СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Кнут Гамсун
«Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 5 часть.»

"Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 5 часть."

Олаусу надоело слушать разговор на непонятном ему языке, и он ушёл, Англичанин оказался терпеливее. Оказалось, что это был второй штурман. Он был простой, и, по-видимому, славный малый и даже выказал некоторое участие Оливеру. Он очень понравился последнему.

Сойдя на берег, Оливер тотчас же собрал своих знакомых и стал рассказывать им про иностранное судно. Рыбак Иёрген с большим вниманием слушал его. Иёрген состарился и имел какой-то пришибленный вид. Его жена Лидия, очевидно, подавила его окончательно. Она была по-прежнему бодрая, энергичная женщина, прекрасная работница, лучшая в городе прачка, но до сих пор обладала злым и острым, как бритва, языком. Она не сумела заставить мужа подняться выше. Он был слишком тяжеловесным человеком, честным и покорным. Может быть, он стал таким именно потому, что дома у него было слишком много дочерей? Его единственный сын Эдуард ушёл в море.

Хотя английский пароход был лишь простым грузовым судном, но Оливер так расхваливал его, как будто это был его собственный корабль, и уверял, что он везде побывал на нём, всё осмотрел. Салон на корабле был украшен красным деревом с позолотой.

- Да ты вовсе и не был в салоне! - прервал его Олаус.

Оливер возмутился.

- Я не был в салоне, по твоему? - крикнул он.

- Ты хочешь нас уверить? Но ведь шкипер находится на берегу, - в свою очередь закричал Олаус.

Оливер уступил.

- Я проходил мимо салона и всё рассмотрел. Не понимаю, как это ты никогда не можешь заткнуть свою глотку, - возразил он Олаусу и, обернувшись к другим, прибавил: - Капитан должен быть очень богат.

- Он тебе сам сказал это? - вмешался Олаус.

Тут Оливер напустил на себя важность, вспомнил, что он заведующий складом и не подобает ему спорить с человеком, который стоит настолько ниже его. У калеки ведь существует собственная гордость!

Но и у Олауса тоже есть своя гордость. Видел ли кто-нибудь, чтоб он отступал когда-либо? Поэтому он остаётся на пристани, когда все уходят, и остаётся просто лишь потому, чтобы показать, что он не из тех, которые уходят. Упрямый, взбалмошный человек, но без всякой злобы, только большой крикун, он был неисправимый пьяница, но никогда не выпрашивал ничего, кроме табаку. Он был невежлив, никогда не кланялся почётным лицам города и никого не признавал. Благодаря своему железному здоровью, он мог спать, где попало, под открытым небом или под крышей. Он был только простым рабочим в гавани, жалким калекой, но всё же остался человеком. Конечно, у него были основания сетовать на свою судьбу, но он никогда не жаловался и топил своё горе в вине. Вообще, он был большой чудак. Ему даже и во сне не снилось что-нибудь украсть и можно было вполне доверить ему товары на пристани. Но если представлялся случай, то он резко высказывал своё мнение людям, не щадя никого. Его дерзость, в сущности, была всегда чистосердечной, он никогда ни от кого не прятался, говорил прямо, что хотел сказать, никого не боясь, как грубый и безответственный человек. Он привык, в конце концов, к тому, что у него была только одна рука; он мог ведь и одной рукой поднимать и носить тяжести. Всё-таки лучше иметь одну руку, чем совсем их не иметь, и Олаус примирялся со своим несчастьем. Он смотрел свысока на жирного Оливера. Этот жалкий дурак имел только одну ногу! И оба калеки презирали друг друга. Но перевес, конечно, был на стороне Оливера и он, в сознании своего преимущества, выказывал подчас навязчивое сострадание своему собрату по несчастью. Он жалел, что несчастье сделало его пьяницей и в состоянии бешенства он бьёт свою жену.

- Я не бью её! - кричал Олаус. - Это случалось лишь тогда, когда она начинала с другими заигрывать. Смотри ты лучше за своей женой!

Но Оливер не отставал и участие его к Олаусу принимало совсем трогательный характер. Он говорил ему:

- Тебя можно искренно жалеть. Уже не говоря про твоё лицо, но ещё хуже с твоими руками. Ведь ты не можешь сам себе помогать ни в чём, не можешь даже вдеть нитку в иголку! Да, мне сердечно жаль тебя!

Конечно, Олаус не мог вдеть нитку в иголку, но зато он не стал безбородым и гладким, как баба. Наоборот, у него было костлявое лицо тёмного цвета, и пороховые зёрна, застрявшие у него в щеках, конечно, не стали светлее от времени. А лицо Оливера было гладкое и круглое, как задняя часть у ребёнка, щеки у него отвисли и рот был всегда мокрый. Наружность Олауса была разумеется мало привлекательна, но в наружности Оливера было что-то отталкивающее.

Возвращаясь домой, Оливер был занят мыслью, нельзя ли ему будет воспользоваться теперь случаем и продать свой гагачий пух? Правда, это был запрещённый товар, но ведь он не украл его ни у кого! Во всяком случае, если уж он совершил это воровство, то вина его не увеличится от того, что он продаст пух, вместо того, чтобы отдать его в жертву моли на чердаке дома!

Другие люди были ведь не лучше его. Они тоже готовы были бы выкинуть такую штуку, но это им не было нужно. Быть может, у них и рождалось подчас такое желание, но их положение связывало их, и они, пожалуй, даже негодовали, что не могли позволить себе ничего подобного. А что же можно ожидать от такого человека, как Оливер, от жалкого калеки, обременённого семьёй? Были ли у него когда-нибудь деньги? Он проводил свою жизнь, как гриб, растущий в полумраке, и всюду, в каждом углу, он подвергался соблазну, занимая должность заведующего в складе. Он терпел холод зимой, так что руки у него покрывались ранами, а летом он задыхался от пронизывающего запаха печёнки и ворвани, так что, открывая дверь склада утром, он невольно отскакивал назад. Что же удивительного, что он не мог сохранять полную невинность и не имел душу, мягкую, как бархат. Словно какая-то тень затемняла всё для него, и самое удивительное было то, что он не убил консула и не ограбил до сих пор его склада.

Но он был слишком рассудителен и не делал никаких глупостей, которые могли бы выплыть наружу. Он вешал товар, соображаясь с покупателями. Его воскресные поездки на лодке были по-прежнему окружены таинственностью. Он привозил и то, и другое, и между прочим привозил гагачий пух, спрятанный под мышкой. В течение многих годов у него накопилось большое количество пуха, и он надеялся сбыть его теперь на английский корабль.

Однако, Оливер не обнаруживает торопливости, чтобы не испортить дела. Он спросил Франка, как называется по-английски гагачий пух. Франк заглянул в словарь и тотчас же нашёл нужное слово. По вечерам, заперев склад, он несколько раз приходил на пристань, разговаривал с англичанами и наконец вскользь упомянул, что у него есть гагачий пух. Быть может, он им нужен? "Отчего же?" - сказал один моряк, второй штурман, и спросил, сколько у него пуху? Хватит ли у него на две кровати?

Они скоро сговорились. Оливер не имел права торговать пухом, у него не было лавки, но он мог принести пробу ночью. Так и было порешено.

Оливер принёс обещанную пробу. Пух оказался безукоризненным, и торг был заключён. Оливер, однако, не мог взять от них английские фунты, потому что это было бы слишком подозрительно. Англичане переговорили между собой и сказали, что заплатят ему норвежскими деньгами, если не раньше, то в последнюю минуту. Он может быть уверен в этом. Оливер обладал сердцем моряка, ему нравились эти английские матросы и он сказал, что доверяет им. Он будет приносить пух небольшими количествами и получит от них деньги под конец.

Эти иностранные матросы были с ним очень любезны и всегда угощали его. Не то, что прежние товарищи на пароходе "Фиа", едва обращавшие внимание на калеку! Матросы интересовались всем в городе. Они видели уже почти всех жителей, только ещё не видали почтмейстера. Неужели он сидит день и ночь в своей конторе и сторожит свои денежные письма? Они интересовались также семейной жизнью Оливера. Значит, у него есть сын студент? Это великолепно. Они знали, что у него красивая жена, они видели её на пристани. Отчего он не приведёт её с собой? Ведь они не съедят её!

Они угощали Оливера вином, но заметили, что он не пристрастен к нему и его больше прельщает хорошая еда. Поэтому они сделали знак буфетчику, чтобы он принёс разные лакомства. Ну, разве это не прекрасные люди!

Наконец, судно разгрузилось, и Оливер принёс свой последний запас пуха. В этот вечер на пароходе оставался только один матрос. Погода была скверная - ветер и дождь. Капитан и штурман были приглашены на прощанье к Ольсену, а у второго штурмана болели зубы и он извинился, что не может придти. Он хотел, несмотря на погоду, согреться быстрой ходьбой по городу. Экипаж был на берегу.

Всё было в порядке. В этот вечер Оливер должен был получить свои деньги, норвежские деньги, и штурман отправился главным образом за ними на берег.

Матрос был один на судне со своим гостем и он пригласил его в матросское помещение, чтобы угостить бифштексом с жареным картофелем. Оливер наелся досыта и сидел, отдуваясь и благодушествуя. Вдруг он увидел корабельный сундук, стоявший у стены, и в мозгу у него возникло воспоминание. Оливер взглянул на матроса и едва удержался, чтобы не назвать его Адольфом.

- Как тебя зовут? - спросил он.

- Ксандер, - отвечал он.

- Удивительно, как этот сундук похож на мой сундук! - проговорил Оливер.

- Да? Это не мой сундук. Он принадлежит другому, - равнодушно отвечал матрос.

- Совсем как мой корабельный сундук! - сказал Оливер. - Совершенно такая же ручка и такая же зелёная крышка. Мы на ней резали табак. Следы этого ещё можно заметить.

- Так, - проговорил матрос.

- Как, ты сказал, тебя зовут?

- Ксандер. Пойдём отсюда. Скоро и все остальные вернутся на пароход.

Они вышли на палубу. Ветер и дождь не прекращались. Они постояли у борта и поговорили о погоде. На пароходе уже всё готово к отплытию, и лоцман ждёт на берегу, в отеле. Но вероятно ночью нельзя будет выйти в море.

На валу, где стояли ящики, в одном месте приподнялся брезент и показалась чья-то голова, прислушиваясь. Это был Олаус, он тут улегся на ночлег.

Оливер слишком много ел, и голова у него стала тяжёлая. Он снова спросил матроса:

- Откуда у тебя этот сундук?

Матрос не понимал, чего он хочет.

- Сундук, - повторил Оливер. - Я продал его одному парню, которого звали Адольфом.

- Я ведь тебе сказал, что это не мой сундук!

- Извини. Он не принадлежит тебе, но...

- Уходи теперь, - прервал его матрос. - Приходи завтра пораньше. Мы не уходим сегодня!

Было около одиннадцати часов вечера.

XXIII

Оливер шёл домой, точно оглушённый, и в голове у него был хаос. По дороге он встретил англичан с парохода. Они шли из трактира и были навеселе. Оливеру это было так хорошо знакомо!

У дома консула Ольсена он увидел группу людей, стоявших с зонтиками и фонарями в руках. Это были гости, приглашённые к Ольсену на прощальный вечер. Они стояли у дверей и прощались друг с другом. Не было между ними ни консула Ионсена, ни консула Гейльберга, который тоже важничает и не ходит в гости к Ольсену. Оливер увидал адвоката Фредериксена, громкий голос которого раздавался по всей улице. Он узнал также обоих англичан, капитана и штурмана, консула Давидсена, почтмейстера, городского инженера и управляющего таможней.

Ему приходит в голову, что, идя за ними следом, он может в точности узнать, когда отойдёт пароход, и таким образом обеспечить себе получение денег. В этот момент его рассудительность вернулась к нему.

- Доброй ночи! Доброй ночи! - послышались голоса.

Почтмейстер не мог отдать свой зонтик, но он предлагает фонарь. Ему ведь не далеко до своего дома.

Почтмейстер пошёл с Давидсеном, так как им было по дороге, и разделил с ним свой зонтик. Он держал свой фонарь так, что он больше освещал дорогу Давидсену, чем ему. Они разговаривали дорогой о самых обыденных вещах, о сильном ветре и дурной погоде. Но Давидсен, мелкий лавочник, ставший теперь консулом, всё же кое-что заметил в этот вечер и когда они остановились у дверей его дома, то он таинственно спросил:

- Вы не заметили, как адвокат ухаживал за старшей дочерью консула?

Нет, почтмейстер этого не заметил!

- Это что-нибудь да значит, - прибавил Давидсен.

- Возможно. У консула Ольсена красивые дочери. И та, которая вышла замуж за художника, и другая, обе очень милы. Но я думаю о том, что вы сказали. Ведь она так молода и красива, Фредериксен по крайней мере вдвое старше её.

- Такие нелепые вещи случаются на свете!

- Ах, да! Мы трудимся, изнуряем себя, радуемся и боремся, мучаемся и стараемся лишь о том, чтобы позднее умереть! Извините, вы хотели что-то сказать?

Консул Давидсен вероятно ничего не хотел сказать, но он сделал движение, испугавшись, должно быть, что почтмейстер опять начнёт свои длинные, скучные рассуждения. Поэтому он поторопился ответить:

- Адвокат думает только о приданом...

Но почтмейстер продолжал развивать свою мысль:

- Ах, что мы за люди! День и ночь мы не имеем покоя, никогда! Не в том дело, чтобы иметь достаточно, а чтобы получить как можно больше. Наша душа поднимается на высоту и снова падает вниз. И так повторяется постоянно. А в один прекрасный день мы умираем... Английский капитан хочет сегодня ночью поднять якорь. Погода не благоприятствует, но он всё же хочет выйти в море. Ему надо взять груз леса в одном городке, в двенадцати милях отсюда, и он хочет начать грузить завтра уже с раннего утра. Оттуда он пойдёт в Северное море, в другую гавань. Если он уйдёт сегодня, то выиграет день. Но выиграет ли он день для своей жизни? О, нет! Он изнуряет себя, но выигрывает один дневной заработок. А животные и птицы ведь по ночам спят... Английский капитан говорил о Боге...

- Да, он, как я слышал, благочестивый человек. Ну, а теперь мы должны идти спать, господин почмейстер.

- Благочестивый человек, говорите вы? Я, может, быть не всё понял. У англичанина своя религия, и он исповедует её на свой образец. Он порабощает один народ за другим, отнимает у них самостоятельность, кастрирует их, откармливает их и усмиряет. И вот в один прекрасный день он говорит: "Будем поступать согласно священному писанию", и дарует этим кастратам нечто такое, что называется самоуправлением.

- Да, это так, как вы говорите, господин почтмейстер. Доброй ночи!

- Доброй ночи! Вы хотите спать? Однако меня тут интересует другая вещь. Я спрашиваю себя, нет ли у англичан другого, своего собственного бога, английского бога, так же как у них есть и свой собственный, особенный расовый отпечаток? Можете ли вы иначе объяснить, почему они ведут на всём свете завоевательные войны и потом, когда победят, они воображают, что они совершили хорошее и великое дело? Они требуют от всех людей, чтобы они так именно смотрели на это, и они благодарят своего английского бога за то, что им удалось их злодеяние, а после того они делаются благочестивыми. И всего удивительнее, что они предполагают заранее, что и другие народы будут радоваться тому, что они сделали. И вот они говорят: "Пусть и другие народы станут благочестивыми! Пусть господствует везде справедливость!". А другие народы удивляются, что англичане не потупляют глаз при этом. Очевидно, у них есть свой собственный бог, который ими доволен и оправдывает их. И все должны принять их программу, стать другими, повесить другие картины на стенах, иметь другие книги на своих полках, других проповедников п церквах. Мы должны развить у себя другое народное сознание. Всё, всё должно быть другое! Но англичане никогда не будут другими. А человечество лишь очень медленно и после многих, многих повторных существований на земле станет другим, чем было раньше.

Почтмейстер оглянулся и заметил, что он стоит один. Давидсен ушёл. Очевидно, Давидсен больше не мог выдержать и бежал. Почтмейстер тут впервые убедился, что он проповедует в пустыне. То, что он говорит, непонятно и неожиданно для других, и потому его покидают. Все против него. С поникшей головой он идёт домой. Задняя дверь, как всегда, была открыта, и он вошёл в коридор. Вдруг он замечает, что у стены что-то движется и, подняв фонарь, он видит какого-то человека. Это был незнакомец, лет тридцати, с тёмно-русой бородой и в резиновом плаще, который был перевязан ремнём на поясе. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Очевидно оба были поражены своей неожиданной встречей. Затем незнакомец направился к выходу, чтобы взять зонтик, висящий на стене. Вид у него был совершенно растерянный. Он как будто забыл, что повесил тут зонтик. Почтмейстер, такой же растерянный, как он, стоял у стены, подняв свой фонарь.

Наконец незнакомец заговорил. Он видимо хотел что-то объяснить почтмейстеру, но говорил так странно, точно пьяный или сумасшедший. Он произносил английские слова и пробовал раскрыть зонтик, разговаривая с ним. "Зубной врач! - говорил он. - Я это именно и хочу сказать. Что же надо сказать дальше? Вы меня поняли?"

Почтмейстер смертельно побледнел и как будто что-то хотел сказать этому человеку. Ведь он же говорил по-английски с капитаном и штурманом. Но он только прошептал:

- Подожди немного!

- Зубной врач! - проговорил незнакомец. - Не понимаете вы, что ли? Я с ума схожу от зубной боли! Разве он не живёт здесь? Я видел доску...

- У меня был сын... - прошептал почтмейстер.

- Это не я, - отвечал незнакомец и повернул к выходу.

- Откуда вы?

- Прочь отсюда! - приказал незнакомец.

И вдруг почтмейстер взглянул на дверь, ведущую во внутреннюю контору, где хранились денежные письма, что было самое важное из всего. Дверь была приоткрыта. Почтмейстер поспешил туда и тотчас же оттуда послышался стон.

Выйдя на двор, незнакомец вдруг остановился, подождал с минуту и вернулся назад. Он снова вошёл в коридор, повесил захваченный им зонтик назад, на стену, и в открытую дверь взглянул на почтмейстера. Тот сидел, откинувшись на кресле, горящий фонарь стоял возле него. Незнакомец опять вернулся на улицу и бросился бежать.

Ветер и дождь не прекращались. Оливер возвращался в это время с пристани и увидал бегущего мимо него человека. "Ах, да это второй штурман! - подумал он. - Должно быть у него ужасно болят зубы".

- Алло! - позвал он его, желая напомнить ему о деньгах, но тот продолжал убегать.

У Оливера возникло подозрение. Что надо на берегу второму штурману? Ведь ко времени прилива, сегодня ночью, ветер вероятно спадёт и буря уляжется, тогда корабль может отплыть. Оливер ещё раз позвал его, но напрасно. И вот он тоже бросился бежать за ним по дороге и надо было удивляться, какие он мог делать прыжки при помощи своего костыля. Когда надо, то Оливер мог не отставать, а теперь ведь дело шло о его деньгах.

Он настиг его, наконец, и остановился, когда и тот остановился и дал какой-то сигнал. Как раз в этом месте дорога поворачивала в лес, в густой лес, и оттуда послышался ответный сигнал. Оливер это ясно расслышал.

"Ну, теперь не такая погода, чтобы бегать за юбками", - подумал он и решил, что тут что-то другое. Он заковылял дальше, к опушке леса, и спрятался за деревьями.

На дорогу вышли какие-то две фигуры навстречу второму штурману, и все трое остановились и, по-видимому, о чём-то переговаривались. Всё это было очень таинственно и странно. Ветер дул в сторону Оливера и он слышал их голоса, но не мог разобрать слов. Они выглядели, точно привидения, и Оливеру стало жутко. Он охотно бы ушёл, если б не то, что тут дело шло о деньгах, которые он должен был получить.

Время шло. Миновала полночь и наступил прилив. Ветер повернул и вдруг в этой маленькой группе обнаружилось какое-то беспокойство. Они двигались, как привидения, но Оливер слышал, что они разговаривали между собой. Оливер увидал, кроме второго штурмана, ещё какую-то женщину и длиннобородого мужчину. Когда они подошли к нему совсем близко, то он выскочил на дорогу. Все трое вскрикнули от изумления и испуга. Второй штурман, по-видимому, хотел скрыться, но Оливер обратился к нему и потребовал от него деньги.

- Пойдём на пароход! - сказал второй штурман, но, по-видимому, передумал и нетерпеливо вытащил из своего ватерпруфа (*) пачку денег, много банковских билетов. Так как было совсем темно, то длиннобородый зажёг спичку.

(*) - Ватерпруф (англ. water-proof - водонепроницаемый) - непромокаемое пальто.

С моря донеслись три коротких звука пароходной сирены. Очевидно, это был призыв экипажа. Второй штурман тотчас же пустился бежать. Как это ни странно, но Оливер в эту минуту не столько был заинтересован деньгами, которые ему дал второй штурман, сколько обществом, в котором тот находился. Разумеется, Оливер спрятал деньги в карман, но тотчас же, с величайшим удивлением, взглянул на женщину и спросил её, назвав по имени:

- И ты тоже выходишь в такой вечер?

- Да, - отвечала она в смущении.

Конечно, она думала, что в темноте её не узнают, но зажжённая спичка выдала её. Она совершенно растерялась. Конечно, такая странная обстановка не могла не возбудить любопытства Оливера. Тёмная ночь, таинственные деньги в таком количестве, запрятанные в ватерпруф, тайное свидание в уединённом месте и, наконец, присутствие этой женщины, которую Оливер узнал тотчас же. Да, это была дочь кузнеца Карлсена, вдова, которая занималась его хозяйством. Оливер до сих пор ничего дурного не слышал о ней, но, быть может, и она пошла по дороге своего брата, бродяги? Кузнец Карлсен был несчастлив в своих детях. Что делала его дочь тут поздней ночью?

- Я тебя видел, - сказал ей Оливер.

Ответа он не получил. Если он надеялся извлечь какую-нибудь выгоду для себя из того, что в этот вечер сделался сообщником какой-то тайны, то очень ошибся в своих расчётах.

- Что тебе было нужно здесь? - ещё раз спросил он.

Но тут вмешался длиннобородый человек и сказал ему:

- Мы распевали дуэты. А ты сам-то что здесь делал?

- Я? Ты же видел! Я получал свои деньги.

- Деньги? Ах да, это за гагачий пух!

- Так тебе это известно?

- Разумеется.

Оливер снова обратился к женщине:

- Кто это с тобой? - спросил он. - Твой возлюбленный?

- А если бы и так? - отвечал за неё мужчина и ближе подступил к Оливеру.

Оливер тотчас же отошёл назад.

- Я только хотел услышать, откуда ты? - возразил он. - Я ведь тебя почти не знаю. Или, может быть, знаю?

- Я оттуда же, откуда у тебя пух! - засмеялся он.

Оливер смирился, видя, что он ничего тут не добьётся, и кротко ответил:

- У меня нигде нет пуховых гнёзд. Этот пух я скупал постепенно в течение двадцати лет. Вот это я могу сказать. К сожалению, я не такой человек, чтобы охотиться за гнёздами. Ты ведь видишь, что я не такой человек, который может искать гнёзда. Я ведь калека.

Длиннобородый человек отвернулся от него и заговорил с женщиной.

- Лучше не могло сойти! - сказал он ей. - Дождь перестал и он скоро уже достигнет своей лодки... Без него они не могут уехать, иначе они будут выброшены. Нет, лучше не могло сойти, ни на чуточку! И он был бы уже на пароходе, если б его не задержала выплата денег. Слышала ты что-нибудь подобное? Пух? Краденое добро? Тебе не холодно? - вдруг он спросил её.

- Нет.

- Так не будь же такая унылая! Что это с тобой? Он уедет, а мы расстанемся, вот и всё! Он парень ловкий.

- У него так сильно болели зубы, - вмешался Оливер, желая угодить им. Но длиннобородый не обратил на него никакого внимания.

- Что за свинская погода была, когда мы, в полном неведении, решили тут встретиться с ним! Отчего ты не взяла у него резиновый плащ, когда он предложил его тебе?

- Мне не хотелось брать от него.

- Ну да, тебе не хотелось. Но он не имел дурного намерения.

- Я ничего не хочу брать от него.

- Разве он не твой возлюбленный? Что ты тут болтаешь?

- О, помолчи же!

- Я думаю, что ты имеешь право встречаться со своим возлюбленным. Во всяком случае, никто из нас не может что-нибудь сказать против этого. Мы спокойно шли своей дорогой и случайно встретили его. Ничего тут дурного нет! Но разве мы останемся тут стоять на дороге?

- Если б я всё это знала!

И вдруг длиннобородый совершает неожиданный поступок. Он вытаскивает из кармана губную гармонику и начинает на ней играть какую-то мелодию. Он это сделал, быть может, для того, чтобы ободрить её, или же, чтобы подчеркнуть свою беспечность и представить в невинном освещении своё пребывание на улице ночью. Это невероятно, но это так, и Оливер слушает музыку. Желая его задобрить, Оливер восклицает:

- Это великолепно! Я объездил весь свет и ничего подобного не слышал.

Длиннобородый остановился и, обратившись к Оливеру, спросил:

- Чего же ты ждёшь здесь?

Калека понял, что этот человек относится к нему враждебно, и потому ответил:

- Ничего. Я пойду теперь вниз, хочу посмотреть, как отойдёт пароход.

Оливер ушёл, но в голове у него зародились подозрения. Теперь он знал, кто был этот бродяга. Он вспомнил, что слышал его игру в юношеские годы и всякие легенды, которые распространялись про этого игрока на гармонике. Это был уроженец города, сын кузнеца Карлсена, виртуоз на губной гармонике и бродяга, которого можно было увидеть на всех железнодорожных и шоссейных работах. Что он тут делал теперь этот бродяга? С ним была его сестра, а его брат Адольф, тот самый, который имел корабельный сундук, находился на судне. Хороша вся эта банда, нечего сказать! Оливеру было досадно, что он не может сказать им в глаза того, что думает о них.

В глубоком раздумье Оливер пришёл домой. Кто знает, стоит ли ему так много размышлять о том, что имели в виду все эти люди? Он мог только радоваться, что его собственное дело кончилось удачно и карман его был набит деньгами. Ведь это была награда за его прилежание, за то, что он из года в год отправлялся на острова к птичьим гнёздам. Оливер дошёл уже до самого дома, когда послышался снова длительный звук сирены и английский пароход отошёл, наконец, от пристани.

Это был день, полный событий для Оливера, и он испытывал такое же самодовольное чувство, как тогда, когда он привёл потерпевшее аварию судно. Он бы очень хотел, придя домой, похвастаться всем, что он сделал. Ведь он вернулся домой с деньгами и, кроме того, напал на след какой-то тайны. Но Петра спала и весь дом спал, когда он вернулся. Петра вовсе не была его поверенной, вот ещё! Однако, в этот момент ему очень хотелось, чтобы она слушала его. Он бы с важным видом шепнул ей кое-что и заставил бы её встрепенуться. Но она спала, бедняжка, вероятно утомлённая своими посещениями адвоката Фредериксена, с которым вела переговоры о доме. Она, должно быть, вернулась только недавно и сейчас же сладко и крепко заснула.

Оливер разбудил её, намеренно уронив костыль на пол. Полный сознанием собственной важности в эту минуту, он сказал ей недовольным тоном:

- Ты бы могла припасти для меня какое-нибудь тёплое питьё, когда я прихожу домой после важного дела. Я совсем закоченел.

Петре надоело его вечное хвастовство своими важными делами и она сердито ответила ему:

- Что-нибудь тёплое? Но ведь я тоже ничего тёплого не нашла, когда вернулась домой.

- Так! Тебя тоже не было дома?

- Ведь я должна была опять идти к адвокату!

- Что же, ты никогда не кончишь с ним, с этим адвокатом?

Петра молчала.

- И о чём вам столько времени переговариваться? Неделя за неделей проходят, а дело всё не подвигается. К чёрту, наконец! Теперь он меня увидит! Ну, если он мне станет говорить что-нибудь, то я заткну ему глотку деньгами, - воскликнул Оливер. - Ты мне не веришь? В сущности, мне наплевать, веришь ли ты мне, или нет. Ты ещё меня не знаешь! Я вовсе уже не так глуп, как ты думаешь...

Но Петра не отвечала.

Тогда Оливер решил попробовать дружеский тон, чтобы заставить её заговорить:

- Ну вот, - сказал он, - английский пароход уже отправился...

Но тут он увидал, что она действительно спит.

Да, для него всё было испорчено в эту минуту! Хороша радость вернуться домой подобным образом к своей семье, с туго набитыми карманами! Никто и внимания не обратил на него...

Оливер снял мокрое платье, отвязал свою деревянную ногу и улегся рядом со своей женой. Она спокойно и глубоко дышала и от её тела исходила такая приятная теплота. Однако, Оливер всё-таки не мог заснуть, его ночное приключение слишком занимало его, и когда, наконец, рассвело, то он немедленно достал деньги и повернувшись спиной к кровати, начал их пересчитывать. Но он так был недоволен на Петру, что ничего не стал ей говорить. Она имела возможность узнать кое-что, но проспала, следовательно, лучшего не заслуживает. Однако, тут преимущество оказалось не на его стороне, потому что Петра сама сообщила ему утром о неслыханном событии в городе. Она пошла к колодцу и не успела наполнить ведро, как уже услышала о том, что почтовая контора была вчера ночью ограблена. Почтмейстера нашли на лестнице в каком-то доме далеко в городе, он сидел без шляпы и, по-видимому, был не в своём уме.

В другое время Оливер, конечно, тотчас же взялся бы за свой костыль и заковылял бы в город. Но он был зол на Петру за то, что она помешала ему торжествовать, и потому остался дома. Он даже не хотел показать ей, что сколько-нибудь интересуется её рассказами о ночных грабителях. Он завтракал, стараясь выказывать полное равнодушие, и ни о чём её не расспрашивал, хотя любопытство его было страшно возбуждено. Впрочем, и Петра была сердита. Она даже не захотела ему налить ещё чашку кофе, хотя видела, что он уже выпил. Пусть он сам заботится о себе! Наконец, она обратилась к нему:

- Что, ты потерял язык сегодня ночью? - спросила она.

- Это как тебе угодно, - отвечал он. - Я не знаю, о чём я должен говорить с тобой.

- Разве ты не слыхал, что я рассказывала?

- Я? Да я знаю гораздо больше!

Она удивлённо взглянула на него и вдруг у неё мелькнула мысль:

- Уж не был ли ты сам при этом? Не впутался ли тут?

Это превосходно! Он сидит здесь, невинный, как ребёнок, с чистыми руками, и вдруг на него взводится подобное подозрение? Он с достоинством выпрямился и воскликнул:

- Заткни свою глотку!

- Я ведь ничего дурного не хотела сказать. Я только спросила!

- Слушай, придержи свой язык! - повторил он, вставая с места.

Петра с досадой вышла из комнаты и отправилась к бабушке, чтобы поделиться с нею своей новостью.

Весь город был в большом волнении по случаю последних событий, и потому в складе не было почти никакой работы, так что Оливер имел время всё обдумать. Хорошо, что он не имел возможности обо всём рассказать ночью. Петра, наверное, разнесла бы это повсюду и примешала бы его к ограблению почты. И тогда он мог бы иметь неприятности из-за денег, полученных за пух, несмотря на свою невинность. Но теперь надо соблюдать осторожность, не делать никаких особенных расходов, не покупать нарядов. Ярко-красный галстук, выставленный в витрине магазина вышивок, не будет красоваться у него на шее...

Обо всём этом Оливер раздумывал теперь. Он не сомневался в том, что в кармане у него лежит часть похищенных денег, но ведь не он же их похитил! Быть может, дети кузнеца Карлсена могли бы дать какие-либо объяснения по этому поводу, но уж конечно Оливер не станет указывать на них! У Оливера были достаточно развиты отеческие чувства и он не хотел навлекать на Карлсена ещё новое горе, если впутает его детей в это дело. Возможно, впрочем, что дети Карлсена тоже не были виновны и один только второй штурман знает больше всех. Но его-то никто не знает здесь. А между тем, он и Адольф наверное были преступниками. Хорошо, что он не повёл Петру на английский пароход, хотя они просили его об этом, говоря, что не съедят её. Мало ли чему она могла подвергнуться там, в этой разбойничьей берлоге! Нет, он не из таких, которые водят своих жён в подобные места!

В городе распространялись самые невероятные рассказы. В газете была напечатана статья, написанная авторитетным лицом, и полицейский Карлсен производил повсюду самые тщательные розыски. От почтмейстера ничего нельзя было добиться. Он сидел, совершенно подавленный случившимся и растерянный, не поднимая глаз: сначала он описал незнакомца, которого увидал в передней конторы около двенадцати часов ночи, и сказал, что он был стар, имел большую седую бороду и, может быть, даже на лице у него была маска, Кроме того он говорил по-английски. А на следующем допросе он изменил своё показание: незнакомец был вовсе не стар, скорее даже молод, и он, почтмейстер, конечно, не мог бы одолеть его. Никакого дождевого зонтика у незнакомца не было. Словом, почтмейстер болтал всякий вздор и только путал показания, По-видимому, у него сделался удар и его умственные способности пострадали. Доктор определил у него кровоизлияние в мозг. И этот человек ещё не так давно рисовал башни и дома с колоннами!

Слухи и толки в городе продолжались. Никто однако не мог утверждать, что следствие не велось достаточно энергично с самого начала. Все дела были приостановлены ради этих розысков, но ничего не было раскрыто. И вследствие такого волнения в городе, совершенно прошла незамеченной другая важная новость - получение орденского креста консулом Ионсеном. Никто не обратил на это внимания. В газете было напечатано несколько строк и поздравление консулу, но тем дело и ограничилось. Но госпожа Ионсен, разумеется, придавала большое значение такому отличию и сейчас же телеграфировала об этом Шельдрупу, в Новый Орлеан, и Фии, в Париж.

XXIV

В больших городах существует мнение, что в маленьких городах почти не совершаются никакие важные события. Это, конечно, совершенно неправильный взгляд, так как ведь и там бывают банкротства, обманы, смерти и всякого рода скандалы, совершенно такие же, какие случаются и в большом свете. Конечно, местная газета не станет выпускать по этому поводу экстренных номеров, но и без этого всякая новость быстро распространяется от колодца по всему городу и достигает всех самых укромных уголков. Был ли в этом маленьком приморском городке хоть один чёловек, который не слышал бы ровно ничего об ограблении почтовой конторы? Разве только консул Ольсен мог ничего ещё не знать об этом, потому что такие важные люди обыкновенно долго лежат по утрам и часто даже завтракают в постели.

Но если в маленьких городах не бывает недостатка в крупных, выдающихся событиях, то не бывает также и недостатка в разнообразии таких событий. Не будь этого, такой факт, как ограбление почты, не мог бы так скоро перестать служить главной темой для всех разговоров в городе. Дольше всех занимался этим доктор, которому это давало возможность торжествовать победу над окончательно побитым судьбой почтмейстером. Однако всем скоро надоело слушать его разглагольствования по этому поводу.

Чем же это кончилось? Вернее, ничем. Предполагаемый преступник - был ли он старый или молодой, носил ли на лице маску и говорил ли по-английски - так и не был найден. Телеграфировали английскому пароходу, но он уже успел принять груз и ушёл из Норвегии. Вероятно, он уже находился на пути в какую-то английскую гавань. Телеграфировали, впрочем, и туда, даже сняты были показания с матросов, но это не привело ни к чему. Выяснилось, конечно, что на пароходе находился в то время Адольф Карлсен, норвежский матрос, сын кузнеца. Но он был женат в Англии и жил там постоянно, поэтому на английском судне он находился под защитой английского флага. Притом же капитан парохода был богобоязненный человек.

И второй штурман тоже оказался норвежцем, сыном почтмейстера из одного маленького городка. Он не был женат, имел превосходные свидетельства о своём поведении и, конечно, подозрение не могло бы его коснуться. Притом же отец наверное узнал бы его в проходе если бы это был он тогда. Но и относительно него дело обстояло так же, как и относительно Адольфа. Он также находился под защитой английского флага, который ни одного дня, ни одной минуты не стал бы покровительствовать преступнику! Это ведь известно всему свету. Итак, Адольф и второй штурман находились на английской службе, под защитой богобоязненного английского капитана, и о выдаче их не могло быть и речи.

Но отчего же ни тот, ни другой не навестили своих родителей, когда пароход пришёл в их родной город? Это был, конечно, очень щекотливый вопрос, но они дали на него вполне удовлетворительный ответ: они, видите ли, не хотели являться в свою родную семью с пустыми руками, а до сих пор им ещё ничего не удалось отложить из своего заработка. Вот причина такого странного поступка. Второй штурман даже призвал Бога в свидетели, что не раз он, по вечерам, бродил вокруг отцовского дома, заглядывал в окна, вздрагивая, когда слышал, как открывалась дверь, и складывал, как на молитву, руки, когда видел тень матери, падавшую на занавески. Он говорил с таким чувством, что даже суд был растроган, а это уже много значит!

Относительно матроса Адольфа были обнаружены довольно странные вещи. При осмотре его вещей и его самого оказалось, что всё его тело было сплошь татуировано самыми непристойными рисунками. Когда его спросили, где ему делали это, то он отвечал: "В Японии". Такая живопись сильно повредила ему во мнении следственного судьи, но обвинить его в ограблении почтовой конторы всё-таки было нельзя. Второй же штурман никаких татуировок на теле не имел, оно было совершенно чистое, и ничего подозрительного в его поведении не было обнаружено. Таким образом, дело об ограблении почтовой конторы кануло в воду. Но воры или один вор не так уже много получили при этом: семь или восемь тысяч крон в ценностях. Если их участвовало много в этом, то доля каждого оказывалась очень ничтожна, и пожалуй можно даже было порадоваться, что они ошиблись в расчёте.

Мало-помалу все толки об этом происшествии в городе затихли. Полицейский Карлсен не выказывал уже такого рвения в своих розысках преступников. Да оно и понятно. Ведь всё-таки тут был отчасти замешан его племянник и это не могло быть приятно ему. Да и начальник Карлсена не желал обострять из-за этого дела отношений с английским торговым судном, а вообще в городе хотели щадить кузнеца Карлсена, который был такой уважаемый человек и, конечно, заслуживал иметь лучших детей.

Бедный почтмейстер так близко принял к сердцу это событие, что его совершенно нельзя было узнать. Это был окончательно разбитый судьбой и подавленный человек с безумным взглядом и что-то шепчущими губами. Он был слишком самолюбив и не мог перенести ущерба и позора, которые обрушились на него в его профессии, хотя на самом деле ему нечего было так особенно огорчаться, так как сын его не сделал тут ничего дурного. Конечно, все жалели почтмейстера, и хотя он многим разумным людям надоедал раньше своими скучными метафизическими рассуждениями, но теперь все вспоминали только его благородные качества, забывая о недостатках. Разве не он нарисовал и составил план школьного дома с колоннами, восхищающего путешественников, когда они впервые видят его с моря? Поэтому в городе не забудут о нём до самого конца. А теперь рассудок у него помутился и он стал, как ребёнок.

- Он счастлив, потому что он сумасшедший, - сказал доктор. - Он умер для всех. Мне он казался подозрительным уже в последнее время и достаточно было маленького толчка, чтобы он окончательно свихнулся. Его вера была причиной его падения.

В противоположность всем остальным в городе, доктор никак не мог забыть этого случая и был уверен, что деньги находились на английском судне. Что могло помешать второму штурману, так хорошо знакомому со всеми ходами и выходами в отцовском доме, проскользнуть туда незаметно и украсть ценности? А как почтмейстер любил рассуждать о потомстве? Хорош "потомок", который на всё способен! Другой "потомок", Адольф, такого же сорта. Непристойная татуировка на его теле позволяет судить об его качествах. В самом деле оба отца имеют право гордиться своими потомками!

Доктор не мог удержаться от некоторого злорадства, когда думал об этом. Такие слабые головы, какая была у почтмейстера, не должны были бы самостоятельно углубляться в размышления. Пусть бы они строили церкви, да рисовали бы школьные здания и оставались бы верны своему катехизису! Конечно, тут нечего было особенно радоваться, но доктор испытывал удовлетворение, так как его материализм подтвердился. Тот случай, что почтмейстер сошёл с ума как будто укрепил положение доктора и его авторитет. Его утверждения никто не решался оспаривать. Когда он говорил, что вера погубила почтмейстера, то некоторые спрашивали: "Вы говорите: вера?" - "Да, суеверие!" - отвечал он, и никто уже не спорил.

Но тем не менее жизнь доктора оставалась всё такой же безрадостной, как и раньше. Если б он не мог доставлять себе, от времени до времени, удовольствие сердить кого-нибудь, то просто не мог бы выдержать. Так, например, он попробовал переменить поставщика, порвал многолетние отношения с консулом Ионсеном и перешёл к консулу Давидсену, в его лавку. Но заметьте, он вовсе не имел в виду при этом повредить Давидсену! Напротив, он хотел помочь ему развить свою маленькую лавочку. И что же? Давидсен совсем не оценил этого и также послал ему счёт за забранный товар. Все они одинаково, эти консулы! И при этом Давидсен даже не такой человек, с которым доктор мог бы действительно беседовать по-настоящему. Обыкновенно он ничего не отвечал или смотрел удивлённо на доктора, ничего не понимая. Над ним можно было только посмеяться, над этим ночным колпаком! При таких условиях Ионсен был, конечно лучше, хотя и он только купец и кораблевладелец. В городе поговаривали о посещении доктора, пришедшего к Ионсену поздравить его с получением ордена. Должно быть, это и в самом деле было презабавное зрелище! Доктор захватил с собой аптекаря и оба выказали при этом большую почтительность консулу. Они прошли в консульство через лавку, чего обыкновенно не делали, и через одного из приказчиков послали консулу свои карточки. Затем они сняли тут же свои калоши и шляпы, поставили в уголок палки и пригладили карманным гребнем волосы и бороду. У обоих на руках были перчатки.

Консул вышел к ним с несколько удивлённым видом, держа в руках визитные карточки. Он встретил их у дверей и шутя спросил: "Желаете получить аудиенцию?". Они отвечали утвердительно, поклонившись ему, и он, таким же шутливым тоном, пригласил их войти. Но когда они вошли и с такой же торжественностью принесли ему свои поздравления, то ему самому стало казаться, что пожалуй так именно и нужно поздравлять с получением подобного ордена. Разумеется, он старался выказать равнодушие и говорил, что не стоит придавать этому такое значение и держать себя так формально. Но оба посетителя держались стойко и сохраняли торжественный вид.

Консул предложил им сигары и они взяли с поклоном. Точно так же они с поклоном отвечали на всё, что он говорил, и очень почтительно слушали его. И консул тоже был изысканно вежлив с ними и так же церемонно держал себя. Но это наконец надоело доктору и он, повернувшись к аптекарю, когда наступила пауза в разговоре, сказал тихо, конечно, из уважения к кавалеру ордена:

- Мне кажется, нам следовало оставить за дверью свои башмаки!

Консул понял насмешку и, может быть, даже внутренне скорчил гримасу, но на лице его не отразилось ничего, когда он отвечал доктору:

- Вы должно быть боялись, что носки у вас изорваны?

Ага! Он ловко отпарировал доктору и тот был даже ошеломлён в первую минуту. Но оправившись, он сказал, усмехаясь:

- Это возможно.

Однако сейчас же его раздражительность вырвалась наружу и он прибавил:

- Впрочем, за мои носки и за всё, что я забирал в вашей лавке, я уже заплатил!

- В самом деле? - сказал консул, с выражением сомнения.

- Я могу представить вам квитанции.

- Так? - сказал консул и видя, что доктор молчит, прибавил: - Собственно говоря, я не понимаю, к чему вы ведёте?

- Я ни к чему не веду. Это всё, - отвечал доктор. Конечно, если бы консул остановился на этом, то всё хорошо бы кончилось. Но он был обижен и поэтому не мог удержаться, чтобы не заметить несколько высокомерным тоном:

- О ваших маленьких покупках и таких же покупках других я ничего не знаю, этим занимается Бернтсен. Я сижу здесь в конторе и должен решать более крупные дела.

- О, я в этом нисколько не сомневаюсь! - поспешил заявить аптекарь. Он испугался, что разговор принимает такой оборот и хотел сгладить впечатление.

Но доктор не унимался и, язвительно улыбаясь, проговорил:

- Само собою разумеется! Великий человек сидит здесь, распоряжается, пишет и приказывает по поводу маленького торгового судна, а все остальные стоят за прилавком, продают мыло и напёрстки...

Доктор проговорил это сквозь зубы, словно прошипел, и при этом у него был такой вид, словно у него сделался озноб. Но у него это было, вероятно, от бешенства.

- Совершенно справедливо, - отвечал консул. - Я в мелочи не вмешиваюсь.

- О, как мы высоки, Боже, как мы высоки, вы и я! - воскликнул доктор.

- Нет, - вдруг обратился аптекарь к доктору. - Мы вовсе не это имели ввиду. Что с вами, доктор?

Доктор вскочил:

- Нет, знаете ли, вы, аптекарская душа! - проговорил он.

- Помолчите! - сказал аптекарь. - Видите ли, господин консул, дело в том, что мы хотели сегодня придти... Мы полагали, что, как ваши старые знакомые, мы можем позволить себе маленькую шутку. Конечно, нам и в голову не приходило смеяться над вами. Мы просто хотели немного подшутить по поводу ордена и рыцарства, которому ни вы, ни мы не придаём большой цены. Может быть, мы не так повели себя, но уверяю вас, что мы имели в виду только немного посмеяться вместе с вами.

- Я так и понял это с самого начала. Вы видели, что я пошёл навстречу вашей шутке, - ответил консул.

- Удивляюсь, что вы так долго могли разъяснять то, что само собою понятно, господин аптекарь, - воскликнул доктор. - Пойдём же! До свиданья.

Аптекарь встал, но он пропустил доктора вперёд, а сам остановился и снова пустился в объяснения, прибегая к самым почтительным выражениям. Он выражал надежду, что это не вызовет никаких недоразумений между старыми знакомыми. Доктор немного хватил через край, снимать башмаки не имело смысла. Но руководить большим пароходом и посылать его из одной гавани в другую, один день из Генуи, другой день в Цюрих - это уж почти превосходит силы человеческого разума!

- Цюрих, в сущности, не морская гавань, - заметил консул, улыбаясь с видом превосходства.

- Пусть нет. Я, к сожалению, мало знаю толк в морских гаванях, - отвечал аптекарь. - Я знаю только, что получаю из Цюриха пилюли. Да, но что я хотел сказать? Во всяком случае, это гигантский труд быть директором кораблей на океане и руководить в то же время самыми крупными торговыми делами города. Вот, ради этого мы и должны были бы снять у входа свои башмаки. Говорю это прямо! Но насколько я вас знаю, вам это было бы неприятно. Доктор мог уже заранее многое испортить, но я хотел бы просить вас, господин консул, чтобы вы не сердились на нас за это.

- Я давно же забыл об этом, - возразил консул. - Стану я сердиться на доктора, этого бы ещё не хватало! У меня в самом деле много другого дела. Пожалуйста, не беспокойтесь насчёт этого, - прибавил он добродушно.

- Что же касается ордена, то вы ведь первый, в городе, получивший такое отличие. И, конечно, никто не станет отрицать, что вы вполне заслуживаете этой чести. Это лишь признание того, что вы сделали за двадцать лет из старого, никуда негодного судна.

- Ну, - смеясь, заметил консул, - с тех пор сюда прибавились ещё кое-какие другие мелочи.

- Разумеется. Целая масса важных вещей и, в особенности, ваши ценные доклады. Другое правительство не могло не последовать за вами. Кажется, это была Боливия?

- Как Боливия? Я не консул Боливии.

- Нет? Извините!

- Либо Ольсен, либо Гейльберг консул Боливии.

- Но ведь вы же двойной...

- Консул! - подсказал Ионсен и расхохотался над замешательством аптекаря. - Да, я двойной консул, конечно. Но кто-нибудь другой, а не я, двойной консул Боливии.

- Ах, я ведь имел в виду Голландию! - воскликнул окончательно сконфуженный аптекарь. - Я очень несчастлив. Всё же, ваш орден приносит честь не только вам, но и всему городу, всем нам. Голландское правительство, конечно, тоже не будет долго мешкать и признает ваши заслуги.

- Как так? Нет, для этого нет никаких оснований... Не хотите ли закурить вашу сигару, прежде чем уйдёте? Ну, как хотите!

"Они наверное сконфужены, - подумал консул, когда они ушли. - Доктор ошибся в расчёте, затевая этот дурацкий визит".

Но сами посетители, быть может, думали иначе. Аптекарь смеялся, рассказывая доктору о своём выходе из консульства. Ох, уж эти руководители судов на всех морях мира! Ведь всем было известно, что консул Ионсен вовсе для этого не годился, и грузовой пароход "Фиа" находился больше в распоряжении его сына Шельдрупа.

Доктор, несмотря ни на что, был очень доволен.

- По-видимому он совсем не понял насмешки, - сказал он про консула. - Вероятно, он сидит в эту минуту и примеряет свой орден.

Но аптекарь полагал, что он всё же понял.

- Пустяки! Что он понимает! - воскликнул доктор. - Разве вы не упомянули о "гигантском труде"?

- Да, я сказал: гигантский труд.

- Называли Боливию и Цюрих? И он вас не выбросил за дверь?

- Просветление потом наступит. Он, в конце концов, поймёт.

- Ничего подобного. Эта была неудачная затея.

Доктор отправился к Ольсену. В последнее время он почти каждый день бывал там. Художник, зять Ольсена, приехал на лето, с женой и ребёнком, к родителям жены. Ребёнок был здоров, но молодая мать, как и все молодые матери, постоянно требовала врача. Доктор ничего не имел против этих частых визитов. Он прекрасно зарабатывал за них и начинал входить во вкус таких получек. У Ольсена была не такая изысканная обстановка, как у Ионсена, не было ничего размеренного, но зато во всём были заметны пышность и избыток, даже расточительность. В комнатах особенного беспорядка не было заметно, но всё слишком бросалось в глаза своим богатством, всё говорило о том, что тут не было и следа какой-либо скаредности, и всё невольно наводило на мысль о приобретённом, новоиспечённом богатстве.

И доктор благодушествовал, распивая у Ольсена дорогое вино и куря превосходные сигары. Во всяком случае в этом доме он встречал радушное гостеприимство и полную готовность признавать его авторитет. Он сидел в уютном уголке мягкого дивана, и всё не спускали с него глаз, когда он говорил. Что за беда, если это лишь новоиспечённое богатство? Деньги всегда остаются деньгами. Но доктор был не такой человек, чтобы ему можно было импонировать богатством, хотя в этой обстановке он и казался немного обтрёпанным. Его крахмальная манишка скрипела при его движениях, а манжеты он должен был придерживать мизинцем, чтобы они не спускались ему на руки.

- Нет, ребёнок совершенно здоров, - говорил он. - Он получит ещё парочку зубов чтобы быть похожим и в этом на свою прелестную мать.

Молодая женщина, краснея, ответила:

- Ну, значит всё хорошо. А мы уж так беспокоились о ней! И забавнее всего, что не я тревожилась главным образом.

- А кто же? - спросил консул Ольсен.

- Ты, папа. Ты уж должен сознаться в этом!

- Вовсе нет, - сказал Ольсен, оправдываясь. - Я вовсе не боялся, но я не видел причины, зачем заставлять ребёнка испытывать боль, когда можно ему помочь... Её, ведь, назвали в честь меня, доктор.

- Это объясняет многое, - заметил доктор.

В доме Ольсена доктор был другим человеком. Ему не надо было постоянно быть настороже и не надо было разбрасывать колкости. Здесь он пользовался необходимым уважением и без этого. Тут он был приветлив и снисходителен и чувствовал себя привольно. В сознании своего собственного превосходства, он не хотел ещё больше углублять пропасть, разделяющую его с этими людьми. Кроме того в доме Ольсена господствовало всегда хорошее настроение и это не производило жалкого впечатления. Доктор не был избалован в этом отношении в собственном доме. А здесь царили веселье и здоровье, но при этом, конечно, замечался и отпечаток какой-то детской важности.

Посещения в доме Ольсена бывали часто. Кроме зятя с семьёй приезжал туда и другой художник, сын маляра. Его приняли в семью, хотя он не породнился с нею, как его коллега, но ему всегда были рады и для него была устроена в мансардном помещении комната, убранная коврами и занавесками, спускающимися до самого пола.

И вот этому художнику взбрело на ум нарисовать портрет доктора.

- Зачем вам это надо? - спросил его доктор. - Я ведь не могу купить его у вас, а вряд ли найдётся кто-нибудь другой, кто его купит.

- Я хочу вас нарисовать ради вашего собственного лица. О вознаграждении тут не может быть и речи, - отвечал весело молодой художник.

Этот сын маляра был вовсе не плох. Он мог быть даже очень находчив порой, легко воспламенялся и всегда был влюблён. Лицо у него было славное, только руки были большие и неуклюжие. Доктор смотрел на них с неудовольствием.

- Ну, что ж, рисуйте! - сказал ему доктор притворяясь равнодушным.

- Благодарю вас. Но я хочу нарисовать вас в вашем рабочем кабинете, окружённого медицинскими препаратами и толстыми книгами, и погружённого в свою науку.

Доктор видимо встрепенулся. Вот это удивительный художник, какое он обнаруживает понимание и уважение к учёному и его деятельности! Доктор был явно тронут таким отношением и даже чуть-чуть покраснел. Он выпил свой стакан, чтобы скрыть своё смущение.

Да, у Ольсена было в самом деле хорошо! Доктор совсем не ожидал этого вначале. Он хотел облагородить своим присутствием этот дом, как другие дома: Генриксена на верфи, Гейльберга, мелочную лавку Давидсена и Ионсена. Теперь же он хотел только благодушествовать в доме Ольсена, пока было можно. Но была у него и другая цель. Ему хотелось подставить ножку Ионсену, создать для него соперника в лице Ольсена и разделить город на два лагеря. Но все его планы разбились о добродушие и пассивность семьи Ольсена и её неспособность к интригам. Они понимали толк в хорошей еде, в деньгах и в дорогой мебели, приличествующей дому крупного купца. Но у них не было культуры, не было иллюстрированных журналов и тарелок, разрисованных которой-нибудь из дочерей. Семья Ольсен не стремилась ввысь, она была прикреплена к земле.

- Ионсен получил орден, - сказал доктор Ольсену. - Теперь ваш черёд.

Ольсен печально покачал головой и ответил:

- На это нет никаких шансов.

- Ничего тут нет недостижимого. Надо только немного потрудиться для этого, - заметил доктор.

Ольсен ещё раз покачал головой.

- Я ведь консульский агент такой страны, где орденов не существует, - сказал он.

- Так. Но во всяком случае вы могли бы иметь загородный дом, не так ли?

- Загородный дом? Конечно.

- Не правда ли? Почему только Ионсен один должен иметь загородный дом? Ведь вы же богаче его!

Ольсен засмеялся.

- Ну, не преувеличивайте! - сказал он.

- Итак, у вас будет загородный дом. И вы будете ездить туда на паре лошадей.

- На паре лошадей? О нет!

- Ведь вы же можете позволить себе это?

- Да, конечно, - отвечает Ольсен, и ударяя себя в грудь, восклицает: - На паре лошадей? Нет, извините меня! Я не могу ехать даже на одной лошади!

- Возьмите кучера. Ведь вы же понимаете это. Нарядите его в кафтан с блестящими пуговицами и в шапку с золотым околышем.

- Нет, нет! Кучер сам будет смеяться во всё горло, - заявил Ольсен. - А я не могу сидеть сзади двух лошадей.

- Ну, так в первый раз поеду я, вместе с госпожой Ольсен, - предложил доктор. - Вы согласны, не правда ли?

- Я? О нет! - воскликнула она. - Храни меня Бог! Пусть едет ваша жена. Она это может...

Так ничего и не вышло из этой затеи.

XXV

В городе всё шло по старому, только почтмейстер не оправился от удара. Он получил отставку и маленькую пенсию и семья его перебралась в небольшой домик на верфи. На его место был назначен новый почтмейстер.

Лето прошло и двое молодых людей, считавшихся светочами в городе, Франк и Рейнерт, вернулись к своим занятиям. Они оба уехали на одном и том же пароходе.

Франк значительно опередил своего товарища в науках за летние месяцы и можно было сразу увидеть, как много он учился. Он накопил в своём мозгу массу различных филологических познаний, вкладывая их туда, одну крупицу за другой, без особых усилий и лишь тратя на это время и жизненную силу. Теперь он стоял на палубе судна, немного пожелтевший и худой, почти без мускулов, точно созданный для того, чтобы учиться всё больше и больше. Окружающая обстановка не приковывала его внимания, он тупо смотрел на работу матросов, ничего не умея делать сам, своими собственными руками, а кочегаров он находил невероятно грязными. Конечно, он не мог грузить в трюм бочки и ящики, не для того он находился здесь, но он мог заглядывать в словари и знал столько священных грамматических правил! Можно ли было сравнивать его с грубыми матросами!

На пароходе он встретил своего товарища со школьной скамьи, Тот выскочил из машинного отделения, полуодетый, с потным лицом и расстёгнутой на груди рубашкой.

- Здравствуй! - сказал он, кивнув Франку.

- Здравствуй! - отвечал Франк, стараясь припомнить его. - Ты здесь?

- Да, - отвечал тот. - Разве ты не знал? Я кочегар. А как поживает Абель? Хорошо?

- Абель? Кажется.

Кочегар хотел возобновить школьные воспоминания и говорил Франку: "Знаешь ли? Помнишь ли об этом?". Когда он смеялся, то его белые зубы сверкали и он совсем не думал о том, что он так грязен. Он стоял прямо на сквозном ветру и не замечал этого. Франк несколько раз отодвигался в сторону, говоря:

- Здесь очень дует!

- Дома у тебя всё благополучно, сёстры здоровы?

- Кажется.

- Ха, ха, ха, можно, пожалуй, подумать, что ты не из дома едешь! И как странно, что ты не знал, что я здесь служу? Сёстры твои ведь знают это.

- У меня так много занятий, - отвечал уклончиво Франк.

- А помнишь ты, как мы разбили окна и как раз в это время пришёл директор?

- Нет, это было так давно, - сказал Франк, который уже был так далёк от всего этого.

Товарищ его заметил, что Франк очень учён и попробовал заговорить с ним о его собственных делах.

- Ты хочешь опять вернуться в университет? - спросил он.

- Само собою разумеется.

- Ах, Боже мой! И далеко ты ушёл? Скоро ты будешь пастором?

- Пастором? - улыбнулся Франк. - Нет, конечно нет!

- А что же?

- Я изучаю языки.

- А, языки всего мира? Ну, это тоже не пустяк. Все языки всего мира, как начальник школы? Но Рейнерт будет пастором?

- Нет, я не знаю.

- Как, ты не знаешь?

Франк неохотно ответил:

- Я не знаю, кем хочет быть Рейнерт.

- Я сегодня утром видел его, но он вероятно не узнал меня.

- Это возможно. Ты ведь такой чёрный.

- Во всяком случае, я с ним поздоровался, - сказал кочегар и принялся выгребать золу из топки и выбрасывать за борт.

Конечно, Рейнерт узнавал только тех, кого хотел узнать. Он едва узнавал Франка, который, однако, был его коллегой. Франк почти не видел его на пароходе. Рейнерт имел второе место, но постоянно вертелся на первом месте, а Франк занимал третье место, но был полон сознания, что он знает много языков. Ему было холодно и он всё старался разыскать себе тёплое местечко на палубе, когда пароход повертывался в другую сторону и ветер давал себя чувствовать сильнее. Франк решил, что, по приезде в Христианию, он первым делом купит себе пальто с бархатным воротником.

Он прошёл мимо курительного салона, заглянул туда и остановился в дверях. Поклонившись, он хотел уйти, но было неловко, потому что там сидели знакомые - адвокат Фредериксен, чистивший ногти перламутровым ножичком и болтавший с Рейнертом. Оба курили.

Франк не подошёл к ним ближе, но не хотел скрываться. С какой стати? Ведь его всё-таки знают и признают. Он заговорил с Рейнертом из дверей и сказал ему, что встретил здесь их прежнего школьного товарища.

- Он спрашивал про тебя, - прибавил Франк.

Рейнерт ничего не ответил. Он представился, как будто размышляет о чём-то.

- Он тут служит кочегаром, - продолжал Франк.

- Да? - ответил рассеянно Рейнерт.

- Кто это? - спросил адвокат, точно не зная о ком идёт речь.

- Один наш школьный товарищ, - отвечал Рейнерт. - Да, я очень радуюсь, что ещё раз увижу "Корневильские колокола" (*), - сказал он, продолжая свой разговор с Фредериксеном.

(*) - Речь идёт о комической оперетте "Корневильские колокола" (1877) французского композитора Робера Планкета. Простота музыкального языка, живые образы, романтическая приподнятость способствовали её широкой популярности.

- Я не видал этой пьесы, - отвечал адвокат.

- Клаузен в ней великолепна. Это все говорят.

- У меня так мало времени для театра и для цирка, - нарочно громко произнёс адвокат. - У меня моя работа в стортинге и, кроме того, я ведь председатель одной парламентской комиссии...

Франк понял, что ему тут нечего делать и пошёл дальше. Он снова отправился искать тёплое местечко и тихонько улыбался про себя. Он ведь знал больше языков, чем они оба вместе. Фредериксен же не знал ничего, кроме нескольких слов по-немецки. Это было всё.

Однако и адвокат Фредериксен мог самодовольно улыбаться. Он знал языки лишь настолько, насколько это ему было нужно, так же, как и анатомию. Теперь он возвращался к своей комиссии, хорошенько отдохнув, и тотчас же намерен был приняться за ожидавшую его работу. Эти заседания в комиссиях были вовсе не плохи. В газетах сообщалось о его возвращении и он мог получить из государственной кассы деньги на проезд и содержание во время пути. Вечером он встречался со своими коллегами и другими равными ему лицами за стаканом пунша и длинной трубкой. Это придавало ему вес в глазах других и какая-то мелкая местная газетка даже назвала его, в числе прочих, будущим государственным советником. Разумеется, это не могло ему повредить. Даже наоборот, он был доволен, будущее было перед ним и он мог уже, разговаривая с небрежным видом, вытащить из кармана перочинный ножичек и чистить себе ногти.

И вот трое детей маленького приморского городка, Франк, Рейнерт и адвокат, ехали в Христианию, каждый имея перед собой своё собственное будущее, свои честолюбивые мечты и свои планы.

Родной город снова удалялся от них, оставаясь позади.

Отсутствие Франка мало ощущалось в его семье, разве только бабушка почувствовала перемену, так как ей не надо было ходить на цыпочках и она могла греметь посудой на очаге сколько ей угодно. Но это всё же нельзя было назвать переменой к лучшему. Каморку брата наследовал Абель; конечно это было всё равно, так как он проводил в ней только ночи. И притом, он ведь не был учёным.

Адвокат Фредериксен оставил, впрочем, совсем другого рода пробел со своим отъездом. Не то чтобы у него были уже такие большие дела в городе, все эти дела можно было посылать ему по почте и он мог рассматривать их, сидя на скамье в стортинге. Но адвокат заключил до отъезда предварительное соглашение с фрёкен Ольсен, и она вероятно чувствовала его отсутствие. Во всяком случае, ей должно было казаться особенно тихо, когда перестал раздаваться громовой голос Фредериксена, и по лестнице больше не слышались его тяжёлые шаги. Может быть, она вспоминала, как он, тяжело сопя, входил в комнату, вспоминала его толстый затылок и протянутую руку и разговор, в котором он излагал свои взгляды на любовь и политику.

- Чего мы собственно добиваемся в этой жизни? - ораторствовал он. - Чтобы нам было хорошо, чего же другого? Мы стремимся подниматься вверх и наше положение улучшается. Мы живём лучше, едим и одеваемся лучше, откладываем деньги, становимся состоятельными, приобретаем дома в городе, имеем доли в торговых судах, летние виллы, экипажи, лодки - словом всё, что угодно! Мы не делаем ничего такого, что нам не нравится, мы не стараемся сгладить неровности - пусть это делают другие, каждый по своему вкусу! А потом... потом мы заводим дела и даём людям работу. Мы можем тогда кругом протягивать свою руку, несущую помощь. Мы слышим о семье, не имеющей крова, и поселяем её в одном из наших домов. "Пожалуйста, поселяйся тут, вместе со своими!" Мы слышим о несчастных случаях и сейчас же являемся на помощь. И мы вовсе не жестокосердны. Если матросы становятся калеками, выполняя свою опасную работу, то мы вступаемся за них и защищаем их права. Таким путём между нами развивается солидарность. Мы добиваемся прогресса и демократии. Предоставьте нам привести в порядок всё, что касается службы нашему знамени и отечеству...

- Разумеется, - соглашалась с ним фрёкен Ольсен.

- Не правда ли? Так всё идёт на свете и так должно идти! Но не хорошо быть человеку одному. Как он сам так и его положение нуждаются в помощнице, фрёкен Ольсен...

- Не хотите ли закурить сигару? - прервала она его.

- Пожалуйста. Благодарю! Так вот, я сказал: помощница. Она необходима по многим причинам. В доме должна быть хозяйка. Она должна держать комнаты в порядке, делать закупки для дома. Приходит кто-нибудь и желает говорить с её мужем. Но он занят, он в государственном совете, и она служит его представительницей. К ней обращается за её влиятельной поддержкой административный совет какого-нибудь учреждения, приюта для стариков или для слабоумных и она ставит своё имя под воззванием. Она заняла теперь более высокое положение, достигла большого почёта, но зато у неё явились новые обязанности. Она не может от них отказаться, так как на неё обращено внимание общественного мнения и общество ставит ей свои требования. Могли бы вы выполнить эти требования, фрёкен?

- Я? - воскликнула, смеясь, фрёкен Ольсен. - Право не знаю. Но, если это будет нужно, то конечно я смогу это сделать. Как вы думаете?

- В этом я уверен. Теперь надо выяснить окончательно, хотите ли вы этого? Со времени нашего последнего соглашения прошло уже несколько месяцев. У вас было время много раз подумать об этом. Но я жду некоторых перемен, которые должны наступить. Спешить нечего, я даю вам ещё больше времени.

- Соглашение, говорите вы? Какое соглашение? - спросила она, несколько удивлённая его словами.

- Милая барышня, я говорю о нашем предварительном соглашении. Разве вы не помните? Это было на свадьбе вашей сестры. Я думаю, что мы были тогда единогласны.

- Да, разногласия между нами не было.

- Вот видите ли!

- Но ведь это вы придумали такое соглашение!

- Ну да, об этом я не буду спорить с вами. Я больше всего говорил, - это вы правы. Я дал вам своё обещание...

"Она немного представляется", - подумал Фредериксен, но чтобы быть более уверенным, кое-что выяснить и заставить её высказаться по поводу того, что бросилось ему в глаза, он решил продолжать. Эти художники, явившиеся в дом, пожалуй могут у него из-под носа выхватить девушку. Это было бы недопустимо и вот на это именно он хотел намекнуть в своём обращении к ней.

- Я положил к вашим ногам моё предложение и оно остаётся там лежать, - сказал он и вдруг прервал свою речь: - Гм! Кто это поёт там наверху?

- Это художники. У них на чердаке мастерская.

Адвокат засмеялся.

- Ах, эти молодые беззаботные парни! Они распевают и разрисовывают холст! О другом я не говорю, но ведь ваш зять происходит из образованного дома. Я был с его отцом в университете. А что же вышло с сыном? Такой ещё молодой человек и ему не за что ухватиться, он ничего по настоящему не знает, ничему не учился. О его товарище я совсем не стану говорить, но у вашего зятя уже с самого рождения могли существовать виды на будущее. Ну, конечно, он может иметь успех и продать кому-нибудь ту или другую картину. Я сам, позднее, что-нибудь куплю у него и попрошу вас сделать выбор.

- Что такое?

- Да, я это хочу сделать, - кивнул он с важностью. - Я хочу купить картину и просить вас выбрать её. Вы согласны?

- Вы доверяете это мне?

- Я буду доверять вам ещё гораздо более важные вещи со временем. Что же касается картин, то мы купим у него не одну картину, а две, это наше желание. Я теперь опять уезжаю в Христианию, на службу моего отечества. Наше соглашение пока остаётся, но когда придёт время, то я надеюсь, что мы будем одинакового мнения. Я твёрдо надеюсь на это.

Так было дело с соглашением. В сущности адвокат только один участвовал в деле. Он устроил это дело уже несколько месяцев тому назад и притом к полному своему удовлетворению. Но сегодня ему пришло в голову, что и другая сторона должна высказаться по этому поводу. Само собою разумеется, что она не будет противиться, он только должен спросить её, немного позондировать. Это было сделано. Конечно, она немного поломалась, но всё же дело кончилось тем, что она обещала купить картины для своего дома. С этим адвокат уехал на пароход.

И вот фрёкен Ольсен опять сидела одиноко и размышляла. Что обещала она этому человеку? Ничего, ровно ничего! Но она не отвергла его с первого же раза. Некоторые девушки никого не отвергают сразу, даже самый невозможный из претендентов всё-таки годится на то, чтобы занять их мысли в течение некоторого времени, и они держат его про запас. Фрёкен Ольсен не принадлежала к расчётливым и хитрым натурам, но во всяком случае, она хотела придержать этого человека. Всё же лучше было иметь его, как опору, нежели никого не иметь. Она становилась старше, сестра её была замужем и ей надо было подумать о будущем. Государственный советник ведь представляет нечто заслуживающее внимание. О6 этом можно подумать. Она, до сих пор, ни в чём не знала недостатка, неужели же теперь она будет чувствовать недостаток в поклонниках? Всего другого у ней было вдоволь и теперь есть даже государственный советник в запасе, если только он будет им! Само собою разумеется, что фрёкен Ольсен должна была сожалеть об отъезде адвоката.

Где же ещё жалели об его отсутствии? Может быть, в доме Оливера? Ну, это вряд ли. Оливер, конечно, радовался, что его несносный кредитор уехал из города. Да и Петре, вероятно, надоела постоянная беготня к адвокату. Наконец-то кончились её переговоры! Разумеется, она не могла испытывать никаких чувств к этому человеку, который так измучил её. О привязанности тут не могло быть и речи. Этого бы ещё недоставало! Во всяком случае, если у колодца и разговаривали об удивительной и безумной любви, то конец её наступил. Адвокату принадлежала кровля над головой Петры и чтобы сохранить эту крышу над собой, Петра должна была ходить к адвокату. Что ж тут удивительного? Она должна была разговаривать с ним об этом и Оливер ворчал иногда, что она никак не может кончить. Но разве она когда-нибудь наряжалась особенно для этих визитов, старалась быть красивее? Она надевала только новую рубашку под своё платье. Она получила как-то эти новые рубашки и хотела их носить теперь. Она была замужняя женщина и никакие попытки к сближению со стороны мужчин не могут производить на неё впечатления. Ведь несколько лет тому назад она дала Шельдрупу Ионсену пощёчину за нежное словечко, сказанное ей. Может ли она поступить иначе теперь, когда волосы у неё уже начали седеть на висках и она имеет взрослых детей?

Оливер, следовательно, не имел никаких причин не доверять ей. Он спросил её:

- Он, значит уехал?

- Да, - отвечала Петра. - Я бы хотела, чтобы он не возвращался никогда!

- Ты думаешь, он уехал навсегда?

- Не знаю, но я была бы рада, если б это было так!

Оливер видел, что Петра говорит серьёзно. Она сделала жест, выражающий отвращение и даже сплюнула в сторону. Ясно было, что она ненавидит адвоката.

- Да, хорошим человеком его нельзя назвать, - сказал Оливер. - Но эти адвокаты! Разве они бывают когда-нибудь другие?

- И я говорю тебе, что в следующий раз ты можешь сам идти к нему, - заявила Петра. - Я не сделаю больше ни шага.

Можно ли было говорить определённее? Оливеру это понравилось и он тотчас же объявил с важностью, что он сам пойдёт к адвокату и выскажет ему правду в глаза. Он швырнёт этому кровопийце деньги на стол и потребует от него расписку. Да, это так же верно, как то, что его зовут Оливер Андерсен! Калека и трус, он уже рисовал себе яркими красками картину своего появления перед адвокатом.

В последнее время Оливер действительно стал более смелым. Сознание, что у него есть деньги в кармане придавало ему уверенность. В первое время после ограбления почтовой конторы, он всё же чувствовал себя не совсем спокойно и просил Петру сделать ему внутренний карман в жилете. Она посмеялась над ним, сочла это за его обычное бахвальство и он должен был обратиться к бабушке. Теперь же, когда деньги его были запрятаны, он совершенно успокоился. Никому ведь не придёт в голову обыскивать калеку, который притом ничего не сделал дурного. Деньги за пух были на самом деле его собственностью. Досадно было лишь то, что он не мог похвастать ими, покупать то, что ему вздумается. К счастью для него там были и мелкие банковские билеты и он мог, от времени до времени, вынимать их и тратить, не возбуждая подозрений. Он купил девочкам ботинки с бантами и себе новый галстук и крахмальный воротник. Оливер довольствовался малым и хотя любил лакомиться, но всё-таки не был обжорой. Петра представляла противоположность ему; она была жадна к деньгам. И как раз теперь Оливеру нужно было всё его добродушие, чтобы ладить с Петрой. Она стала такая капризная, упрямая, всё было не по ней, всякая еда была ей не по вкусу. Она не могла выносить то того, то другого, и последний кофе ей показался совершенно испорченным.

- Что за кофе ты приносишь домой? - сказала она Оливеру.

Она видела у Давидсена кусок швейцарского сыра. Вот если бы она служила горничной у консула Ионсена, как в прежнее время, то получала бы такой сыр! А у парикмахера Гольте она видела кусок золотистого мыла, который прельстил её. Оливер мог сказать ей, что она не должна быть такой жадной и довольствоваться тем, что имеет. Но Петра показала тут свой неистовый характер, бранила и насмехалась над ним и говорила, что она живёт с калекой, говорит с калекой, лежит в кровати возле калеки и умереть должна с калекой. И это жизнь! При этом она сплюнула в сторону так, как будто её тошнило.

Что же сделал Оливер? Вместо того, чтобы пустить в ход свой костыль и пригрозить ей, он совершил совершенно к

неожиданный поступок. Он пошёл в город и вернулся с куском сыра и мылом. Петра была совершенно ошеломлена в первую минуту, но затем начала плакать. Она не хочет иметь эти вещи. Как можно быть таким дураком и делать ради этого долги?

Оливер пробовал её уговаривать, но ей невозможно было угодить. По его настоянию, она взяла кусочек сыра в рот, но тотчас же должна была выплюнуть его.

- Это другой сыр! - кричала она. - Ты думаешь, что можешь меня обмануть?

Она побледнела от негодования и набросилась на маленьких девочек за то, что они смеялись. Когда же она понюхала мыло, то должна была зажать нос.

Так шли дни за днями. Семья Оливера, без сомнения, жила теперь лучше, чем многие другие маленькие люди в городе. У многих ли было постоянное место и карман, наполненный деньгами?

Несчастному почтмейстеру с его семьёй, конечно, жилось очень плохо. Доктор не замечал у больного никакого улучшения. Почтмейстер сидел, куда его посадят, неподвижный и безмолвный, точно умерший. Его жена и дочери были трудолюбивые достойные женщины. Одна из дочерей получила место в лавке Ионсена, а сын, бывший сельским хозяином, помогал матери сколько мог и благодаря этому скудной пенсии хватало кое-как на жизнь. Но, конечно, стольким взрослым людям всё-таки трудно было жить на эти деньги. Совсем было бы плохо, если б не пришёл на помощь сын, находившийся в Англии, второй штурман. Когда он узнал об ограблении почты и несчастии своего отца, то показал себя настоящим человеком. В своём прекрасном письме к своим родителям он призывал их и своих сестёр уповать на Господа в час испытания. Сообщал, что и он тоже подвергся неприятностям, на него пало подозрение и его подвергли допросу. Но, конечно, он остался чист, как был. Он прощает миру, что его подозревали и на него донесли, но право восторжествовало. В Англии всегда торжествует право. В заключение он высказал надежду, что этот случай заставит одуматься весь город, всех людей, и обратиться на истинный путь. Словом, это было письмо благочестивого человека. Какой сын! Но он ни одним словом не коснулся самого главного, того, что у него теперь больше денег. Получал ли он теперь больше жалованья или же нашёл в Англии новую угольную копь, во всяком случае, он послал матери достаточную сумму денег и обещал прислать ещё больше. Это было спасением для семьи и его прекрасный поступок доставил его матери и сестре много радости. Они пошли к отцу и рассказали ему эту великую новость. Они надеялись, что он встрепенётся и что радость повлияет на него и ум его просветлеет. Но надежды эти не оправдались. Он остался таким же безмолвным и неподвижным, как был, и разве только сделался ещё несколько бледнее. Жена его разразилась слезами при виде его такого безучастного состояния.

- Нет, - сказал доктор, - ваш сын, второй штурман, не может вылечить вашего мужа.

Жена почтмейстера вообще всегда была неразговорчива, но её сердила такая авторитетность доктора в этом отношении и она спросила его:

- Отчего же нет?

- Отчего? - отвечал доктор. - Да я думаю, скорее вашему мужу самому надоест так сидеть неподвижно и созерцать свой пупок!

Разве так можно говорить семье, сражённой несчастьем? Но у доктора было такое обыкновение и тут уж ничего нельзя было сделать.

Доктор отправился домой, в свой рабочий кабинет. Он позировал в это время художнику и поэтому надел свой поношенный сюртук и полосатые брюки, которые сшил себе на конфирмацию Фии Ионсен, а это было уже давно.

Проходя мимо консульства Ионсена, - а он всегда замечал всё, что там делалось, - он заметил новую вывеску: "Модные товары, блузы, вышитые вещи". По всей вероятности эту вывеску повесили ночью на дверь консульского дома.

Доктор остановился и стал внимательно рассматривать вывеску, затем он повернулся и пошёл дальше, улыбаясь. Он увидал художника, который стоял у дверей дома и видимо поджидал его. Доктор крикнул ему ещё издали:

- Открытие, молодой человек! Целое событие!

Обыкновенно он не имел привычки вступать в беседу с сыновьями маляров, но этот молодой человек, хотя и был сын маляра, но он был художник, а это уж совсем другое дело. Хотя он был поразительно невежественным человеком во всём, что касалось книжной учёности, но по крайней мере обладал достаточным тактом и молчал, когда говорила учёность.

Позируя художнику, доктор перебирал по косточкам весь город, начиная с несчастного почтмейстера и кончая Ионсеном и всеми остальными жителями, вплоть до Оливера с его тёмноглазым потомством. Художник услыхал от доктора много интересных подробностей, касающихся городской жизни и отношений. Злой и острый язычок доктора работал в то время, как художник писал с него портрет. В комнате мало было принадлежностей докторской профессии, хотя художник имел в виду нарисовать картину, которая должна была называться "Врач", но у доктора не было на столе ни микроскопа, ни скелета, ни даже просто черепа, для доказательства мужества врача в сношении с мертвецами. Но тем не менее это были приятные, уютные сеансы для художника, который с интересом слушал болтовню доктора, изредка прерываемую приходом какого-нибудь больного. И доктор был доволен, что он может так хорошо разъяснить молодому художнику, что представляет из себя этот город. Это болото, яма, ничего больше!

Разумеется, доктор не мог удержаться, увидев художника, чтобы не излить ему то, что у него кипело на душе. Он тотчас же заговорил о новом предприятии консула Ионсена, и дал волю своему злому языку. Художник даже не мог вставить ни одного слова, но, наконец, поток прекратился и доктор сказал:

- Ну, теперь идём рисовать.

- Я бы хотел сегодня баклушничать, - отвечал художник.

- Баклушничать! Ну что ж, на здоровье. Может быть, у вас есть что-нибудь другое в виду?

- Нет, но я сегодня не расположен.

- Вот как! В таком случае, до свидания.

Доктор посмотрел на художника и ему показались подозрительными его отговорки. Ведь у него был с собой ящик с красками! Уже не пошёл ли он куда-нибудь в другое место?

Действительно, художник отправился в другое место. Госпожа Ионсен пригласила его придти в консульство и нарисовать на портрете её мужа орден, который он получил недавно. Она объяснила художнику в своей записке, что хотя портрет и очень похож, но Фиа, только что вернувшаяся из Парижа, высказала мнение, что цветная орденская ленточка на груди только украсит портрет. Пастёр (*) ведь тоже носит ленточку Почётного Легиона на своём чёрном сюртуке.

(*) - Пастёр Луи (1822-1895) - французский микробиолог и химик, основоположник современной микробиологии и иммунологии.

XXVI

Настала осень, за нею зима, и дни стали очень короткие. В известной степени в кузнице было хорошо работать и многие юноши находились в гораздо худших условиях, нежели Абель. Впрочем, и он сам находил это. Старик кузнец в последние месяцы очень опустился, жаловался на упадок сил и говорил о том, что хочет бросить кузницу и что скоро умрёт. "Всё равно, все мы должны умереть", - говорил он. На него сильно подействовало ограбление почты. Его брат, полицейский Карлсен, не удержался и рассказал ему о допросе, который был произведён в Англии, и что у его сына Адольфа всё тело оказалось разрисованным самым непристойным образом. Но старый кузнец возразил:

- Это не наш Адольф!

- И представь себе, - продолжал полицейский, - всё это время, пока пароход стоял здесь, он ни единого раза не побывал у тебя!

- Нет, - отвечал кузнец, - он вероятно виделся со своей сестрой, как я думаю. Оба брата навещают её, а зачем же им меня посещать? Ты не должен быть несправедлив к ним.

- Значит, он всё-таки был здесь? - спросил полицейский.

- Нет, - отвечал кузнец.

Отец знал больше дурного, нежели хорошего про Адольфа, и не обманывал себя. Он вспоминал, как ещё несколько лет тому назад, маленький Адольф бегал по кузнице, засыпал отца вопросами и колотил по маленьким кускам раскалённого железа, причём часто обжигал себе пальцы. Адольф в Англии вероятно был уже совсем другой, Он тоже обжёг себе пальцы, но он был ещё молод! "Все люди, вместе взятые, хороши, за исключением негодяев", - говаривал кузнец. Но он уже отказался от мысли передать свою кузницу кому-нибудь из сыновей. Кто же будет его преемником? Кузнец говорил Абелю:

- Через год ты будешь знать больше, чем я, так как мне ведь самому пришлось начинать для себя.

Что значили эти слова? Была ли это просто похвала и признание работы Абеля, или тут заключался другой смысл? Во всяком случае, это был луч света для Абеля и он тотчас же подумал о маленькой Лидии. Возвращаясь домой из кузницы, он встретил отца и тотчас же посвятил его в свои дела. Оливер был занят мыслями о том, что у него происходило дома, но всё-таки с вниманием выслушал сына.

- Карлсен наверное хочет, чтобы ты взял его кузницу и продолжал его дело, - сказал Абелю отец. - Я не вижу тут ничего невозможного. А сам ты как об этом думаешь?

- Я не знаю, - отвечал он.

Нельзя отрицать, что Оливер был действительно другом своих детей. Они всегда шли к нему со всеми своими сомнениями и заботами, зная, что всегда найдут у него сочувствие. Он был точно создан, чтобы быть отцом и самому воспитывать своих детей. Когда пылкий Абель намекнул ему однажды, что он хотел бы водвориться на месте и жениться, то отец не разразился хохотом по поводу такой затеи, а, наоборот, сказал, что это уже не так нелепо и что, в сущности, он этого ожидал. Когда Абель сделается ремесленником и кузнецом в городе, грудь и плечи его расширятся и он станет выше ростом, то, конечно, он тогда уже будет иметь право поступать, как ему угодно. Нужно выждать только ещё небольшой срок, чтобы всё хорошенько обдумать и устроить для себя очаг и жилище. Два года скоро пролетят, он сам в этом убедится. Но Абель возражал, что он не может выдержать два года. Ведь во время вакаций всегда приезжает Рейнерт и вертится тут!

- Рейнерт? - с удивлением воскликнул Оливер. - Да ведь он ещё совсем мальчишка! Ему не более восемнадцати лет!

Абель, которому недавно минуло семнадцать, поспешил возразить:

- Мне тоже не больше восемнадцати.

- Да, - сказал Оливер, - но между ним и тобой существует разница. Ты ремесленник и специалист. Когда ты кончишь ученье, то в тот же день можешь сделаться мастером и подмастерьем в одно и то же время. Говорю тебе: один или два года пролетят быстро.

Оливер имел в виду такими речами помочь пылкому юноше преодолеть своё нетерпение и действительно ободрял его. Он уверил его, что старый кузнец серьёзно намерен передать ему своё дело. Иначе не может быть! И эта уверенность сообщилась и Абелю.

- Пойдём теперь домой, - сказал ему Оливер, - и сообщим твоим сёстрам. Это важное дело. А год пройдёт быстрее, чем ты думаешь. Что такое год? Господь один единственный раз моргнёт глазом, и вот уже год прошёл!

Он пустился в пространные рассуждения, перемешанные с бахвальством и выражениями трогательного чувства к детям.

- Да, вы, мальчуганы, в самом деле ушли вперёд, ты и Франк, - сказал он. - А теперь, если ты подождёшь кофе, то я принесу от булочника пирожное. Сегодня суббота, и тебе не надо завтра идти в кузницу.

Но у Абеля много дел и он несвободен. Он хорошенько вымылся, приоделся и снова ушёл. Этот Рейнерт целое лето торчал здесь и порядочно отравлял жизнь Абелю. Теперь он уехал, но и после его отъезда маленькая Лидия стала совсем не такая как была, и Абель не раз уходил от неё с тяжёлым сердцем. Впрочем, теперь у него на сердце легко, и маленькая Лидия тотчас же заметила, что с ним случилось что-то.

- Тебе нужно что-нибудь от меня? - спросила она.

- Во-первых, - отвечал он, - я на следующих днях беру на себя кузницу!

Затем он сразу выложил маленькой Лидии все свои планы, преувеличивая многое и не отвечая на вопросы, которые она задавала ему. Конечно, он теперь уже сделался подмастерьем, учёным подмастерьем, и в этом, и в будущем году может делать что угодно. Его отец сказал ему, что он должен уже позаботиться об очаге и жилище...

- Тут нет ничего такого, над чем можно смеяться, как гусыня! - проговорил он обиженно.

- Нет, - отвечала она уступчиво. - Но всё же он совсем неблагоразумен. Ведь он даже не конфирмован, или как?

- На это я тебе не буду отвечать! - сказал он.

Бог мой, что только он болтает! Её мать всякий раз смеётся, когда видит его. Сколько же ему лет?

- Двадцать три года и три месяца, - твёрдо заявил Абель с таким видом, как будто он и сам верил своим словам.

Тут уж маленькая Лидия не выдержала и громко расхохоталась.

- Сколько? - говоришь ты. - Храни меня Бог от тебя, Абель!

- Ты только умеешь смеяться! А тебе-то самой сколько лет? Ты об этом не думаешь? - обиженно сказал он.

Маленькая Лидия в самом деле не хотела, чтобы её принимали за маленькую девочку. Она получила работу для модного магазина Ионсена и давно уже носила длинные платья.

- Сколько мне лет? - повторила она. - Зачем ты спрашиваешь? Я больше не хочу стоять здесь и слушать тебя.

- Ну, конечно! Ты хочешь слушать только Рейнерта. Но этому должен быть положен конец. Я не могу поверить, маленькая Лидия, чтобы он тебя интересовал!

- Меня? Моя мать говорит, что он красив.

- Он просто шалопай! Я его раздавлю, как букашку, если он снова придёт сюда! Понимаешь? - вскричал Абель, вспыхивая.

- Я должна идти в дом, - сказала она.

- Раздавлю вот этими моими ногтями! - Он потрясал, вне себя, кулаками. - Я достаточно взрослый для этого. Вот увидишь!

По-видимому она поняла, что он уже не владеет собой, и поэтому стала сговорчивее. Он говорил ей, что дольше ждать не может, и голос его при этом дрожал и имел какой-то чуждый оттенок. Тогда она ответила ему серьёзно, пожалуй, даже слишком серьёзно для её детских лет:

- Да, но я не могу сказать, что я тебя люблю.

Он недоверчиво улыбнулся. Всё-таки она его любит! И он стал развивать ей свои планы. Может быть, они могли бы поселиться у кузнеца? У него есть наверху каморка, выкрашенная голубой краской и с красивыми деревянными панелями. Наверное кузнец хочет отдать её ему. Там Абель поселится с ней, и тогда больше не будет шататься тут во время вакаций этот пустоголовый франт в коротких штанишках! Жизнь станет совсем другая... И он стал распространяться о преимуществах и выгодах такой жизни. Маленькая Лидия сначала слушала его, ничего не возражая, но потом закрыла глаза и наконец вскочила, повернулась и ушла. Больше она не выходила.

Абель подождал несколько минут. Он в течение своей жизни должен был уже привыкнуть к некорректному обращению маленькой Лидии. И на этот раз она поступила с ним не хуже, чем обыкновенно. Но когда он уже приготовился уйти, то увидал, что маленькая Лидия приотворила дверь и выглядывает оттуда. Очевидно, она не могла дольше выдержать в комнате.

- Я вижу тебя, - сказал он. - Ты можешь выйти.

Он расстегнул свою куртку и ударил себя в грудь, но сделал это лишь с тою целью, чтобы она заметила у него часовую цепочку, хотя никаких часов у него не было. А она с самым невинным видом спросила:

- Как? Ты всё ещё здесь стоишь?

- Да, - отвечал он хладнокровно. - Я тебя поджидал.

Хитрая маленькая Лидия взяла охапку щепок и понесла. Она сделала это нарочно, чтобы помешать ему разговаривать с ней. Тогда он сказал ей развязным тоном, играя своей цепочкой:

- Раз ты этого хочешь, маленькая Лидия, то я вернусь через полчаса.

В сущности, ему не о чем было говорить с нею, но он хотел находиться возле неё, только это и было нужно ему! Когда он вернулся, то застал её дома одну. Родители её улеглись спать, а сёстры куда-то вышли, так как это была суббота. Маленькая Лидия шила и была чрезвычайно прилежна. Он заметил ей, что они, кажется, расстались не совсем дружеским образом, но она спокойно отрицала это и попросила его не трогать своими пальцами её белых лент.

Если она будет говорить с ним и дальше в таком тоне, то он не далеко уйдёт и в этот вечер. Что ж удивительного, что он начал сердиться и на её замечание относительно белых лент воскликнул:

- Ах, не будь такая! Я уже раньше имел в руках тончайшие ткани и бархат. Впрочем, моим рукам тут действительно нечего делать...

Он ошибся, рассчитывая, что она будет тронута и ласково заговорит с ним, быть может, даже бросится к нему на шею. Ничего подобного! Она продолжала усердно работать. Наконец, он не выдержал и несмотря на множество иголок, которые были заколоты у неё на груди, он обнял её и стал целовать. Она не противилась, хотя несколько раз вскрикивала: "Да ты с ума сошёл! Что тебе надо?". Но ведь это случилось с ними уже не в первый раз.

Однако потом Абель чувствовал себя не совсем приятно. Он пробовал смеяться, обратить всё в шутку, но это ему не удавалось. Маленькая Лидия быстро пригладила волосы, поправила воротничок, съехавший на сторону, и снова взялась за платье. Она молчала и очевидно чувствовала себя оскорблённой.

- Я не хочу, чтоб ты меня целовал! - сказала она вдруг.

- Нет?

- Нет! Ни за что!

- Да разве я тебя целовал! - сказал он, напуская на себя развязность. Но это не помогало и он снова стал уверять её, что она должна взять его - его и никого другого - и что во время вакаций он не будет отпускать её никуда.

- Молчи же, наконец! - сказала она.

- Завтра же я иду и покупаю очаг, - решил он. - У Ионсена валяются во дворе два очага. Я возьму один из них и вычищу его от ржавчины. Да, да, я сделаю это завтра же!

- Посмей только! - пригрозила она.

Они немного поспорили об этом, но маленькая Лидия тут понимала больше, чем он, и она взяла верх.

- Как это ты нисколько меня не стыдишься! - сказала она ему.

- Ну, я могу подождать ещё пару дней, - сказал Абель, чтобы доказать свою уступчивость.

- Пару дней? - воскликнула она с пренебрежением.

- Неужели это никогда мне не удастся? - сказал он. - Если таково твоё мнение, то я хочу его знать!

Она ответила чрезвычайно холодно и презрительно:

- Да, таково моё мнение.

- Ты, значит, меня не хочешь?

- Да, ты должен это заметить, - ответила она и стала собирать свою работу, разложенную на столе. Она точно хотела этим дать ему понять, что для неё многое в жизни будет поставлено на карту, если она в эту минуту даст ему другой ответ.

Мать её вошла в комнату и сказала:

- Иди сейчас спать, Лидия! И ты, Абель, уходи сию же минуту! Я не хочу, чтобы ты тут постоянно вертелся с утра до поздней ночи. Ты слышал? Это ещё что за повадки у такого сопляка! Ты не в своём уме, что ли? Уходи домой и раньше перестань быть молокососом!

Дверь за Абелем захлопнулась, но через минуту мать Лидии снова выглянула и крикнула ему:

- Скажи своему отцу, чтобы он надавал тебе хороших шлепков!

Абель старался сохранить собственное достоинство. Он не сразу ушёл, а постоял несколько времени у закрытых дверей и даже попробовал вызвать маленькую Лидию, чтобы поговорить с нею, но она отказалась.

Абель пошёл домой. Родители его о чём-то спорили, и так как у него не было охоты слушать их ссору, то он прошёл прямо в свою каморку.

Между тем спор был не лишён некоторого интереса. Размышления Оливера привели к тому, что он подвергнул допросу свою жену. По-видимому Петра была опять беременна, но как это могло случиться? Она почему-то считала нужным скрывать своё положение как можно дольше, точно замужняя женщина не имеет права быть беременной? Возможно, что именно это обстоятельство и вызвало его подозрения. Но когда он в этот вечер, поставил ей вопрос напрямик, то она не стала ничего отрицать.

- Петра, - сказал он, - я думаю, ты опять тяжёлая?

- Ты видишь! - отвечала она.

- Чёрт возьми, как же это с тобой случилось?

- Скрывать не стоит, - сказала она заискивающим тоном, - потому что ты всё замечаешь.

- Да, - подтвердил он, - я уже замечаю это в течение нескольких недель.

- Как это случилось, ты сам знаешь, - отвечала она. - Что я сделала? Но если у меня родятся дети, то это не хуже, чем если они родятся у Марен Сальт.

У Марен Сальт? Что она хотела сказать этим? Оливер не понимал.

- Да, говорю это прямо! - продолжала она и при этом строго и обиженно посмотрела на Оливера. - Она была гораздо старше, чем я теперь, и я не могу понять, как это некоторые люди могли так увлекаться Марен!

- Я не понимаю, что ты болтаешь, - возразил Оливер.

- Ну вот! - отвечала она. - Я могу тебе сообщить, что тебя обвиняют в том, что ты отец ребёнка Марен Сальт.

Оливер разинул рот от удивления. Что это, люди с ума сошли? Он мог только проговорить:

- Ты... ты потеряла рассудок?

Петра что-то ворчала и имела ещё более обиженный вид.

- Да, если б я был также не виноват, как ты! - сказал он.

- Ты сам знаешь, что ты такое, - сердито ответила она.

Однако, Оливеру это понравилось в конце концов. В нём заговорила мужская гордость. В самом деле, он ничего не имел против такого обвинения и вовсе не имел намерения высказывать себя особенно щекотливым в этом отношении. Разве только это могло показаться ему несколько обидным, больше ничего!

- Кто же это сообщил тебе такую ложь? - спросил он.

- Тебе это должно быть всё равно, - отвечала она. - Но если уж ты хочешь, то я скажу тебе: это Маттис.

- Маттис сказал это?

- Да. И у него есть свои основания говорить это.

Оливер на минуту задумался, заломил шапку на бекрень и, ударив себя в грудь, проговорил:

- И чего только не приходится переживать в жизни! В сущности, меня мало заботит то, что ты и Маттис думаете обо мне. Но пусть он не будет так уверен, потому что я могу ведь и пожаловаться на него.

- Это тебе не поможет, если ты пожалуешься только на Маттиса. Ты должен тогда пожаловаться на весь город.

- Разве весь город говорит об этом? - спросил Оливер.

- Да, насколько мне известно.

Оливер снова задумался. Действительно, он очутился в совершенно неожиданном и необыкновенном положении. Но что-нибудь тут надо сделать, надо воспользоваться этим. Размышляя об этом, он начал напевать какую-то песенку. Петра с удивлением смотрела на него. Что происходило в нём, в этом искалеченном мужчине, перед странностями которого она становилась в тупик? Он напевал песенку. Быть может, в эту минуту он чувствовал себя счастливее, чем за все последние двадцать лет? Быть может, он чувствует, что к нему возвращается какое-то достоинство, какое-то значение, которого он был лишён? Он реабилитирован, правда, посредством обмана и окружён ложным освещением, но всё-таки что-то восстановлено теперь. Петра смотрит и удивляется. Отчего он имеет такой вид, как будто внезапно разбогател? Неужели разверзлись небеса и свершилось чудо? Он уже не самый жалкий калека, каким был раньше, и мысленно он снова унёсся в прежние времена, когда он странствовал по свету и в каждом приморском городе ему улыбалось счастье и он имел самых хорошеньких возлюбленных. Петра привыкла видеть его всегда пассивным, жирным и вялым, ковыляющим на костыле или дремлющим на стуле, за столом. Он всегда напоминал ей морских животных, акалеф (*), тупых и ничтожных, прикрепившихся к краю моста и только дышащих. А теперь он сидит здесь, чему-то удивляется и радуется, но чему же?

(*) - Акалефы - устаревшее название медуз.

Петра всё меньше и меньше понимала его, и наконец у неё явилось сомнение, в своём ли он уме? Она вернула его к действительности, сказав ему:

- Ты всё только поёшь!

- Что такое?

- Ты только распеваешь, говорю я.

- Распеваю? Мне просто вспомнилось! Нет, я не пою.

- Да, продолжай дальше. У некоторых людей это сидит в голове.

Но что же сделал Оливер? Он вдруг встал и схватил её, точно обезьяна, подражая движениям людей и протягивал к ней две непривыкшие руки, обнимающие её. Он представлялся, как будто не может устоять против её очарования, против её чувственной прелести, и даже высунул язык и смеялся своим влажным ртом. Но у неё был опыт! Если б она не знала, что за этими безумными выходками ровно ничего нет, то она конечно пошла бы к нему навстречу, быть может даже руководила бы им, но ей было хорошо известно, что это был пустой обман и потому она отпрянула назад, содрогнувшись. Как только он это заметил, то, словно обессиленный, опять опустился на стул и остался сидеть с тупым выражением на лице.

Петре было трудно удержаться, чтобы не сплюнуть, глядя на него. Она была здоровая натура, и вид морского студня на краю моста вызывал у ней дрожь отвращения. Однако, желая всё-таки сгладить впечатление, она сказала, как будто сама про себя и не глядя на него:

- Если б я только могла понять, что ты нашёл в Марен Сальт?

- Молчи! - ответил он вялым голосом. - Я этого не делал, слышишь!

- Ты знаешь сам, что ты сделал.

- Да, здравствуйте пожалуйста! Верь этому, если хочешь. Я об этом не забочусь.

- Нет, разумеется, - возразила Петра с видом мученицы. - Ты мужчина в доме, и мы, остальные, не имеем права говорить что-нибудь о твоём поведении.

- Ну, я всё-таки не такой тиран.

- Обо мне ты, во всяком случае, не заботишься, - сказала она.

Он опять стал прежним Оливером и довольно находчиво спросил её:

- А кто же это позаботился о тебе?

Ответа он не получил, да и не желал его получить. Но Петра всё-таки не осталась в долгу.

- Если б я принадлежала к тем, которые хотят, то ты бы увидал тогда, - сказала она. - Но я не такова. И я не так любопытна и не стараюсь выведать, что ты делаешь. А Марен Сальт по крайней мере шестьдесят лет, так ты бери её!

Петра, следовательно, не хотела отказаться от этой нелепой идеи, и поэтому Оливер тоже не стал больше противоречить ей. Она предоставила ему верить, что он находится у неё под подозрением. Это подозрение, конечно, не повредит ему, и если он сумеет хорошо использовать его, то это даже принесёт ему выгоду.

- Да, да, - сказал он, полусоглашаясь с нею - Разумеется я тоже могу иметь свои недостатки и я не знаю человека, который не имел бы своих недостатков, своих увлечений и страстей.

Просто удивительно, как легко Петра согласилась с ним, и после того они уже больше не спорили. Тон их разговора принял лёгкий, фривольный характер. Допрос, которому он хотел подвергнуть Петру по поводу её беременности, так и не состоялся. Оливер зашёл дальше в этом направлении и высказал ей удивление по поводу её чертовской плодовитости. Ей уже за сорок, а она всё такая же бешеная.

- Ну, - сказала она полушутливо, - что же, теперь я опять стала хорошей?

- Ты? - воскликнул он. - Такой, как ты, нет другой на свете! И я должен сказать, что это заложено в тебе и я тебе воздаю хвалу. Да, скажу по правде, тебе не надо было открывать назначение твоего пола, ты его чувствовала сама.

XXVII

На следующее утро у Оливера вновь возникли сомнения и он спросил Петру:

- Маттис в самом деле говорил это?

- Что?

- Да что я отец ребёнка?

- Ведь я же говорила тебе.

- Не понимаю, откуда он взял это?

Петра подбоченилась и, вызывающе взглянув на него, сказала:

- Ну, конечно, ты тут не при чём! Но только Марен знает лучше.

- Разве и Марен говорит это?

- Во всяком случае, она назвала ребёнка твоим именем.

- Как же его зовут?

- Оле Андреас.

Немного погодя, Петра сказала:

- Маттис имеет, следовательно, достаточные основания говорить то, что он говорил.

Оливер задумался. "Но как я мог это сделать?" - размышлял он и выйдя из дома, отправился к Маттису, чтобы получить от него разъяснения.

Было воскресное утро и он застал Маттиса полуодетого в кухне. Ребёнок был у него, так как Марен Сальт ушла в церковь. Он с удивлением взглянул на Оливера, который, ковыляя, вошёл к нему.

- Здравствуй!

- Здравствуй!

Оба молчали. Маттис не предложил стул Оливеру и тот должен был присесть на деревянный ящик. Затем они перебросились несколькими словами о погоде, о том, что внезапно наступили холода. Маттис был не разговорчив и лишь заговаривал с ребёнком, который сидел на полу, возле него.

- Он вырос, - заметил Оливер.

Кнут Гамсун - Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 5 часть., читать текст

См. также Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Женщины у колодца (Konerne ved Vandposten). 6 часть.
- Да, он растёт, - отвечал Маттис. - Сколько ему лет? Ага, у него уже ...

Завоеватель
Перевод Б. З. I. Компания молодых людей гребла к острову. Один из них ...