повозку на деревянных осях со сплошными колесами, конечно, весьма примитивную, но зато вместительную и прочную. Туда погрузили провизию, семена злаков и овощей, сельскохозяйственные орудия, предметы домашнего обихода, оружие и порох - короче говоря, все, что могло потребоваться для устройства на новом месте. Захватили с собою и домашнюю птицу, а Гордоны, решившие заняться скотоводством, добавили еще кроликов, а также по нескольку пар рогатого скота, свиней и овец. Заложив, таким образом, основу будущих богатств, они отправились на север в поисках подходящего для поселения участка.

Такое место нашлось в двенадцати километрах от бухты Скочуэлл. Здесь простиралось обширное плоскогорье, отграниченное с запада густыми лесами, а с востока - долиной, где протекала быстрая река. Долина, поросшая густой травой, представляла собой великолепное пастбище. Плоскогорье же было покрыто толстым слоем чернозема, который после корчевки и вспашки сулил прекрасный урожай.

Колонисты сразу же принялись за дело. Прежде всего они построили из бревен четыре маленькие фермы, рассудив, что лучше хорошенько потрудиться, но обеспечить каждую семью отдельным домом. Это служит залогом добрых отношений в будущем.

Непогода, снег и холод не задержали строительства - ко времени посещения Кау-джера дома уже были закончены, и Ривьеры устанавливали колесо с лопастями у водопада, по которому предполагали сплавлять деревья, срубленные на плоскогорье. Джимелли и Ивановы расчищали землю, готовясь к тому времени, когда можно будет впрягать в плуг рогатый скот, для которого Гордоны уже устроили просторные загоны.

Кау-джер был просто восхищен этими людьми, обладавшими такой целеустремленностью. Он считал, что "если даже все старания этих тружеников окажутся напрасными, то их творческая активность все равно неизмеримо выше унылой пассивности других эмигрантов.

Последние, словно большие дети, радовались солнцу, пока оно светило; а как только небо заволакивалось тучами, снова скрывались в своих убежищах и жили в заточении, как и в прошлом году, выходя на воздух только в ясную погоду. В течение месяца редко выдавались погожие дни. Наступило 21 июня -

день зимнего солнцестояния в южном полушарии.

За это время, проведенное в бухте Скочуэлл, взаимоотношения эмигрантов заметно изменились. Ссоры или новые привязанности вызвали некоторые перемещения среди обитателей сборных домов. Определились и отдельные группировки - ни дать ни взять, маленькие островки, возвышавшиеся на водной глади.

Одна из таких групп состояла из Кау-джера, обоих огнеземельцев, Хартлпула и семейства Родсов. К ним тяготел экипаж "Джонатана", включая Дика и Сэнда.

Во вторую группу входили люди тоже спокойные и серьезные - четверо рабочих, законтрактованных Обществом колонизации: Смит, Райт, Лоусон и Фок, и еще человек пятнадцать рабочих, отправившихся на "Джонатане" на свой страх и риск.

Третье объединение насчитывало всего пять членов - это были японцы, жившие в молчаливом и таинственном уединении.

Вождем четвертой группы являлся Фердинанд Боваль. Этот пылкий оратор, подобно магниту, притягивал к себе около полусотни эмигрантов. Из них пятнадцать - двадцать были рабочие, остальные - земледельцы.

Пятую, немногочисленную группу возглавлял Льюис Дорик. Перед ним особенно раболепствовали матрос Кеннеди, повар Сердей и еще пять-шесть человек, выдававших себя за рабочих, хотя добрая половина из них, несомненно, входила в корпорацию профессиональных преступников. К этому воинствующему ядру присоединялись, скорее пассивно, чем активно, Лазар Черони, Джон Рам и еще с десяток безвольных алкоголиков - марионеток, пляшущих под дудку вожаков.

В шестую, и последнюю, фракцию входили все остальные переселенцы. Они также подразделялись на множество мелких ячеек, в зависимости от личных симпатий и антипатий, но в целом их объединяло полнейшее равнодушие ко всему на свете и исключительная податливость.

Все остальные были одиночки - такие, как Фриц Гросс, дошедший до последней степени отупения, братья Муры, которые из-за буйного нрава не могли ни с кем дружить больше трех дней, а также Паттерсон, ведущий странную замкнутую жизнь вместе с двумя своими приспешниками, Блэкером и Лонгом, и вступавший в контакт только с тем, от кого мог получить выгоду.

Из всех партий, если такое определение не покажется слишком претенциозным, группа Льюиса Дорика лучше других сумела использовать сложившуюся обстановку. И больше всех повезло именно ему самому.

Этот человек жил согласно своим принципам. Когда позволяла погода, он охотно посещал чужие дома и палатки. Под предлогом, что частная собственность - аморальное понятие и что все принадлежит всем и ничего -

каждому, он завладевал лучшим местом у огня и бесцеремонно присваивал все вещи, которые ему приглянулись. Тонкое чутье позволяло Дорику угадывать тех, кто мог бы дать ему резкий отпор. С ними он не связывался. Но зато слабых, нерешительных и глупых людей бывший преподаватель обирал без зазрения совести. Несчастные эмигранты, буквально терроризированные невероятной наглостью и повелительным тоном политикана-грабителя, безропотно позволяли обирать себя до нитки. Достаточно было Дорику уставиться на них своим холодным пристальным взглядом, как у тех слова застревали в горле. Никогда еще этот субъект не имел подобного успеха. Для Льюиса Дорика остров Осте стал настоящей землей обетованной!

Справедливости ради следует отметить, что он не отказывался применять свою теорию и в отношении самого себя. Если Дорик бессовестно отнимал чужое, то он во всеуслышание заявлял, что и другие вправе брать все, что принадлежало ему. Такое великодушие казалось тем более поразительным, что Дорик абсолютно ничего не имел. Хотя, судя по тому, как развертывались события, вполне можно было предположить, что его материальное положение вскоре изменится.

Последователи Дорика шли по его стопам. Не будучи столь же ловкими вымогателями, они все же стремились не отставать от своего учителя. Еще немного усилий, и к концу зимы все общественное имущество перешло бы во владение этих ярых противников частной собственности.

Кау-джер знал о всех злоупотреблениях и удивлялся странному применению принципов свободы и равенства, походивших на его собственные теории.

Воспрепятствовать тирании Дорика? Но по какому праву стал бы он вмешиваться? И на каком основании он мог защищать одних людей (которые даже не взывали о помощи!) против других, в конце концов, им подобных?

Да, кроме всего, у него хватало и собственных дел. Чем Дольше тянулась зима, тем больше становилось больных, и Кау-джер уже был не в силах справиться один. 18 июня от воспаления легких умер пятилетний ребенок. Это была третья смерть, посетившая остров Осте после кораблекрушения

"Джонатана".

Переживания Хальга также волновали Кау-джера. Он читал в сердце своего молодого друга, переполненном наивной любовью, как в раскрытой книге. Чем же все это кончится, когда эмигранты навсегда покинут архипелаг Магальянес? Неужели Хальг захочет последовать за Грациэллой? И не погибнет ли он от горя и нужды там, в чужих краях?

И как раз 18 июня Хальг вернулся после обычного посещения семьи Черони особенно встревоженный. Кау-джер даже не успел расспросить его, как юноша сам сообщил, что накануне, после его ухода, Лазар снова напился и буйствовал.

Кау-джер задумался. Если Черони пьянствует, значит, он сумел где-то раздобыть вино. Разве груз с "Джонатана" больше не охраняется командой?

Хартлпул заверил Кау-джера, что спиртные напитки по-прежнему находятся под охраной. Но, так или иначе, факт был налицо. Боцман обещал усилить бдительность.

И вот 24 июня, через три дня после солнцестояния, произошло вроде бы ничем не примечательное событие, которое, однако, впоследствии оказалось весьма значительным. В этот день стояла прекрасная погода. Легкий южный бриз расчистил небо, а небольшой морозец подсушил землю. Привлеченные бледными лучами солнца, очерчивавшего на горизонте низкую дугу, эмигранты выползли из своих жилищ.

Разумеется, Дик и Сэнд, которых вообще никакое ненастье не могло удержать дома, находились среди любителей свежего воздуха. Вместе с Марселем Норели и еще двумя мальчиками их возраста друзья затеяли игру в классы. Забыв обо всем на свете, ребята не обратили ни малейшего внимания на расположившуюся поблизости группу взрослых, которые играли в шары.

Среди игроков был и Фред Мур, давнишний враг Дика.

Случилось так, что юла взрослых покатилась в "классы" ребят. Как раз в это время Сэнд завершал самую трудную серию прыжков. Погруженный в свое занятие, он не заметил юлу и нечаянно задел ее ногой. Кто-то схватил мальчика за ухо.

- Эй ты, щенок! Поосторожнее! - произнес грубый голос.

Сэнд от боли заплакал.

Наверно, дело тем бы и кончилось, если бы не строптивый нрав Дика, заставивший его вмешаться в произошедший инцидент.

Внезапно Фреду Муру (это был он) пришлось отпустить ухо мальчика и защищаться самому - неизвестный союзник Сэнда больно ущипнул эмигранта сзади. Что ж, в бою каждый применяет свое оружие! Обернувшись, Мур столкнулся лицом к лицу с дерзким мальчишкой, уже однажды насолившим ему.

- Как? Опять ты, наглеца - воскликнул Фред Мур, протянув ручищу, чтобы наказать маленького смельчака.

Но Дик отнюдь не походил на Сэнда. Его не так-то легко было поймать.

Дик отскочил в сторону и пустился наутек. Фред Мур погнался за ним, изрыгая проклятия.

Всякий раз, когда враг уже настигал его, Дик ловко увертывался, а эмигрант, все больше распаляясь, хватал руками воздух. И все же силы оказались слишком неравными. Как ни изворачивался беглец, положение его вскоре стало безнадежным. Уж слишком были длинны ноги у Фреда Мура!

Но в то самое мгновение, когда преследователю оставалось только протянуть руку, он вдруг споткнулся и во весь рост растянулся на земле.

Воспользовавшись этим, Дик и Сэнд удрали со всех ног.

Оказалось, что Фред Мур споткнулся о палку, вернее, о костыль Марселя Норели. Чтобы вызволить друга из опасности, малыш использовал единственное доступное ему средство - бросил костыль под ноги обидчику. Радуясь удаче, он громко расхохотался, даже не подозревая, что совершил; героический поступок. Героический потому, что, лишившись возможности двигаться, обрек себя на наказание, предназначавшееся другому.

Мур в бешенстве вскочил на ноги, одним прыжком очутился возле Марселя Норели и поднял его, как перышко. Внезапно поняв истинное положение дел, мальчик перестал смеяться и пронзительно закричал. Но эмигрант, не обратив внимания на крики, уже занес огромную лапу, чтобы дать ему увесистую затрещину.

Он не успел сделать это. Кто-то незаметно подошел сзади, и, властным движением удержав его руку, осуждающе произнес:

- Что вы, господин Мур!.. Ведь это ребенок...

Фред обернулся. Кто посмел указывать ему? Он узнал Кау-джера, который подчеркнуто спокойным и порицающим тоном закончил:

- ...да еще увечный.

- Не ваше дело! - крикнул Фред Мур. - Отпустите, а то я...

Но Кау-джер, казалось, отнюдь не был расположен выполнить этот приказ.

Резким движением Мур попытался освободиться, но безуспешно: Кау-джер обладал стальной хваткой. Вне себя от ярости, эмигрант выпустил Марселя Норели и снова поднял кулак. Кау-джер только сильнее сжал плечо Мура.

Видимо, боль стала нестерпимой, и тот опустил руку; ноги у него подкосились.

Едва Кау-джер разжал пальцы, как Мур, обезумев от злости, выхватил из-за пояса большой крестьянский нож и замахнулся.

К счастью, подоспели остальные перепуганные игроки и усмирили озверевшего парня. Кау-джер смотрел на него с грустью и удивлением.

Значит, под влиянием гнева человек становится до такой степени рабом своих страстей? Ведь это существо, которое, брызжа слюной и рыча от ярости, отбивалось изо всех сил, все же оставалось человеком!

- Мы с тобой еще увидимся! - проскрежетал Фред Мур, которого крепко держали четверо здоровенных эмигрантов.

Но Кау-джер только пожал плечами и ушел, не оборачиваясь. Через минуту он уже забыл о нелепой стычке. Правильно ли он поступил, не придавая никакого значения этому случаю? В будущем ему придется убедиться, что у Фреда Мура оказалась не такая короткая память.

5. КОРАБЛЬ НА ГОРИЗОНТЕ!

В начале июля Хальг пережил неожиданное потрясение. Он обнаружил, что у него есть соперник. Тот самый Паттерсон, который по баснословной цене снабдил молодого индейца европейским костюмом, познакомился с семейством Черони и начал упорно обхаживать Грациэллу.

Это открытие привело Хальга в отчаяние. Разве мог он, восемнадцатилетний юнец, полудикарь, бороться с опытным мужчиной, обладателем богатств, казавшихся бедному огнеземельцу несметными?

Но опасения Хальга оказались напрасными. Его простодушная любовь и молодость быстро восторжествовали над всеми преимуществами ирландца. Тот только из упрямства продолжал навещать Грациэллу, ибо его явно задевало неприязненное отношение дочери и матери. Обе едва отвечали Паттерсону на поклон и делали вид, будто не замечают его.

А ловкач не унывал. Он гнул свою линию с обычным хладнокровием и настойчивостью, всегда обеспечивавшими успех всех его начинаний. Впрочем, он не преминул заручиться союзником в лице самого Лазара Черони, который оказывал ирландцу радушный прием и, казалось, одобрял его намерения в отношении Грациэллы. Оба стали закадычными друзьями и частенько уединялись для каких-то таинственных совещаний. Что могло связывать безнадежного пропойцу с прижимистым кулаком? Что общего между неисправимым кутилой и бессердечным скрягой? Все это сильно беспокоило Хальга. Черони продолжал пьянствовать и все чаще и чаще устраивал дикие сцены жене и дочери. Индеец каждый раз сообщал о его выходках Кау-джеру, а тот, в свою очередь, -

Хартлпулу. Но никто не мог установить, каким образом Лазар Черони добывает спиртное.

Палатку с алкогольными напитками стерегли днем и ночью. Шестнадцать членов экипажа дежурили по двое, сменяясь через каждые три часа. Все, включая Кеннеди и Сердея, беспрекословно подчинялись этой необходимости и выполняли все приказы боцмана так, как будто они все еще находились на корабле. Моряки составляли хоть и небольшую, но тесно сплоченную группу.

И, кроме того, у них имелись такие незаменимые помощники, как Дик и Сэнд, на которых всегда можно было положиться. Но в данном случае матросы не нуждались в их помощи. Дети, освобожденные от дежурств, пользовались неограниченной свободой и развлекались вовсю.

Однажды Дик, Сэнд и еще несколько их сверстников, играя на берегу моря, обнаружили естественную пещеру, образовавшуюся в прибрежной скале на мысу, ограничивавшем бухту Скочуэлл с востока. Вход в пещеру был обращен на юг и, следовательно, вел прямо на рифы, о которые разбился "Джонатан". Но не это обстоятельство привлекло внимание детей. Там имелось кое-что поинтереснее. В глубине пещеры находилась расщелина, переходившая через несколько метров во вторую пещеру. Она представляла собой длинную галерею, тянувшуюся под землей через весь горный массив и шедшую к третьей, верхней, пещере. Последняя выходила на северный склон скалы, откуда виднелся лагерь. К нему можно было спуститься напрямик, скользя по каменистой почве.

Эта находка пришлась весьма по вкусу юным следопытам. Ребята никому не рассказывали о своем открытии. Цепь пещер стала их царством, она принадлежала только им. Мальчики отправлялись туда крадучись и устраивали там необычайно увлекательные игры, превращаясь то в дикарей, то в робинзонов, то в разбойников...

Какие дикие вопли раздавались под подземными сводами! Какие бешеные гонки происходили в галерее, соединявшей нижнюю и верхнюю пещеры!

Однако передвигаться по этому коридору было опасно, ибо в любую минуту он мог обвалиться: в одном месте свод галереи, приподнятый всего на один метр от земли, держался лишь на каменной глыбе, которая покоилась на наклонной плоскости другого большого камня. Малейшее сотрясение могло вызвать катастрофу. Приходилось ползти на четвереньках и с величайшей осторожностью протискиваться в узкую щель между неустойчивым камнем и стенкой прохода. Но такая опасность, как бы велика она ни была в действительности, отнюдь не пугала ребят, а, наоборот, придавала особую остроту их играм.

Для Льюиса Дорика и его шайки зимовка тоже протекала весьма приятно.

Эти молодчики разрешили по-своему все социальные проблемы. Они жили в полное удовольствие, будто на завоеванной земле, и не только ни в чем себе не отказывали, но даже делали запасы на случай возможного голода в колонии.

Приходилось только удивляться долготерпению их жертв. Несмотря на то что эксплуатируемые Дориком эмигранты составляли подавляющее большинство, они, видимо, этого не сознавали, и им даже в голову не приходила мысль объединить свои разрозненные силы. Банда Дорика, наоборот, представляла довольно сплоченную группу и проводила тактику запугивания каждого колониста по отдельности. Никто не осмеливался противиться вымогательствам этих негодяев.

Около полусотни переселенцев во главе с Кароли проводили время в охоте на тюленей.

Охота на тюленей - дело трудное. Сначала нужно долго выжидать, пока осторожные животные отважатся вылезти на берег, затем мгновенно окружить, чтобы они не успели скрыться в волнах. Процедура эта небезопасна, потому что тюлени выбирают для игр самые неприступные скалы.

И все же охотники добились превосходных результатов. Вытопленный тюлений жир мог пригодиться и для освещения, и для отопления жилищ на острове Осте, а шкуры - после возвращения эмигрантов на родину -

представляли бы немалую ценность.

Но остальные переселенцы, впавшие в полнейшее уныние, не выползали на воздух, хотя жгучих морозов не было и в помине. Во время холодов, продолжавшихся с 15 июля по 15 августа, ртутный столбик не падал ниже минус двенадцати. Средняя температура равнялась пяти градусам ниже нуля.

Кау-джер сказал правду - климат в этих краях не отличался чрезмерной суровостью, и только частые дожди способствовали поддержанию постоянной промозглой сырости, вредно отражавшейся на здоровье. Обычно Кау-джер успешно боролся с болезнями, если только они не поражали уже резко ослабленный организм. В течение зимы погибло восемь человек. Между прочим, их кончина особенно огорчала Льюиса Дорика, так как умирали именно те люди, с которых он собирал наибольшую дань.

Дик и Сэнд горько оплакивали смерть Марселя Норели. Маленький калека не выдержал климата острова Осте и однажды вечером тихо, без страданий, угас.

Эти печальные события, казалось, мало волновали уцелевших эмигрантов.

Исчезновение нескольких человек почти не отразилось на жизни всего поселения. Сообщение о новой смерти только на миг выводило зимовщиков из состояния летаргии. Они как будто уже утратили интерес к жизни, и сил у них хватало только на перебранки и скандалы по любым ничтожнейшим поводам.

Частые беспричинные раздоры между колонистами наводили Кау-джера на горькие размышления. Он был слишком умен, чтобы не видеть истины, и слишком искренен, чтобы уклониться от логических выводов из сделанных наблюдений.

Но самая тягостная жизненная драма, источником которой послужил голод, разыгралась в домике, где жили Паттерсон, Лонг и Блэкер. Как уже говорилось, Блэкер, этот славный парень, страдал - по иронии судьбы -

ненасытным аппетитом. Такое болезненное состояние называется в медицине булимией.

При распределении продуктов Блэкер, как и все остальные, получил свою долю. Но из-за его невероятной прожорливости пайка, рассчитанного на четыре месяца, не хватило даже на два. И тогда начались прежние (если не более сильные) муки голода.

Если бы Блэкер смог преодолеть свою робость, он бы легко выбрался из беды. Стоило обратиться к Хартлпулу или Кау-джеру, и ему выделили бы дополнительный паек. Но парень туго соображал. Ему даже и в голову не приходило совершить такой смелый поступок. Всю жизнь Блэкер находился на самой нижней ступени социальной лестницы и давно уже смирился со своим несчастьем. Бедняга не понимал, какие силы управляют миром, и никогда не стремился как-нибудь противодействовать этим силам, дабы изменить распределение благ на земле.

Блэкер скорее умер бы голодной смертью, чем пожаловался на свою судьбу.

Но тут ему на помощь пришел Паттерсон.

Ирландец не мог не заметить, с какой быстротой его товарищ уничтожает продукты, и это обстоятельство навело его на мысль о выгодной сделке. Пока Блэкер поглощал свою долю, Паттерсон всячески ограничивал себя в пище. От скаредности он почти ничего не ел, лишая себя самого необходимого, и даже не стыдился подбирать чужие объедки.

Наконец настал день, когда у Блэкера больше ничего не осталось. Этой-то минуты и ждал Паттерсон. Под видом благодеяния он предложил продать ему за приличную цену часть накопленных продуктов. Сделка была принята с восторгом, тотчас же осуществлена и неоднократно возобновлялась - до тех пор, пока у покупателя не иссякли последние деньги. Сначала Паттерсон, ссылаясь на катастрофическое сокращение запасов, постепенно повышал цены, а когда карманы Блэкера окончательно опустели, закрыл лавочку, не обращая никакого внимания на отчаяние несчастного парня, которого обрекал на голодную смерть.

Блэкер, считая подобное положение естественным результатом все той же силы, правящей людьми, по-прежнему не осмеливался роптать. Забившись в угол, сжимая обеими руками втянутый живот, он неподвижно лежал так часами, и только судорожное подергивание лица выдавало его страдания. Паттерсон равнодушно наблюдал за товарищем. Какое значение может иметь смерть человека, у которого нет денег?!

Но в конце концов муки голода победили покорность судьбе. После многочасовой пытки Блэкер встал, покачиваясь, вышел из дому и, побродив по лагерю, куда-то исчез...

Однажды вечером Кау-джер, возвращаясь в свою палатку, чуть не наступил на распростертое тело. Он наклонился и потряс лежавшего человека за плечо.

Тот только застонал. Кау-джер дал ему несколько капель укрепляющего средства и спросил:

- Что с вами?

- Я голоден, - едва слышно прошептал Блэкер.

Кау-джер был поражен.

- Голоден? - переспросил он. - Но разве вы не получили продуктов, как все остальные?

Тогда Блэкер прерывавшимся от слабости голосом коротко поведал свою грустную историю - о болезни, вынуждавшей его непрерывно набивать желудок, о том, как у него быстро кончились припасы и как он покупал продукты у Паттерсона, а также о том, как ирландец в течение трех дней не обращал никакого внимания на его жестокие муки.

Потрясенный Кау-джер слушал этот рассказ и не верил своим ушам.

Неужели, несмотря на катастрофу и пережитые ужасы, у Паттерсона сохранилась такая немыслимая жадность? Продавец-грабитель, обменивающий на звонкую монету то, что другие люди отдали бы даром! Бессовестный торгаш, отмеривающий жизнь человеку по дням!

Кау-джер ни с кем не поделился своими мыслями. Каким бы гнусным ни казался ему поступок Паттерсона, лучше было оставить его безнаказанным, чем создавать новую причину для волнений. Кау-джер просто выдал дополнительный паек Блэкеру, заверив, что и в дальнейшем он будет получать столько, сколько требуется.

Но имя Паттерсона врезалось в память Кау-джера, и носитель этого имени стал для него прообразом всего самого отвратительного, что только может заключаться в человеческой душе. Поэтому Кау-джер ничуть не удивился, когда через два дня Хальг снова упомянул об ирландце.

Юноша возвращался после обычного свидания с Грациэллой. Едва увидев Кау-джера, он побежал ему навстречу и сразу выпалил:

- Я узнал, кто достает Лазару Черони спирт!

- Ну да! - обрадовался Кау-джер. - Кто же?

- Паттерсон.

- Паттерсон?

- Он самый! - подтвердил Хальг. - Только что я видел, как ирландец передал Лазару ром. Теперь мне понятно, почему они так сдружились!

- А ты не ошибаешься? - переспросил Кау-джер.

- Нисколько. Самое интересное, что Паттерсон не дает, а продает ром. И даже довольно дорого. Я слышал, как они торговались. Черони жаловался, что все его сбережения уплыли в карман Паттерсона.

Хальг на мгновение остановился, а затем гневно воскликнул:

- Когда у Лазара нет денег на выпивку, он способен на все. Что теперь станется с его женой и дочерью!

- Надо принять меры, - ответил Кау-джер.

И, подумав, сказал тоном легкого упрека:

- Раз уж мы начали разговор на эту тему, давай доведем его до конца. Я никогда не обсуждал с тобой твоего поведения, но знаю, о чем ты мечтаешь.

На что же ты надеешься, мой мальчик?

Потупив взор, Хальг молчал. Кау-джер продолжал:

- Скоро, может быть даже через месяц, все эти люди уйдут из нашей жизни. И Грациэлла тоже.

- Почему бы ей не остаться с нами? - возразил юноша, подняв голову.

- А как же Туллия?

- Туллия тоже может остаться.

- И ты думаешь, что она согласится покинуть мужа? - спросил Кау-джер.

Хальг убежденно произнес:

- Нужно сделать так, чтобы она согласилась.

Кау-джер с сомнением покачал головой.

- Грациэлла поможет мне уговорить Туллию! - с жаром воскликнул молодой индеец. - Она твердо решила остаться здесь, если вы разрешите. И дело не только в том, что девушка больше не в состоянии переносить жизнь с пьяницей-отцом, но еще и в том, что она очень боится кое-кого из эмигрантов.

- Боится? - удивленно повторил Кау-джер.

- Да. И прежде всего - Паттерсона. Вот уже месяц, как он крутится возле нее. И ром-то он доставал Черони лишь для того, чтобы привлечь его на свою сторону. А несколько дней назад появился еще один поклонник, по имени Сирк, из банды Дорика. Этот еще опаснее.

- Чем же он опасен?

- Куда бы ни пошла Грациэлла, он всегда на ее пути. Она не может выйти из дома, чтобы не встретить его. Он пристает к ней и говорит всякие гадости. Она пыталась поставить его на место, тогда Сирк стал ей угрожать.

Девушка очень боится его. Хорошо еще, что я здесь.

Кау-джер улыбнулся этой вспышке юношеского задора и ласковым жестом усмирил своего воспитанника.

- Успокойся, Хальг, успокойся. Очень прошу тебя сдерживаться. Гнев почти всегда бесполезен, а иногда даже вреден. Помни: насилие никогда не приводит к добру, и, кроме тех случаев, когда приходится защищаться, оно непростительно.

После этого разговора тревога Кау-джера возросла. Он понимал, что появление соперников еще больше усложнит положение семьи Черони, что Хальг, как самый давний поклонник, начнет ревновать и на этой почве могут разыграться самые непредвиденные события. Кау-джер боялся за юношу.

Ну, а что касается снабжения Черони алкоголем, то открытие Хальга не разрешало проблемы. Ведь выяснилось только одно: кто доставлял Лазару спирт. Но откуда брал его сам поставщик? Неужели Паттерсон, чья ужасная скаредность была теперь известна Кау-джеру, устроил где-нибудь тайник? Это казалось маловероятным. Если даже допустить, что ирландцу, несмотря на строгое предупреждение и наблюдение капитана Леккара, удалось погрузить на

"Джонатан" запретный товар, где смог бы он спрятать его после кораблекрушения? Нет, у Паттерсона имелась только единственная возможность

- воровать ром из корабельных запасов. Но каким образом умудрялся он проделывать это? Ведь груз с "Джонатана" охранялся днем и ночью. Кто бы ни был вором - Паттерсон или Черони, - вопрос оставался нерешенным.

Время шло. Наступило 15 сентября. Ремонт "Уэл-Киедж" закончился. К началу навигации шлюпка была готова к спуску.

День увеличивался, предвещая весеннее равноденствие. Через неделю от зимы не останется и следа.

В начале октября в лагере появилось несколько огнеземельцев. Их крайне удивило такое количество людей на острове Осте. Кораблекрушение

"Джонатана" произошло в начале зимы, когда мореплавание здесь прекращается, и поэтому никто из жителей архипелага не знал об этом событии. Теперь же, несомненно, новость распространится с невероятной быстротой.

Некоторые "цивилизаторы", вроде братьев Мур, считали необходимым утвердить свое господство над безобидными "дикарями" грубостью и насилием.

Один из братьев соблазнился даже скудным имуществом бедных кочевников.

Однажды Кау-джер услышал жалобные крики. Звала на помощь молодая индианка, которую обижал Сирк. Мерзавец пытался отнять у девушки кожаные браслеты, вообразив, что они золотые. Получив резкий отпор от Кау-джера, Сирк удалился, осыпав его бранью. Таким образом, уже два эмигранта стали явными врагами этого замечательного человека.

Кау-джера очень обрадовала встреча с друзьями-огнеземельцами, среди которых нашлись и его давние пациенты. Их услужливость, почтительность и горячая благодарность показывали, с какой любовью, чуть ли не обожанием относились они к Кау-джеру.

Однажды, это было 15 октября, Гарри Родс сказал своему новому другу:

- Теперь мне понятно, почему вы так привязаны к этому краю, где делаете столько добра, и почему вам хочется скорее вернуться к индейским племенам.

Ведь вы для них настоящее божество...

- Божество? - перебил его Кау-джер. - Почему божество? Разве недостаточно быть человеком, чтобы творить добро?

Гарри Родс не настаивал:

- Пусть так, если это определение вам не по вкусу. Могу иначе выразить свою мысль: только от вас зависело стать королем Магеллановой Земли, пока она еще оставалась свободной.

- Люди даже в состоянии дикости не нуждаются во властителе, - возразил Кау-джер. - Впрочем, теперь над Огненной Землей утверждена власть другой страны...

Последние слова Кау-джер произнес еле слышно. Он казался сильно озабоченным. Этот разговор напомнил ему всю неопределенность его положения. В ближайшем будущем ему придется расстаться с чудесной семьей Родсов, пробудившей в добровольном изгнаннике семейные инстинкты, свойственные каждому человеку. Боль предстоящей разлуки испытывала и вся семья Родсов. Им хотелось, чтобы Кау-джер поехал с ними в африканскую колонию, где его будут так же ценить, любить и почитать, как на острове Осте. Но Гарри Родс даже не решался уговаривать Кау-джера, понимая, что лишь крайне серьезные причины могли вынудить такого человека порвать с обществом. Эти странные и таинственные причины продолжали оставаться для Родса загадкой.

- Вот и кончилась зима, - сказала госпожа Родс, переводя разговор на другую тему. - И в самом деле она оказалась не такой уж лютой...

- Да, мы убедились, - прибавил ее муж, обращаясь к Кау-джеру, - что климат здесь именно таков, как вы говорили. Поэтому некоторые переселенцы не без сожаления покинут остров Осте.

- Зачем же тогда уезжать отсюда? - воскликнул юный Эдуард. - Ведь можно основать колонию и здесь, на Магеллановой Земле!

- Конечно! - засмеялся Гарри Родс. - А как же наша концессия на реке Оранжевой? И контракт с Обществом колонизации? И соглашение с правительством Португалии?

- В самом деле! - не без иронии произнес Кау-джер. - Нельзя же забывать о португальском правительстве!.. Правда, здесь у вас было бы чилийское правительство... Одно стоит другого!

- Девять месяцев тому назад... - начал Гарри Родс.

- Девять месяцев назад, - перебил его Кау-джер, - вы высадились бы на свободной земле. Но теперь проклятый договор лишил ее независимости.

Кау-джер вышел из палатки Родсов и устремил взгляд на восток, как бы ожидая появления корабля, обещанного губернатором Пунта-Аренаса.

Назначенный срок настал. Шла уже вторая половина октября. Но море оставалось пустынным.

Понятно, что задержка судна начала беспокоить потерпевших кораблекрушение. Правда, пока они еще ни в чем не испытывали недостатка.

Запасы были далеко не исчерпаны, их могло хватить еще на долгие месяцы, но всем хотелось уже прибыть на место. Часть переселенцев боялась второй зимовки на острове Осте и стала поговаривать о посылке шлюпки в Пунта-Аренас.

Мимо Кау-джера, погруженного в раздумье, прошла с вызывающим видом шумная ватага Льюиса Дорика и его приближенных. Эти люди никогда не скрывали недоброжелательного отношения к Кау-джеру, имевшему большое влияние на остальных эмигрантов, и к семье Родсов, пользовавшейся всеобщим уважением. И Кау-джер и Гарри Родс прекрасно сознавали это.

- Вот кого я предпочел бы оставить здесь, - сказал подошедший Гарри Родс. - От этой компании можно всего ожидать. Не сомневаюсь, что и в новой колонии они поднимут смуту.

Вдруг появился Хартлпул и обратился к Кау-джеру:

- Я хотел бы поговорить с вами, сударь.

- Оставляю вас... - начал Гарри Родс.

- Незачем, - прервал его Кау-джер и спросил боцмана: - Что вы хотели сказать мне, Хартлпул?

- Хочу сказать, - ответил тот, - что я выяснил насчет выпивки.

- Значит, действительно кто-то продает Лазару Черони ром из корабельных запасов?

- Так точно.

- И вы обнаружили вора?

- Даже двух - Кеннеди и Сердея.

- У вас имеются улики?

- Совершенно неопровержимые.

- Какие?

- А вот какие. С того самого дня, когда вы мне рассказали о Паттерсоне, я стал подозревать эту парочку. Черони сам не смог бы додуматься, а Паттерсон - ловкач. Вот я и поручил следить за ним.

- Кому? - осведомился Кау-джер, нахмурив брови. Ему претила всякая слежка.

- Юнгам, - ответил Хартлпул. - Этим парнишкам тоже пальца в рот не клади. Они-то и выяснили, как ларчик открывается. Ребята застигли воров на месте преступления. Вчера - Кеннеди, а сегодня утром - Сердея. Как раз в тот момент, когда те, воспользовавшись невнимательностью второго дежурного, переливали ром во фляжку Паттерсона.

Воспоминание о страданиях Туллии и Грациэллы, а также мысль о Хальге заставили Кау-джера на мгновение забыть свои вольнолюбивые принципы.

- Подлецы! - воскликнул он. - Их надо наказать!

- Я тоже так считаю, - заявил Хартлпул, - поэтому я и пришел к вам.

- А при чем тут я? Поступайте, как вы находите нужным.

Хартлпул с сомнением покачал головой.

- После гибели "Джонатана" у меня уже нет прежней власти. Эти люди не послушаются меня.

- Почему же они послушаются меня?

- Потому что вас они боятся.

Ответ боцмана поразил Кау-джера. Его боятся? Очевидно, он внушает страх только из-за своей физической силы. Неужели всегда и везде в основе всех общественных отношений лежит насилие?

- Что ж, пойдем, - угрюмо сказал он боцману и направился прямо к палатке, где находился груз с "Джонатана". Как раз в эту минуту на пост заступил Кеннеди.

- Вы не оправдали оказанного вам доверия, - строго произнес Кау-джер.

- Что вы, сударь... - смущенно пробормотал матрос.

- Да, вам нельзя доверять, - продолжал ледяным тоном Кау-джер, - с этого дня вы больше не числитесь членом экипажа "Джонатана".

- Но как же... - пытался протестовать Кеннеди.

- Думаю, незачем повторять это еще раз.

- Ну ладно уж. - И Кеннеди смиренно снял свой матросский берет.

Вдруг за спиной Кау-джера раздался чей-то голос:

- По какому праву вы приказываете этому человеку?

Кау-джер, обернувшись, увидел Льюиса Дорика, наблюдавшего вместе с Фредом Муром за произошедшей сценой.

- А по какому праву вы спрашиваете меня об этом? - гордо ответил Кау-джер.

Почувствовав поддержку, Кеннеди снова натянул берет и нагло ухмыльнулся.

- Если у меня нет такого права, я беру его сам, - отпарировал Льюис Дорик. - Стоит ли жить на необитаемом острове, чтобы подчиняться какому-то деспоту!

Деспоту?! Нашелся человек, который обвинил его, Кау-джера, в деспотизме!

- А что, неправда? Ведь этот господин привык повелевать, - вмешался Фред Мур, подчеркивая последние слова. - Он - не ровня всем остальным. То приказывает, то запрещает. Уж не король ли он на этом острове?

Дорик и Мур подошли ближе.

- Кеннеди не обязан никому подчиняться, - продолжал Дорик своим резким голосом, - и, если пожелает, снова займет свое место в команде

"Джонатана".

Кау-джер не отвечал. Противники придвинулись к нему. Он сжал кулаки.

Неужели придется применить физическую силу для самозащиты? Конечно, он не боялся таких врагов. Их было всего трое, считая Кеннеди. Могло быть и десять. Но какой позор, что мыслящее существо вынуждено употреблять для защиты те же способы, что и животное!

Однако Кау-джеру не пришлось прибегнуть к этому крайнему средству.

Гарри Родс и Хартлпул уже спешили к своему другу, готовые поддержать его.

Тотчас же Дорик, Мур и Кеннеди ретировались.

Кау-джер с грустью посмотрел им вслед. Вдруг со стороны реки раздались громкие крики. Кау-джер с друзьями бросились туда и увидели большую толпу.

Почти все эмигранты высыпали на берег. Людской водоворот, завихряясь, передвигался с места на место. Что могло вызвать такое возбуждение?

Заметив Кау-джера, из толпы выбежал один из охотников на тюленей и, размахивая руками, еще на бегу закричал:

- Корабль!.. Корабль на горизонте!..

6. СВОБОДА!

Корабль на горизонте! Никакая другая новость не смогла бы так взволновать переселенцев. Кау-джер, Гарри Родс и Хартлпул присоединились к эмигрантам, которые столпились у края восточного мыса, устремив жадные, взволнованные взоры на юг. Там виднелась узкая ленточка дыма, свидетельствовавшая о приближении парохода.

И вот на горизонте появился и стал медленно увеличиваться корпус корабля. Вскоре уже можно было разглядеть судно водоизмещением около четырехсот тонн. На гафеле развевался флаг, цвета которого пока еще не удавалось определить.

Переселенцы разочарованно переглядывались. Конечно, пароход такого малого тоннажа не сможет забрать всех сразу. Неужели это просто какое-то торговое судно, а не корабль, обещанный губернатором Пунта-Аренаса?

Волнующий вопрос вскоре разрешился. Судно приближалось на всех парах и до наступления полной темноты оказалось на расстоянии трех миль от берега.

- Чилийский корабль, - сказал Кау-джер, когда порыв ветра, развернув флаг, дал возможность разглядеть его цвета.

Спустя три четверти часа, уже в глубокой темноте, лязгание цепей, скользивших в железных клюзах, известило о том, что судно стало на якорь.

Только тогда толпа начала расходиться по домам, оживленно обсуждая важное событие.

На заре эмигранты увидели пароход, стоявший в трех кабельтовых от берега. Хартлпул заявил, что это вестовое судно чилийского военного флота.

Боцман не ошибся. Действительно это был чилийский военный корабль. В 8

часов утра капитан сошел на берег.

Встревоженные переселенцы моментально окружили его и засыпали вопросами: почему прислали такой маленький пароход? Когда их увезут отсюда? Неужели их оставят на всю жизнь на острове Осте? Капитан не знал, кому отвечать.

Выждав, пока ураган вопросов утих, он прежде всего успокоил эмигрантов.

Чили обязательно окажет им помощь. Прибытие вестового судна доказывает, что о них не забыли.

Затем он объяснил, что чилийское правительство послало военный корабль вместо обещанного спасательного судна только потому, что сначала намеревалось сделать переселенцам одно предложение, которое, возможно, заинтересует их.

И капитан, без дальнейших предисловий, тут же изложил это предложение, весьма неожиданное и странное.

Но, для того чтобы читатель мог правильно оценить замысел правительства Чили, необходимо сделать небольшое отступление.

При освоении западных и южных районов Магеллановой Земли, полученных по договору от 17 января 1881 года, правительство Чили решило сделать искусный ход, используя кораблекрушение "Джонатана" и присутствие на острове Осте множества переселенцев.

Этот договор определял, в общем, чисто теоретические права. Конечно, Аргентина не могла претендовать ни на что, кроме острова Лос Эстадос, части Патагонии и Огненной Земли, переданных под ее суверенитет. А чилийское государство было вольно поступать, как ему заблагорассудится, на своей собственной территории. Но овладеть какой-либо территорией еще недостаточно для того, чтобы воспрепятствовать другим странам отнять права у первозахватчика. Необходимо получать от этой земли какую-то выгоду, эксплуатируя ее естественные богатства - минеральные и растительные.

Необходимо населить эти края, если они необитаемы, развить там индустрию и коммерцию. Одним словом, надо еще колонизировать новые владения.

Великолепным примером этого служит колония на побережье Магелланова пролива - Пунта-Аренас, значение которой, как коммерческого центра, растет из года в год. Этот пример побудил Чили осуществить еще одну попытку: привлечь эмигрантов на острова Магеллановой Земли, перешедшие в его владения. Чили захотелось оживить эти плодородные земли, до сих пор брошенные на произвол судьбы.

И вот случилось так, что среди бесчисленных лабиринтов южных проливов, близ острова Осте, разбился большой корабль и что на острове теперь оказалось более тысячи переселенцев разных национальностей, которые, не преуспев на родине, не убоялись отправиться на поиски счастья в самые далекие уголки земного шара.

Чилийское правительство восприняло это событие как неожиданную удачу, которую нельзя упустить, и решило превратить потерпевших кораблекрушение в колонистов острова Осте. Поэтому оно и послало не транспортное, а вестовое судно, поручив капитану передать вышеуказанное предложение.

А предложение и впрямь было соблазнительным. Республика Чили полностью отказывалась от своих прав на остров Осте в пользу переселенцев, получавших эту территорию не в виде временной концессии, а в безраздельное владение, без, каких-либо ограничений или условий.

Этот ход был совершенно ясен и понятен, а также чрезвычайно ловок.

Отказываясь от острова Осте и немедленно передавая его в эксплуатацию, Чилийское государство тем самым, несомненно, привлекало колонистов и на другие острова, находившиеся в его владении, - Кларенс, Доусон, Наварино и Эрмите. Если новая колония будет процветать (что казалось вполне вероятным), все будущие колонисты, несомненно, узнают, что нечего бояться климата архипелага Магальянес. Всем станет известно о разнообразии растительности и о минеральных богатствах этого края, где пастбища и обилие рыбы благоприятствуют созданию скотоводческих ферм и рыбных промыслов. А следовательно, можно было рассчитывать и на развитие судоходства.

Пунта-Аренас, порто-франко (порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров), освобожденный от всех таможенных придирок, открытый для кораблей обоих континентов, уже обеспечил себе блестящее будущее. Основав эту колонию, Республика Чили, по существу, закрепила свои законные права на Магеллановом проливе. Имело смысл добиться аналогичного результата и в южной части архипелага. Для этой цели чилийское правительство решило пожертвовать островом Осте (жертва чисто теоретическая, поскольку он был совершенно необитаем) и не только освободить остров от какой-либо контрибуции, но даже передать его в собственность колонии, предоставив полную автономию и выделив его из своих владений. Остров становился единственной частью Магеллановой Земли, сохранявшей независимость.

Теперь оставалось выяснить лишь одно: примут ли эмигранты это предложение, согласятся ли променять африканскую концессию на остров Осте.

Чилийское правительство предлагало разрешить вопрос безотлагательно.

Вестовое судно, доставившее поручение, должно было увезти окончательный ответ. Командир судна имел все полномочия для заключения договора с представителями эмигрантов. Но ему приказали оставаться здесь не более пятнадцати суток. По истечении этого срока он должен был сняться с якоря, независимо от положительного или отрицательного ответа.

Если бы переселенцы согласились, новая республика незамедлительно получила бы права на владение территорией и смогла бы водрузить на острове свой флаг - такой, какой ей заблагорассудится.

В случае отказа правительство Чили обещало помочь репатриировать потерпевших кораблекрушение. Понятно, что вестовое судно водоизмещением в четыреста тонн не могло перевезти всех даже в Пунта-Аренас. Чилийское государство предполагало обратиться к американскому Обществу колонизации с просьбой выслать спасательное судно, для чего понадобится определенное время - ждать пришлось бы еще несколько недель.

Легко представить себе, какое впечатление произвело предложение Чили!

Переселенцы никак не ожидали чего-либо подобного! Не в силах сразу же прийти к определенному решению в таком важном деле, они сначала только недоуменно переглядывались; а затем все их помыслы обратились к единственному человеку, который, по их мнению, способен был защитить общие интересы. В едином порыве, подтверждавшем и их признательность, и осторожность, и слабость, они обернулись на запад, в сторону реки, где должна была находиться "Уэл-Киедж".

Но шлюпка исчезла. Насколько хватал взгляд, океан был пустынным.

На мгновение люди замерли от неожиданности. Потом толпа всколыхнулась, забурлила. Каждый старался отыскать того, на кого возлагалось столько надежд. Но - увы! - пришлось примириться с очевидностью. Кау-джер исчез вместе с Кароли и Хальгом.

Эмигранты были поражены. Несчастные уже привыкли во всем полагаться на этого человека, на его разум и самоотверженность. И вот в решающую минуту он бросил их на произвол судьбы. Его исчезновение произвело не меньшее впечатление, чем прибытие корабля.

Гарри Родс был тоже глубоко огорчен, но по другой причине. Он понимал, что Кау-джер покинет остров Осте в тот самый день, когда спасательное судно заберет с собой всех переселенцев. Но почему он не дождался их отъезда? Настоящие друзья так не поступают. Нельзя расстаться навсегда, не попрощавшись.

И что вызвало внезапный отъезд Кау-джера, так похожий на бегство?

Неужели появление чилийского судна?

Все предположения казались вероятными, ибо непостижимая тайна окутывала жизнь этого человека, о котором ровно ничего не знали... не знали даже, какой он национальности.

Эмигранты, огорченные тем, что их постоянный советчик исчез именно тогда, когда он был так нужен, стали медленно расходиться, на ходу обмениваясь скупыми замечаниями по поводу удивительного предложения Чили.

Никому не хотелось брать на себя ответственность за какое-либо решение.

Целую неделю удивительное предложение Чили обсуждали на все лады. Оно казалось настолько странным, что некоторые не желали принять его всерьез.

Гарри Родсу пришлось, по просьбе товарищей, обратиться к капитану за дополнительными разъяснениями, удостовериться в его полномочиях и лично убедиться в том, что Республика Чили действительно гарантирует независимость острова Осте.

Командир вестового судна употребил все свое влияние, чтобы убедить эмигрантов воспользоваться сделанным предложением. Он дал понять, какие причины побудили его правительство к такому шагу и какие выгоды сулит колонистам территория, передаваемая в их владение. Он не преминул привести в пример процветающий Пунта-Аренас и добавил, что Чили весьма выгодно оказать помощь новой колонии.

- Акт о передаче острова в вашу собственность уже заготовлен, -

закончил капитан. - Нужны только подписи.

- Чьи подписи? - спросил Гарри Родс.

- Представителей, избранных общим собранием эмигрантов.

По-видимому, в настоящее время только так и можно было действовать.

Позднее, когда колония уже сорганизуется, сами колонисты решат, нужна ли им какая-нибудь власть, и сами изберут тот или иной социальный строй. Чили ни во что не станет вмешиваться.

Чтобы читатель не удивлялся последствиям чилийского предложения, следует отдать себе полный отчет в сложившейся на острове Осте ситуации.

Кем были пассажиры, взятые на борт "Джонатана" для перевозки в бухту Лагоа? Несчастными людьми, которым поневоле пришлось эмигрировать. Не все ли равно, где им обосноваться, ежели кто-то будет печься об их будущем, а условия существования будут вполне благоприятными?

С момента их высадки на остров Осте прошла целая зима. Эмигранты убедились, что холода здесь не такие уж лютые, а теплая погода наступает даже раньше и сохраняется дольше, чем в некоторых краях, расположенных ближе к экватору.

В смысле безопасности сравнение оказывалось также не в пользу бухты Лагоа, граничащей с английской территорией, рекой Оранжевой и дикими кафрскими племенами. Конечно, эмигранты были осведомлены об этом грозном соседстве еще до отплытия, но теперь, когда им представилась возможность поселиться на необитаемом острове, полное отсутствие каких бы то ни было опасностей приобретало в их глазах особое значение.

Кроме того. Общество колонизации получило южноафриканскую концессию лишь на непродолжительный срок, и правительство Португалии не собиралось отказываться от своих прав в пользу будущих колонистов. Здесь же, на Магеллановой Земле, эмигранты, наоборот, обретали неограниченные права и свободу, и тем самым остров Осте, переходивший в их собственность, поднимался до ранга суверенного государства.

Имело значение и то обстоятельство, что если эмигранты останутся на острове Осте, им больше уж не придется пускаться в плавание. И, наконец, следовало учесть, что чилийское правительство было крайне заинтересовано в судьбе колонии. Будет установлено регулярное сообщение с Пунта-Аренасом.

На побережье Магелланова пролива и на других островах архипелага возникнут фактории. Когда организуются рыбные промыслы, начнется торговля с Фолклендскими островами. Не исключено, что в ближайшем будущем и Аргентина займется своими владениями на Огненной Земле и создаст там поселения, соперничающие с Пунта-Аренасом, или же учредит свою колониальную столицу, подобно столице чилийских колоний на острове Брансвик (в дальнейшем так и произошло: на побережье пролива Бигл возникло аргентинское поселение Ушуайя (прим.авт.)).

Все эти доводы были настолько вескими, что в конце концов победили.

После долгих разговоров выяснилось, что большинство эмигрантов склонно принять предложение Чили.

Приходилось еще раз пожалеть, что Кау-джер так не вовремя покинул остров Осте. Ведь, кроме него, никто не мог дать разумный совет. Вполне вероятно, что он счел бы необходимым согласиться на предложение, которое восстанавливало независимость одного из одиннадцати больших островов архипелага Магальянес. У Гарри Родса, например, не было ни малейшего сомнения в том, что Кау-джер высказал бы именно такое мнение и что к его словам прислушалось бы большинство эмигрантов.

Сам же Гарри Родс принял аналогичное решение, которое (наверно, единственный раз!) совпало с мнением Фердинанда Боваля, проводившего активнейшую пропаганду за принятие предложения Чили. На что же надеялся бывший адвокат? Неужели он мечтал осуществить свои теории на практике? А в самом деле, какой редкий случай представлялся ему! Каким великолепным полем для экспериментов являлись эти неискушенные в политике люди, которые, как в древние времена, получали в безраздельное владение землю, принадлежавшую отныне всем и никому в отдельности.

Поэтому Боваль буквально лез из кожи, переходя от одной, группы к другой, то и дело доказывая правильность своих теорий. Сколько красноречивых слов израсходовал этот человек!

Срок, установленный чилийским правительством, истекал, и наконец настал день голосования. В назначенное время, 30 октября, корабль должен был сняться с якоря, и, в случае отказа эмигрантов, все права на остров Осте сохранялись за Чили.

Общее собрание происходило 26 октября. В голосовании приняли участие все совершеннолетние переселенцы - восемьсот двадцать четыре человека.

Часть эмигрантов состояла из женщин, детей и молодежи, не достигшей двадцати одного года, а несколько семейств - Гордоны, Ривьеры, Джимелли и Ивановы - отсутствовали.

Подсчет голосов показал, что семьсот девяносто два бюллетеня, то есть подавляющее большинство, было подано за принятие предложения Чили. Против него голосовало только тридцать два человека, придерживавшихся первоначального плана и желавших отправиться в бухту Лагоа. Им пришлось подчиниться решению большинства.

Затем приступили к избранию трех представителей для подписания договора. При этом блистательного успеха добился Фердинанд Боваль.

Наконец-то его усилия принесли долгожданные плоды! Он оказался избранным, но переселенцы присоединили к нему Гарри Родса и Хартлпула.

В тот же день три представителя от эмигрантов и капитан от имени правительства Чили подписали соглашение, смысл которого был чрезвычайно прост. Текст состоял всего из нескольких строчек и не давал повода для каких-либо кривотолков.

Сразу же на берегу был поднят остельский флаг - белый с красным, и чилийский корабль салютовал ему двадцатью одним пушечным залпом. Впервые взвившийся на древке, весело реявший на ветру флаг возвещал миру о рождении свободной страны.

7. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НОВОГО ГОСУДАРСТВА

На рассвете следующего дня вестовое судно снялось с якоря и через несколько минут скрылось за мысом. На нем уехало десять из пятнадцати уцелевших матросов с "Джонатана". Остальные, в том числе Кеннеди, Сердей и боцман Хартлпул, предпочли остаться на острове.

У Кеннеди и Сердея имелись для этого одни и те же причины: о них уже шла худая молва, и капитаны неохотно нанимали их на корабли. Здесь же оба приятеля рассчитывали на легкую и беззаботную жизнь, понимая, что в новом государстве строгие законы будут введены еще не скоро. А боцмана и еще двух матросов, людей необеспеченных и одиноких, привлекало независимое существование в новой стране, где они надеялись разбогатеть, превратившись из моряков дальнего плавания в самых обычных рыбаков.

Не успел корабль скрыться из виду, как все волнения уже улеглись, и обрадованные эмигранты бросились поздравлять друг друга. Казалось, будто они завершили какое-то трудное и важное дело, хотя в действительности все трудности были еще впереди.

Обычно всякие народные празднества сопровождаются обильной выпивкой.

Поэтому все единодушно решили, что сегодня не грех и угоститься; и в то время как хозяйки отправились к своим плитам и кастрюлям, мужчины поспешили в палатку, где находился корабельный груз.

Само собой разумеется, что после провозглашения независимости острова Осте груз этот больше не охранялся. Теперь, когда поселение эмигрантов возвысилось до ранга самостоятельного государства, никто, кроме представителей государственной власти, не имел права распоряжаться государственным имуществом. Впрочем, и охранять это имущество тоже было некому, поскольку большая часть матросов, выполнявших эту обязанность, уехала с острова.

С шутками и прибаутками новые колонисты вышибли дно у бочонка и уже собрались разливать вино, как вдруг кому-то пришла в голову удивительнейшая мысль: ведь ром принадлежит всем! Он - общий. Почему же в таком случае не распределить его сразу, весь, до последней капли?

Предложение приняли с восторгом, не считая робких протестов нескольких разумных переселенцев, и порешили, что каждый мужчина получит по целой порции, а женщины и дети - по полпорции. И тут же, в обстановке радостного возбуждения, раздали ром. Главы семейства получили причитавшуюся на всю семью долю.

К вечеру празднество было в полном разгаре. Забылись прежние распри.

Все колонисты побратались между собой. Нашелся даже любитель-аккордеонист, и начался настоящий бал. Одна за другой закружились пары. Остальные наблюдали за танцующими, потягивая вино.

Лазар Черони, конечно, тоже был тут как тут. С шести часов вечера он уже не держался на ногах, но все еще продолжал прикладываться к фляжке с ромом. Туллия и Грациэлла предчувствовали, что для них праздник кончится плохо.

И еще один эмигрант, забившийся в темный уголок, наливал себе стакан за стаканом. Но ужасный яд, отравивший душу этого человека, иногда помогал ему обрести хоть на время былой талант. Внезапно раздались звуки божественной музыки. Танцы прекратились... Фриц Гросс играл долго, несколько часов, импровизируя под влиянием охватившего его вдохновения.

Его окружили сотни лиц, смотревших на него во все глаза. Эмигранты застыли на месте, широко открыв рты, будто поглощая поток звуков, лившихся из-под волшебного смычка.

Но самым внимательным, самым увлеченным слушателем был один ребенок.

Звуки непостижимой красоты явились для Сэнда откровением. Он чуть ли не впервые узнал, что на свете существует музыка, и с дрожью в сердце проникал в неведомую дотоле сферу. Стоя против музыканта, мальчик застыл словно изваяние. Его очарованную душу пронизывало острое ощущение волнующего счастья.

Какими словами описать эту необычайную картину? Какое-то огромное, нелепое существо, почти потерявшее человеческий облик, опустив голову на грудь и закрыв глаза, с исступлением водило смычком по струнам.

Колеблющееся пламя коптящих факелов резко очерчивало контуры его фигуры на фоне непроглядной ночи. А перед музыкантом - застывший в экстазе ребенок и чуть поодаль - молчаливая, чуть различимая толпа, чье присутствие угадывалось только в те мгновения, когда под порывами ветра ярко вспыхивал огонь факелов. Тогда внезапно из мрака проступали какие-нибудь отдельные черты лица: там - нос - тут - лоб... или подбородок. И тотчас же темнота снова стирала все. А над толпой то взмывали к звездам, то угасали в ночи нежные и могучие звуки скрипки.

Около полуночи Фриц Гросс выронил смычок и погрузился в тяжелый сон.

Эмигранты начали медленно расходиться по домам.

А на следующий день все эти ночные впечатления, навеянные неземной музыкой, уже испарились. Попойка возобновилась, и казалось, что кончится она только тогда, когда иссякнут крепкие напитки.

Через два дня после ухода вестового судна, когда переселенцы еще веселились вовсю, к острову причалила "Уэл-Киедж". Никто будто и не заметил, что шлюпка отсутствовала две недели, и возвратившихся встретили так, словно они никуда и не уезжали. Кау-джер никак не мог понять, что здесь произошло, что означал незнакомый флаг, водруженный на берегу, и чему так радуются переселенцы?

В нескольких словах Гарри Родс и Хартлпул ввели его в курс последних событий. Кау-джер выслушал их рассказ с глубоким волнением. Неуемная радость преобразила его лицо. Так значит, на архипелаге Магальянес еще уцелела частица свободной земли!

Однако он не упомянул о причинах, побудивших его уехать. Разве мог Кау-джер объяснить Гарри Родсу, почему, решив навсегда порвать все связи с цивилизованным миром, он скрылся, полагая, что командир вестового судна уполномочен утвердить на острове Осте власть Чили? Как объяснить Родсу, почему он выжидал ухода корабля в глубине одной из бухт полуострова Харди?

Впрочем, друзья, обрадованные встречей, ни о чем не расспрашивали Кау-джера. Для Гарри Родса и Хартлпула одно присутствие этого хладнокровного и энергичного человека, обладавшего безграничной добротой и обширными познаниями, представляло немалую моральную поддержку, так как их вера в будущее была сильно поколеблена безрассудным поведением переселенцев.

- ...Несчастные восприняли дарованную им независимость как право напиваться допьяна, - закончил свой рассказ Гарри Родс. - Они как будто и не помышляют о создании какой-то организации и установлении определенной власти.

- Ну что ж, это вполне простительно, - добродушно отозвался Кау-джер. -

Ведь до сих пор они были полностью лишены развлечений. Когда протрезвеют, они займутся серьезными вещами. Что же касается установления власти, признаюсь, я и сам не вижу в этом никакой необходимости.

- Но кто-то должен навести здесь порядок, - возразил Гарри Родс.

- Чепуха! - заявил Кау-джер. - Порядок установится сам собой.

- Однако, если судить по прошлому... - продолжал Гарри Родс.

- Что было, то прошло, - решительно прервал его Кау-джер. - Вчера ваши товарищи по несчастью еще чувствовали себя гражданами Америки или Европы.

А теперь они остельцы. Это большая разница.

- Значит, вы считаете, что они...

- Пусть они живут на острове спокойно, раз это их земля. Эмигрантам повезло, ибо здесь нет никаких законов. И незачем создавать их. Если бы не предвзятые идеи, сложившиеся в результате векового рабства, люди всегда договорились бы между собой. Земля предлагает человечеству свои щедрые дары. Пусть оно черпает их по мере сил и возможностей и пусть наслаждается равномерным, братским и справедливым распределением земных богатств. К чему ограничивать это законами?

Гарри Родс, видимо, не разделял оптимистических взглядов Кау-джера, однако ничего не возразил. В разговор вмешался Хартлпул:

- Но, поскольку братские чувства этих парней проявились пока что только в общих попойках, мы решили спрятать от них оружие и порох.

Общество колонизации погрузило на "Джонатана" шестьдесят ружей, несколько бочонков с порохом, пули и патроны, чтобы в бухте Лагоа эмигранты могли охотиться и защищаться от соседних диких племен. Никто и не вспомнил об этом оружии, кроме Хартлпула. Воспользовавшись общей суматохой, боцман решил спрятать его в пещерах, о которых рассказал ему Дик. В первую же ночь празднеств он, с помощью Гарри Родса и обоих юнг, перенес ружья и боеприпасы в верхнюю пещеру и завалил грудой ветвей. С этой минуты Хартлпул почувствовал себя спокойнее. Кау-джер одобрил предусмотрительность боцмана.

- Правильно сделали, Хартлпул, - сказал он. - Пусть сначала все войдет в привычную колею. Впрочем, здесь, на острове, людям ни к чему огнестрельное оружие.

- Да у них его и нет, - ответил боцман. - Общество колонизации строго следило за эмигрантами. При посадке их обыскивали, проверяли багаж и отбирали огнестрельное оружие. А то, что спрятано в пещере, никто не отыщет, так что...

Вдруг Хартлпул остановился, как бы вспомнив о чем-то, и воскликнул:

- Тысяча чертей! Ведь у них все-таки осталось кое-что, раз мы нашли только сорок восемь ружей из шестидесяти. Сначала я подумал, что произошла какая-то ошибка, но теперь припоминаю, что эти двенадцать недостающих ружей взяли с собой Ривьеры и их друзья. К счастью, это надежные люди, так что опасаться нечего.

- Осталась другая угроза, - заметил Гарри Родс. - Алкоголь. Сейчас все эмигранты обнимаются и целуются, но это ненадолго. Лазар Черони распоясался окончательно. Пока вы, Кау-джер, отсутствовали, я вынужден был вмешиваться в его семейные дела, иначе он прикончил бы свою жену.

- Чудовище! - сказал Кау-джер.

- Такое же, как все пьяницы... Во всяком случае, обеим женщинам повезло, что вернулся Хальг. Да, кстати, как поживает наш юный дикарь?

- Что вам сказать? Вы ведь знаете его душевное состояние и сами понимаете, что Хальг уехал отсюда крайне неохотно. Мне пришлось дать ему слово, что мы вернемся. Поскольку семья Черони остается на острове, положение вещей, конечно, значительно упрощается. Но, с другой стороны, все усложняется пьянством отца Грациэллы. Будем надеяться, что, когда запасы рома истощатся, он утихомирится.

Пока друзья обсуждали его судьбу, Хальг, оставив "Уэл-Киедж" на попечении отца, бросился к любимой девушке. Какая это была радостная встреча! Правда, вскоре радость сменилась печалью. Грациэлла рассказала о новых пытках, которым Лазар подвергал семью. Ко всем прежним бедам прибавилось еще ухаживание подлого Паттерсона, а главное, грубые приставания Сирка, так, что теперь девушка не могла шагу ступить, чтобы не столкнуться с этим подонком, способным на любую пакость. Хальг, слушая Грациэллу, дрожал от негодования.

Лазар Черона громко храпел в углу палатки, отсыпаясь после очередной пьянки. Надеяться на его исправление уже не приходилось.

К этому времени праздник превращался в свою противоположность. Веселое, благодушное настроение исчезло. На некоторых физиономиях появилось злобное выражение. Ром оказывал свое действие.

Утром многие колонисты проснулись с тяжелой головой и снова потянулись к стакану. Постепенно на смену первому приятному опьянению пришло тяжкое похмелье, которое в дальнейшем грозило перейти в настоящее буйство.

Некоторые эмигранты, почувствовав надвигавшуюся опасность, стали выходить из игры. Вскоре к ним вернулся здравый смысл, заставивший их задуматься о дальнейшем.

Это была трудная, но вполне разрешимая проблема. На территории острова, равной почти двумстам квадратным километрам, где было немало плодородных земель, лесов и пастбищ, могла прокормиться не только ничтожная кучка потерпевших кораблекрушение, а целая армия людей, правда, при условии, что они расселятся по всему острову, а не осядут лишь в бухте Скочуэлл. У колонистов было вполне достаточно и сельскохозяйственных орудий, и семян для посева, и саженцев. Подавляющее большинство эмигрантов и прежде занималось земледелием, так что дело это было привычное и не представляло для них никакой трудности. Конечно, вначале будет чувствоваться нехватка домашнего скота, но со временем, благодаря помощи чилийского правительства, из Патагонии, из аргентинских пампасов, с бескрайних равнин Огненной Земли и даже с Фолклендских островов сюда доставят, коров, лошадей и овец. Таким образом, в принципе - никаких препятствий для успешного развития колонии; при условии, конечно, если колонисты приложат максимум усилий.

Но, к сожалению, лишь немногие сознавали, что необходимо сразу же приступить к работе. Люди эти (а прежде других Паттерсон), не теряя времени, отправились к палатке с корабельным грузом и отобрали нужные им предметы. Одни взяли лопаты, кирки и косы; другие - все необходимое для разведения скота; третьи - топоры и пилы для лесных разработок, и т.д.

Затем колонисты впряглись в самодельные повозки и двинулись на поиски подходящих земельных участков.

Паттерсон остался на прежнем месте, на берегу реки. С помощью Лонга и Блэкера (последний, несмотря на печальный опыт, все еще жил у ирландца) он огородил участок земли, которым завладел с самого начала по праву первого захвата, и обнес его с трех сторон изгородью из толстых кольев. Четвертая сторона граничила с рекой. Затем все трое вскопали землю, разделали грядки и засеяли семенами овощей. Паттерсон надумал заняться огородничеством.

После двухдневного пьяного веселья те переселенцы, которые раньше других почувствовали, что празднества в честь получения независимости слишком затянулись, постепенно стали приходить в себя. Вскоре они обнаружили, что кое-кто из их товарищей уже успел обеспечить себя нужными материалами и инструментом, привезенными "Джонатаном". Но поскольку на складе было всего еще вдоволь, то и последующие группы колонистов взяли себе не только все необходимое, но и кое-что лишнее - про запас.

Мало-помалу веселая компания распадалась. Ежедневно новые и новые вереницы нагруженных людей отправлялись в глубь острова. Вскоре почти все колонисты покинули бухту Скочуэлл, кто толкая перед собой грубо сколоченную тачку, кто сам навьюченный, как осел. Уходили в одиночку или вместе с женами и детьми.

Корабельные запасы понемногу стали таять. Опоздавшие уже не могли рассчитывать на богатый выбор. Правда, продуктов было еще много, потому что из-за трудностей перевозки эмигранты брали провизию в обрез. Но с сельскохозяйственным инвентарем дело обстояло гораздо хуже. Более чем тремстам колонистам не досталось ни домашних животных, ни птицы. Пришлось им удовольствоваться лишь орудиями для обработки земли, забракованными первыми ушедшими партиями.

Последним опоздавшим не повезло и с земельными участками. Напрасно исколесили они весь остров - все хорошие земли были уже заняты.

Через шесть недель после отплытия рассыльного судна из лагеря ушли почти все эмигранты, способные владеть лопатой и киркой. Теперь в поселении насчитывался всего восемьдесят один житель. Люди эти, в силу прежних занятий, не могли приспособиться к нынешним условиям, и многие из них вынуждены были влачить жалкое существование.

Все они (за исключением Паттерсона да еще десятка крестьян, задержавшихся в лагере из-за болезни) были горожанами. Среди них находились Джон Рам, Боваль, семья Родсов, Дорик, Фриц Гросс, Лонг и Блэкер, семья Черони, пять моряков - Кеннеди, повар Сердей, боцман и двое юнг, - а также сорок три рабочих или причислявших себя к таковым, упорно отказывавшиеся от крестьянского труда. И, наконец, Кау-джер и оба индейца

- Хальг и Кароли.

Три друга продолжали жить на левом берегу реки, у устья которой, в глубине бухты, укрытая от морских бурь, стояла на якоре "Уэл-Киедж". Ничто не изменилось в их жизни, разве только то, что из простой индейской хижины, плохо защищавшей от непогоды, они перебрались в настоящий, деревянный дом. Теперь, когда Кау-джера уже не волновал вопрос об отъезде с острова, ему хотелось устроиться как-то поудобнее.

Итак, Кау-джер решил больше не возвращаться на остров Исла-Нуэва. Раз эта земля свободна, он останется здесь до конца своих дней. Такое решение, полностью отвечавшее желаниям Хальга, привело юношу в полный восторг. Что же касается Кароли, то он, как всегда, беспрекословно подчинился своему другу, хотя на новом месте его заработки лоцмана значительно сократились.

Но Кау-джер учел это обстоятельство. На острове Осте вполне можно было прожить охотой и рыбной ловлей. А если бы этот источник существования оказался недостаточным, не исключались и другие возможности. Во всяком случае, Кау-джер, не желая никому быть обязанным, категорически отказался от предназначенной ему доли продуктов, но взял себе сборный дом.

Теперь, когда эмигранты разбрелись по всему острову, многие дома пустовали. Один из них перенесли по частям на левый берег и за несколько дней отстроили заново.

Когда дом был готов, Кароли и Хальг отправились на остров Исла-Нуэва и через три недели привезли оттуда все имущество. На обратном пути они встретили судно, нуждавшееся в лоцмане. Проводка несколько задержала индейцев, но зато они обеспечили себя продуктами и порохом на всю зиму.

Затем жизнь вошла в обычную колею. Кароли и Хальг ловили рыбу и добывали соль, необходимую для консервирования мяса и рыбы, а Кау-джер охотился.

При этом он исходил остров вдоль и поперек, побывал почти у всех колонистов и убедился, что с самого начала они оказались в разном положении. Зависело ли это от врожденного мужества, от предприимчивости, от случайной удачи или от работоспособности переселенцев, трудно было сказать. Так или иначе, уже теперь четко определились достижения одних и неудачи других.

У четырех семейств, первыми приступивших к работе, дела процветали. Это объяснялось, видимо, тем, что за это время они успели приобрести нужный опыт. Лесопильня Ривьеров работала полным ходом, и пиленого леса накопилось столько, что хватило бы на загрузку двух-трех больших кораблей.

Жермен Ривьер встретил Кау-джера очень сердечно, расспросил о событиях в лагере и пожалел, что не участвовал в выборах правительства колонии.

Интересно, какую же организацию приняло большинство? Кого избрали губернатором?

К своему разочарованию, Ривьер узнал, что никаких событий, кроме упомянутых, не произошло. Просто эмигранты постепенно рассеялись по всему острову, даже не позаботившись об организации управления колонии. Но еще больше поразило Жермена Ривьера то, что его собеседник, к которому он испытывал глубочайшее уважение, казалось, одобрял их беспечность.

Колонист показал Кау-джеру штабеля досок, высившиеся вдоль берега:

- А мой лес? Если нет государственной организации, кому же я смогу сбывать его?

- Этим займется тот, кому это будет выгодно. Но я не беспокоюсь за вас.

Убежден, что вы и сами сумеете сбыть свой лес.

- Каждый хочет получить вознаграждение за свой труд, - ответил Ривьер,

- и если на острове Осте мне не повезет, я уеду. Поищу такие края, где легче заработать на жизнь. Добраться туда я сумею, как вы сказали, сам. И другие уедут вместе со мною. А у кого не хватит сил, тем останется только протянуть ноги.

- Оказывается, вы честолюбивы, господин Ривьер!

- Да уж иначе я не стал бы так лезть из кожи! - ответил Ривьер.

- А вообще стоит ли лезть из кожи?

- Еще бы. Если бы люди работали вполсилы, земля и поныне оставалась бы такой же, какой была в самом начале своего возникновения, и прогресс был бы пустым словом.

- Прогресс! - с горечью усмехнулся Кау-джер. - Он совершается в пользу очень немногих...

- Самых разумных и энергичных.

- В ущерб большинству людей.

- Людей ленивых и слабовольных. Эти всегда гибнут в борьбе за существование. При разумной власти они хотя и будут бедствовать, но все же сохранят жизнь, а предоставленные самим себе умрут голодной смертью.

Жюль Верн - Кораблекрушение Джонатана. 2 часть., читать текст

См. также Жюль Верн (Jules Verne) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Кораблекрушение Джонатана. 3 часть.
- Для того чтобы выжить, нужно не так уж много! - Хм... Особенно много...

Кораблекрушение Джонатана. 4 часть.
Наконец-то кончилось бездействие! Они еще годны на что-то! Они еще смо...