СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Джозеф Редьярд Киплинг
«Старая Англия - СТАРИКИ В ПЕВНСЕЕ»

"Старая Англия - СТАРИКИ В ПЕВНСЕЕ"

Перевод А. А. Энквист.

- В этой истории речь не коснется ни обезьян, ни дьяволов, - понизив голос, продолжал сэр Ричард. - Я расскажу вам о Жильбере Орлином, о рыцаре, отважнее, искуснее или смелее которого никогда не бывало на свете. И запомните, в те времена он был уже стар, очень стар.

- Когда именно? - спросил Ден.

- Когда мы вернулись после плавания с Виттой.

- А что вы сделали с вашим золотом? - спросил Ден.

- Погоди. Кольчуга делается кольцо за кольцом. В свое время расскажу обо всем. Золото мы отвезли в Певнсей на лошадях. Три раза возвращались мы за ним; потом спрятали его в северную комнату над большим залом певнсейского замка, туда, где зимой ночевал де Аквила. Он сидел на своей постели, точно маленький белый сокол, и, пока мы рассказывали ему о наших приключениях, быстро поворачивал свою голову то в одну, то в другую сторону. Джехан Краб, старый суровый воин, охранял лестницу, но де Аквила приказал ему уйти, ждать подле нижней ступени, и опустил над дверью обе кожаные занавеси. Именно Джехана де Аквила прислал к нам с лошадьми, и Джехан один навьючивал на них золото. Когда мы окончили наш рассказ, де Аквила поведал нам о том, что совершилось в Англии; ведь мы точно проснулись после годичного сна. Красный король умер; вы помните? Его убили в тот день, когда мы отплыли, и Генрих, его младший брат, взошел на английский престол, устранив Роберта Нормандского. Точно так же поступил с ним и Красный король после смерти нашего великого Завоевателя. По словам Орлиного, Роберт обезумел при мысли, что он дважды утратил королевский сан, и выслал против Англии армию; около Портсмута его воинов оттеснили обратно к их кораблям. Случись это немного раньше, галера Витта попала бы в бой.

- Теперь, - сказал де Аквила, - добрая половина северных и западных крупных баронов против короля; их войска рассыпаны между Сальсбери и Шрьюсбери; другая половина ждет, как повернется дело. Многие говорят, что Генрих им по душе, потому что он женился на англичанке, и она уговорила его вернуть нашим саксонцам старинные законы. (Лучше ехать на лошади со знакомыми удилами, считаю я.) Однако это только плащ, прикрывающий их фальшь. - Де Аквила пощелкал суставами пальцев над столом, где было разлито вино, и продолжал:

- Завоеватель одарил нас, баронов-норманнов, прекрасной английской землей. Я тоже получил свою долю, - прибавил он, ударив Гуга по плечу. - Что же вышло? Теперь они сущие принцы и в Англии и в Нормандии, псы, которые ставят лапу в одно корыто и обоими глазами смотрят на другое. Роберт Нормандский послал им сказать, что, если они не будут сражаться за него в Англии, он разграбит их земли в Нормандии и лишит их владений в этой стране. Поэтому восстал Клэр, восстал Фиц Осборн, восстал Монгомери, которого наш Завоеватель сделал английским графом. Даже д'Арси вышел на поле брани со своими людьми, а ведь его отца я помню маленьким, придорожным воробьем подле Каэна. Если победит Генрих, бароны могут бежать в Нормандию; там Роберт примет их. Если Генрих проиграет борьбу, Роберт подарит им большие земли в Англии. О, пади чума на Нормандию, она будет много-много лет проклятием для нашей Англии.

- Аминь, - произнес Гуг. - Но как вы думаете, война захватит и наши области?

- С севера она не придет к нам, - ответил де Аквила. - Но море всегда открыто. Если бароны одержат верх, Роберт, наверное, пришлет в Англию другую армию, и тогда, я думаю, он высадится в том же месте, где высадился его отец, Завоеватель. На славный рынок пригнали вы ваших свиней! Половина Англии охвачена пожаром и везде достаточно золота, - сказал он и толкнул ногой золотые брусья, лежавшие под столом. - Благодаря ему можно поднять каждый меч крещеного мира.

- Что же делать? - спросил Гуг. - У меня нет хранилища в Даллингтоне, а, если мы его зароем, кому доверить?

- Мне, - сказал де Аквила. - Стены Певнсея крепки. Никто, кроме Джехана, - а он мой преданный пес, - не знает, что спрятано в замке. - Он отодвинул занавеску на стрельчатом окне и показал навес над колодцем, устроенном в толще стены.

- Я устроил этот колодец для питьевой воды, - сказал де Аквила, - но вода оказалась соленой, и ее уровень понижается и повышается вместе с отливом или приливом. Слушайте!.. - Мы услышали, как вода шипела и свистела на дне. - Пригодится? - спросил он.

- Должен пригодиться, - ответил Гуг. - Наши жизни в твоих руках.

- Итак, мы опустили в колодец все золото, оставили только небольшой ящик подле постели де Аквила, как для того, чтобы Орлиный мог наслаждаться весом и цветом золота, так и для расплаты за разные вещи, которые могли нам понадобиться.

Утром, раньше, чем мы с Гугом направились каждый к своему замку, де Аквила сказал нам: "Я не прощаюсь с вами, потому что вы вернетесь сюда и останетесь здесь. Не из любви ко мне, не от печали, а просто вы пожелаете быть с вашим золотом. Берегитесь, - смеясь, прибавил он, - пожалуй, я с его помощью сделаюсь папой. Не доверяйте мне... Лучше вернитесь".

Сэр Ричард замолчал и грустно улыбнулся.

- Через неделю мы уехали из наших замков, из замков, которые "были нашими".

- Вы нашли здоровыми ваших детей? - спросила Уна.

- Мои сыновья были молоды. Земли и владение по праву принадлежат молодым. - Сэр Ричард говорил про себя. - Если бы мы отобрали у них замки, их сердца разбились бы. Молодые люди радостно встретили нас, но мы видели, мы с Гугом видели, что наши дни прошли. Я сделался калекой, он потерял руку. Так-то!.. - рыцарь покачал головой. - Вот, - он усилил голос, - мы и уехали в Певнсей.

- Как жаль, - сказала Уна; ей казалось, что рыцарь сильно опечален.

- Маленькая девушка, все это давно прошло. Они были молоды, мы стары. Мы предоставили им управлять замками. "Ага, - крикнул де Аквила из своего стрельчатого окна, когда мы соскочили с седел. - Назад вернулись, старые лисицы?" Но, когда мы вошли в его комнату над залом, он обнял нас и сказал: "Добро пожаловать, пришельцы; добро пожаловать, бедные пришельцы". Итак, мы стали невероятно богаты и совершенно одиноки. Да, совсем одиноки.

- Что же вы делали? - спросил Ден.

- Мы ждали Роберта Нормандского, - сказал рыцарь. - Де Аквила походил на Витту. Он не терпел праздности. В хорошую погоду мы ездили охотиться между Бекслеем и Кекмиром, иногда с соколами, иногда с собаками; прекрасные зайцы водятся в низинах, но мы всегда поглядывали на море в ожидании нормандского флота. В плохую погоду де Аквила расхаживал по вышке своей башни, хмурился на дождь, указывал то туда, то сюда. Он досадовал на то, что корабль Витты пришел и ушел так, что он не знал об этом. Когда ветер стихал и корабли бросали якоря возле пристани, он отправлялся в гавань, опирался на свой меч и, стоя подле груды дурно пахнущей рыбы, спрашивал у моряков, не слышно ли чего-нибудь из Франции. Значит, одним глазом он наблюдал за морем, другим за сушей, ожидая сведений о войне Генриха с баронами.

Жонглеры, арфисты, разносчики, продавцы вина, священники и другие бродячие люди приносили ему известия, и, хотя де Аквила был довольно скрытен в мелочах, он, если их вести ему не нравились, не обращая внимания ни на время, ни на место, ни на окружающих, ругал нашего короля, называл его безумцем или глупым ребенком. Нередко я слышал, как, стоя подле рыбачьих лодок, он громко говорил: "Будь я королем Англии, я сделал бы то-то и то-то". Когда я выходил из замка, чтобы посмотреть, сложены ли и сухи ли сторожевые костры, он кричал мне из своего высокого окошка: "Смотри, Ричард, не поступай так, как наш слепой король; удостоверься собственными глазами, ощупай собственными руками!.." Право, мне кажется, он не знал никакого страха. Так мы жили в Певнсее в маленькой комнате второго этажа.

Раз в бурную ночь нам доложили, что внизу ждет королевский гонец. Мы только что вернулись домой после долгой поездки в сторону Бекслея, туда, где так удобно приставать кораблям, и сильно продрогли. Де Аквила велел ответить, что гонец может или поесть вместе с нами, или дождаться, пока мы закусим. Тогда Джехан, стоявший около лестницы, крикнул нам, что гонец уже велел подать себе лошадь и уехал.

- Порази его чума! - сказал де Аквила. - У меня есть дело поважнее, чем спускаться в большой зал и дрожать там, разговаривая с каждым дураком, которого вздумается прислать королю. А он ничего не велел мне передать?

- Ничего, - ответил Джехан, - только сказал (Джехан был с Жильбером Орлиным при Гастингсе), только сказал, что, раз старый пес не сумел научиться новым штукам, придется снести его собачью будку.

- Ого! - протянул де Аквила, потирая себе нос. - А кому он это сказал?

- Главным образом своей бороде и, отчасти, бокам лошади, пока подтягивал подпруги. Я проводил его, - прибавил Джехан Краб.

- А что было у него на щите?

- Золотые подковы по черному полю, - ответил Краб.

- Это один из людей Фука, - заметил де Аквила.

Речь рыцаря прервал Пек, сказав:

- Золотые подковы на черном поле - герб не Фука. У рода Фука в гербе...

Рыцарь остановил его движением руки.

- Ты знаешь настоящее имя этого дурного человека, - сказал он. - Но я называю его Фуком, потому что обещал не рассказывать о его злых делах. Я изменил все имена. Ведь, может быть, дети его детей еще живы.

- Правда, правда, - с мягкой улыбкой согласился Пек. - Ты поступаешь по-рыцарски, не нарушая слова даже через тысячу лет.

Сэр Ричард слегка поклонился и продолжал.

- Золотые подковы на черном поле? - повторял де Аквила. - Я слышал, что Фук стал на сторону баронов; если это так, вероятно, наш король одержал верх. Но все равно; все Фуки - изменники. А все-таки жаль, что я отослал его голодным.

- Он поел, - вставил свое слово Джехан, - Жильбер-писец принес ему мяса и вина. Гонец угощался, сидя за столом Жильбера.

Этот Жильбер был писцом из аббатства Бетль и вел все счета певнсейского замка. Он был высок ростом, с бледным лицом и носил только что появившиеся новые четки для отсчитывания молитв. Они состояли из крупных коричневых орехов или семян и висели у него на поясе вместе с футляром для перьев и рожком для чернил; когда он ходил, эти вещи постукивали. Писец всегда сидел в зале, в нише огромного камина. Там стоял его стол; там же он спал по ночам. Жильбер-писец очень боялся собак, которые приходили в зал в поисках костей или спать на горячей золе, и замахивался на них своими четками... совсем как женщина. Когда де Аквила усаживался в зале, чтобы чинить суд, взымать штрафы или раздавать земли, Жильбер записывал все на свиток Певнсея. Но в его обязанность не входило угощать наших гостей; не смел он также отпускать их без нашего ведома.

Джехан сошел с лестницы, тогда де Аквила спросил:

- Гуг, говорил ли ты моему Жильберу, что можешь читать латинские рукописи?

- Нет, - ответил Гуг, - он не дружен со мной, не дружен он и с Одо, моей собакой.

- Это хорошо, - сказал де Аквила. - Он не должен знать, что ты умеешь отличать одну латинскую букву от другой. - Тут Орлиный каждого из нас толкнул под ребра своим мечом в ножнах, прибавив: - Наблюдайте за ним, вы, оба. Конечно, может быть, в Африке и водятся дьяволы, как я слышал, но, клянусь всеми святыми, еще худшие бесы обитают здесь, в Певнсее. - Больше он ничего не сказал.

Вскоре один из воинов-норманнов задумал жениться на саксонке, служанке замка, и Жильбер-писец (с того времени, как де Аквила поговорил с нами о нем, мы за ним наблюдали) не мог решить, свободные ли люди ее родители или рабы. Свободной де Аквила дал бы хорошее поле. Дело разбиралось в большом зале при де Аквила. Сперва высказался отец невесты, потом ее мать, потом заговорили все вместе, да так громко, что стены зала зазвенели и собаки залаяли. Де Аквила поднял руки.

- Запиши ее как свободную! - крикнул он Жильберу, сидевшему подле камина. - Во имя Господа, запиши ее свободной, раньше, чем я из-за нее оглохну. Да, да, - обратился он к девушке, упавшей перед ним на колени, - ты сестра Цердика, ты двоюродная сестра Мерсии, если только замолчишь. Через пятнадцать лет у нас не останется ни норманнов, ни саксонцев, будут только англичане, - продолжал он. - А вот эти люди делают за нас дело. - Орлиный ударил по плечу воина, племянника Джехана, поцеловал девушку и стал шевелить ногами тростник, устилавший пол, желая показать, что дело окончено. (В большом зале всегда было очень холодно.) Я стоял рядом с де Аквила; Гуг расположился позади Жильбера в нише камина, играя со своим умным, суровым Одо. Он сделал знак де Аквила, который приказал Жильберу отмерить для новой четы хорошее поле. Потом писец проскользнул между воином и девушкой, и его четки застучали; зал опустел; мы трое сели подле огня.

Гуг наклонился к каминным камням и сказал:

- Когда Одо стал нюхать вот этот камень, я заметил, что он шевелится под ногой Жильбера. Смотрите-ка.

Де Аквила порылся в золе своим мечом; камень зашатался; он поднял его; под ним лежал сложенный пергамент и на нем стояло заглавие: "Слова против нашего короля, произнесенные лордом Певнсея. Вторая часть".

Гуг шепотом прочитал нам рукопись; на пергаменте были записаны все брошенные нам лордом Певнсея шутки по поводу короля; все, что он кричал мне из своего высокого окна каждый раз, когда я отправлялся осматривать маяки; каждое слово нашего старого друга о том, как поступил бы он, будучи королем Англии. Да, день изо дня все беспечные разговоры де Аквила были занесены на пергамент лживым, хитрым Жильбером, и всему был придан особый смысл, изменявший их истинное значение; это было сделано крайне хитро; никто не мог бы отрицать, что де Аквила произносил занесенные на пергамент слова. Понимаете вы?

Ден и Уна кивнули головками.

- Да, - серьезно сказала Уна. - Не так важно "что" говоришь, гораздо важнее "как" говоришь. Например, если в шутку назовешь Дена животным, ему нечего обижаться. А вот взрослые не всегда это понимают.

- И он изо дня в день писал это? - спросил де Аквила, - снова заговорил сэр Ричард.

- Нет, час за часом, - поправил его Гуг. - Когда ты, де Аквила, говорил в зале о норманнах и саксонцах, Жильбер писал на пергаменте, который лежал у него подле замкового свитка, а я читал написанное им; на листе стояло, будто лорд Певнсея сказал, что, если его воины будут действовать, как следует, здесь скоро не останется норманнов.

- Святые мощи! - произнес де Аквила. - Ну, что могут сделать честь и меч в защиту против пера? А куда Жильбер спрятал этот пергамент? Съел, что ли?

- У себя на груди, - пояснил Гуг. - Вот потому-то я и постарался отыскать другие листы. Когда Одо поцарапал вот эту плиту, его лицо изменилось, и у меня не осталось больше сомнений.

- Он смел, - заметил де Аквила. - Отдадим ему справедливость: по-своему мой Жильбер смел.

- Слишком смел, - сказал Гуг. - Слушайте. - И он прочитал: "В день праздника св. Агаты наш лорд Певнсея, лежа в своей комнате, одетый в меховое платье, подбитое мехом кролика..."

- Пади на него чума... он же не моя нянька! - перебил Гуга де Аквила, и мы засмеялись.

- "...Подбитое мехом кролика, разбудил сэра Ричарда Даллингриджа, своего пьяного собутыльника (тут оба посмеялись надо мной), и сказал: "Выгляни, старая лисица, из норы, потому что Бог на стороне герцога Нормандии".

- Верно, я и сам подошел к окну. Стоял густой туман. Роберт мог без нашего ведома высадить десять тысяч человек! А он рассказывает, как мы целый день скакали по болотам и как я чуть было не погиб в зыбучем песке и потом десять дней кашлял, точно больная овца? - спросил де Аквила.

- Нет, - ответил Гуг. - Но на пергаменте стоит просьба Жильбера-писца, обращенная к его господину, Фуку.

- Ага, - произнес де Аквила. - Я отлично знал, что это Фук. Какая цена назначена за мою жизнь?

- Жильбер просит, чтобы после того, как лорд Певнсея будет лишен своих земель и владений, благодаря показаниям, которые Жильбер собрал со страхом и трудом...

- Страх и труд, правдивые слова, - заметил де Аквила и втянул внутрь свои щеки. - Но какое превосходное оружие перо! Мне нужно поучиться владеть им.

- Так вот, когда лорд Певнсея будет лишен своих земель, Жильбер просит, чтобы Фук дал ему почетное и давно обещанное место. Но, чтобы Фук не забыл, что именно он обещал, Жильбер приписал внизу: "Желаю сделаться ризничим аббатства Бетль".

Де Аквила засвистел.

- Человек, который может составлять заговоры против одного господина, способен изменить и другому. Когда меня лишат моих земель, Фук сорвет с плеч моего Жильбера его глупую голову. А все-таки Бетль действительно нуждается в новом ризничем. Говорят, аббат Генри держит монастырь в беспорядке.

- Бросим аббата, - заметил Гуг. - Наши головы и наши земли в опасности; это гораздо важнее. Спрятанный здесь пергамент - вторая часть. Первая отправилась к Фуку и, значит, к королю, который будет считать нас изменниками.

- Без сомнения, - согласился с ним де Аквила. - Гонец Фука увез первую часть вечером, когда Жильбер его угощал; наш король так занят своим братом и его баронами (да и немудрено), что обезумел от недоверия. Фук нашептывает ему и в его уши вливает яд. Король скоро отдаст ему мою землю, да и ваши тоже. Старая история!.. - И де Аквила откинулся к стене и зевнул.

- И ты, лорд, отдашь Певнсей, не сказав ни слова, не нанеся ни одного удара? - спросил его Гуг. - В таком случае мы, саксонцы, будем сражаться с вашим королем. Я поеду предупредить моего племянника в Даллингтоне. Дай мне лошадь.

- Не хочешь ли лучше игрушку и погремушку? - ответил де Аквила. - Положи-ка назад пергамент и завали его золой. Если Фук получит мой Певнсей, который служит воротами в Англию, что он станет с ним делать? В глубине сердца он норманн, и его сердце в Нормандии, где он может, когда вздумается, убивать своих крестьян. Он откроет двери Англии нашему сонному Роберту, как это старались сделать Одо и Мартен. Произойдет новая высадка и будет второй Гастингс. Следовательно, я не могу отдать моего Певнсея.

- Отлично, - сказали мы.

- Ах, погодите. Если, благодаря доносам Жильбера, мой король перестанет доверять мне, он вышлет против меня своих людей, и, пока мы будем сражаться, двери Англии останутся без охраны. Кто же тогда первый войдет в них? Конечно, Роберт Нормандский. Следовательно, я не могу сражаться с моим королем. - И он погладил свой меч, вот так.

- Ты говоришь и потом берешь назад сказанное, как сущий норманн, - заметил Гуг. - Ну а наши замки?

- Я думаю не о себе, - ответил де Аквила, - не о нашем короле, не о наших землях. Я думаю об Англии, о которой не думают ни король, ни бароны. Я не норманн, сэр Ричард, я не саксонец, сэр Гуг: я англичанин.

- Саксонец ты, норманн или англичанин, - проговорил Гуг, - что бы ни случилось, наши жизни - твои. Когда мы повесим Жильбера?

- Никогда, - ответил де Аквила. - Он все-таки может сделаться ризничим Бетля, потому что, отдавая ему справедливость, скажу, что он хорошо пишет. Мертвые - немые свидетели. Подождем.

- Но король может отдать Фуку Певнсей. И в придачу наши замки, - заметил я. - Предупредить наших сыновей?

- Нет. Король не разбудит гнездо шмелей на юге, пока на севере не выкурит пчел. Он может считать меня изменником, но видит, что я, по крайней мере, не сражаюсь с ним, а каждый день без вражды со мной для него выгода в его борьбе с баронами. Если бы он был мудр, он до окончания войны с ними не стал бы создавать себе новых врагов. Однако, полагаю, Фук примется подговаривать его послать за мной, и, если не послушаюсь призыва, Генри увидит в моем неповиновении доказательство измены. Впрочем, в теперешнее время пустые речи, которые передает ему Жильбер, не улики. Мы, бароны, последователи церкви и, подобно Ансельму, говорим все, что нам вздумается. Займемся же нашими обычными делами и не будем ничего говорить Жильберу.

- Значит, мы ничего не сделаем? - спросил Гуг.

- Будем ждать, - ответил де Аквила. - Я стар, а все же считаю, что ожидание - самое неприятное для меня дело.

Мы держались того же мнения, но в конце концов оказалось, что де Аквила был прав.

Немного позже, в этом же году, через холм переехали вооруженные люди; за королевским знаменем блистали золотые подковы. Де Аквила, сидя подле окна нашей комнаты, сказал:

- Что я говорил вам? Вот и сам Фук приехал осматривать земли, которые король обещал дать ему, если он привезет улики моего предательства.

- Откуда ты знаешь? - спросил Гуг.

- Потому что на месте Фука именно так поступил бы я сам; только я-то привел бы с собой больше воинов. Ставлю в заклад моего чалого против твоих старых башмаков, - сказал де Аквила, - что Фук везет мне королевский приказ покинуть Певнсей и присоединиться к воюющим.

Де Аквила втянул внутрь свои щеки и побарабанил пальцами по краю колодца, в котором глухо булькала вода.

- И мы двинемся? - спросил я.

- В это-то время года? Каково безумие! - произнес он. - Заставьте меня ездить между елями в лесу, и через три дня кили судов Роберта увязнут в иле певнсейских отмелей, на берег выйдет десять тысяч человек. Кто же остановит их? Фук, что ли?

Подле замка затрубили рога, и вот перед главным входом Фук прокричал приказ короля, гласивший, что Жильберу Орлиному велено явиться со всеми своими людьми и лошадьми в королевский лагерь близ Сальсбери.

- Что я говорил вам? - опять сказал де Аквила. - Двадцать баронов между нашим замком и Сальсбери могли бы оказать королю большую помощь, но Фук подговорил его, когда враги готовятся вломиться в них! Поместите воинов Фука в большой южный сарай, - прибавил он. - Напоите их, и, когда Фук закусит, мы с ним выпьем в моей комнате. Старым костям слишком холодно в большом зале.

Как только Фук сошел с лошади, он вместе с Жильбером-писцом отправился в часовню, чтобы поблагодарить Господа за свое благополучное прибытие, а поесть (он был толст и жадно поглядывал на наше вкусное суссекское жаркое) прошел вместе с нами в маленькую верхнюю комнату, куда уже явился писец Жильбер с замковыми бумагами. Я помню, как Фук услышал свист и удары прибывающей воды в стенном колодце и отскочил; его длинные, отвернутые вниз верховые сапоги запутались в тростнике, устилавшем пол, и он пошатнулся; поэтому Джехану, стоявшему позади него, было легко ударить головой о стену нашего незваного гостя.

- А вы знали, что так случится? - спросил Ден.

- Конечно, - с милой улыбкой ответил ему сэр Ричард. - Я наступил ногой на меч Фука и взял его кинжал; некоторое время он ничего не сознавал, не понимал даже, день был или наступила ночь. Он лежал, вращая глазами, бормотал что-то, и Джехан скрутил его веревкой, как теленка. Он весь был запрятан в новомодную кольчугу, которую мы называли ящеричной броней. Она состояла не из колец, как вот эта моя, - сэр Ричард ударил себя в грудь, - а делалась из маленьких кусочков непроницаемой для кинжала стали, прикрепленных к толстой коже. Мы сняли ее (зачем портить хорошую вещь?). На шее Фука де Аквила нашел тот самый пергамент, который мы недавно положили под каминный камень.

Жильбер-писец попытался бежать, но я положил руку на его плечо. Этого оказалось достаточно. Он задрожал и, перебирая четки, стал читать молитвы.

- Жильбер, - сказал де Аквила, - тебе придется записать еще более замечательные слова и поступки лорда Певнсея. Возьми свою чернильницу и перо. Не все мы можем быть ризничими Бетля.

В это время лежавший на полу Фук сказал:

- Вы связали королевского гонца. За это Певнсей сгорит.

- Может быть, - ответил де Аквила. - Я уже видел, как его осаждали. Но слушай, Фук, обещаю тебе, что в конце осады моего замка ты будешь повешен, даже если мне придется поделить с тобою последний кусок хлеба; а этого не сделал даже Одо, когда мы голодом выгнали его и Моргена.

Тут Фук сел на пол и посмотрел на де Аквила долгим, хитрым взглядом.

- Святители, - сказал он. - Почему с самого начала ты не сказал, что стоишь на стороне герцога?

- А я на его стороне? - спросил де Аквила.

Фук засмеялся и сказал:

- Никто, служащий королю Генриху, не осмелится так поступать с его посланцем. Когда же перешел ты на сторону герцога? Отпусти меня, и мы уладим дело.

Он стал улыбаться, подмигивать и качать головой.

- Хорошо, мы уладим дело, - сказал де Аквила, кивнув головой мне и Джехану; я поднял Фука (тяжел был этот человек), и мы на веревке опустили его в колодец не настолько, чтобы его ноги коснулись нашего золота, а так, чтобы он качался в пространстве и его плечи немного выступали из-за краев колодезного отверстия. Вода доходила до его колен. Он не обмолвился ни словом, но дрожал.

Потом Джехан внезапно ударил своим кинжалом в ножнах по кисти руки Жильбера. Рука опустилась.

- Стой, - крикнул Краб. - Он глотает свои четки!

- Вероятно, там яд, - заметил де Аквила. - Это недурная вещь для людей, знающих слишком многое. Тридцать лет я носил с собой отраву. Дай мне четки.

Жильбер заплакал и завыл. Де Аквила ощупал каждое зерно бус пальцами. Последнее из них (я говорил вам, что это были крупные орехи) он разделил булавкой на две половины; внутри бусины лежал кусочек сложенного пергамента. На нем было написано: "Старый пес едет в Сальсбери и будет побит. Его будка в моих руках. Приезжайте скорее".

- Это хуже яда, - очень тихо произнес де Аквила и втянул внутрь щеки. Тогда Жильбер зашевелился на тростнике и сказал нам все, что знал. Как мы уже угадали, это было письмо Фука к герцогу (и не первое); Фук отдал его Жильберу в часовне, и Жильбер думал утром отнести его на один рыбачий барк, который ходил между Певнсеем и французским берегом. Фальшивый, скверный человек был писец Жильбер. А все же, запинаясь и вздрагивая, он поклялся, что владелец барка ничего не знал об этом деле.

- Он назвал меня бритой головой, - сказал Жильбер, - и бросал в меня всякую дрянь, а все-таки он не предатель.

- Я не желаю, чтобы с моим писцом обращались дурно или ругали его, - сказал де Аквила. - Этот рыбак будет избит подле своей же мачты. Прежде всего напиши мне письмо и завтра же утром ты отнесешь на барк приказ бичевать виновного.

Услышав слова своего господина, Жильбер готов был поцеловать его руку. Он не надеялся дожить до утра. Когда дрожь писца немного унялась, он написал письмо от имени Фука герцогу, говоря в нем, что "собачья будка" (иначе говоря, Певнсей) закрыта и что старый пес (значит, де Аквила) сидит подле нее; больше: что все стало известно.

- Пиши всем, что дело открылось, - сказал де Аквила, - тогда даже сам папа лишится спокойного сна. Эй, Джехан, что ты сделал бы, если бы тебе сказали, что изменники открыли твой заговор?

- Я убежал бы, - сказал Джехан.

- Хорошо сказано, - произнес де Аквила. - Напиши, Жильбер, что Монгомери заключил мир с королем и что маленький д'Арси, которого я ненавижу, повешен за ноги. Мы дадим Роберту достаточно материала для жевания. Напиши также, что сам Фук при смерти от водяной болезни.

- Ну нет, - крикнул Фук, висевший в колодце. - Утопите меня сейчас же, только не превращайте в предмет шутки.

- Я не шучу, - ответил де Аквила. - Я только сражаюсь пером за собственную жизнь и за мои владения; ты сам научил меня этому, Фук.

Фук застонал; несчастный весь заледенел.

- Сознаюсь, - сказал он.

- Вот это по-соседски, - протянул де Аквила, перегибаясь через борт колодца. - Ты прочитал о моих словах и поступках, по крайней мере, первую часть записанного, и должен расплатиться за это, рассказав о своих собственных делах и словах. Жильбер, возьми пенал и чернильницу. Тебе предстоит привычное дело.

- Отпустите моих людей, не причиняя им вреда, - сказал Фук, - и я сознаюсь перед вами в измене королю.

- Почему это он стал так нежен к своим воинам? - шепнул мне Гуг. (Фук не славился мягким обращением со своими подчиненными. Он позволял им грабить, но милосердия к ним у него не было.)

- Те-те-те! - произнес де Аквила. - Жильбер уже давно доказал, что ты изменник. Сказанного им было бы достаточно, чтобы повесить самого Монгомери.

- Только пощади моих людей, - повторил Фук, и мы услышали, как он заплескался в воде, точно рыба: ведь был прилив.

- Все в свое время, - сказал де Аквила. - Ночь еще молода, вино старо, и нам хочется послушать веселый рассказ. Начинай же историю своей жизни с того времени, как ты был мальчиком в Туре. Рассказывай хорошенько.

- От твоих слов мне стыдно до глубины души.

- Значит, я совершил то, чего не удавалось сделать ни королю, ни герцогу.

- Отошли прочь своего слугу, - попросил Фук.

- Хорошо, - согласился де Аквила. - Только помни, я, как датский король, не могу отвратить прилива.

- Сколько времени будет вода подниматься? - спросил Фук и снова заплескался.

- Три часа. Этого времени хватит на повесть о всех твоих хороших делах. Начинай, а ты, Жильбер, - я слыхал, что ты иногда довольно небрежен, - не извращай его слов.

Итак, опасаясь смерти, надвигавшейся на него из тьмы, Фук заговорил, и Жильбер, не знавший, какая судьба ждала его, записывал дословно рассказ изменника. Я слыхивал много историй, но ни одна из них не могла сравниться с повествованием о черной жизни Фука, которое мы слушали все из уст самого Фука, висевшего в колодце.

- Жизнь была дурная? - спросил испуганный Ден.

- Невероятно, - ответил сэр Ричард. - Однако в рассказе встречалось кое-что, смешившее даже писца Жильбера. Мы же трое хохотали прямо до боли в боках. Раз зубы Фука так защелкали, что мы не могли хорошенько расслышать его слов, и подали ему кубок вина. Он согрелся и правдиво раскрыл нам все свои дела; все хитрости, все измены; свою крайнюю отвагу (он был отчаянно храбр); свои отступления, свою фальшь (он был также невероятно фальшив), поведал и о потере своих богатств и чести; о сжигавшем его отчаянии по этому поводу; о попытках поправить свои дела. Да, перед нами развевались грязные лохмотья его жизни, и он горделиво показывал их нам, точно какое-то знамя. Когда Фук замолчал, мы при свете факелов увидели, что уровень воды дошел до уголков его рта, и что он с трудом дышит через нос.

Мы вытащили его из колодца, растерли, завернули в плащ, дали ему вина и, наклоняясь над ним, смотрели, как он пьет. Он дрожал, но не стыдился.

Внезапно мы услышали сердитый голос Джехана. Мимо него пробрался мальчик и остановился перед нами; в волосах этого юнца торчали обломки тростника, устилавшего зал, и его лицо распухло от сна.

- Отец, отец! Мне приснилось предательство, - закричал он и забормотал еще что-то.

- Никакого предательства нет, - ответил Фук, - уходи, - и мальчик повернулся к двери, все еще не вполне очнувшись от сна. Джехан за руку отвел его в большой зал.

- Твой единственный сын? - сказал де Аквила. - Зачем ты взял с собой ребенка?

- Он мой наследник. Я побоялся доверить его брату, - ответил Фук, и в эту минуту ему стало стыдно. Де Аквила ничего не сказал. Он сидел и обеими руками как бы взвешивал винный кубок: вот так. Через несколько секунд Фук тронул его за колено.

- Устрой так, чтобы мальчик мог бежать в Нормандию, - попросил он, - а со мной поступи, как тебе угодно. Да, повесь меня завтра, прикрепив мое письмо к моей шее, только отпусти мальчишку.

- Молчи, - проговорил де Аквила. - Я думаю об Англии.

Мы безмолвно ждали решения лорда Певнсея; по лбу Фука струился пот.

Наконец де Аквила сказал:

- Я слишком стар, чтобы судить кого-нибудь или доверять кому-нибудь. Я не желаю захватить твои земли, как ты желал завладеть моими, и лучше ли ты или хуже, чем другой вор, пусть решит твой король. Поэтому возвращайся к своему королю, Фук.

- И ты не скажешь ничего о том, что произошло? - спросил Фук.

- Ну, зачем стал бы я об этом рассказывать? Твой сын останется со мною. Если король опять прикажет мне оставить Певнсей, который я должен охранять от врагов Англии, если король вышлет против меня своих воинов, как против изменника, или если я узнаю, что король, лежа в своей постели, задумывает зло против меня или моих двоих рыцарей, твой сын будет повешен вот из этого окна, Фук.

- Да ведь все это не касалось сына Фука, - возразила пораженная Уна.

- Разве мы могли повесить Фука? - сказал сэр Ричард. - Он был нам нужен для примирения с королем. Ради мальчика он предал бы половину Англии. В этом мы были уверены.

- Я не понимаю, - сказала Уна. - Но я нахожу, что это было просто ужасно.

- Фук не нашел этого. Он остался доволен.

- Как? Доволен, что его сына убьют?

- Нет; де Аквила показал ему, каким путем он может спасти жизнь мальчика и сохранить свои собственные владения и почести. "Я сделаю это, - сказал он. - Клянусь, сделаю. Я скажу королю, что ты не изменник, напротив, что ты лучше, храбрее, совершеннее всех нас. Да, я тебя спасу".

Де Аквила все еще смотрел в свой кубок, наклоняя его то в одну, то в другую сторону.

- Я думал, - сказал он, - если бы у меня был сын, я спас бы его. Только, пожалуйста, не рассказывай мне, как ты собираешься действовать.

- Хорошо, хорошо, - ответил Фук, мудро покачивая своей лысой головой. - Это моя тайна. Но будь спокоен, де Аквила, ни один волос не упадет с твоей головы, ни одна былинка на твоей земле не пострадает. - И он улыбнулся, точно человек, задумавший великое, хорошее дело.

- С этих пор, - произнес де Аквила, - советую тебе служить одному господину, а не двоим.

- Как? - возразил Фук. - Неужели я не могу служить честным посредником между двумя сторонами в наши смутные времена?

- Служи или Роберту, или королю: Англии или Нормандии, - продолжал де Аквила. - Мне все равно, что ты выберешь, но теперь здесь же прими решение.

- В таком случае, я выбираю короля, - сказал Фук, - я вижу, ему служат лучше, чем Роберту. Поклясться?

- Незачем, - ответил де Аквила и положил руку на исписанный Жильбером пергамент. - Часть наказания моего Жильбера будет состоять в обязанности начисто переписать интересную историю твоей жизни - десять, двадцать, может быть, сто раз. Как ты думаешь, сколько голов скота дал бы за этот рассказ турский епископ? А твой брат? А монахи Блуа? Менестрели превратят рассказ в песни, и твои собственные саксонские рабы станут распевать их, склоняясь над плугами, а также и воины, проезжая через твои нормандские города. Отсюда и до Рима, Фук, люди будут хохотать над этой историей и над тем, как ты рассказывал ее, вися в колодце, точно утопленный щенок. Так я накажу тебя, если узнаю, что ты ведешь двойную игру относительно твоего короля. До поры до времени пергаменты останутся вместе с твоим сыном в Певнсее. Сына я верну тебе, когда ты примиришь меня с королем. Пергаменты же никогда не попадут в твои руки.

Фук закрыл лицо и застонал.

- Святители! - со смехом заметил де Аквила. - Жестоко ранит перо. Своим мечом я никогда не заставил бы тебя стонать.

- Но пока я не разгневаю тебя, моя история останется тайной? - спросил Фук.

- Именно. А это тебя успокаивает, Фук? - проговорил де Аквила.

- Какое же другое успокоение оставили вы мне? - спросил он и вдруг заплакал безнадежно, как ребенок, прижав лицо к своим коленям.

- Бедный Фук! - сказала Уна.

- Я тоже пожалел его, - сказал сэр Ричард.

- А вот тебе в утешение! - сказал де Аквила и бросил Фуку три слитка золота, которые он вынул из нашего маленького ящика подле кровати.

- Знай я о золоте раньше, - произнес Фук, задыхаясь, - я ни за что не поднял бы руки на Певнсей. Только недостаток в этом желтом веществе заставил меня действовать так неудачно.

Светало. В большом зале, внизу, зашевелились люди. Мы отправили вниз кольчугу Фука, велев ее вычистить, и, когда он в полдень уезжал под своими собственными знаменами и под знаменем короля, этот рыцарь казался великолепным и величавым. Он пригладил свою длинную бороду, подозвал своего сына и поцеловал его. Де Аквила проводил Фука верхом до новой мельницы. Прошедшая ночь казалась нам сном.

- А как он поступил относительно короля? - спросил Ден. - Сказал, что вы не изменники? Вот о чем я спрашиваю.

Сэр Ричард улыбнулся.

- Король не прислал новых требований в Певнсей, - сказал он, - не спросил он также, почему де Аквила не послушался его первого гонца. Да, это было делом Фука. Я не знаю, как он действовал; во всяком случае, наш недавний враг хорошо и быстро исполнил свое обещание.

- Значит, вы ничего не сделали его сыну? - спросила Уна.

- Мальчишке? О, это был сущий бесенок. Он прогонял от дверей наших сторожей; пел скверные песни, которым научился в лагерях баронов, этакий дурачок; стравливал собак в зале, поджигал там тростник, чтобы, по его словам, выгнать оттуда блох; раз чуть не ударил кинжалом Джехана, который за это сбросил его с лестницы. Верхом на лошади он ездил по полям спелого хлеба или между овцами, распугивая их. Но когда мы поколотили его и раза два взяли на охоту, он стал бегать за нами, как молодая, преданная собака, и звал нас "дядюшками". В конце лета за ним приехал его отец, но мальчику не хотелось расставаться с Певнсеем; он ждал предстоящей охоты на выдр и пробыл у нас до времени травли лисиц. Я дал ему коготь болотной выпи на счастье в охоте... Ах, какой это был бесенок!

- А что было с Жильбером? - спросил Ден.

- Ничего. Его даже не побили. Де Аквила сказал, что он охотнее согласится держать умного, хотя бы и фальшивого писца, чем верного дурака, которого пришлось бы заново учить его собственному делу. Кроме того, с памятной ночи, мне кажется, Жильбер стал так же сильно любить, как и бояться, лорда Певнсея. Как бы то ни было, он не захотел расстаться с нами, даже когда Вильям, клерк короля, предложил ему стать ризничим аббатства Бетль. Фальшивый малый, но, по-своему, отважный.

- А все-таки Роберт сделал высадку близ Певнсея? - снова спросил Ден.

- Пока король Генрих сражался со своими баронами, мы хорошо охраняли берег; через три-четыре года, когда в Англии воцарился мир, король отправился в Нормандию и так побил своего брата, что излечил его от желания сражаться. Многие отправились на эту войну, сев на суда близ Певнсея. Помню, что приехал Фук, и мы все четверо опять в маленькой комнате вместе пили вино. Де Аквила говорил правду: нельзя судить или осуждать людей. Фук был весел. Да, он много смеялся.

- А что вы делали потом? - спросила Уна.

- Вспоминали прошедшие времена. Это могут делать все люди, когда они состарятся, маленькая девица.

Через луг донесся слабый звон колокола, который звал детей к чаю. Ден лежал в лодке "Золотой хвост". Уна сидела на корме; на ее коленях была раскрытая книга, и она читала стихотворение под заглавием "Греза раба". Первые строки гласили:

И снова в тумане и тенях сновидений,

Он увидел родную землю.

- Я не знаю, когда ты начала читать, - сонно сказал Ден.

На средней скамье лодки, рядом со шляпой Уны, лежали лист дуба, лист тиса и лист терновника; вероятно, они упали с деревьев, а ручей смеялся, точно был свидетелем какой-то забавной шутки.

Джозеф Редьярд Киплинг - Старая Англия - СТАРИКИ В ПЕВНСЕЕ, читать текст

См. также Джозеф Редьярд Киплинг (Rudyard Kipling) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Старая Англия - ЦЕНТУРИОН
Перевод А. А. Энквист. У Дена вышли неприятности из-за латыни, и его о...

Старая Англия - ЮНОШИ В ЗАМКЕ
Перевод А. А. Энквист. Через несколько дней дети ловили рыбу в том руч...