СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Кнут Гамсун
«А жизнь идёт...(Men livet lever). 8 часть.»

"А жизнь идёт...(Men livet lever). 8 часть."

Совсем иначе дело обстояло с женой почтмейстера, с фру Альфгильд Гаген. С ней аптекарь не раз занимался флиртом, играл с ней, как с огнём, плясал вокруг костра, и удивительно странно, что не вспыхнул пожар. Всё сошло благополучно. Но сошло ли? Кто знает! Правда, он её предупредил самым честным образом, выложил все карты на стол перед нею, и даже третьего дня нанёс ей торжественный визит со своей женою. Но очень может быть, что ему следовало ещё раз встретиться с ней наедине и услышать кое-что из её уст. Впрочем, он и этого не боялся.

Он встретил её на улице, это было очень удачно; они вместе пошли дальше.

- Вы не пришли вчера ко мне, - сказала она.

- Разве не пришёл? Или мы с женой были у вас третьего дня?

- Вы не пришли вчера ко мне.

Молчание.

- Не знаю, так ли я вас понял, - сказал он. - Разве я должен был придти к вам вчера?

- Да, я думаю.

- Да? Но... зачем в сущности?

- Вы бы пришли, и мы поболтали бы с вами, как всегда.

- Конечно, я мог бы это сделать, но это ерунда, фру.

- Да. Но я почувствовала себя такой покинутой, когда вы ушли с нею.

- Ну, что вы! - сказал он весело. - Мы ведь никогда не принадлежали друг другу, поэтому и не могли уйти друг от друга. Вы никем не покинуты.

- Нет, но оставлена. Все прошли мимо меня, а я осталась. Давайте посидим немного, я расскажу вам что-то. Из меня ничего не вышло в жизни, но пока можно было болтать глупости и дурачиться, я всё-таки жила. К этому я привыкла: когда из меня ничего не вышло, мы встречались и дурачились. Один лежал на солнце и говорил: "Noli me tangere!" Другой острил: "Да, да, фрёкен, вы до тех пор будете ходить за водой, пока кувшин ваш..." Так мы говорили и смеялись. Что нам оставалось делать? Из нас ничего не вышло; такое времяпровождение нам нравилось, и мы продолжали всё в том же роде. Бога у нас не было, мы ещё слишком молоды, чтобы стать религиозными, и, конечно, мы все ещё надеялись чего-то достигнуть. Мы сидели в наших мансардах, были артистами, играли и пели немного, в складчину немного пили и курили, говорили рискованные вещи, были противны самим себе и никого не любили. Вот и весь сказ. Мы до того истрепались. Некоторые поженились, но из этого ничего не вышло: рождался ребёнок, ребёнка отдавали её или его родителям. Некоторые стали пить и сделались пьяницами, с безразличными жестами, шляпа на затылке; кое-кто застрелился, никто ничем не стал. Мы уезжали из дому, чтобы вернуться великими и прославленными, а оказались хуже тех, кто оставался дома. Некоторые вовсе не вернулись. Мне предложили выйти замуж, и я согласилась; но я была совершенно опустошена, я не любила и до сих пор не люблю. Замечательный человек! Я привыкла к нему, он делает для меня всё, что только возможно, но это меня не касается, я - вне этого. Редкий человек! Он должен был сделаться архитектором, у него был талант, но не было средств. Тут он встретился со мной, и это навсегда выбило его из колеи. Но он достаточно артистичен, чтобы понять меня. Когда я снимаю башмаки и бросаю их, и один из них падает, он поднимает его, - это я вспомнила вчерашний вечер: когда я почти ждала вас, а вы не пришли, тогда я бросила башмак. Я даже рассердилась, когда он взял и поднял его. "Зачем ты это делаешь?" - спросила я. "А чтобы служанка не подумала, что мы дрались", - ответил он и засмеялся. Он добр ко мне, он понимает меня, и он дорог мне, но то, другое... любовь, безумие - этого нет. После того как из меня ничего не вышло, я неспособна к любви. Я свихнулась. "Любовь и влюблённость - болезнь", - говорит он, чтобы утешить меня. Может быть, он и прав, но только он сам все эти годы носил в себе эту болезнь и до сих пор не разделался с ней. Знаете, почему он сделал план вашего дома?

- Это архитектор сделал план, так ведь? - сказал аптекарь.

- Да. Но он сделал это для того, чтобы показать, как далёк он от всякой ревности. Хотя она, как жало, сидит в нём всё время. Он совсем не хвастается этой победой над собой, нет, он воплощение деликатности и доброты, он не хочет мучить меня своей ревностью. Я даже не знала о его проекте, пока вы сами не рассказали о нём третьего дня.

- Но ведь он же мог себе представить, что вы когда-нибудь узнаете о нём? - сказал Хольм.

- Когда-нибудь - да. И тогда он был бы несчастлив. Я ему ещё ничего не говорила.

- Чёрт знает что за тонкость! - воскликнул Хольм.

- Вы его не знаете, - сказала фру. - Вы такой здоровый, - и мы тоже были такими в наших мансардах, когда говорили рискованные вещи. Вот этого мне как раз и не хватало вчера вечером, когда вы не пришли, - ведь я свихнулась, мне не хватало вашей смелой чепухи, извините за выражение! Я много лет была лишена этого, прежде чем встретилась с вами, а я привыкла к этому, это во всяком случае поддерживало во мне жизнь, я чувствовала себя живой. Сейчас я вышла, чтобы встретить вас; я знала, что вы придёте.

- Я, кажется, не понимаю вас, фру. Можно мне прямо спросить вас об одной вещи?

- Влюблена ли я в вас? Нет, я не влюблена.

- Наверное?

- Наверное. Я не влюблена ни в вас и ни в кого другого. Я не способна на это, не гожусь, я свихнулась. Мы тоскуем, но не любим, нет.

- Почему же вы поджидали меня теперь?

- Видите ли, я тосковала, мне не хватало вас вчера. Мы бы поговорили о разных глупостях, думала я. Мне казалось, что вы цените меня настолько, что вам нравится быть со мной. Но нет, вы оставили меня сидеть одну. Вы, вероятно, не могли поступить иначе, - вы заняты в другом месте. Вы сказали один раз, что вы ничто, - помните? Но нет, вы не истрепались; это значит, что вы уже кое-что. Вы спасаетесь в браке из потребности... да, из какой потребности я, пожалуй, не скажу. Я стала спасаться равнодушием - и вот совсем не спаслась. Вам посчастливилось, вы достигли мирной пристани. Мне нечего противопоставить ей. Она, действительно, так красива, в сущности она скорее великолепна, чем красива. Но, дорогой мой, этого мало. Возраст, эти годы...

- Этого я не замечаю, - сказал он. - Она не старше меня, и если говорить на чистоту, то она очаровательно молода, - чего нельзя, пожалуй, сказать про вас, если только я вас верно понял.

- Не знаю, - сказала фру. - Может быть, я тоже очаровательно молода, не знаю, право. Во всяком случае, нехорошо с моей стороны говорить всё время только о самой себе. Сколько лет этой даме? - спросила она вдруг. - Может быть, вы скажете мне.

Хольм побледнел.

- Вы хотите знать число и год рождения? Вы хотите, чтобы ваш муж нарисовал надгробный камень? Напишите первое апреля.

- Но ведь вы же должны согласиться, аптекарь Хольм, то, что вы сделали...

- Разве это хуже того, что сделали вы?

- Это совсем другое. Нет, пожалуй, это не хуже. Но вы никогда не были мещанином.

- А теперь, выходит по-вашему, стал им? А разве было бы лучше, если б я целую вечность ходил и хвастался, что я не мещанин? Этим не проживёшь.

- По-моему, это имеет свою ценность; не помню, но такие ценности мы называем кажется фиктивными? Мне пришлось один раз играть в обществе, в доме графини; у неё все туалетные вещи были золотые, и я видала пудреницу из золота. Мне её не дали, но я видела её. И вовсе уж не так мало то, что я видела её.

- Так, при обыкновенных условиях вы, кажется, правы. А что касается её и меня, так для нас вообще не существует пудры.

- И для меня тоже, - сказала она.

- Разве?

- Очень редко. И это свинство с вашей стороны, что вы это заметили!

- Ха-ха! Действительно, пора нам перейти к нашей обычной манере разговаривать.

- "Фиктивная ценность", - говорили мы в ателье. Мы выходили замуж, напудрив нос, прицепив бантик, и брак совершался с напудренным носом. А вы?

- Нет, наша свадьба совершалась не так торжественно, но она совершилась. Видит бог, что совершилась, и ещё как!

Молчание.

- Мне пора домой, позаботиться об обеде, - сказала она и с улыбкой добавила: - У нас сегодня черепаховый суп.

- У вас ведь есть прислуга.

- Да, потому что у нас столуются все служащие на почте.

- У нас тоже столуются служащие, но мы не держим прислуги, - заметил он не без ехидства.

- Да, но я в этом отношении никуда не гожусь.

- Я думаю, что нет. Но вы считаете фиктивной ценностью делать вид, будто вы не годитесь.

- Нет, но он говорит, что если у нас не будет прислуги, то я не смогу играть. Он это делает для меня. Теперь у меня два-три ученика, которые платят мне по пяти крон в месяц.

Она встала и отряхнула юбки, она наговорилась всласть и больше не чувствовала подавленности. Может быть, в этом не было никакой необходимости, но когда они под конец опять заговорили о любви, она снова стала утверждать, что никогда не была влюблена в него. Нет, право же, если на то пошло, то она предпочитает своего мужа. Но изредка поговорить о пустяках - не правда ли? - не так плохо, особенно когда из тебя всё равно ничего не вышло, а потом опять оставаться одной и сидеть дома на стуле...

Каждый пошёл своей дорогой.

Аптекарь слегка задумался о ней. Что-то изменилось, она была так откровенна, немного не в своём уме, болтала так много, - уж не попробовала ли она, перед тем как выйти, хереса, которым должна была заправить суп?

Всё возможно.

У стройки он встретил свою жену. Их невозможно было отвлечь от этой стройки, они ходили туда и в одиночку и вместе, утром и вечером, постоянно, изо дня в день следили за тем, что уже сделано и что ещё осталось сделать. Ведь у них была мебель из Бергена, которую нужно было внести в этот дом, было несколько ящиков, которые нужно было распаковать.

- Ты идёшь сюда? - спросила она.

- А ты? Разве тебе не надо домой готовить обед?

- У нас на обед ветчина. Который сейчас час?

- Этого я тебе не скажу больше. Ты можешь повесить на себя свои собственные часы.

- Не имею средств носить их! - Она вытащила часы из кармана его жилетки. - Ещё много времени! А ты, верно, катался на лодке и грёб?

- Нет, - отвечал он. - Я встретил фру Гаген и поболтал с ней немного.

- Подумай, Конрад, если бы я умела играть, как она!

- Этого бы я не хотел. Потому что тогда ты не была бы такой, какой я люблю тебя.

Сколько нежности и любви между ними! Они поговорили о том, что почтмейстер требует, чтобы гостиная и спальня во всяком случае были оклеены обоями, и что надо как-нибудь пойти с ним в сегельфосскую лавочку и выбрать там обои. Они, как молодожёны, говорили о том, как нарядна будет крошечная столовая благодаря серебру на двенадцать персон. И боже мой! фру вернулась даже к тому, о чём они говорили уже раньше: к красному кабинету. По её мнению, будет лучше, если он часть приёмной отгородит себе под контору.

- Но зачем же тогда кабинет?

- Это правда. Но это будет так красиво!

Странная манера рассуждать, и неожиданная со стороны такой разумной женщины.

- Вон идёт На-все-руки! - сказала она.

Август поклонился и тотчас выразил своё удовлетворение по поводу стройки: так приятно видеть, как быстро подвигается дело вперёд!

- Я всегда спасаюсь сюда, когда рабочие мои упрямятся и не слушаются, - сказал он.

- Вы с ними не справляетесь?

- Случается. Они знают, что теперь могут делать, что хотят, они нарочно растягивают работу.

- Но разве они не хорошо работали здесь?

- Нет, хорошо. В особенности вначале. И теперь они опять поговаривают о том, что хотели бы спуститься сюда.

- Сюда? Но что ж они будут тут делать?

- А сарай?

Они все трое стали смеяться над забывчивостью аптекаря, и фру спросила его, куда он думает складывать дрова, где будет сушить бельё, хранить продукты...

- В твоём красном кабинете, - шепнул он ей.

Август: - Да, нужно в некоторых местах подвести фундамент под сарай, - фру права. Но консулу необходимо поставить загородки сейчас же, дело спешное. Рабочие понадобятся мне ещё в течение нескольких дней, аптекарь.

- Конечно. Во всяком случае, они не должны спускаться сюда, прежде чем не кончат у вас.

- Хорошо, - согласился Август.

У мыса загудел пароход, шедший к югу. Аптекарь поглядел на часы и сказал:

- Ну, тебе пора, Лидия.

- Нет, тебе пора, - ответила она, - мне нужно крошечку поговорить с На-все-руки. Я сейчас приду.

И во всём-то Август должен был принимать участие! Вот жена аптекаря отвела его совсем в сторону, таинственно заговорила с ним, призналась ему в чём-то, чуть ли не опустив глаза при этом, что не очень-то ей было свойственно.

Что же подумает о ней На-все-руки, что скажет он, когда узнает то, о чём она собирается ему рассказать?

Так она начала.

Август глядел на неё и ждал.

- Ты вот глядишь на меня, - сказала она, - но ведь ещё ничего не заметно по мне сейчас?

Эти слова навели сообразительного Августа на мысль, он улыбнулся и сказал с хитрым видом:

- Пожалуй, уж могло бы стать заметным!

Чертовски ловкий человек! Как он галантен! Никакого удивления, никаких намёков на её возраст, или что это мало вероятно. "Пожалуй, уж могло бы стать заметным", - сказал он.

- Ну, что ты об этом думаешь? Ты должен мне сказать.

- Что я думаю? Что это единственное правильное, что вы оба могли сделать. И если вы не побрезгуете и выслушаете меня, то я скажу, что это - великое благословение со стороны творца. Я такого мнения.

- Ну, а теперь мне всё же стыдно немного перед людьми.

- Очень нужно! Чего ж тут стыдиться? Как вы можете говорить так безнравственно о человеческом плоде и произрастании?

О, до чего он радовал её и был приятным поверенным в счастливом беспокойстве! Он был незаменимый человек, к которому можно было и в нужде обратиться, и поделиться радостью, которая в кои-то веки приходила.

- Я непременно хотела тебе сказать об этом, На-все-руки, потому что ты всегда был так добр.

Август был благодарен ей за эти слова и в свою очередь захотел сказать ей приятное.

- Да, да, фру Хольм, помяните моё слово: раз уж вы начали, будьте уверены, что вы ещё много раз придёте ко мне, чтобы сообщить такую новость.

Она засмеялась, растрогалась до слёз и отвергла такое предположение, как совершенно невероятное. Так, значит, он находит, что ей нечего стыдиться людей и можно выходить.

- Да вы с ума сошли! - вырвалось у него. - Простите, что я так сказал. А что люди будут думать об этом - пусть это будет ваше последнее слово в этой жизни, если я ещё раз услышу его. Так и знайте.

Она постояла немного, словно собиралась ещё что-то сказать и не решалась. Но сказать было совершенно необходимо, это было, пожалуй, самое важное.

- Дело в том, - сказала она, - что я боюсь одной вещи. Это так ужасно, и я не знаю, как мне спастись. Всё было бы очень просто, если б только я была уверена. У меня будет теперь красная комната с двумя окнами в новом доме, всё будет лучше, чем когда я ждала других детей. Да и вообще. Но я боюсь, что кто-нибудь... что кто-нибудь вернётся... Понимаешь ли, На-все-руки? - вернётся...

Август, с его быстрой головой, тотчас понял и остановил её.

- Этого никогда не будет.

- Как?!

- Так, никогда не будет.

- Ты так думаешь?

Август должен был хотя бы временно помочь ей, она в этом сильно нуждалась. Потом, позднее, он ещё раз поможет ей: помогать и спасать других и самого себя - это было для него плёвое дело. Он и тут не намекнул, не назвал известной суммы в семьсот крон, не нуждался в этом, его слова были и без того полны содержания.

- Никогда больше не думайте об этом! Тот, кто уехал, уехал по причине жизни и смерти и никогда больше не вернётся.

Таинственная и глубокая речь, она ей поверила вполне.

- Да благословит тебя бог, На-все-руки! - сказала она.

Возвращаясь со стройки, Август хотел было опять подняться к рабочим, но один из мальчиков из сегельфосской лавки, запыхавшись, подбежал к нему с известием от консула, что англичанин приехал с пароходом. Господа с собаками пешком пошли в имение, потому что лорду после длинного путешествия по морю захотелось поразмять ноги, а Август пускай привезёт с пристани его чемодан. Автомобиль стоит в гараже.

Англичанин, лорд, приехал. Итак, последней загородке так и не суждено было появиться, до тех пор пока не стало слишком поздно! Такая простая вещь, но видно, судьба тяготела над ней: хоть одна пропасть да осталась зияющей. Словно какой-то немой протест исходил всё время от рабочих, и они упрямились.

Старый мастер на все руки сильно огорчился, что с ним случилась такая беда. Его нисколько не тревожило, что на него нельзя было положиться в иных случаях, но в работе он был твёрд и исполнителен, - свойство, которое укоренилось в нём ещё с тех пор, когда он обучался порядку и дисциплине у известных капитанов судов. Посмел бы кто-нибудь отлынивать у них от дела!

Он отвёз чемоданы в имение и помог Стеффену внести их в дом. Пришёл консул с флагами, с норвежским и английским, и попросил повесить их.

Август был очень подавлен и сказал:

- Мы так и не успели поставить последнюю загородку.

- Ну, что же делать, - сказал консул. - Послушаете, На-все-руки, английскому господину нужен человек, юноша, который сопровождал бы его в горы.

- У меня уж есть один на примете, - ответил Август, - но он не знает английского языка.

- Это ничего. Лорд - умный человек. Он довольно порядочно говорит по-норвежски. Он выучился ему в Африке.

- Тогда я сейчас же отправлюсь в Южную деревню и предупрежу парня.

- Нет, знаете что, На-все-руки, вам совершенно незачем проделывать этот длинный путь пешком. Поезжайте в автомобиле. Прихватите с собой и человека. Пусть он переночует здесь, - лорд собирается рано встать...

Август хорошо знал дорогу, сотню раз он ходил по ней, не находя покоя. Каким униженным шёл он каждый раз туда, и таким же униженным возвращался. Теперь всё было забыто, он ехал в автомобиле, он был господином, и он не намеревался прятаться от Тобиаса и его домашних. Он проехал мимо с такой быстротой, что вся изба задрожала. Когда Август въехал в гору возле соседнего дома, его рожок прогудел три раза, чтобы вызвать Гендрика. Слышно было по всей деревне. Ему пришлось дожидаться Гендрика, пока тот переодевался с головы до ног. Август вышел из автомобиля и стал прогуливаться, словно и он тоже после длинного морского путешествия захотел поразмять ноги. Из всех изб показались люди и стали смотреть, как он разгуливает. Ему не хватало сигары.

Когда он ехал обратно и гудел ничуть не меньше, рядом с ним сидел Гендрик и испуганно улыбался. Но так как он был велосипедистом и часто ездил очень быстро, то он ободрился и заставил себя немного поговорить.

- Итак, англичанин, значит, приехал? - сказал он.

Август не отвечал.

- Если бы только Корнелия жила и знала об этом!

Август не отвечал и ехал дальше. Он промчался мимо дома Тобиаса; все вышли из дома, но он не захотел взглянуть на них. В сущности, ему не за что было сердиться на них, но они были свидетелями его влюблённости, пусть теперь у них будет другое впечатление от него. Для маленького Маттиса он сделает исключение: это забавный маленький человечек; Август будет изредка дарить ему шиллинг или два, может быть, даже даст ему место, когда откроет контору в городе.

- Вот здорова-то бежать! - сказал Гендрик о машине.

Август по прежнему не отвечал, но ему захотелось, чтобы и Гендрик имел понятие о том, что такое человек с автомобилем. Когда они доехали до изб в старом, глухом Сегельфоссе, на улице играло несколько детей. Август остановил машину, вышел. Это были, может быть, не те же самые дети, что в прошлый раз, но они знали его понаслышке, подошли и все поблагодарили его за щедрость: когда-то он подарил им десять крон на всех. Август спросил о старом сегельфосском могильщике, и дети привели его.

Он вышел, простоволосый, дряхлый старец, с увядшим и опустошённым лицом, какой-то безымённый, без всякой физиономии. Август стоял и содрогался; он чувствовал себя гибким, великолепным, в полном расцвете. Так подряхлеть за такое короткое время, - за два месяца, всё равно, что трехнедельный утопленник, прибитый волнами к берегу! Ему больше нет места среди творений; разве он знает, что такое небоскрёб или слон в божьем хозяйстве? Но за два месяца превратиться совсем в ничто! Все эти люди надломлены, у них нет мужества, чтобы жить. Август в своём полном цветении содрогался.

Старец узнал его, стоял и гримасничал.

- Ты был прав, в горном озере водится форель, - сказал Август.

- Форель? Да, есть, - шамкал старик и качал головой, погружаясь в воспоминания. - Это он, Теодор. А перед ним был ещё Хольменгро с мельницы. А потом был ещё Виллац Хольмсен, он был раньше всех...

Август дал ему десять крон, сел в автомобиль и уехал.

XXXII

Лорд был молодчина: по его мнению, было очень интересно, что пропасть зияла. Он стоял на самом краю, над глубиной в триста метров, и разговаривал с рабочими по-норвежски. Август отвечал по-английски.

Ну, конечно, Август говорил по-английски; пусть рабочие и Гендрик послушают и удивятся. Но лорд сам не обращал никакого внимания на его английский, он вообще совершенно не замечал и самого Августа. Это обижало старика, он держался в стороне, и очень может быть, что начинал сомневаться, был ли перед ним подлинный Right Honourable, вполне возможно, что он сомневался. Август сам представлял собой нечто, он и прежде знавал знаменитых капитанов судов и президентов, и с успехом мог бы показать этому англичанину, кем он в сущности был. Он купил себе в сегельфосской лавке сигары и дымил вовсю, когда мимо проходил этот лорд, куривший простую трубку. Он ходил также взад и вперёд по горной дороге и размахивал тростью, чтобы не иметь вида обыкновенного старосты, который должен присутствовать на месте работы. И в один прекрасный день он, вероятно, растрогал лорда: тот обратился к нему, спросил у него совета относительно рыбной ловли, объяснил, что говорит на языке страны, чтобы выучиться норвежскому, что он всегда старается говорить на языке той страны, по которой путешествует. Он был на Кавказе, но "чёрт паршивый!" - выругался он, - там семьдесят языков.

Они отлично сошлись. Впрочем, они почти не имели дела друг с другом, только встречались, здоровались, обменивались двумя-тремя фразами, всегда по-норвежски, и лорд шёл дальше. Гендрик нёс рыбу или ещё что-нибудь, лорд тоже нёс свою часть поклажи, чаще всего съестные припасы.

Случалось, что консул отвозил своего гостя в горы или привозил его обратно, но лорд относился к этому довольно безразлично: "На это у тебя нет времени", - говорил он консулу. Удивительный англичанин: дитя народа, болтливый и простой, прямо-таки несколько простоватый. Звали его Болингброк, но он не из тех, не из настоящих Болингброков, и кто знает, не была ли его фамилия ещё совсем недавно просто Брок. "Это вполне возможно", - говорил он. Это тоже мало его трогало. И зачем ему ездить в автомобиле? Он получил отпуск, чтобы удить и ходить на охоту, а вовсе не кататься на автомобиле.

Зато он изредка появлялся на прогулке вместе с фрёкен Марной. Не то чтобы она была особенно занимательна, - она была тяжеловесна и несколько неповоротлива, - но всё-таки приятнее было удить с красивой дамой, чем с одним Гендриком. На странном языке говорили они друг с другом: он выучился своему норвежскому у простонародья и смело пускал его в ход; дама тоже мужественно отвечала ему на языке своего детства, и когда что-нибудь им не удавалось, они оба чертыхались вовсю. Гендрик с величайшим удивлением прислушивался к ним. Когда лорд говорил: "Чёрт паршивый!", дама повторяла, опустив глаза и улыбаясь. У неё делался при этом хитрый вид, словно у неё было что-то на уме, да, вероятно, и на самом деле было. Чёрт знает, не была ли Марна слишком хороша для того, чтобы болтаться тут? Ей бы следовало выйти замуж и иметь десять человек детей! Её приключение с дорожным рабочим было уж очень кратковременно, а монотонная жизнь в Сегельфосском имении или у сестры в Хельгеланде не могла способствовать её расцвету. Лорд её не соблазнял, он никого не соблазнял; может быть, он был достаточно хорош среди своих, у себя на родине, но здесь, в разгаре своего спортивного помешательства, он был невозможен. Он выглядел неплохо, хотя был жилистый и несколько плоский, но лицо имел терпимое, несмотря на английские зубы. Он был, может быть, замечательный господин, лев и обольститель, когда хотел им быть; но он не хотел: у него был приступ спортивного помешательства, и он интересовался только рыбной ловлей да охотой, - сколько весила форель, да как ему три раза пришлось переменить муху, чтобы в конце концов поймать всего лишь эту жалкую рыбку. Разговор, может быть, и достаточно занимательный для многих пациентов из жёлтого дома, но без всякой луны, поцелуев и безумной любви. Фрёкен Марна однажды насквозь промокла, когда вылезала из лодки, но он и не подумал пожалеть её и не стал держать её за руку.

Лорд надоедал фрёкен Марне, и она так прямо и от всей души спросила брата, долго ли он ещё пробудет. Консул зашикал, велел ей молчать и сказал, что чем дольше он будет гостить, тем приятнее. Во всяком случае ему нужно натаскать собак и перестрелять оставшихся куропаток. Впрочем, он хотя и уедет сейчас, но зимой вернётся, чтобы посмотреть северное сияние, и пробудет до самой пасхи, чтобы послушать поющих лебедей. И то и другое было ему пока незнакомо.

- Я уеду тогда в Хельгеланд, - сказала фрёкен Марна.

- Очень жаль, - отвечал брат, - он будет спрашивать о тебе.

- Не шути лучше. Право же, он сказал мне однажды, что не женат до сих пор.

- Вот видишь, это кое-что да значит!

Брат и сестра были дружны, но шутили они самым спокойным образом. Никто из них, смеясь не ударял себя по коленке: для этого Марна была слишком ленива, а Гордон слишком джентльмен, но они могли веселиться до такой степени, что оба улыбались. Только когда мать была с ними, дело могло дойти до смеха. Её участие в игре сразу оживляло всех, потому что она смеялась от всего сердца, и от смеха у неё делались маленькие влажные глазки. Но ведь она больше не жила с ними, она была в аптеке, была фру Хольм и прочее, и прочее. Странная история!

- Ну, теперь уходи, Марна, не задерживай меня, - говорил иногда Гордон, выпроваживая её.

Но Марне некуда было торопиться, и она продолжала шутить: на что ей тогда брат, британский консул, если он не может устроить её дела с лордом?

- Добром тебе говорю, уходи! Ты не видала ещё, как я скрежещу зубами.

Бедный Гордон Тидеман! Ему вовсе уже не так мало приходилось работать. При его точности и аккуратности ему приходилось вести множество книг и записей, и он очень нуждался в помощнике. Но ведь во всей стране не было никого, кто бы писал такие красивые буквы и так правильно считал, как он; поэтому он продолжал мучиться над работой один. К тому же машинистка не смогла бы вписывать статьи расходов и цифры в толстые журналы на машинке.

Гордон Тидеман был в хорошем расположении духа. Ловля лососей была особенно удачна в этом году, коммивояжёры на Севере и Юге, Юлия дома, изредка новый ребёнок, рост благополучия во всех отношениях. На своих собственных записях он убедился, что его жалованье в банке было чистый доход, неожиданная прибавка, которая давала ему возможность выплачивать банку долг в десять тысяч крон. Если бы он не был Гордон Тидеман, он, вероятно, подпрыгнул бы. Позвал мать.

Когда она вошла, он раздражённо отбросил в сторону перо и злобно спросил, что ей надо.

- Ах ты, тролль этакий! Ты чуть было не испугал меня.

- Я только что выставил за дверь Марну, а теперь являешься ты. Садись!

- Знаешь что, - сказала мать, поглощённая своими мыслями, - знаешь, что я тебе скажу. Они только что окончили крышу и начинают настилать полы. Как замечательно, не правда ли?

- Все суета! - пошутил он. - Ты строишь дом, чтобы у тебя было лучше, чем у Юлии, вот в чём дело.

- Ты видал дом? Он чудесный.

- Я одного не понимаю: зачем двум одиноким людям столько комнат? - сказал сын. - Этот красный кабинет, например.

- Да, у тебя нет красных кабинетов в твоём дворце!

- Кто оплачивает всю эту роскошь? - спросил он.

- Это свадебный подарок от его родных.

- Да неужели?

- С условием, что он никогда больше не будет требовать их поддержки.

- Вы на это согласились?

- Да. Это я уговорила его. Мы не должны ни у кого просить поддержки.

- Так, - сказал сын. - Ты у меня замечательная! Впрочем, это было нехорошо с твоей стороны уехать и оставить нас на произвол судьбы. Я не знаю, как я справлюсь.

- Ты, директор банка и всё на свете! Сколько тебе платят?

- Ничего! - фыркнул он. - Несколько тысяч. Юлия тратит это на булавки.

- Я не хочу иметь с тобой дела, если ты будешь так говорить, - сказала она и даже встала.

- Тпру, постой немного, садись опять! Что за горячка! Я хотел спросить тебя: не выехать ли нам осенью с неводами?

- А почему бы нет?

- Да, ты вот уехала и предоставила всё мне.

- Поговори об этом с На-все-руки, - сказал; мать.

- Потом я хотел спросить тебя ещё об одной вещи: разве не хорошо, что к охотничьей хижине ведёт теперь настоящая дорога?

- Пожалуй, что хорошо.

- А ты хотела, чтоб была тропинка. А теперь у нас широкая дорога, шоссе. Иначе мы не могли бы отвозить лорда и горы.

- Не смогли бы.

- Вот видишь!

- Я придерживаюсь земного, Гордон. Пора бы уже сходить на птичьи скалы за пухом.

Сын опять презрительно фыркнул:

- Такие пустяки! Только терять даром время.

- Одно к одному, Гордон! Отец твой купил этот участок птичьих скал, оберегал его, и теперь все в твоём дворце спят на пуху!

- Знаешь что, - предложил неожиданно сын, - поедемте туда все вместе, пока лорд ещё тут.

- Всё лорд и лорд! Мне бы очень хотелось поглядеть на него как-нибудь. Марна что-то уж очень улыбается, когда рассказывает о нём.

- Да, они вместе ругаются по-норвежски. А так тут вовсе нечему улыбаться, - он очень дельный человек.

- И лорд к тому же.

- Ты думаешь?

- А разве не лорд?

- Тише! Конечно, он не лорд, но посмей только рассказывать об этом в городе!..

- Я не буду рассказывать.

- Ни одной живой душе, понимаешь ли? А не то я с тобой поссорюсь.

- Ха-ха! Но почему же это такая тайна?

Гордон: - Я не распространял слуха, что он лорд. Во всяком случае, не я начал. Вероятно, это исходит от На-все-руки. Но в сущности я ничего не имею против того, что у нас гостит лорд. Всё-таки это кое-что. К тому же Давидсен написал в своих "Известиях", что он лорд, и мы не можем вдруг лишить его этого титула.

- Ха-ха-ха! - мать смеялась от всего сердца. - Что он сам говорит на то, что он сделался лордом?

- Он сам? Нет, он об этом ничего не знает. Он говорит на своём странном норвежском со всеми, от самого Финмаркена вплоть до нас.

Мать смеялась до слёз.

- Но смотри, не проговорись, мать, я нарочно предупредил тебя! Во всяком случае пока ничего не говори, - сказал сын. - Он из богатой и видной семьи, и он был сердечно добр ко мне, когда мы вместе ходили в академию, часто приглашал меня к себе домой, и я не знаю, чего он только ни делал. Они жили в великолепной вилле, со слугами и шофёром, - крупное предприятие, богатство. Здесь он держится так просто и без претензий, чтобы не быть в тягость, поэтому мне бы и хотелось, чтобы он не соскучился. По-моему, нужно пригласить ещё кого-нибудь на прогулку на птичьи скалы. Что ты на это скажешь?

- Да. А чем ты хочешь угощать?

- Бутербродами и пивом. Просто, но сытно. Или, пожалуй, пусть будет несколько изыскано.

- Ну что ж. А кого ты пригласишь?

- Я? Почему же всегда я должен всё решать? Почему ты не можешь сговориться с Юлией и Марной и что-нибудь придумать сама?

- Прости, пожалуйста.

- Но разве не правду я говорю? Разве и без того я не достаточно занят? Теперь, когда он начал ходить на охоту, мне приходит в голову другой джентльмен, который тоже бы не прочь пойти на охоту; но об этом и думать не приходится. Банк нужно будет перенести в этот дом; мне составили две сметы, одну - на деревянное строение, другую - на каменное, но разве кто-нибудь из вас поможет мне выбрать?

- Ха-ха-ха!

- Ты надо мной смеёшься. Но ведь надо же мне предпринимать что-нибудь, действовать, а не жить на одни доходы с земельной аренды. Мне кажется, что необходимы ещё вино и десерт.

Мать отрицательно покачала головой и не согласилась.

- Ну, вот видишь! Когда я что-нибудь предлагаю...

- Мы устроим всё это и без тебя.

- Только бы вам это удалось! С одним ты всё-таки должна согласиться: с тех пор, как ты уехала, наш дворовый работник совершенно ничего не делает. Это грех на твоей совести.

- На моей? - спросила она.

Правда, Гордон шутил, но под его шуткой скрывалось серьёзное беспокойство. С тех пор, как уехала мать, он не знал, что ему делать с усадьбой, сам он ничего не понимал в хозяйстве, а работник Стеффен слонялся по двору и бездельничал. Жатва давно кончилась, и хлеб был уже убран; но почему ж не принимался он за молотьбу сразу, раньше чем мыши поедят зерно? Стеффен оправдывался тем, что ему не хватало помощников, но и ничего не делал, чтобы достать их; если он и уезжал вечером на велосипеде, так только к своей возлюбленной в деревню, и приезжал утром ещё более ленивый, чем всегда. За всем этим и ещё кой за чем всегда следила его мать, но, теперь её здесь не было. А картошка? разве её не пора было копать?

Мать припомнила месяц и число:

- Да, - сказала она, - пора.

Гордон: - Вот видишь, я уже вовсе не так глуп, потому что я записывал сроки в течение нескольких лет и могу сравнивать их. Ты имеешь обыкновение смеяться над тем, что я всё записываю, но как бы иначе помнил я всё это, скажи?

Совершенно правильно, Гордон Тидеман всё записывал и записывал, потому что это не держалось ни в его голове, ни в сердце. Ведь в школе своей он учился не возделыванию земли, а записывать. Приглядывался ли он когда-нибудь к погоде с мыслью о растениях? Что сейчас нужно полям и лугам, - дождь или ведро?

Он продолжал шутить с матерью:

- Ты не заявила об уходе перед тем, как уехать, ты просто-напросто сбежала. И не подучила Юлию для принятия твоей должности. О себе я не говорю, - у меня слишком много дела и без того, - но Юлия далеко бы пошла.

Мать словно осенило: он, действительно, был прав. Как это ни странно, но она почувствовала себя виноватой. Сын её не знал, как ему быть, - это её растрогало.

- Знаешь что? Я буду изредка обходить усадьбу! - сказала она.

- Да, пожалуйста! - подхватил он. - Поговори с Юлией и попроси её заняться хозяйством! Я мог бы попросить её сам, но лучше уж сделай ты это, я не очень-то умею, - у меня ничего не выйдет. Но только помни, что это исходит не от меня, идея - твоя собственная!

Правда, у неё были ещё слезы на глазах, но тут она всё-таки не могла не засмеяться: какой он трусишка, и как уклончив, но всё-таки бережёт и других. Сама она гордилась тем, что без неё не могут обойтись в усадьбе.

- Ну, мне пора, - сказала она.

Сын поглядел на часы:

- Посиди ещё немного, я жду На-все-руки. Он точный человек, он будет здесь через несколько минут.

- На что он тебе?

- Я хочу его спросить, закидывать ли невода.

Вошёл Август, снял шляпу, поклонился обоим и стал навытяжку. Он поправился с тех пор, как разделался со своей влюблённостью, спал и ел теперь спокойно, он даже потолстел.

- Я заметил, На-все-руки, что вы давно не получали жалованья, уже несколько месяцев, - сказал консул.

Замечание это застало Августа врасплох; он отвечал, что, вероятно, у него не было времени.

- Пожалуйста! - сказал консул и передал ему конверт с деньгами.

Август пробормотал:

- Я уже несколько месяцев, как не работаю на консула.

- У меня такое впечатление, что вы работаете всё время. Почти весь день.

- Но я ведь живу здесь и столуюсь.

Консул слегка поморщился, и Август понял, что ему не следует спорить, а лучше поблагодарить.

- Потом, я и мать моя, мы хотели спросить вас об одной вещи: не посоветуете ли вы нам выехать с неводами в самое ближайшее время?

- Разве вы получили вести о том, что идёт сельдь?

- Нет.

Август подумал:

- В море всегда есть сельдь, - сказал он. - Но как раз сейчас я ничего не слыхал о чайках или китах поблизости, в наших северных водах.

- По-вашему, слишком рано, насколько я понял?

- Картофель ещё в земле, его надо копать.

- Но ведь это же обычно делают женщины?

- Я это не к тому, а насчёт времени. Для людей так всё устроено, что одно следует за другим.

- Сколько бы времени вы ещё ждали на моём месте?

- Н-да, - сказал Август и с чувством превосходства покачал головой на этот глупый вопрос. - Все зависит от сообщений и вестей, что люди будут говорить у церкви и какие новости принесёт телеграф. Потом существуют старинные приметы, лунные фазы. Но как я уже сказал, - и повторяю ещё раз, - море с незапамятных времён полно сельди, и месяца через два мы что-нибудь да узнаем.

- Ну, спасибо, На-все-руки. Это всё. Если вам домой, то поедемте вместе.

Чтобы не ответить отказом, Август поехал в автомобиле. Они завезли сначала мать консула в аптеку, а потом покатили домой, но Август тотчас же вернулся в город. Он обещал жене доктора крайне таинственное свидание.

- Ну вот, я всё устроила, - сказала фру Эстер.

- Так, значит, вы устроили!

- Я ношу это здесь, - сказала она и схватилась за сердце.

- Что же он сказал?

- Пока я ещё ничего ему не рассказывала. Но теперь придётся, а не то он сам догадается. Ты должен пойти со мной, Август.

- Я иначе и не представлял себе.

- А если он рассердится, ты должен помочь мне.

- Об этом не беспокойтесь! - сказал Август.

Бедная маленькая, красивая фру Эстер, ей приходилось бояться мужа. "Очень нужно!" - подумал Август.

Они медленно приближались к докторской усадьбе, им было о чём поговорить, она - волнуясь от того, что предстояло, он - уверенный, прямо-таки в восторге от предвкушаемой опасности. Её всё ещё мучили сомнения, хотя дело было сделано и судьба совершилась. Но она желает девочку, а вдруг мальчик?

- Ну что ж, - сказал Август, - какая же тут беда? Остаётся только поступать так же, пока не будет девочки!

- Нет, - возражала она. - Выйдет, что я дразню его.

- Я каждый раз буду помогать вам, - сказал Август.

Его слова утешали её и вселяли мужество. Его услужливость не знала границ.

Но всё произошло иначе, чем они ожидали.

Когда они вошли и уселись и доктор оказался дома, фру тотчас заметила, что муж её поглощён какой-то мыслью. Может быть, он уже обнаружил её обман? Она была крайне взволнована и много говорила побледневшим ртом, были видны её белые зубы, которыми она подростком жевала древесный уголь.

- Удивительно, до чего ты болтлива сегодня! - сказал доктор.

- Разве? Впрочем, может быть.

- Ты думаешь, что я сержусь, но ты ошибаешься.

Он вынул из кармана письмо и передал ей.

- От твоего возлюбленного! - сказал он и засмеялся.

- Ах, от него! - воскликнула она, довольная, что не что-нибудь другое.

- Ты бросила его па печку, - сказал он. - Но там служанка могла бы прочесть его.

- У меня такое чувство, будто письмо вовсе и не мне, - отвечала фру. - На что оно мне, раз оно не от тебя?

Доктор словно немного смутился и сказал:

- Так ты думаешь?

- Да, думаю.

- Оно пришло по почте?

- Этого я не знаю, - отвечала фру. - Малла подала его мне.

Позвонили Малле, и фру спросила:

- Кто принёс мне письме?

- Уполномоченный окружного судьи, - отвечала Малла.

- Спасибо, больше ничего.

Доктор сказал:

- Он сам принёс письмо! Но раз ты даже этого не знала, значит, ты не очень заинтересована.

- Нет. Я не понимаю, что ему от меня нужно. Мы поговорили совсем немного, он сказал, откуда он. "Красивый город!" - сказал он, но я не помню названия. Я сказала, что я из Полена и что там лучше, чем здесь. "Если в Полене ещё остались такие красивые дамы, то я непременно съезжу туда", - сказал он.

Доктор: - И ты, конечно, не имела ничего против - услыхать такую вещь?

- Нет, - откровенно отвечала она, - я смеялась и немножко польстила ему: вероятно, мол, у него есть красивая дама в его родном городе. Вот и всё. А теперь он валяет дурака.

- И в письме его нет ничего особенного.

- Я не помню ни одного слова, - сказала фру и передала письмо ему обратно.

Он отклонил письмо:

- Лучше сожги его, Эстер, это будет приличнее всего!

Она встала и бросила бумагу в печку.

- Никогда не видала ничего подобного! Я ведь ни с кем не разговариваю, да и с ним не говорила более двух раз посереди дороги. О чём же он писал?

- Ха-ха-ха! - засмеялся доктор. - Слыхали ли вы что-нибудь подобное, Август?

- Фру Лунд не читала письма, - сказал Август. - Но насколько я понял, там написано, что красивый молодой человек желает встретиться с самой красивой дамой в его жизни.

Доктор опять засмеялся:

- Август, никак, тоже приударяет за тобой, Эстер! И говорит почти что теми же самыми словами, что и уполномоченный.

Они все трое засмеялись.

Но доктор всё-таки был задет за живое:

- Да, красивый молодой человек. Он не одноглазый. И не стар, как я. Он может ухаживать за дамами и говорить им красивые слова.

Как будто бы наступил подходящий момент.

- Ты бы не говорил такие глупости, Карстен! Право, у меня другие заботы.

- Да неужели?

- Да, у меня будет девочка.

- Что?! - спросил доктор.

- У меня будет ребёнок.

Тишина.

- Да, - сказал он наконец, - это действительно новость.

Тут вмешался Август; до сих пор он был не нужен.

- Не знаю, что мне сказать на это, доктор. Но какая же это новость, что у женатых людей родятся дети?

На это доктор ничего не ответил; новость его сразила, может быть, он сдержался, но только объяснения не последовало.

- Ты говоришь о встречах и о красивых словах, - сказала фру, - но когда у меня будет маленькая девочка, то её слова будут для меня самые прекрасные.

Доктор задумался. Может быть, это самое лучшее, пожалуй, даже отличный выход: женщина, ожидающая ребёнка, не может флиртовать.

- Да-да! Эстер, по-моему, ты великолепна! Великолепный человек! Я смотрю на тебя снизу вверх! Но только я попрошу тебя быть осторожней, потому что это не шутки - женщина в твоём возрасте...

Это-то он во всяком случае решил напомнить ей, что она не так уже молода.

Она очень обрадовалась, что он так быстро сдался. Эстер вскочила, стала благодарить его, гладить по голове. Ему пришлось отстраниться, чтобы она не прижала его к груди.

- Ну, будет, будет, а не то Август подумает, что ты влюблена в меня, - сказал он.

- Ну и пусть думает! - отвечала она.

Но чёрт знает что такое, - он всё-таки продолжал ревновать к уполномоченному. Всё это ерунда, что женщина в ожидании не может флиртовать. Эстер может. Она может всё, что захочет. Было также глупо напоминать ей о возрасте. Она была без возраста. В ней был огонь.

- Хочешь, я поговорю с уполномоченным? - спросил он.

- Нет, не надо, - отвечала она.

- Ты жалеешь его?

- Что ты, дорогой мой! Я жалею тебя. Зачем тебе брать на себя эту неприятность?

- Гм! - сказал Август.

Тут он вполне мог бы пригодиться. До сих пор его вмешательство всё ещё было ненужно, он соблюдал нейтралитет, но теперь он мог предложить себя для сведения счётов с уполномоченным.

- Нет, это невозможно! - сказал улыбаясь доктор.

- Я бы мог дать ему понять, - сказал Август.

- Он может так вам ответить!

- Этого он не посмеет, пожалуй.

- Ну, что вы можете сделать?

- Я застрелю его, например.

- Что?!

- Вот этой собственной моей рукой!

- Август, Август, до чего вы легко стреляете в людей! - смеясь сказал доктор.

- Нет, как вы можете так говорить, доктор? В Сегельфоссе я не застрелил ни одного человека.

Доктор постарался отвлечь его от этой темы и сказал:

- Да, кстати, Август, вы ведь знали дочь Тобиаса из Южной деревни, ту самую, которую недавно лошадь убила на смерть?

Август неохотно ответил, что он знал их всех. Они продали ему овец.

- Быть убитой наповал одним ударом копыта!

- Да, дело дрянь, - сказал Август. И он чуть было не спросил, пускал ли доктор ей кровь, но воздержался, чтобы не продолжать разговор о не касающемся его предмете.

Доктор покачал головой:

- Сколько несчастий обрушилось на эту семью!

Август встал и попрощался. Он ушёл, очень недовольный самим собой, словно не выполнил своего намерения. Он собирался пройти сквозь огонь и воду, но его не допустили. И какое ему дело до несчастий семейства Тобиаса, - у каждого человека своё! Мы живём долго, и несчастные люди живут совершенно столько же. Был человек по имени Риккис, - кто мог бы забыть его? - но у него была только одна рука. Это ничего не значит: он был достаточно хорош и с одной рукой. Разве он говорил о своём несчастье? Никогда.

Однажды ночью в танцевальном зале он поссорился из-за девушки с Карабао, и Карабао не желал ему уступать, потому что у Риккиса была только одна рука. После того как они поговорили некоторое время друг с другом, употребляя грубые и неблагозвучные слова, Карабао надоело браниться с калекой, и он взял и плюнул Риккис в ухо, чтобы показать ему своё презрение. Но извините, Риккис этого не стерпел. Первым делом он отстрелил себе оплёванное ухо, - он не захотел его иметь. И ещё раз извините - он размахнулся и дал пощёчину. У него была только одна рука, но этого было достаточно, и на ней не было почти ничего мягкого, вроде мяса, например, а только кости. Карабао упал на пол и долго лежал. Когда его подняли, он спросил, кто он, где живёт, одним словом, ничего почти не помнил. Зато Риккис был по-прежнему здоров. Правда, у него была только одна рука и, не более одного уха, но никто не слыхал, чтоб он жаловался на свои несчастья.

Всё зависит от того, как на это посмотреть.

XXXIII

Консулу Гордону Тидеману хотелось, конечно, охотиться, но особой потребности в этом он не испытывал. Он, вероятно, ни разу в жизни не выстрелил, кроме как в шутку, но он знал, что джентльмену подобает охотиться и что охота - спорт благородный и серьёзный. Теперь лорд для начала охотился в ближайших лесах, и его Гендрик каждый день приносил куропаток, то больше, то меньше, иногда четыре штуки, иногда две. По вечерам консул выслушивал рассказ об этих куропатках, - где они сидели, сколько их было в выводке, как вела себя собака. Но один рассказ лорда за ужином занял всех, он сам увлёкся так, что забыл о еде. Это был рассказ о старой куропатке, на которую он потратил все патроны из обоих стволов, потому что она вылетела против солнца и яркий свет ослепил его. Ведь была затронута его честь охотника! Но, слава богу, он успел проследить за ней взглядом, и завтра он разыщет её!

Фру Юлия была добрая, она терпеливо слушала и даже удивилась, что лорд найдёт именно эту куропатку среди столько других. Но фрёкен Марна была совершенно равнодушна. Когда лорд взглядывал на неё, чтобы убедиться, что и она тоже увлечена его рассказом, она глядела в ответ отсутствующими глазами, словно не слыхала ни одного слова. Консул старательно отмечал каждую особенность, притворялся понимающим, делал вид, что у него чешутся руки, и если бы он мог краснеть и бледнеть, то он проделал бы и это. Изредка лорд спрашивал:

- Что бы ты сделал на моём месте?

- Н-да, - отвечал консул, и совершенно не знал, что сказать. - Смотря по тому... я, право, не знаю. А ты, Марна, что бы ты сделала? - спрашивал он сестру.

Но лорду некогда было дожидаться ответа: он был разгорячён, страсть владела им:

- У меня не было выбора, я выстрелил! Расстояние было чертовски далёкое, но я выстрелил!- кричал он.

- Ну, конечно, - отвечал консул, - единственное, что ты мог сделать! Никогда не стоит жалеть выстрела!

Когда лорд начал охотиться в горах, ему приходилось весь день скитаться по обширному плоскогорью, а потом очень приятно было ехать в автомобиле до охотничьей хижины. Однажды, в среду, его отвозил Август. На обратном пути Август остановился возле своих рабочих, посмотрел, что они сделали, и что им ещё оставалось, и ободрил их, сообщив, что им нужно сложить не только фундамент сарая у аптекаря, но и стены банка для консула.

- Вот это отлично, староста! - воскликнули они и принялись энергично работать, пока он стоял и глядел на них.

- Да, но не раньше, чем вы доделаете загородку! - напомнил он им.

Ночью выпало немного мокрого снега, совсем немного, но достаточно, чтобы напомнить об осени. Когда солнце поднялось, снег исчез.

- Кончите ли вы через неделю? - спросил Август.

- Да, - отвечали они.

Август поехал вниз в усадьбу. Консул стоял и ждал автомобиль. Он был, как всегда, чрезвычайно занят, но безупречно вежлив.

- Дамы мои собираются на птичьи скалы за пухом. Если вам удастся выкроить время, Август, я бы хотел, чтобы вы помогли им наладить прогулку. Им желательно, кажется, пригласить с собой гостей. Моя мать расскажет вам об этом подробно.

Август поехал вместе с консулом, который ссадил его возле аптеки.

Было ещё рано. Фру была в кухне, а аптекарь с фармацевтом сидели и завтракали.

- Здравствуйте, Август! Садитесь, покушайте с нами. Так, вы уже завтракали. Сейчас придёт моя жена.

Господа продолжали разговор, и аптекарь заметил:

- В сущности, мы не имеем права, но...

- Но она и денег не посылает, - сказал фармацевт.

- Ну, это пустяки.

- Но зачем ей столько хереса?

- У них, кажется, очень часто бывает черепаховый суп.

- Да, но по бутылке в день!

Вошла фру Хольм.

- А, На-все-руки! - обрадовавшись, воскликнула она. - И ему не дают ни пить, ни есть! Выпей хоть кофе! Ты говоришь - прогулка? Приглашено двадцать три человека. Это всё Гордон, он всё любит делать на широкую ногу.

Август задумчиво погладил подбородок:

- Для этого нужно большую лодку.

Аптекарь: - Я могу поместить пятерых в своей лодке.

Август стал считать:

- Пять сядут в моторную лодку консула, - это будет десять. Остаётся тринадцать. Мы могли бы взять яхту, но неизвестно, будет ли ветер.

Они поговорили об этом и пришли к заключению, что возьмут одну из рыбацких лодок, в которую, конечно, поместятся все гости, и даже больше. Август позаботится о гребцах, и прогулка состоится на следующий день, в четверг, в четыре часа.

Август встал.

Аптекарь сказал:

- Я к вашим услугам в качестве одного из гребцов. Лучше меня нет гребца!

- За это я вам очень благодарен, - сказал Август. - Итак, значит, нас двое.

Фру покачала головой:

- Ты ни в коем случае не должен грести, На-все-руки!

Аптекарь засмеялся:

- Вы пользуетесь чрезвычайным расположением моей жены, Август. Уж не знаю, чему это приписать.

- Мне кажется, я всё-таки предпочту грести, - сказал Август, - вместо того чтобы идти в Северную деревню и разыскивать там людей.

- Ты сможешь съездить в Северную деревню!

Фру встала и пошла звонить по телефону, словно старик был под её опекой. Вернувшись, она сообщила:

- Гордон кланяется и просит передать, что автомобиль стоит в гараже.

- Да, но... я, право, не знаю.

- Таково приказание, - сказала она.

Август в автомобиле в Северной деревне. Пусть поглядят на него и тут. Правда, это не его автомобиль, но предположим, что он владеет им вместе с консулом. Впрочем, он купит себе автомобиль, у него будет свой автомобиль.

Он гордо проехал мимо сирот Солмунда и не зашёл к ним. Перед домом Беньямина он прогудел три раза, вышел, зажёг сигару и стал прогуливаться. Показался Беньямин, он добродушно жевал что-то, может быть, он встал из-за стола. Он хотел было протянуть руку и поблагодарить за прошлое, но раздумал.

Беньямин был, как и прежде, добродушен и доверчив.

- Ишь, какие гости приехали! - поздоровался он. - Давно работали мы с вами на дороге, многое случилась с тех пор!

Август ничего не имел против него, он отлично переносил его, даже интересовался им.

- Так вот оно, твоё логово! - сказал он, окинув взглядом дом.

- Как? - спросил Беньямин.

- У вас в горнице только одно окно? - спросил Август.

- Да, кажется, только одно, - отвечал Беньямин и посмотрел, так ли.

- Значит, вы не видали изб из чистого стекла.

- Нет. А бывают такие избы?

- Я жил в такой, со всем своим имуществом. В ней было светло, как у бога на небе, - можешь себе представить. Уж одно то, что когда ты мылся по воскресеньям, то становился таким белым, что делался невидимым.

- В такой бы мне не хотелось жить, - сказал Беньямин, довольствуясь тем, что у него было. - Мы обходимся одним окном. Да, что, бишь, я хотел сказать?

Вероятно, он собирался заговорить о смерти Корнелии, и Август поспешил перебить его:

- А что товарищ твой дома?

- Как будто бы дома, насколько я знаю.

- В таком случае приходи с ним завтра, чтобы переправить в лодке наших гостей на птичьи скалы.

Длинный ряд вопросов о том, к кому придут гости, сколько их будет, кто приглашён, кому принадлежат птичьи скалы, хотя были только одни скалы, и всем было известно, что они - консула.

Август пояснил:

- От тридцати до сорока человек, среди них лорд из Англии. Вы придёте?

- Понадобится большая лодка.

- Да, самая большая из рыбацких лодок. Значит, я могу надеяться на вас?

- Раз уж мы обещаем, - как же может быть иначе?

- Итак, значит, вы придёте рано утром и вымоете хорошенько самую большую лодку. Мы предполагаем выехать в четыре часа. Понял?

Беньямин, улыбаясь и ничуть не удивлённый:

- Так чего же тут не понять?

- Возьмёте с собой еду, а на птичьих скалах вы получите еду от нас.

- Да, да, да, много всего случилось. Корнелия в сырой земле, и всё такое...

- Да, - с отсутствующим видом отвечал Август.

- Вы не проводили её на кладбище.

- Я? Нет.

- Я дал ей подарок с собой в могилу - сердечко, чтобы надеть на шею. Мне было всё равно, и для неё мне было не жалко.

Под конец Август, весь поглощённый делами мира сего, сказал:

- Смотри, не забудь придти за овцами в Михайлов день. Вечером прибежал Иёрн Матильдесен с жалобой, что кто-то стреляет в горах и пугает овец.

Август успокаивал его:

- Останется потерпеть только до Михайлова дня, до субботы, когда люди придут и разберут своих овец.

- Да, но с ними никак не справишься. И есть им больше нечего: утром сегодня выпал снег. А если к тому же стреляют и пугают их, - они разбегаются; сегодня так и припустили прямо через гору, в сторону Швеции.

- Тут уж ничего не поделаешь!

Но Август всё же обещался придти на другой день и расследовать, в чём дело.

- Кто же это стреляет? - злобно спросил Иёрн.

- Знатный лорд из Англии.

- А не может ли он подождать стрелять эти дни?

- Мы с тобой могли бы подождать, - сказал Август. - Но ты, вероятно, не знаешь, что представляют собой такие господа. Они самые важные после короля Англии, который, в свою очередь, самый важный после папы. А выше уже бог.

- А что, если бы вы поговорили с ним и попросили его?

Август не захотел продолжать разговор.

В четверг утром он опять отвёз лорда к хижине. Но утро было плохое: низкое небо, мелкий дождик, - "утро дрянь", сказал лорд. Гендрик и собака сидели сзади и были не в духе, не потому, что шёл мелкий дождь, а потому, что их господи лорд был не в настроении. Это заражало. Лорд не хотел охотиться сегодня, а только поймать тех двух куропаток, которые улетели вчера к западу, и затем сразу вернуться домой. Ему нужно было также "ответить на проклятое писание", а потом он собирался на птичьи скалы.

Август приехал обратно в усадьбу. Консул спросил его, удалось ли ему наладить прогулку.

- Да, всё в порядке.

- Пожалуй, погода будет плохая?

- Нет, для осени отличная погода.

- Это хорошо, На-все-руки! - улыбаясь, сказал консул. - Садитесь, если вам надо в город.

Август поехал до сегельфосской лавки, сделал кое-какие закупки, - взял табаку, кофе и угощенья своим пастухам; навестил парней, которые чистили и приводили в порядок рыбацкую лодку, и отправился в горы. Он стал подниматься сразу за церковью и тем сократил себе путь.

Иёрн и Вальборг, как дети, обрадовались подаркам и поблагодарили его, пожав ему руку. Они были довольны, что за весь день слыхали всего два-три выстрела, и то вдали. Но овцы становились все беспокойнее и беспокойнее, потому что им не хватало корма.

Август придумал выход: нужно оставить гору и пасти овец возле горного озера. Там были обширные луга и великолепное пастбище. Однажды Август сам убедился в этом. Весь вопрос в том, как такое количество овец переправить на новое пастбище.

- Это ничего не стоит! - воскликнула Вальборг и принялась звать животных.

Они тотчас побежали к ней, целым потоком устремились на неё и чуть было не опрокинули; она пошла, и они последовали за ней, задние поскакали вприпрыжку. Вальборг успела только крикнуть, чтобы Иёрн прихватил еду. Так она повела тысячу овец.

Вопрос решён...

Странная погода, словно перед землетрясением. Август сел. Хорошо было отдохнуть.

В сущности, Август не имел ничего общего с этими горами. Он оглядывался кругом и повсюду видел чуждый ему мир бесчисленных вершин и расселин, обилие серых скал. Что ему до них? Он был деятельный человек, всегда в действии. Ни одного куста, ни одной соломинки. Здесь даже звуков не было, - молчание, пустое молчание. Удивительно странно, какая-то несуразность.

На море всегда что-нибудь двигалось, и от этого возникали звуки, словно водяной хор. Здесь же молчание, пустота, ничто. Но над этим не стоило ломать голову

Да он особенно и не задумывался над этим, просто это промелькнуло в его голове, но так как он отнюдь не был лишён фантазии, - то ему все-таки было не по себе. Если эта тишина имела какой-нибудь смысл, то следующий: "Я пустота!"

Август много работал, ходил; потом было вовсе не легко подняться сюда в гору: он старый человек и может устать. Вероятно, он даже дремлет...

Проносится ветерок, что-то шевелится вокруг него. Он смотрит вверх, а потом закрывает глаза, шевелит губами, словно ждёт что-то. Может быть, его мысли теперь на море, на его подлинной родине. Он на собачьей вахте возле руля; море спокойно, дует пассат, луна и звёзды - видно, бог дома, раз он зажёг все небесные светила. Собачья вахта? Вовсе нет! Можно даже сказать - ангельская вахта! Уже одно то, что месяц прибывает и становится всё больше с каждой ночью, радует человека у руля. Он напевает, он в ладу сам с собой, он знает, куда плывёт и где сойти на берег в красной жилетке. Нет ничего удивительного в том, что человеку не хочется умирать, потому что такое великолепие, как на этом свете, невозможно выдумать ещё раз, например на небе.

Два сильных порыва ветра, и начинает быстро темнеть. Август смотрит вверх и соображает, что пойдёт дождь. Ну и пускай! Он ничего не имеет против, он отправится прямо в пещеру к Иёрну и Вальборг, переждёт у них под навесом. Очень занятно и забавно побывать хоть раз в горах в непогоду, он в течение стольких лет видал бурю на море.

Мягкая беззвучность исчезла, был гул, гул Ганга и Амазонки; гул становился тяжёлым и прочным, тьма возрастала. Довольно интересно. Несколько внушительных порывов ветра, - они занимательны, даже необходимы. "Я вам очень благодарен, продолжайте!" Где-то далеко, может быть, на севере, возле Сеньи, послышалось что-то вроде ударов барабана.

Немного погодя сверкнула молния, и звуки барабана приблизились, хорошо натянутого барабана.

Молния и грохот всего в какой-нибудь миле. Гроза становилась грубой и навязчивой, невозможно к ней приспособиться. Ррр! ррр! ррр! Отвратительно! И стало ещё хуже, когда хлынул косой дождь, и целая серия молний и целая серия ударов, ужасов и безобразий с неба свалилась на землю и заполнила горы. "Ишь ты, леший!" - пробормотал он для бодрости, но лицо его было несколько бледно и благочестиво, когда он заползал в пещеру. Настоящая буря. Это напоминает ему тот раз, когда господь потерял терпение и впал в гнев. Помните? Семь ужасных дней и пятьдесят семь человеческих жизней! Какие там молнии! Не молнии, а пожар, - мы плавали в огне. Гром до того ужасный, без всякого понимания, беззаконный гром, что валил нас на колени. Теперь нам, конечно, кажется, что капитан не сказал ни слова, не распоряжался, но в таком случае это чистейшее заблуждение с нашей стороны. Правда, погода была не для разговоров: можно было произнести слово своим собственным ртом и всё же не услыхать его. И потом, что он мог сказать, о чём распорядиться? Мы же не могли ничего сделать. Но капитан приказывал и прыгал, он вынул револьвер и шевелил губами, а нам казалось, что мы видим глухонемого. Нам стало его жалко; я и сегодня готов повторить это. Капитан не прыгает, когда командует, он только указывает, поэтому-то мы и жалели его. Но когда всё на свете теряет смысл и не слышно ни одного слова, то и человек перестаёт понимать. Заметьте себе, это повторяется каждый раз! Мы поймали и связали его, для его же пользы. Жена его взялась присматривать за ним, и он был так хорошо привязан, что не смог бы повредить ей. Но он застрелил человека.

На севере прояснилось, и дождь уменьшился. Вовсе уж не такая дурная пещера: нигде не протекает, не дует.

На самом деле он застрелил матроса, но не штурмана. Да, она нехорошо вела себя, мы все это отлично знали. А старик вдруг до того стал непонятлив, что чуть было не утопил всех нас! Глупо со стороны старого человека привязаться к такой молоденькой, какой она была, мне бы следовало быть на его месте. На больших океанских пароходах много укромных местечек, кроме кают и открытых мест, и он телефонировал с мостика: "Пойдите и поглядите, кто там-то и там-то, я хочу знать!" Ну что ж, от меня он ни разу этого не узнал - зачем было говорить? - но он узнавал от Чаза и Акселя, от негра, от Пита, ото всех. Смотря, кто стоял на вахте. Он не знал покоя: "Пойдите и поглядите там-то и там-то, я хочу знать!" И целыми днями так, с револьвером в руках; но убил он только одного человека. Он убил Пита. Один человек почти не имел значения: нас осталось пятьдесят шесть; но во всяком случае это было нарушение порядка и было поставлено ему в вину. На допросах он всегда появлялся в форме - пуговицы, шнурки, кант, - всё золотое, даже свисток из чистого золота. Никаких слёз, прямой, отлично выбритый, шестьдесят два года. Хозяин засвидетельствовал, что были причины его отчаянию, весь экипаж свидетельствовал в его пользу, все на борту были за него, и убийство, само собой разумеется, не преследовало никакой цели. Старик встал. "Нет, - сказал он, - не было никакой причины, судите меня. Это - безумие, я готов принять приговор!" Да, капитан был молодчина, даже и тогда...

Гроза миновала, и Август вышел. Мокрые склады и бесчисленные ручейки, свежо, немного ветрено. Он подымается на пригорок, который облюбовал заранее, скользит в лужу, но не сдаётся, не жалея усилий, влезает наконец наверх и глядит. Овцы теперь далеко, кажутся точками отсюда. Они почти не движутся, вероятно, они уже на пастбище.

Четыре часа. Погода совершенно разгулялась, светит солнце, хотя и не тёплое, но всё-таки солнце, и люди оделись соответственно с прохладной погодой.

Все садятся в лодку. Аптекарша умная дама, она считает: не хватает священника с женой, не хватает почтмейстера и его супруги, - ну, что это такое! Гордону Тидеману не нравится, что его другу, лорду, приходится ждать, но лорду самому совершенно всё равно, где он в данный момент находится, и он приводит всех в удивление тем, что хочет грести.

- Вы хотите грести? - спрашивает Беньямин и не понимает.

- Да, да, грести!

Приходит священник с женой; бедные, они живут дальше всех, и фру в отчаянии от того, что они задержали всё общество.

- Вы вовсе нас не задержали, - говорит фру Хольм. - Почтмейстер с женой тоже ещё не пришли.

Они ждут ещё немного, но потом аптекарь говорит:

- А не лучше ли будет, если большая лодка отчалит? Я могу дождаться почтмейстера, потому что я всё равно поеду в своей собственной лодке.

Принято. Рыбацкая лодка уплывает, лорд вооружился гигантскими вёслами и здорово управляется с ними. Ну и чёрт! Фрёкен Марна в первый раз с интересом глядит на него.

Они пристают к берегу и расходятся во все стороны; услужливые кавалеры вытаскивают из лодки еду и пиво, фру Хольм распоряжается и указывает - что куда; оказывается, она единственная знает хоть что-нибудь о птичьих гнёздах и о пухе, даже её сын не бывал здесь, с тех пор как вырос. Сейчас птицы улетели, но они оставили после себя маленький странный мир, свой чрезвычайно широко раскинутый город гнёзд. Каждый дом состоит из трёх камней вместо стен, а один камень служит крышей.

- Боже! - говорят дамы. - Боже, как странно, что мы ничего не знали об этом!

Они засовывают руку в эти птичьи дома и вытаскивают оттуда пух, который прячут в большие пакеты из сегельфосской лавки, но им попадается не один только пух, а всевозможный сор из гнёзда.

Фру Хольм говорит:

- Если господам попадётся повалившаяся стена или крыша, будьте добры, исправьте их и приведите город в порядок к будущему году!

Лорд много путешествовал и видал всевозможные птичьи жилища, но он находит, что и эти тоже "чертовски неподражаемы".

Почтмейстер с женой приплывают в лодке аптекаря. Они особенно не извиняются, - пришли поздно, вот и всё. Фру такая маленькая и хорошенькая в зимнем пальто. Каждому дают по пакету, и фру Хольм просит мужа посмотреть повнимательней, не пропустили ли гости, которые шли впереди, каких-нибудь гнёзд и хорошо ли обобрали их.

Таким образом эти трое остаются всё время вместе.

Но почтмейстер Гаген не из таких мужей, которые прислушиваются к каждому слову, сказанному двумя другими, наоборот, он по собственному почину далеко уходит от них и собирает пух в пакет и вообще старается быть полезным. Изредка он возвращается, обращает внимание своих спутников то на одно, то на другое и опять уходит. А когда никто не слушает, фру Гаген и аптекарь могут ещё раз поболтать о пустяках и подурачиться, сколько душе угодно.

- Нет, вы ошибаетесь, - говорит фру Гаген, - здесь невозможно оставаться. И я не понимаю, как это другие могут. Но вы, значит, понимаете.

- Да, я не могу уехать, - отвечает на это Хольм.

- По-моему, вы могли бы.

- Нет. Я женат, я строю дом и думаю жить здесь и в будущем.

- И всё-таки вы можете уехать, - упорно повторяет она. - Ещё и не такие вещи делают!

- То есть как? - удивлённо спрашивает он.

- Ну да, уехать. С первым же пароходом. И я поехала бы с вами.

- Ах, вот вы что думаете! Ну, конечно, таким образом... Странно, что мне не пришло это в полову.

- Ха-ха-ха! - засмеялась она. - Здорово я вас напугала.

- Чем же вы меня напугали? Что у меня будет такая прекрасная и очаровательная спутница? Предложите мне что-нибудь похуже!

- Дорогой аптекарь Хольм, - сказала она, - вы разучились весело говорить глупости. Только я, оставленная, умею ещё так говорить. "Вы хотите поехать со мной?" - должны были вы спросить. "Нет, он этого не допустит!" - отвечала бы я. И кроме того, в таком случае мне следовало бы быть влюблённой в вас.

Хольм коротко:

- Но я же знаю, что этого нет.

- Теперь вы, кажется, обиделись, что я не влюблена в вас? Прежде вы обыкновенно удивлялись этому и говорили: "Вот так-так!"

- Ха-ха-ха! Разве я говорил?

- Да, вы совсем забыли, как флиртуют, аптекарь, и вы забыли, что я вам рассказала. Как может человек, до такой степени полинявший, влюбиться?

Хольм молчал, больше нечего было говорить; кроме того, она, конечно, была не в себе, хотя и неизвестно отчего. Он с удовлетворением отметил приближение почтмейстера и решил не отпускать его больше:

- Кстати, почтмейстер, какие чудесные обои вы нам выбрали! Мы оба в восторге.

Ай! аптекарь заметил слишком поздно, что сделал оплошность: ведь почтмейстер ни за что не хотел признаваться, что это он нарисовал дом и выбрал обои. И он, действительно, немного вздрогнул, но притворился, что ни в чем не повинен.

- Я? - сказал он. - Нет. Просто, раз уже я был там... Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь... Послушай, Альфгильд, прохладно и дует ветер; по-моему, ты бы лучше застегнула пояс у пальто.

- Ну, помоги мне тогда, - сказала она.

Когда он расправил пояс, она поблагодарила его, взяла его под руку и прижалась к нему, словно испытывая в этом потребность. После этого она повела его обратно к лодке.

Аптекарь пошёл вперёд и догнал остальных. Многие показали ему полные пакеты, другие - как, например, фармацевт и уполномоченный окружного судьи - занимались главным образом починкой гнёзд. Фру Юлия находила жестоким выбирать пух из гнёзд.

- Подумать только, что птицам опять придётся общипывать себя на будущий год! Не правда ли, На-все-руки?

- Извините, - говорит Август, - птицы всё равно выбросят прошлогодний пух и нащиплют нового.

Жена священника была так прилежна, что очутилась на втором месте; на первом месте была, конечно, маленькая, умная дочка Давидсена, та самая, которая помогала в "Сегельфосских известиях", - она наполнила уже два пакета и принялась за третий.

- Ты получишь премию, - сказал консул, кивнув ей головой.

Потом он поговорил с фру Юлией о том, какую назначить премию.

Так собирали пух на скалах.

Но лорд и Марна странно вели себя: они отошли немного в сторону и сели. Пожалуй, не было ничего необычайного в том, что фрёкен отлынивала от работы: она ведь всегда была так спокойна и медлительна; но если подвижный лорд вдруг притих и сел у её ног, то это, верно, происходило оттого, что он хотел сказать ей что-то.

Так оно и было.

Да, лорд в некотором смысле сложил оружие. Он провёл здесь две или три недели, надеясь английским способом справиться с Марной, не проявляя к ней ни малейшего интереса и только, так сказать, разрешая существовать и ей тоже. Он хотел переупрямить её, разговаривал о спорте и британизмах, почти не замечал её и потом вдруг словно невзначай открывал её присутствие. Неправильная тактика. Он наткнулся на препятствие, которое не было сопротивлением, а полнейшим равнодушием. Говорил ли он или молчал, находился тут поблизости или отсутствовал, всё это было ей совершенно безразлично. Странный случай естественного безразличия; пожалуй, в Англии это называется самодовольством и заключает в себе некоторую долю флегматичности. Это равнодушие к его личности и его словам не выражало даже холодности. Оно проявлялось без всяких усилий с её стороны, она же просто не реагировала. Чёрт знает, уже не скрывалось ли здесь чего-нибудь достопримечательного! Лорд стал задумываться о ней. Именно то, что она оставалась непоколебима, побуждало в нём британца испробовать свои силы; к тому же она была красива, эта троллиха, и изредка в ней чувствовался скрытый огонь.

Когда лорд увидел, что Марна, недолго думая, села, он пошёл за ней. Они знали друг друга, жили в одном доме, вместе удили форель, ели за одним столом, и всё-таки он почувствовал некоторую неловкость, был несколько менее уверен в себе.

Он попросил позволения сесть рядом с ней.

- Пожалуйста!

- Странный птичий город, не правда ли? - спросил он, указывая на остров.

- Чертовски неподражаем, - ответила она, опустила глаза и улыбнулась.

Понемногу разговор несколько оживился, принял определённое направление, - не то, чтобы лорд сразу посватался, отнюдь нет, но лорд сделался человечнее, чем всегда, и, несмотря на свой крайне скудный норвежский язык, казался искренним. Он в первый раз пожаловался на то, что не может сказать всё, что хочет.

- Ты умеешь говорить по-английски?

- Нет, - сказала Марна.

- Но ты с молниеносной быстротой выучишься ему, когда приедешь в Англию.

- Я не приеду в Англию.

Нет? Почему же - нет? Она должна приехать, непременно! Он рассказал, что у них было одно место, вернее - у его отца: это фабрика и там делали всякие вещи. Так вот - место с садом.

- Гордон был там, и ты, Марна, тоже должна быть там!

Нет лошадей, и гонок у них нет, одни автомобили, и яхты нет, всё самое обыкновенное.

- Ты совсем не знаешь английского?

- Нет, - сказала Марна. - Только - "love you", и "sweetheart".

Теперь он опустил глаза и улыбнулся. Она держалась так естественно и сказала это очень мило. Он ведь тоже не знает норвежского, - не находит ли она, что он говорит "чёрт знает как"?

Нет, по её мнению, он хорошо справляется.

Живой и забавный парень, не переходит на свой родной язык, а пользуется тем запасом слов, которому выучился на слух, смело пускает их в оборот и не застревает. Он знает также немного по-испански (выучился в Южной Америке) и по-арабски. Но французский - совершенная дрянь! Нет, он ничего не знает. Вот Гордон, тот страшно умён, он знает всё, он учился, учился.

- Зато ты лорд, - сказала Марна.

- Лорд? Я? Как бы не так. Совсем не лорд, а фабрикант: мы делаем сталь. (То есть это его отец, а он сам средний обыкновенный человек)

- Ты хорошо гребёшь, - сказала Марта

- Гребу? Такими вёслами?

Ну, нет! Вот когда она приедет в Англию, он ей покажет! Он так любит греблю.

Консул зовёт есть бутерброды и пить пиво. Они встают и уходят. Лорд продолжает говорить.

Перед тем, как отплыть домой, стали опять считать, все ли налицо, потому что фру Хольм знала такой случай: раз уехали от возлюбленной парочки, и спохватились только уже в городе; потом пришлось за ними вернуться. Не оказалось почтмейстерши, фру Гаген.

Подождали немного и стали звать. Странная манера удаляться таким образом! Кто-то пошёл искать её по острову, вернулся и спросил:

- Она не пришла?

Почтмейстер влез на самую высокую скалу острова и стал кричать.

Что же, наконец, это могло значить? Кто видал, когда она ушла и куда? Нехорошо с её стороны поступать таким образом! Кто-то извиняет её и объясняет, что фру Гаген так ужасно близорука, - она могла провалиться в расселину. Да, но здесь нет никаких расселин, на целом острове ни одной расселины. И даже если она застряла где-нибудь, она ведь может ответить на зов.

Почтмейстер стремглав сбегает со скалы, спрашивает, не пришла ли она, не ожидая ответа, мчится вдоль берега, гонимый ужасом.

- На-все-руки, что нам делать? - спрашивает консул.

- Да, придётся отправиться за ней, - отвечает Август, таким тоном, словно она сидит и ждёт где-нибудь.

Он берет с собой Беньямина, и они плывут вдоль берега в лодке аптекаря. Изредка они кричат, вынимают весла из воды и прислушиваются. Везде берег круто обрывается в воду, море слегка волнуется, волны ударяются о большие круглые камни, колышутся водоросли и медузы. Остров был не так уж мал: нужно было по крайней мере час, чтобы объехать его вокруг. Начало темнеть.

Рыбацкая лодка поплыла домой.

На острове осталось четыре человека; пока было ещё видно, они по очереди вдвоём выезжали в лодке аптекаря, а потом стали ждать рассвета. Доктор остался на тот случай, если окажется возможным привести её в чувство, Август в качестве моряка и мастера на все руки, лорд же просто так, как ловкий малый, умеющий грести, и кроме того он заявил, что не уедет. Четвёртый был почтмейстер, несчастный человек. Он ещё раз влез на вершину острова и оставался там некоторое врем, хотя было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-нибудь.

Возник вопрос о приспособлениях для обваривания дна. Якорь из лодки аптекаря был вовсе уже не так плох, небольшой багор также. Если понадобятся более солидные орудия, придётся съездить за ними на пристань.

Они нашли её якорем, Август и почтмейстер. Они плыли вдоль северной стороны острова, Август почувствовал вдруг, что он зацепил за что-то. Оказалось, что одна из лап якоря поддела пояс её пальто и застряла в нем.

Почтмейстер сказал:

- Она была так близорука, она оступилась прямо в воду.

Двенадцать часов в море, - о приведении в чувство не могло быть и речи.

XXXIV

Пятница.

Но жизнь идёт своих чередом.

Плотники у аптекаря стругают, сколачивают, вбивают гвозди нисколько не хуже оттого что кто-то умер. Дворовый рабочий Стеффен наконец-то набрал себе помощников для молотьбы, и машина его гудит во всю Сегельфосскую усадьбу. Больдеман и его товарищи буравят последние дыры; к вечеру они закончат эту работу и завтра же поставят загородку. У всех, у кого есть флаги, они наполовину спущены. Но жизнь идёт своим чередом; даже почтмейстер, и тот открыл свою контору и, верно, надеется пережить как-нибудь зиму. И что же ему остаётся делать? Зато лорд не хочет с самого утра оглашать воздух выстрелами, отчасти потому, что он провёл бессонную ночь, а отчасти, чтобы оказать некоторое уважение постигшему город несчастью.

Он встречает фрёкен Марну, - со вчерашнего дня её стало гораздо легче встретить и добиться от неё ответа. Он встречает её как раз в тот момент, когда выходит из своей комнаты, где поспал два-три часа. Она словно растаяла, похорошела и распустилась, и может быть, даже сможет приехать когда-нибудь в Англию. Это весьма возможно. Она идёт с ним вниз к позднему завтраку и вместе с фру Юлией выслушивает его рассказ о ночных поисках и о том, как нашли труп утром. Лорд качает головой и говорит, что очень грустно было слушать почтмейстера.

- А что он сказал?

- Немного слов. "Молодое существо, - сказал он, - и такое музыкальное, весёлое и счастливое. Но она была так близорука, - сказал он, - что она оступилась". Оступилась - и сама не заметила. Ужасно! Что это такое бывает на носу?

Обе дамы вздрагивают, хватаются за носы и не понимают. Он улыбается:

- Нет, нет. Что это такое, чего у неё не было на носу?

- A-a! Очки?

- Да нет.

- Пенсне?

- Ну да, пенсне! Он просил её, чтобы она всегда носила пенсне, но она этого не хотела. Она носила его на шнурке.

Марна улыбнулась:

- Ох, а я-то испугалась, что у меня что-нибудь на носу.

Фру Юлия тоже не могла удержаться, чтобы не улыбнуться:

- Я чуть было не подбежала к зеркалу!

- Я так глупо говорю, - сказал лорд.

Вовсе нет, наоборот, он настоящее чудо, и обе дамы не могли себе представить, как это он успел научиться норвежскому в течение двух-трех месяцев, проведённых им в Финмаркене.

- Но это вовсе и не так, - сказал лорд, - вовсе не так!

И тут обнаружил, что он двенадцать лет своего детства привёл в Дурбане, где постоянно бывал на норвежских пароходах и с утра до вечера говорил по-норвежски. Нет, в Финмаркене ему пришлось только возобновить свой норвежский язык из Дурбана. И всё-таки он не знал теперь даже половины того, что знал раньше. И, если хорошенько подумать об этом, то он не чудо.

Но дамы всё же находили удивительным, что он столько может сказать.

- Вчера на острове, когда я говорил с Марной, я ведь, ничего не мог сказать. Разве нет?

Марна медленно покраснела.

Но может быть, ему разрешат приехать ещё раз зимой: и ещё немного подучиться?

- Будете желанным гостем, - сказала фру Юлия и пожала ему руку.

Лорд был теперь такой простой и интересный, походил на приморского дурбанского юношу, без английских фокусов, не упоминал о куропатках, сидел с ними в рубашке, в которой, спал, с галстуком, съехавшим набок.

Марне пришло в голову спросить:

- Вы не пойдёте на охоту сегодня?

- После обеда пойду. Для этого я и приехал сюда. Но старика не следует будить, чтобы отвезти меня...

Неужели не надо беспокоить старого Августа и не будить его до самого после обеда? Он был уже на ногах, и кто знал, ложился ли он? Сейчас он сколачивал что-то в коптильне, прилаживал новую половицу возле самой двери. Жизнь должна была идти своим чередом, хотя кто-то и умер. Старая половица отжила свой век, износилась и скрипела, когда на неё наступали, надо заменить на будущий год пол будет, как новый. Август был человек вдумчивый, он решил уничтожить этот скрип.

Потом он пошёл в город и, как всегда, заглянул на пристань. Наконец-то прибыл мотор для яхты "Сория"! Ну да, привезли сегодня утром, как он и думал, с пароходом, идущим на север. Мотор, тролль этакий, стоил денег, - на одни телеграммы израсходована порядочная сумма, - но зато теперь он был здесь, крепкий и громадный, весь из стали, - слонёнок с изящным колёсиками внутри. Оставалось только поставить его на лодку; но сегодня была пятница, а завтра Михайлов день, когда нужно будет перегнать овец. В понедельник он поставит мотор; интересная работа, - он справится, бояться нечего.

Август разыскивает брезент и накрывает им мотор, потом прикручивает брезент канатом, чтобы не мог каждый, кому вздумается, трогать его руками. То-то удивится шкипер Ольсен, когда яхта поплывёт без парусов и без ветра. Консул скажет: "Да, вы человек с идеями, На-все-руки!" А Август ответит ему от всей души: "Если вы услышите, что где-нибудь появилась сельдь, яхту можете послать туда в любой день и час!

На улице он встречается с торговцем, с тем самым, с которым играл весной в карты. У торговца, как всегда, крупный счёт, который он не может оплатить, а жена и дети до такой степени обносились, что не могут выйти. Не согласится ли Август помочь ему ещё раз?

Август криво улыбается.

- Только один раз, да наградит вас господь!

- Сегодня я не был ещё в банке, - говорит Август и проходит мимо.

- Неужели мы никогда больше не сыграем вечерком в карты? - пристаёт торговец.

Ах, как давно, давно это было! Кажется, что-то было с русской библией и обручальным кольцом. С тех пор судьба ему улыбнулась, пришли деньги из Полена, появился белый галстук и котелок, и появились овцы, тысяча овец! Август заходит в сегельфосскую лавку.

Торговец шагает за ним.

В лавке много народа: Гендрик, которому нечего делать, так как лорд пойдёт на охоту только после обеда; Гина и Карел из Рутена, они покупают разноцветную пряжу. Две-три женщины с завистью глядят на эту покупку, льстят и говорят, что такие цвета созданы самим богом. И зачем только Гине всё это великолепие? Что это она придумала?

- Да вот, - говорит Гина, - хочу немножечко поткать. Уж не знаю, что выйдет?

- Да уж ясно, тканьё выйдет на славу!

- Я совсем осталась без юбки, - говорит Гина. - Да и потом совестно каждый раз, как не хватает корма, занимать юбку, чтобы носить в ней сено. И кроме того, малышам нужна одежда, чтобы было чем прикрыться, когда они идут в церковь. Вот и приходится мне, несмотря на бедность, садиться за тканьё.

- Какие же вы бедные?! - восклицают женщины. - Ведь вы, насколько мы знаем, игрой и пением в кино заработали огромные деньги. И потом вы спустили воду с луга, и у вас прибавилось земли, теперь корма хватит, по крайней мере, для одной, а то и для двух коров. Нет, вам не следует говорить о бедности и нищете!

Гина ничего не имеет против такого преувеличения и предлагает женщинам внимательней поглядеть на пряжу, даже потрогать её. Женщины сдерживаются, они считают себя недостойными сделать это, но Гина добра к ним и спрашивает у них совета относительно цветов:

- Я придумала так: жёлтый, голубой, красный и зелёный, - как по-вашему?

- Нам ли понять это! Пусть будет хоть вполовину так красиво, и то мы не разберём! - лицемерят женщины и ещё раз вполголоса перечисляют все цвета. Может быть, их взгляду представляется детская картинка, или радуга, или сон.

Затем разговор зашёл о жене почтмейстера.

- Мне ли её не знать! - сказала Гина. - Она приходила один раз к нам и была так ласкова и добра, как божий ангел! И потом мы были вместе с ней в тот вечер в кино, когда я, как вы знаете, пела для всех господ, а Карел играл. Да, тогда мы были вместе, и она весь вечер смеялась на каждую шутку аптекаря. Мы не знали тогда, что с ней случится такая история и что она сойдёт в могилу прежде нас всех.

- Да, так-то бывает! - поддакивает одна из женщин, но она больше всего занята своими собственными делами, и так как она опасается, что зимой ей не хватит корма, то говорит Гине: - Уж мне так стыдно, что придётся просить у тебя юбку, когда ты соткёшь и сошьёшь её. Мне даже перед собой стыдно!

- Я дам тебе юбку, - отвечает Гина. Она испытывает гордость: в первый раз в жизни она может дать взаймы праздничную юбку, чтобы принести в ней сено...

В сущности, Август не собирался ничего покупать: он забежал в лавку, чтобы отделаться от торговца. Теперь он требует сигар.

- Самого лучшего сорта! - говорит он.

Но торговец потерял всякую совесть, он опять просит Августа помочь ему.

Август повторяет, что сегодня он не был в банке.

Человек стаскивает кольцо с пальца, обручальное кольцо: не даст ли Август ему хоть немножко денег взамен этого кольца? "Настоящее золото, смотрите пробу!" Правда, это последнее, с чем он хотел бы расстаться, но такая нужда.

Здесь столько народа глядят на них, но Август не из тех, которые берут залоги, когда дают деньги взаймы; он командует:

- Проваливай со своим кольцом! - выхватывает бумажник и бросает человеку большую красную ассигнацию.

Что же он мог ещё сделать, когда столько народа глядело на него!

Приказчики и мальчики из лавки прыскают со смеха, но торговец не стыдится и не уходит. Он получил деньги и спасён, он обращается к Карелу из Рутена и говорит:

- Ты редко приходишь ко мне и не покупаешь у меня.

- Что? - отвечает ему Карел. - Но, дорогой мой, у тебя ведь нет пряжи?

- Да, но у меня есть всё остальное, что тебе надо, назови, что хочешь. И потом, как бы там ни было, мы вместе крестились и всё такое, но ты об этом забыл!

В лавке начинают возмущаться, но торговец до того огорчён, что не понимает этого. Разве он не старается изо всех сил? А между тем его приход и расход не сходятся. Люди не бросают других купцов и не переходят к нему. А в этом весь секрет оборота. Зачем идти в сегельфосскую лавку за покупкой пряжи для нарядной юбки? В прежние времена люди сами пряли и красили свои собственные крепкие нитки, и юбки куда были прочнее. Если у торговца нет пряжи, фабричных изделий и дамских украшений, то народ не валит к нему толпой и ничего не покупает у него. И хозяин мелочной лавочки должен погибать от голода. Да, да, погибайте сколько угодно.

Видно, торговец испытывает такую горечь, что говорит ужасно глупо, а всё, что ему не удаётся сказать, можно прочесть на его измученном лице. Трудно, вероятно, приходится торговцу из мелочной лавочки; он думает, что он прав, но не может убедить в этом Сегельфосс и деревни. У каждого своё, он тоже человек.

И вдруг, прежде чем уйти, он объявляет, что снизил цены на зелёное мыло и на американское сало.

Август глядит на часы и отправляется домой. Совершенно случайно он замечает в конце улицы жену доктора. Она делала закупки.

Август высоко поднимает шляпу, и вот она тоже замечает его и несколько раз кивает ему в ответ. Маленькая фру Эстер, теперь она устроила всё так, как ей хотелось! Ещё бы, почему же не иметь ей маленькую дочку!

Август не спал всю ночь, хорошо бы было вздремнуть после обеда, но для этого у него нет времени: ему нужно подняться к пастухам и помочь им перегнать стадо на Овечью гору, так как завтра Михайлов день. Он торопливо съедает обед, смотрит на часы и видит, что пора трогаться в путь. На дворе появляется консул, он возвращается из коптильни, здоровается. Августу не удаётся только поклониться и пройти мимо.

Консул говорит:

- Мои дамы сказали мне, что вы мастерили что-то сегодня утром в коптильне, и мне захотелось посмотреть, что вы сделал!

- Я только заменил кусок половицы, - сказал Август.

- Замечательно! Вы всё чините и убираете, я очень вам благодарен. Послушайте, На-все-руки, что вы думаете относительно пристройки для банка, - я, право, не знаю, будет немного дороже, но по-моему, нужно сложить её из камня.

Август просиял от удовольствия:

- Совершенно верно!

- Значит, вся пристройка будет из камня, - говорит консул и слегка важничает. - Я обдумал. Сейчас расход будет несколько больше, но здание прочнее, и прежде всего - так безопаснее. Ведь это же будет банк!

Августу сразу не терпится начать:

- Парни завтра поставят загородку. Им остаётся только подвести фундамент под сарай аптекаря, и они могут приняться за банк.

- Отлично! Но ведь нельзя же строить поздней осенью?

- Отчего - нет? - отвечает Август. - Мы построим дом этой осенью. А если будет мороз, так мы употребим соль.

- Соль?

- Да. Соль - в воду.

- Всё-то вы знаете! - восклицает консул.

- Мне приходилось делать и то и другое, - говорит Август. - Я складывал большие молы и пакгаузы и построил по крайней мере три церкви.

Консул, вероятно, испугался, что Август увлечётся воспоминаниями, и сказал:

- Но я задерживаю вас, На-все-руки. Кстати, вы ведь не спали сегодня? Вы, вероятно, здорово устали за эту ночь. Ведь это вы нашли тело.

- Нет, сам почтмейстер был со мной.

Консул качает головой:

- Чрезвычайно горестное событие!

- Да, - соглашается Август. - Но мне пришлось пережить два или три землетрясения, и во время одного землетрясения образовалась трещина, поглотившая три тысячи человек.

Консул, вероятно, опять испугался, что Август будет продолжать, он спросил:

- Куда вы собрались, На-все-руки?

- На гору, к своим овцам. Они пасутся сейчас по эту сторону озера, но мне надо перегнать их обратно на Овечью гору, потому что завтра я буду их раздавать.

- Будете раздавать? - с отсутствующим видом спрашивает консул.

- Да, на зимний корм.

Консул хотел, вероятно, попросить своего мастера на все руки о чём-то, но теперь он только глядит на часы и говорит:

- Я сговорился со своим английским другом, что приеду за ним на автомобиле в пять часов.

Август находит, что не годится консулу самому ехать за лордом.

- Да, но мы сговорились. Не забудьте, На-все-руки, спустите флаг, когда вернётесь вечером.

- Будет сделано...

Август торопливо подымается по дороге. Он встречает рабочих, которые идут вниз:

- Мы кончили, староста, - говорят они.

- Давно бы пора, - отвечает староста. - Завтра будем ставить загородку, - предупреждает он и проходит мимо.

У охотничьего домика Август сворачивает налево и идёт вдоль озера. Кто знает, может быть, ему ещё долго придётся шагать, прежде чем он встретит пастухов: озеро велико. Он идёт ещё некоторое время и потом кричит. Ему отвечают откуда-то не очень издалека. Так, значит, добрые пастыри, Иёрн и Вальборг ещё не гонят стадо обратно вдоль озера. Но в таком случае нужно это сделать немедленно, потому что овец нельзя гнать слишком быстро, - их нужно пасти и совсем тихонько направлять в сторону Овечьей горы, чтобы они были там к завтрашнему дню.

- В чём дело? - кричит Август ещё издалека. - Разве вы не собираетесь гнать овец обратно?

- Как же, как же, - отвечает Иёрн и встаёт; он снимает шляпу и - никак - опять садится: совсем не торопится. - Да, мы уже думали об этом. Но Вальборг говорит, что у неё не хватает сердца угонять отсюда овец: здесь так много корма. Поглядите-ка, они стали совсем круглыми, - так они наелись.

Август тоже садится. Может быть, он слишком быстро шёл и чересчур утомил себя. Вечер ещё велик. И всё-таки Август ощущает беспокойство, сам не зная почему. Он спросил Иёрна:

- Что это? Никак, ворона пролетела?

- Где? - сказал Иёрн. - Я ничего не видел,

- А ты, Вальборг?

- Что? Ворону? Нет, не видела.

Август задумался. Что с ним? Хотя он и не выспался, но тем не менее он своими собственными глазами видел ворону. Он видит также и Иёрна Матильдесена: он сидит и вертит в руках прутик; и Вальборг сидит тут же, это Вальборг из Эйры, она вяжет чулок: он свёрнут и совсем короткий, сверкают стальные спицы. Как же в таком случае Иёрн мог не заметить вороны?

- Вы не знаете, куда она полетела? - настойчиво спрашивает он.

- Ворона? Но мы не видели вороны, - отвечает Иёрн.

- На восток или на запад?

Вальборг начинает удивляться и говорит:

- Мне что-то становится не по себе.

- Ерунда! - отвечает Август. - Но я не понимаю, зачем вороне понадобилось лететь так далеко в горы.

- Странно, - говорит и Вальборг. - Разве что по какому-нибудь злому делу, по случаю пятницы.

Август снисходительно глядит на неё. Все это ерунда, - будто ворона зловещая птица и посылается по пятницам с дурными вестями. Он никогда и нигде не слыхал об этом (только здесь так говорят), хотя и побывал во всех странах, где есть вороны, на всём земном шаре. Почему не говорят того же о страусах или о пингвинах, которых он тоже видел. Разве ворона и пятница не в руках божьих, как и все?

Он возражает Вальборг, смеётся над ней и её суеверием.

- Про меня тоже говорят, что я родился в пятницу, но я ведь прожил по крайней мере четыре тысячи пятниц и всё ещё живу.

- Я так только говорю, - бормочет Вальборг.

Зато у Иёрна серьёзная забота. Удивительно! Но как только этому бедняку и несчастному доверили определённое дело, он сразу показал себя верным и надёжным. Теперь Иёрн сменил выпрошенное тряпьё, в котором он ходил раньше, на рабочее платье, купленное им в городе. Иёрн чувствует себя обновлённым, он встал на ноги, он человек. Завтра ему придётся иметь, дело со многими людьми, которые придут за овцами, он ничего против этого не имеет.

Кроме того, Иёрн стал также думать о будущем, чего никогда не делал раньше. Он говорит:

- Вот завтра Михайлов день, и у вас, верно, уж ничего не найдётся для нас?

Август - это Август: он вовсе не намерен лишать кого-нибудь из своих людей куска хлеба, - разве кто-нибудь слыхал о нём такие вещи?

- У тебя будет место, - отвечает он.

- Боже, какая радость! Вальборг, у меня будет место! - говорит он жене, которая сидит тут же рядом. - Я же ведь говорил: стоит мне только обратиться к нему...

- Настолько-то вы должны меня знать!

- Я так и говорил, я всегда так говорил.

Август - капитан и генерал!

- Ты начнёшь в понедельник.

И только из хвастовства он пишет и подписывает на листке в своей записной книжке, что этот человек, Иёрн, сначала будет работать на по закладке фундамента, а потом на постройке каменного здания. Он вырывает листок и говорит:

- Ты передашь этот приказ моему представителю, которого зовут Больдеманом.

Иёрн знает Больдемана, он кланяется и благодарит без конца: это, мол, благословение, он так и знал и говорил это всё время.

- Так. А теперь отправляйтесь! - командует Август. - Вы не попадёте на Овечью гору с этой стороны озера, потому что здесь водопад. Надо обходить кругом. Но гоните, не торопясь! - говорит он.

Вальборг встаёт. Ей надо идти довольно долго, прежде чем она успеет пройти мимо тысячи овец. Потом она зовёт их. Животные поднимают головы и прислушиваются. Она опять зовёт их, в стаде начинается движение, овцы бегут на зов, некоторые блеют, наконец все сливаются в один поток; сзади идёт Иёрн. Произошло то же, что и вчера утром: немного погодя возле Августа не осталось ни одной овцы.

Он сидит ещё немного и отдыхает: ему не к спеху. Он слышит зов Вальборг, который удаляется, становится глуше. Она гонит стадо в полном порядке.

Потом Август встаёт и идёт домой. На часах половина пятого.

Да, не мешало бы поспать тогда, после обеда, - он это живо чувствует, - но он отдохнёт, когда придёт к хижине.

Вдруг Август слышит два выстрела, один за другим. Он останавливается. Стреляли где-то возле озера, но Иёрн и Вальборг, верно, справятся с животными, они так хорошо пошли.

Август идёт дальше и приходит к охотничьему домику.

Пока он сидит на камне, он опять слышит два выстрела. Чертовски досадно, что этот лорд стреляет как раз на пути овец! Но как ни плохо с выстрелами, будет ещё хуже, когда овцы увидят собаку, которую они примут за лисицу. Впрочем, мало вероятия, что Иёрн и Вальборг дадут застигнуть себя врасплох. Вряд ли.

Потом он идёт вниз по дороге, по своей собственной дороге для автомобилей, и всё-таки ему не по себе; и в первый раз за долгое время он ловит себя на том, что крестится. Что-то странное, полузабытый жест, который невольно сделала его рука.

Но вот Август чувствует тревогу. Он оборачивается и видит овец: вся дорога сплошь покрыта овцами, целый поток овец, неистовый вихрь, бешено мчащийся прямо на него, может быть, он опрокинет его. Отец небесный! Август пробует одно мгновение сопротивляться, преградить путь палкой; всё напрасно: овцы увлекают его, и он напрягает все свои силы, чтобы удержаться на ногах. Август идёт, тысяча овец ведёт его. Они очутились у открытой пропасти, тут автомобиль консула по дороге вверх преграждает им путь. Он гудит, желая остановить животных, но пугает их ещё больше. С одной стороны - отвесная скала, с другой - пропасть. Консул даёт задний ход, но тут поворот, и он делает это очень медленно. И всё-таки, может быть, хоть часть животных проскочила бы мимо автомобиля и спаслась, если бы перед ними не очутился человек. Это Осе; она стоит прямо перед овцами, размахивает руками, машет рукавами. Консул кричит ей что-то, а Осе кричит ему в ответ, - может быть, она только хочет помочь остановить животных. Но делает обратное, - сгоняет их на край пропасти; некоторые уж и без того упали туда, с высоты трехсот метров. Поток растёт, в середине этого кипящего водоворота человек - Август; видно, как он улыбается в сторону автомобиля, верно, он надеется спастись в последний момент и не хочет причинять беспокойства, поэтому он и улыбается. Но он не может спастись. Овца - это овца, и куда бежит одна, туда бегут и все остальные, поток давит сверху, целая лавина животных падает в пропасть. Когда Август видит, что всё погибло, он хватает одну овцу за длинную шерсть, может быть, для того, чтобы упасть на неё, он держит её перед собой; но она вырывается. И его сносит вниз.

"И море овец стало могилой моряка", - так поётся в песне об Августе.

Кнут Гамсун - А жизнь идёт...(Men livet lever). 8 часть., читать текст

См. также Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Архиплут
Перевод Л.М. Василевского Любезный читатель! Этого человека я встретил...

Бенони (Benoni). 1 часть.
Роман. Перевод Анны Ганзен и Петра Ганзена - с рукописи, приобретенной...