СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Кнут Гамсун
«А жизнь идёт...(Men livet lever). 7 часть.»

"А жизнь идёт...(Men livet lever). 7 часть."

- Теперь он должен уже быть на обратном пути.

- Ты думаешь?

- Давным-давно. Ещё день - и он вернётся. Это её ободрило.

- Только бы я знала наверное, что нет внутреннего кровоизлияния.

- Гм, этого вам совершенно нечего бояться! - заявил Август своим обычным уверенным тоном. - Да сохранит вас бог, но во мне сидело десять револьверных пуль, и много раз меня ранили ножами, но никогда не было внутреннего кровоизлияния.

Это тоже её ободрило, но она все-таки спросила:

- А как это бывает, когда происходит внутреннее кровоизлияние?

- Это - когда рана проходит насквозь через все тело, и выходит с другой стороны, - сказал Август. - Вот тогда можно говорить о внутреннем кровотечении. Потому что тогда природа не может совладать с болезнью и не залечивается рана. Но под нашим небом не бывает таких ножей.

- Ты так думаешь? Но я слыхала, что можно истекать кровью и внутрь.

Август продолжал утешать:

- В таком случае вы не прожили бы и получаса. Тогда бы вы лежали теперь мёртвая и холодная. И нам бы оставалось только завтра в это время отвезти вас на кладбище. Подумайте об этом. Мы бы не успели даже вовремя призвать к вам священника. И кровь из вас залила бы всю постель.

- Ух! - сказала Старая Мать.

- У вас болит где-нибудь?

- Да, мне кажется. Но пусть будет, что будет, - сказала она убитым голосом, - я тут ничем не могу помочь. Я хочу спросить у тебя одну вещь, На-все-руки, - в тот раз, когда ты замыкал яхту, не нашёл ли ты пояса в каюте?

- Как же! - сказал он. - Пояс, несколько шпилек и разные другие женские вещи. Я тотчас понял, что их забыла там жена шкипера. Почему вы спрашиваете?

- Что ты с ними сделал?

- На что они мне? Я бросил их в море.

- Боже, пряжка была серебряная! - воскликнула жена Теодора Из-Лавки. - Я так слыхала, по крайней мере, - добавила она.

- Нет, пряжка была просто из никелированной жести, - сказал Август.

- Ну, тогда слава богу, что ты выбросил её в море. Только за неё было заплачено как за настоящее серебро: так я слыхала, - добавила она опять. - Впрочем, мне всё равно, мне приходится думать о другом, раз у меня внутреннее кровоизлияние.

Август: Вы истекаете кровью не более чем я. Что это я хотел сказать? Да, нам бы следовало вынуть сеть с лососями, но нет людей.

- Вот как! - сказала она, не интересуясь сетями и лососями и прочими мирскими делами.

- Александер исчез.

- Вот оно что!

- Да, Александер, знаете, который был здесь. Он должен был закупить для меня овец, и вот он не вернулся, чтобы вытащить сеть. Это уже четвёртые сутки, и я не знаю...

Август начинал подозревать цыгана. Куда он запропастился и зачем прислал записку? Старая Мать не смогла или не захотела дать никаких разъяснений, но во всяком случае Александер унёс с собой четыре тысячи крон.

Первым долгом Август вместе с дворовым работником Стеффеном пошёл вытаскивать сеть. Она не могла дольше оставаться в воде. В ней был всего один лосось, одна огромная рыбина; её можно было употребить в хозяйстве и таким образом избавиться от неё.

Затем Август пошёл разыскивать докторских детей. Это было не так-то просто, потому что их не было дома, но около полудня он нашёл их в усадьбе священника, где они помогали сгребать сено. Чертовски ловкие мальчики: они работали, как взрослые парни, были в одних рубашках и штанах, и за работу ничего не брали кроме харчей, зато насчёт этого заранее уговорились с работником.

- Зачем вам харчи? - спросил работник.

- Да дома у нас рисовая каша на обед.

- Ну, а здесь, кажется, селёдка.

- Вот и отлично! - сказали мальчики.

Августу они рассказали, что бегали вчера ночью на пристань, когда услыхали, что гудит пароход, идущий к северу. Александер тогда и дал им эту записку, после чего сам в последнюю минуту вскочил на палубу.

Цыган уехал на Север.

Он исполнил своё последнее дело и, почувствовав, что под ним земля горит, отправился скорее на пристань и прыгнул на борт парохода. Удрал!

Но купил ли он сперва овец на четыре тысячи крон?

Август поспешил в Южную деревню. У него опять появилось дело, новое и важное дело: он пошлёт мальчика Маттиса за Иёрном Матильдесеном, у него самого будет прекрасный предлог посидеть и подождать.

Тобиас и все его домашние гребут сено: надо спешить убрать корм, который столько времени мок под дождём. Родители и сейчас на его стороне, - Август отлично видит, что они хотят помочь ему, - но Корнелию ему никак не удаётся заманить, чтобы побыть с ней вдвоём. Удивительно странное поведение с её стороны, должна же она понять, что обязана с ним объясниться!

На соседнем дворе тоже убирают сено, и он заходит и туда. Люди чтят и уважают его чрезвычайно; с того самого дня, как он купил у них овец по баснословной цене, они кланяются ему и улыбаясь соглашаются со всем, что бы Август ни сказал. Они заявляют, что это благословение божье - видеть такое количество животных в горах.

- Это ещё только начало, - отвечает Август.

Он отводит Гендрика в сторону и спрашивает его, как он поживает. Гендрик благодарит за участие, но ему живётся не особенно хорошо: Корнелия окончательно порвала с ним. Он слыхал, что в следующее воскресенье будет оглашение.

- Ну, это ещё неизвестно, - сказал Август.

- Она, всё забыла, что обещала мне, - жаловался Гендрик. - Между нами всё было условлено окончательно, и это она хитростью заставила меня креститься вторично и всё такое. Но дело в том, что у меня нет велосипеда, как у него, и я не могу носиться, как ветер. И кроме того, он подарил ей сердечко, чтобы носить на шее, и меховой воротник, который она мне показывала. Между ними теперь такое творится, что мне остаётся только умереть.

Август сам измучен, его угнетает безнадёжная влюблённость, но состояние Гендрика его живо трогает. Он намерен поэтому сделать что-нибудь, осадить этого Беньямина, этого принца на велосипеде, навязчивого парня, которого он всё лето вытаскивал из грязи и которому дал работу и заработок. Август размышляет тут же на месте, голова его работает быстро, он придумывает выход:

- А вы не скоро кончите грести?

- Скоро, - отвечает Гендрик, - у нас осталось только вот то, что вы видите.

- Тогда я возьму тебя к себе на службу.

Он произнёс эти слова, а тот от удивления некоторое время не может закрыть рта.

Пришли Иёрн Матильдесен и Маттис. Август с ними краток и сух, настоящий староста или хозяин:

- Возьми вот это за труды, Маттис! Ну как, Иёрн, приводили ли тебе овец за последнее время?

Иёрн: - Вчера и сегодня - нет. Но во вторник и в среду получили мы чрезвычайно много.

Август нацепил пенсне и приготовился записывать: - Сколько во вторник?

- Четыре раза по двадцати и четыре.

Август пишет.

- А в среду?

- А в среду страсть сколько, целый табун. Их было шесть раз по двадцати и пятнадцать.

Август записывает и складывает: одиннадцать раз по двадцати без одного в течение двух дней! Он считает дальше и приходит к тому заключению, что не хватает двадцати пяти-тридцати голов.

- Он надул меня на семьсот крон, - говорит он.

- Кто? - восклицает испуганный Иёрн.

- Цыган. Он скрылся.

- Да неужели же?

Август отмахивается от него:

- Сколько же овец у вас всего в горах? Я не взял с собой записи.

У Иёрна в голове все цифры с самого первого дня, голова его вполне пригодна для таких вещей.

- У нас всего сорок два раза по двадцати без трёх.

Август покачал головой. Тут он потерпел неудачу, вышло не так, как ему хотелось: ведь он не закупил ещё и первой тысячи овец. У него сколько угодно денег, но нет тысячи овец.

- Всё хорошие овцы, и белые и чёрные. Их приводят к нам худыми и голодными, но не проходит и недели, как мы замечаем в них перемену: они становятся сытыми и круглыми. Если б вы видели, как они бегают за Вальборг, совсем как собаки.

- Ну, это всё, что я хотел тебе сказать, Иёрн, - говорит Август и кивает головой.

И, согнувшись, погруженный в размышления, Август идёт к Гендрику. Потеря семисот крон! Да, хорошо ещё, что это случилось с человеком, который может сохранить спокойствие! Больше всего его расстраивало, что цыган убежал, прежде чем набрал полную тысячу. Теперь люди будут говорить, что у него всего лишь несколько сот овец.

Он тут же нанял Гендрика, договорился с ним, поставил его на место цыгана, дал ему точные указания. В этом старике, когда он отдавал приказания, было столько энергии!

- Брось грабли и ступай сейчас же в сегельфосскую лавку, там ты выберешь себе самый лучший и самый дорогой велосипед, какой только имеется на складе, поупражняешься на нем с вечера, и завтра же начнёшь работать. Вот тебе для начала тысяча крон.

Теперь он не заходит больше к Тобиасу и его семейству, на сегодня они достаточно его видели. Пусть Гендрик появится сперва на своём великолепном велосипеде, пусть вообще станет известно в окрестностях, на какую высокую должность назначен Гендрик.

Тобиас бросает работу и бежит за ним вдогонку, он кричит, но Август не слышит. Тобиас догоняет его и упоминает о зонтике: он забыл зонтик у них, когда был в последний раз, совершенно новый зонтик.

Август идёт. Под конец он говорит:

- Мне до него нет дела.

Вот как он с ними говорит!

По дороге домой он громко бранил цыгана. Бросил его всего с несколькими сотнями овец! Напрасно он его не застрелил, это порадовало бы некую даму. Телеграф был открыт, он мог бы остановить беглеца, то есть для этого пришлось бы обратиться к полиции и властям, но - чёрт с ним! Старая Мать могла бы сделать это, но она, конечно, не посмеет. Консул от лица матери? Ещё менее чем кто-либо другой.

Да, цыган Александер мог безбоязненно плыть к северу на пароходе.

Он встретил доктора, шедшего навестить больного.

- Я заходил к твоим рабочим, Август, но как будто бы ни у кого из них нет ножовой раны на груди.

- Вот как! - говорит Август. - Нет, они не хотят сознаться.

- Да, но я сам осмотрел их. Ведь их всего четыре человека?

Август отвечал на это довольно пространно: летом у него было их двадцать человек, что могли сделать четыре человека при постройке такой широкой и основательной дороги?..

Доктор прервал его:

- Да, но сколько же народа у тебя сейчас?

- Пять, - сказал Август. - Они работали на нотариуса, но...

- Хорошо, хорошо, но где же пятый? Я бы всё-таки хотел осмотреть его.

Август решается:

- Не стоит, он уже на ногах теперь, это было несерьёзно.

- Ну, это хорошо. Потому что удар ножом в грудь - дело нешуточное.

Августу стало не по себе.

- А у него могло бы быть кровоизлияние внутрь?

- Могло бы быть и это.

- Но тогда бы он умер?

Доктор: - По-моему, ты что-то скрываешь, Август. Неужели это ты ударил кого-нибудь ножом?

- Я?..

- Ну нет, так нет. Но кто же тогда?

Август опять затеял длинный разговор о том, какое это свинство и зверство - колоть человека в грудь. Ему ужасно досадно, что он не присутствовал при этом, потому что он непременно бы застрелит его на месте.

- Ну, это уж слишком.

- Непременно бы, вот этой самой рукой! - грозился Август.

Доктор сказал:

- Ты больше никогда не заглядываешь к нам. Мы приглашали тебя, когда Паулина из Полена была здесь, но ты не зашёл. Уж не потому ли, что ты разбогател?

- Нет, доктор, пожалуйста, не шутите так. Но я по горло занят делами и всем прочим, надеюсь, что скоро станет немного полегче.

- Ну, приходи, когда освободишься!

Август был рад, когда доктор наконец ушёл. Его вдруг стало мучить: а что если у Старой Матери всё-таки внутреннее кровоизлияние?

Он застал её посвежевшей и не так мрачно настроенной, она немного поспала и теперь сидела в постели. Август почувствовал облегчение, он задал несколько коротких вопросов о ране и получил ответ:

- Нет, рана больше не горела, и кровоизлияния внутрь, кажется, не было.

Она поглядела на него несколько удивлённо в тот момент, когда он вошёл, но теперь, когда Август разделался со своим, беспокойством, его быстрой голове ничего не стоило придумать какое-нибудь дело. Как, по её мнению, - стоит ли ставить сети? Лето уже кончается, и рыбная ловля почти что прекратилась, - за четыре дня попалась всего лишь одна рыбина.

С этим следует обратиться к её сыну.

- Из-за таких пустяков не стоит беспокоить консула, - заметил Август. - Впрочем, как бы там ни было, но больше некому это делать: вы знаете, цыган уехал.

Это-то, во всяком случае, он рассказал даме, раненной в грудь.

- Вот как! - сказала она. - Он уехал?

- В воскресенье ночью, с пароходом, идущим к северу, - нарочно уточнил он.

По лицу Старой Матери не было видно, обрадована она, или нет, а Август думал только о деле.

- Я не знаю, как мне поступить с сетью.

- Ну, тогда спрячь её совсем, - сказала она.

Уходя, Август почувствовал такое облегчение оттого, что ей стало лучше, что даже о цыгане подумал не так сурово. Он не сказал, что Александер скрылся, сказал только, что он уехал. Август даже не упомянул, что его самого надули на семьсот крон. Но разве его надули? Разве знал он что-нибудь наверное? Во всяком случае, Александер прислал ему рецепт, который имел свою ценность. Августу была неизвестна цена на проколы против вздутия лошадей, но если речь шла о спасении породистого жеребца, например, то никакая цена не могла быть слишком высокой.

Чем более Август думал о цыгане, тем извинительнее он находил его поступок. Что же ему ещё оставалось, как не спасаться бегством после совершенного им злодеяния? И как мог он не взять те шиллинги, которые были у него в кармане? А на что на первых порах стал бы он покупать себе пищу? А разве сам Август в подобном случае не поступил бы совершенно так же? Об этом не беспокойтесь. Если всё хорошенько взвесить, то ведь цыган Александер был обладателем огромной тайны, которую он, без сомнения, мог бы обратить в деньги. Но он этого не сделал. Он мог бы предъявить известные права и к Старой Матери и к её сыну. Но он и этого не сделал. "На кой же чёрт существуют тогда промышленность, товарообмен, движение вперёд?" - подумал, вероятно, Август. Он плохо разбирался в жизненной путанице, но у него явилось смутное представление о своего рода благородстве цыгана. Иначе вряд ли бы он так долго пробыл в имении. Правда, немалую роль играли любовь и пол, но кроме того что-то ещё, какой-то плюс, какое-то личное качество. Он не взял платы у дома Иёнсена, но верно служил ему и молчал. Разве может быть гордость у жулика и преступника? Но не дико ли было предполагать в нём такую вещь, как отцовская нежность?

Чёрт знает что такое! Август был совершенно сбит с толку и всё-таки продолжал думать о нём. Александер был вовсе уж не так плох. Если он тогда летом действительно собирался столкнуть аптекаря в пропасть, то он здорово рисковал: это вовсе не было так безопасно. А в любовных делах он показал такой пыл, пустив в ход нож, что это напомнило даже Южную Америку. В Сегельфоссе совершенно не случалось таких вещей, такого рода развлечения не выпадали на долю Августа. В сущности, цыган был единственный, на которого можно было рассчитывать в смысле столкновения, и поэтому-то он и упражнялся тогда за озером. Вот если бы у Августа была возможность выстрелом выбить нож из рук человека, который собирался украсть его бумажник! И если б подлинные дети своего времени прочли потом об этом чуде во всех газетах, как бы они обрадовались!

XXVIII

Теперь всё пошло как по маслу.

Август подтянулся и стал снова деятельным; никто не мог бы теперь сказать, что он не владеет своим чувством. В тот день, когда ему удалось отвезти лодку в горы, он вообще сделал немало. Правда к вечеру он пробрался в Южную деревню, но это ровно ничего не значило; это было какое-то недоразумение: он обнаружил вдруг, что стоит перед домом Тобиаса, но никого не застал, никого не увидал в окнах и пошёл домой. На кой чёрт разыскивать этих людей. Если они в нём не нуждаются, тем более ему они не нужны: мужчина есть мужчина!

Ему вспомнилось, что Больдеман и его товарищи в данный момент не имеют работы; он призвал их к себе и заставил их буравить дыры и укреплять железную решётку перед двумя пропастями на горной дороге. Задача была нелёгкая. Август должен был намечать линию, приходилось всё время присутствовать, и то они едва успели начать ставить первую решётку, ту, которая была возле охотничьего домика. Вечером Август очень устал, но всё-таки он позволил себе ещё раз сходить в Южную деревню. Он нёс с собой небольшой пакет, нёс десять метров кружев, чтобы пришивать к рубашкам, - значит, он шёл по делу. На этот раз и Тобиас и его жена вышли к нему навстречу и попросили его войти, но Корнелии не было дома; поэтому Август передал только пакет, сказал несколько слов и ушёл. Мужчина есть мужчина!

Гендрик тем временем вполне выучился носиться на своём новом велосипеде и много раз показывался на нём в окрестностях. Стало также хорошо известно, что он скупает овец за счёт Августа; тем самым он достиг должности уполномоченного и окончательно затмил Беньямина. Какой старательный парень был этот Гендрик! Он очень ловко скупал овец, он тратил одну тысячу за другой, и Август находил, что он был нисколько не хуже цыгана.

И потом, как это вышло - неизвестно, но только в ближайшее воскресенье помолвка Корнелии и Беньямина не оглашалась в церкви.

Нужно сказать, что всё шло как по маслу. Одно только было нехорошо: это несчастье с нотариусом Петерсеном, - Бог посетил его, лишив разума, - а то судьба довольно-таки благосклонно относилась к Сегельфоссу. Август сделался богатым и уважаемым человеком, консул получил огромный заказ через своего чертовски ловкого, коммивояжёра из Хельгеланда, Старая Мать сидела в постели и выздоравливала, гора была усеяна овцами. Только вот эта история с нотариусом Петерсеном, с Головою-трубой.

Когда аптекарь Хольм вернулся обратно из своего путешествия на юг, оказалось, что он приехал один. Свежий морской воздух ничуть не помог нотариусу, рассудок его мутился с каждым днём все сильнее и сильнее, и возле станции Фдал он захотел вдруг вернуться обратно: он недостаточно точно вычислил размер стальных плит, ему кажется - они должны быть вдвое больше. Аптекарь предложил взять их вдвое толще, но Петерсен этого не захотел. Прибыв в Троньем, аптекарь принуждён был передать его в более верные руки.

Голова-трубой больше ни на что не годился.

Впрочем, это несчастье не произвело особого переворота в общественной жизни Сегельфосса: его жена была хорошо обеспечена, а практическая деятельность нотариуса могла перейти к старому ленсману, кроме того, всегда можно было обратиться за советом к опытному окружному судье. В сущности, заболевание нотариуса не принесло иного вреда, кроме скучной истории с пустырём и начатым фундаментом виллы, - ну, на что теперь для фру Петерсен вилла, не говоря уже о банке и бронированном подвале? Она сразу поняла, что ей нужно переехать на Юг и жить вблизи мужа. Начатой постройке оставалось только разрушаться.

В эти дни аптекарь Хольм повадился то и дело бегать на постройку, осматривал подвал, намеченный фундамент и всё вместе, обнаруживая никому не понятный интерес. Когда Старая Мать поправилась и стала выходить, он и её привёл на пустырь; они говорили шёпотом, покачивали головами и о чём-то условливались. К ним примкнул Вендт из гостиницы, их стало трое. У Вендта из гостиницы всегда было много планов, которые никуда не годились, и без него двое других сговорились бы с первого же раза, но тогда они лишились бы чудесных и частых прогулок на стройку.

И ещё одна особа, казалось, прониклась интересом к той же постройке - почтмейстер Гаген. Но он приходил сюда потихоньку и не приводил с собой жены. Он появлялся совсем поздно вечером, принимался измерять стены, приглядывался ко всему окружающему; прищурившись, смотрел и на ландшафт и на соседние строения, записывал какие-то цифры и покидал виллу так же крадучись, как и приходил. Но что такое задумал почтмейстер? Ведь он не мог купить пустырь и строиться? Что вообще мог купить сегельфосский почтмейстер? Может быть, потом когда-нибудь, когда у него будет более крупная должность и больше средств, но теперь?.. Дело, вероятно, в том, что художник в нём увидел здесь своими глазами отличный пейзаж, и он воспользовался этим. Здесь было пять замечательно красивых осин и ручей. В сухое лето ручей становился маленьким и таким невинным, как будто был ребёнком настоящего ручья, но всё продолжал бежать, блестящий и неукротимый, и никогда не пересыхал. А из пяти осин со временем могло получиться гораздо больше, целая маленькая роща, в которой так приятно сидеть. И ничто не бывает так красиво весной, как осины. Впрочем, они и в течение лета неизменно прекрасны, с их серебряным налётом и шелковистым шелестом листвы. В северной Норвегии нет других деревьев с таким шелковистым шелестом, - это происходит оттого, что даже самый лёгкий ветерок заставляет листья осины цепляться друг о друга, потому что каждый лист приделан к черенку словно к булавочной головке. Удивительно, как они могут трепетать и всё-таки не сваливаться! Только поздней осенью начинают желтеть осиновые листья и затем падают, по одному или по нескольку листьев за раз; одни падают ребром и сразу касаются земли, другие, медленно спускаются в воздухе, покачиваясь из стороны в сторону, и наконец ложатся на землю.

Было ясно, что в почтмейстере говорило только желание художника нарисовать пейзаж с домом, дворовыми постройками и всем прочим. За последнее время Хольм приходил сюда гораздо реже, словно он переставал интересоваться постройкой. Дом был задуман Петерсеном и его женой в два этажа, а так как подвал был уже зацементирован и занимал обширную площадь, то и дом в соответствии с этим должен был получиться большой, что, может быть, и отпугнуло аптекаря.

В рисунке почтмейстер Гаген провёл свою идею: его дом было длинное лёгкое строение и являлся образцом искусных вычислений.

И удивительно, что он, работавший так скрытно всё это время, позволил застать себя врасплох с готовым рисунком в руках. Сам аптекарь Хольм поймал его на месте преступления.

- Добрый вечер, почтмейстер! - поздоровался он. - Как счастлив тот, кто построит здесь дом и будет жить в нём! Я думал об этом, но пришлось бросить эту мысль.

- А между тем это не так уж неосуществимо, - заметил почтмейстер.

- Вы находите? Дом такой ширины, возведённый в два этажа?

Они разговорились. И что же? У этого Гагена, торговца марками, действительно была идея: он предлагал сделать навес, шириною в метр, вдоль всей задней стены. Таким образом дом становился уже на целый метр и мог быть возведён всего лишь в один этаж.

- Как здорово, чёрт возьми! - воскликнул аптекарь.

- Вот вы лучше поймёте это по чертежу, - сказал почтмейстер и просил извинить его за недостатки в рисунке: ведь он рисовал только так, для развлечения.

Хольм не многое понял в чертеже. Он был достаточно ясен, но немилосердно мелок. Аптекарь сказал:

- Но предположим, я бы захотел устроить здесь свою аптеку и поселить своих людей, - одного этажа было бы, пожалуй, мало?

- Комнат достаточно.

Почтмейстер прямо-таки устроил дом и обозначил размеры каждой большой и маленькой комнаты. Если аптекарь захотел бы посмотреть, он бы ему тотчас показал.

- Восемь комнат! - воскликнул Хольм.

- Семь и восьмая кухня. Разве это слишком много? Две - для аптеки и пять - для людей. Если это вам подходит.

Люди - это ведь аптекарь, фармацевт, лаборант, прислуга...

- Ух! А я и не подозревал, что у меня такая большая семья. Почтмейстер, вы прямо фокусник, и вы, вероятно, знаете, как будет выглядеть дом?

- Старинный, родной, не современный и не американский по стилю. Дом, чтобы с миром войти в него и пребывать в нём с миром. Широкий вход посредине дома, богатая резьба по бокам и над двойными дверями. Лестница из каменных плит. Крыша черепичная, с полукруглым слуховым окном, одной ширины с дверью под ним, стёкла в окне расположены веерообразно. Все старинное, родное и красивое.

- А аптека? - спросил Хольм. - У меня ведь маленькая торговля.

- Вход вот с этой стороны, обращённый к городу. И тут лестница тоже из каменных плит, большая вывеска аптеки. Вот небольшой набросок, - сказал почтмейстер. Аптекарь Хольм громко вздохнул.

- Боже, какой красивый дом! Прямо-таки наслаждение. И потом эти осины, ручей. Всё такое знакомое и старинное, близкое сердцу.

- Сделано очень несовершенно, для развлечения. Я не архитектор и не рисовальщик.

- Вы в высшей степени и то и другое! - Аптекарь готов был поклясться. - И, по-вашему, это осуществимо?

Почтмейстер показал ещё маленький набросок дома и дворовых строений. И молодец же, обо всём-то он подумал, даже о водопроводе из ручья!

Он "с удовольствием" одолжил аптекарю рисунки. Хольм хочет показать их кому-то? - спросил почтмейстер.

- Да он покажет их фармацевту, - сказал аптекарь. Между аптекарем и Старой Матерью было, по-видимому, что-то договорено и условлено. Они всё менее и менее скрывали свою дружбу, опять стали встречаться на пустыре, кивали друг другу, указывали на что-то в рисунках и что-то обсуждали. Хольм был, пожалуй, менее уверен, он сказал:

- В один прекрасный день всё это кончится крахом.

На это дама только улыбнулась:

- Я рассказала Юлии.

- А что она сказала?

- Юлия? Она такая разумная.

- Да, но что скажет консул?

- Он ничего не скажет. У нас с ним так много общего. Ты можешь быть уверен, что Гордон выпьет за нас стаканчик вина, когда мы вернёмся.

- Я с удовольствием выпил бы с ним или с кем-нибудь другим. Ступай в гостиницу и подожди меня там.

Хольму нужно было сделать ещё много дел. Он сходил к священнику за какими-то бумагами, зашёл к нотариусу, чтобы, узнать цену пустыря. На обратном пути он наткнулся на Августа и остановил его, радостно воскликнув:

- Вот вас-то мне как раз и надо!

Ну, конечно, Август был нужен всем...

Август как раз шёл от доктора, где приятно провёл время. Он был в хорошем настроении и говорил очень много: ведь перед ним сидела маленькая Эстер, он был богат и не был подавлен, он мог хвастать и размазывать, сколько душе угодно. Доктор, как и следовало ожидать, спросил его о предприятии с овцами, и Август распространился насчёт небывалого подъёма, он уже замучил одного скупщика и принялся за другого, должен будет нанять помощника для своей конторы в городе: такое множество овец, и мясных и длинно-рунных - ведь это не штука. И одно дело, если б у него были всего эти несчастные овцы, но он намеревается купить ещё несколько дворов, впрочем, всего лишь штук десять земельных участков, если всё уладится с одним человеком, на что он надеется.

- Где же мальчики, как ты думаешь? - тихо спросил доктор.

- Не знаю, - сказала фру.

Доктор: - Вы затеяли грандиозное предприятие, Август. А я совсем разорился только оттого, что купил себе мотоциклетку.

- Совсем другое дело с наукой, докторами и медициной.

- Но десять дворов!

- Я обещал, - сказал Август. - Это совсем уже не так непреодолимо: эти земельные участки не очень дороги, так, ерунда. Совсем другое дело в Новом Свете: там такие фруктовые и животноводческие фермы, какие немыслимы под нашими широтами. Это всё равно, что читать книжки со сказками...

- Не понимаю, куда могли деться эти мальчишки, Эстер?

- Не знаю, - отвечает фру Эстер. Сейчас она думает не только о мальчиках, она живо заинтересована, сидит и слушает.

Доктор опять обращается к Августу:

- Но вы, вероятно, тратите безбожно много денег?

Да, конечно, некоторое количество денег истрачено, этого нельзя отрицать. Но у него есть ценности, есть, например, гора, усеянная овцами.

Но не может ли он предположить, что ему придётся когда-нибудь закладывать свои ценности?

- Отчего же нет? - Август даже улыбнулся в ответ на такой детский вопрос. - А что же вообще делается на белом свете, как не залог и перезалог ценностей? В этом и заключается деятельность и оборот.

Доктор не мог этого понять: для него это было слишком дико.

- А зачем тебе непременно всё понимать, Карстен? - немного нетерпеливо спросила фру.

Август понёсся вскачь. Нет, этот пустяк, которым занят он, ничто в сравнении с тем, чем ворочают Рокфеллер или Ротшильд. Вот если б доктор видел их фермы, их невода и рыбные ловли!

"Прости меня господи, но у них своё собственное кладбище только для своих людей, слуг и заведующих магазинами!"

Август зашёл один раз к Ротшильду, и он никогда этого не забудет.

- Боже, подумать только, полтораста вооружённых револьверами людей, стоящих у дверей на страже!

- Но вы всё-таки прошли?

- Мне-то они ничего не сделали, - сказал Август. - Мне приходилось видеть воинов и разбойничьи банды пострашнее этих, и потом у меня у самого был револьвер. И если б они вздумали стрелять, то им не пришлось бы состариться. Это были приличные люди, на них было много золота, и они были благородные; но я-то встречал крупных капитанов и генералов и прежде, поэтому не обратил на них внимания. Они спросили меня, зачем я пришёл. "Это я скажу вашему начальнику", - отвечал я. Тогда они пошли со мной к начальнику, а он был ещё важнее, с перьями и в бусах, но я и прежде видал королей и президентов. "Что вам надо от Ротшильда?" - спросил он. "Я хочу продать ему крупный бриллиант, который я привёз из страны, называемой Перу..."

- Это правда? - спросил доктор.

Август немного обиделся:

- Ещё бы не правда! Я всегда слежу за тем, чтобы не говорить лишнего. И к тому же к Ротшильду не обратишься с выдумкой.

- Итак, вас пропустили?

- Ну, конечно. Я вошёл к человеку, поклонился и сказал, что мне нужно. Отличный человек для разговора, всё равно как какой-нибудь чиновник. "Покажите мне бриллиант", - сказал он. Я показал, и он тотчас купил его. Он не стал даже торговаться, вынул бумажник и заплатил. И что это был за бумажник! Если б мы запихали в наш обыкновенный бумажник целую газету и четыре или шестью колод карт, то и тогда он не был бы так толст, как бумажник Ротшильда!

- Но он, вероятно, здорово похудел, после того как заплатил за бриллиант.

Август тотчас подхватил:

- Ещё бы! Сделался почти совсем плоским. Ведь он отвалил мне целую кучу денег.

- А сколько стоит такой крупный бриллиант?

- Гм, - протянул Август - гм!.. Чтобы не солгать, скажу по правде: не знаю. Знаю только, что в старости буду жить на то, что мне заплатили за этот бриллиант.

- Так, значит, не на то, что вы выиграли в лотерею?

- Конечно, нет! Разве тут есть на что подняться в горы и начать горное дело в широком масштабе?

Тут доктор Лунд встал и направился к двери, чтобы поглядеть, что стало с мальчиками.

- Я начинаю беспокоиться, - сказал он. - А ты, Эстер?

- Да, - с отсутствующим видом ответила Эстер.

И вот Эстер из Полена сидела и слушала выдумки. Она хотела бы, может быть, чтобы и мальчики послушали эти истории, но они были нужны ей самой. Эстер не хотелось уходить искать мальчиков и пропустить из-за этого часть рассказа. Разве она была такой ничтожной личностью, такой незначительной? Она вовсе не была ничтожна. Она была красива и очаровательна, это уже было кое-что, но кроме того она была ещё очень умелой. Она была ловка и на кухне, и в комнатах, и в подвале, и кроме того в спальне. Эстер? Да, слепа, ласкова и безумна в спальне. Но сейчас она сидела здесь. Никто не умел так сочинять, как этот земляк из Полена; может быть, она не верила ни одному его слову, но разве мы не читаем сказок, не веря им? Август отличался от всех других, кто рассказывал ей что-нибудь. Что слышала она от девушек на кухне? Чем мог развлечь её доктор? По сравнению с невероятными приключениями Августа всё остальное было правда и скука.

И Август со своей стороны тоже наслаждался. Это вполне совпадало с его настроением этого дня; а настроение было самое светлое и бодрое, потому что сейчас всё шло как по маслу, - целая масса денег истрачена и куплено множество овец, надежда заполучить девушку в Южной деревни, почёт со всех сторон, пиджак на шёлковой подкладке. Сейчас он старался для Эстер; с большим удовольствием он не пошевельнул бы языком ни для кого другого, потому что никто не умел так слушать, как она, - лицо напряжённее, грудь вздымается. Рассказанная им история и для неё было только историей, поэтому не стоило преувеличивать слишком мало и ослаблять чудесное; в полленских избах хорошо знали рассказ о комете Билеала и песню о девушке, утонувшей в море. О, эти длинные зимние вечера, когда полленские избы были полны историй, песен и мистики!

- Да, ты по крайней мере поездил по белу свету, Август, - сказала фру Лунд. - Занятно послушать тебя! Я помню тебя ещё дома, в Полене. Чем только ты ни занимался, чего только ни налаживал и ни устраивал!

- Полен? - сказал Август. - Это всё пустяки. Такая досада, что помешался наш нотариус! Он всё упрашивал меня вступить с ним в компанию и открыть банк. Вот это дело вполне по мне, я ведь отлично знаю такого рода вещи.

- Да, Август, но у тебя и без того ужасно много дел на руках. Я прямо-таки не понимаю, как ты справляешься со всем.

- Всё это привычка, - сказал он.

Они сидели теперь один на один, и им некого было стесняться. Фру тотчас сделалась разговорчивее. Ей отнюдь не на кого было пожаловаться, но дело в том, что с Августом так хорошо говорить, и они ведь старые знакомые.

- Так вам по-прежнему хорошо живётся?

- Да, только это и можно сказать, - отвечала фру.

Правда, не совсем так чудесно и замечательно, как после его возвращения, но этого нельзя было и ждать.

Август понял по тону, что великая радость и влюблённость несколько уменьшились по той или иной причине. Он сказал:

- Доктор купил себе мотоциклетку, как я слышал?

- Ну да, конечно. Но странное дело, благословение божье не вошло в дом вместе с этой покупкой.

Он теперь никогда не говорит о своём недостатке, и о том, что странно, как она не разлюбила его, несмотря на стеклянный глаз. Но зато и она не может ответить, что она любила бы его, даже если б он был слепой. Да, теперь он привык к этому и считает себя таким же совершенным, каким был прежде.

- Всегда так бывает, - сказал Август, чтобы сказать хоть что-нибудь.

Вот теперь он приобрёл мотоциклетку и хочет, чтобы она боялась, когда он уезжает на ней, но разве это так опасно?

- Ничуть! - фыркнул Август. - Просто он ещё недостаточно привык.

Ну, а зачем же ей тогда не ложиться спать, а ждать его и бояться? Но она отлично видит, что он этого хочет. Потом он не велит ей ходить в сегельфосскую лавку и покупать, у приказчика, у того, с вьющимися волосами. Он этого не хочет. А в другой раз она встретила на дороге нового уполномоченного областного судьи, и этого он тоже не хочет.

- А что я говорил! - воскликнул Август. - Я хорошо знаю, когда бывают такие душевные настроения в жизни. Но на это не стоит обращать внимание.

Ей и так почти что не с кем разговаривать, не с кем позаняться, бог видит, что это так, уж он мог бы позволить ей хоть столечко с кем-нибудь поболтать, но нет, он такой странный. Они ведь не прятались куда-нибудь в кусты и не обнимались, потому что это было бы и грешно, и стыдно, и этого никогда не случится. А вот он такой. И хотя у него стеклянный глаз, который он вынимает и моет, но ей приходится расхваливать этот глаз и уверять, что он такой же красивый, как и другой, здоровый. И он говорит, что это её вина, что он окривел и стал уродом на всю жизнь. И это правда, потому что ведь она пригласила тогда Осе. То же самое и с мотоциклеткой: он всё говорит, что ей дела нет, если что случится с ним на дороге, и что ей наплевать, если он потеряет и другой глаз. Разве это не отвратительно?

- Может быть, вы хотите, чтобы я поговорил с ним? - спросил Август.

- Нет, нет, нет! - испуганно запротестовала она. - Никогда не упоминай об этом и вообще и вида не показывай.

- Потому что мне это ничего не стоит.

- Да, но это совершенно невозможно: потом будет только ещё хуже. Да, впрочем, всё не так уж плохо, он бывает иногда очень мил со мной и говорит: "Ты ведь знаешь, Эстер, ты и я, мы - одно!" Если б только мне позволили забеременеть! Я хотела бы маленькую девочку.

- А вам не позволяют? Я бы и спрашивать не стал!

- Да, тебе легко говорить. Но видишь ли, в течение многих лет он не хотел иметь детей и теперь тоже не хочет. Для меня было бы большим развлечением и радостью, если б у меня после мальчиков была девочка, или даже две девочки. Но он этого не хочет. И я подчиняюсь ему. Я так должна поступать.

Август сделался вдруг решительным:

- Ничего вы не должны. Где это слыхано! Разве не так поступают на всём белом свете, и разве не это приказал господь евреям и вообще всем людям, населяющим землю?

- Я столько раз собиралась сделать ему наперекор, но всё не решалась. Ведь он же узнает.

- Узнает? Ну и что ж из того! Ведь это будет после. Поговорит, поговорит день-другой и перестанет.

- Знаешь что, Август, - сказала вдруг фру, - теперь, когда ты мне всё это рассказал, мне уже не кажется, что это трудно, и я непременно так и сделаю.

И они сидели довольные и обсуждали всё тот же вопрос, когда вошёл доктор, - он так и не нашёл мальчиков.

- Ну и дрянь дело! - сказал Август. - Так я на этот раз и не увижу пареньков.

- Разве вы так торопитесь? Вы не можете посидеть ещё немного?

Август: - Я и так пробыл здесь слишком долго. Я как раз собирался на телеграф, когда вы пришли. Все насчёт яхты консула. Я хочу поставить на ней мотор.

- На яхту?

- Да. И это должен быть такой же мотор, какие Вандербильт употребляет на своих рыбацких шхунах.

Август шёл от доктора довольный тем, что отыскал выход из затруднительного положения маленькой фру Эстер. Хорош муж, нечего сказать!

Вот тут как раз аптекарь Хольм и поймал его.

- Знаете что, - сказал Хольм, - я, кажется, сделался владельцем пустыря, принадлежавшего нотариусу. Что вы на это скажете?

- Скажу, что это очень хорошо. Вы хотите строиться?

- Если мне удастся прежде всего заполучить ваших рабочих закончить подвал.

- Это можно будет уладить.

- О, - сказал Хольм, - до чего с вами приятно иметь дело! Может быть, вы согласитесь дойти со мной до гостиницы? Там сидит некто, кто будет очень рад вас видеть.

Они пришли в гостиницу, и Августа приняли очень радушно.

- Как я рада видеть тебя, На-все-руки! - воскликнула при встрече Старая Мать.

Хольм: - Я, кажется, купил пустырь.

- За твоё здоровье! - сказал Вендт.

- И Август одолжит мне своих рабочих.

Старая Мать: - Наверное! С ним так приятно иметь дело.

Она была одета, пожалуй, немного по-праздничному. Август заметил по разным мелочам, что собравшиеся задумали что-то, но не задал вопроса. Он рассмотрел рисунки почтмейстера, все их одобрил, но покачал головой, глядя на так называемый навес. Август был не новичок в этой области, он давным-давно строил дома; этот навес казался ему слишком странным, его надо было подпереть столбами, чтобы он мог держаться.

- Как же нам быть? - спросил Хольм.

- Сломать заднюю стенку и сложить её на метр ближе к центру. Материал есть, придётся оплатить только работу. Возводить столбы тоже будет стоить денег. Выходит одно на одно.

- Вы думаете? Но мне бы не хотелось менять что бы то ни было и, может быть, обидеть этим почтмейстера.

Но у Августа и против этого нашлось средство: заднюю стену рабочие сломают в несколько часов, а когда почтмейстер придёт, то скажут, что они поступили так по незнанию, что не поняли рисунка. Август не улыбался, он держался по-деловому и отнюдь не собирался мешать кому бы то ни было. План почтмейстера одноэтажного дома, все размеры, все это сохранялось, три стены подвала оставались тоже без изменения. Хольм сдался, а Старая Мать сидела и гордилась находчивостью На-все-руки.

- Мы никуда не пойдём, пока не загудит пароход, - сказал Вендт. - Ах, чёрт возьми, я уже говорил об этом. У нас есть ещё время выпить.

Августу стало ясно, что они собираются пойти на пристань не только в качестве зрителей, но чтобы уехать с пароходом. Но он по-прежнему ничего не спрашивал, даже о ране Старой Матери. Она опять выглядела свежей и здоровой. Когда Хольм намекнул было, что ему страшно и он неспокоен, она смеясь возразила ему:

- Но почему же? Пусть они удивляются. А если будет после какое-нибудь недоумение, то мы-то уже будем далеко, и На-все-руки придумает отличное объяснение.

Фру Юлия тоже пришла, но стоит в сторонке. Она не приехала сюда на автомобиле, хотя и нуждается в этом, но чтобы не возбудить подозрения, она шла пешком от самой усадьбы. Заметив друг друга, обе дамы всплёскивают руками и делают вид, что поражены. Потом они обе смеются и много раз кивают друг другу. Вдруг появляется консул:

- Что такое? - восклицает он. - Каким образом ты здесь, Юлия?

- Уж очень хорошая погода.

- Как это неосторожно с твоей стороны! И мама здесь? Вы кого-нибудь провожаете?

Да, она кого-то провожает.

Пароход сдал почту и приготовился к отплытию. С Севера не было никаких товаров и лососину не отправляют на Юг. Вдруг Старая Мать всходит на борт и исчезает в кают-компании. Немного погодя оба господина следуют за ней.

Консул замечает Августа и подзывает его к себе, говорит, что ему очень некогда, и просит отвезти домой обеих дам. Но вряд ли консул уж так занят; просто он хочет, чтобы пассажиры на борту думали, что у него есть шофёр!

- На-все-руки, отвезите, пожалуйста, домой моих дам. Ну, а где же мать?

- Она, кажется, на пароходе, - отвечает фру Юлия.

- На пароходе? Но ведь сняли трапы. Или она уезжает?

- Похоже на то.

- На-все-руки, она ничего тебе не сказала?

На-все-руки бормочет:

- Небольшая прогулка по морю, так, пустяки...

- Ну пойдём, Юлия. Я, пожалуй, уж сам отвезу тебя домой. Вы поедете с нами, На-все-руки?

- Спасибо, но у меня дело, маленькое дело в Южной деревне, я должен видеть одного человека.

XXIX

Тут стали развёртываться события, одно за другим.

Прогулка пешком на пристань оказалась чрезвычайно полезной фру Юлии: эта "благословенная в жёнах" к утру почувствовала себя несколько странно, а когда солнце встало, она в пятый раз стала матерью. Родилась третья девочка.

- Так оно и должно быть! - сказал Август, услыхав эту новость, И он высказался насчёт благословения божия и насчёт цветов в вертограде.

А консул в одних чулках пробрался к матери и дочери, поглядел на них, с бесконечной осторожностью спросил об их здоровье, сел на край кровати и растрогался.

- Какой ты молодец, Юлия! - сказал он, совершенно так же, как говорил все предыдущие четыре раза.

И он рассказал, что только что получил письмо от англичанина: он приедет через неделю или немного позже.

- Но я не знаю, как нам быть, - сказал консул.

- Как нам быть? - переспросила фру.

- Да, ты же ведь лежишь.

- Ха-ха-ха!

- Тут не над чем смеяться. Я, наоборот, теряю голову.

- Я-то тут при чем?

- Ты же знала, что он приедет.

- Ха-ха! Не смеши меня, пожалуйста, а то я разбужу её.

Хуже всего, что и Старой Матери не было дома.

- И куда это чёрт понёс её как раз теперь? - спросил он. - И этот противный На-все-руки тоже что-то знает и не хочет сказать. Вы все с ума посходили.

Они решили вызвать по телефону Марну, которая была у своей сестры фру Кнофф в Хельгеланде.

- Впрочем, и это тоже не нужно, - сказала фру Юлия. - Через неделю я встану, всё будет хорошо.

Тут он начал шутить, что она ни с кем не хочет делить англичанина, и опять рассмешил её. Она была до того слаба, что смеялась всякому пустяку.

- Ты бы могла дать Марне возможность воспользоваться этим случаем, - сказал он.

- Ха-ха! Ступай, Гордон, а не то я позвоню!

Что же делать, Гордон ушёл, и на этот раз ему по-настоящему стало некогда. После обеда пришёл редактор и директор банка Давидсен с ключами от банка и объявил, что он отказывается ют директорства.

Консул положил перо и, как всегда, показал себя джентльменом:

- Итак, вы отказываетесь?

- Да, немедленно. Ни одного дня больше!

- Вы бы присели, Давидсен. Что же вам так не нравится?

- Август, - сказал он. - Его закупка овец.

- Н-да, - сказал консул и подождал. - Уж эти овцы!

- Потому что я не желаю больше вести расчёты по его книжке.

- Н-да, я вас понимаю.

- Сегодня он пришёл опять за деньгами, за тысячами, - рассказывал Давидсен. - Я обратил его внимание на устав, но на это он только засмеялся и отвечал: "Скоро будет ещё хуже, потому что я по телеграфу заказал мотор для яхты".

Консул: - Для моей яхты?! Я об этом его не просил.

- Я дал ему тысячу, - сказал Давидсен, - но он на это обиделся и сказал, что это пустяк. "Я не дам вам больше ни одного эре, - сказал я, - а завтра меня здесь не будет".

- Он превысил открытый ему счёт? - спросил консул.

- Нет, но он истратил почти всё. Осталось всего несколько тысяч.

- Всё это чрезвычайно грустно.

- Я глубоко сожалею, что поместил в газете заметку о пастбище, - сказал Давидсен. - Может быть, она и толкнула его на эту бессмысленную трату. Право, не знаю.

Консул не глядел на это так мрачно.

- Он ловкий парень, - сказал он. - Кто знает, к чему он всё это клонит. А деньги как были его, так его и останутся.

- Я не выдам ему больше ни одного эре, - продолжал настаивать Давидсен.

- Но оттого, что кто-нибудь другой это сделает, ничто не изменится.

- Нет, но я не могу поступать против совести.

Консул думал долго, моргал глазами и взвешивал.

- Но ведь не намерены же вы оставить банк навсегда?

- В том-то и дело, что намерен. Вы совершенно точно меня поняли, господин консул. Я положил ключи к вам на конторку.

Консул опять подумал.

- Вы отклоняете от себя и от своего семейства значительный доход, Давидсен.

- Я это знаю, - сказал Давидсен.

- Несколько тысяч.

- Да. Но я не гожусь для таких дел, и мои домашние это давно поняли. Правда, они купили себе кое-что из одежды за эти недели, хватит с них и этого. Мы не привыкли к крупным доходам, наше семейство скромное.

Консул задумался в третий раз и понял, что всё равно у него ничего не выйдет.

- Но ведь эти ключи в сущности нужно сдать совсем не мне. Это меня не касается. Председатель правления у нас судья.

- Это так, - сказал Давидсен. - Но я с тем условием и принял эту должность, что в любое время могу отказаться от неё. Я прошу разрешения оставить ключи в ваших руках и отныне считать себя свободным человеком. Жалко только, что вам пришлось возиться со мной и обучать меня науке, в области которой я не принёс никакой пользы...

"Речь его всё больше и больше становится похожа на его газету", - подумал, вероятно, консул, когда Давидсен ушёл. Странный в сущности человек и странное семейство! В наше время они прислушивались к внутреннему голосу, имели странность, называемую совестью. Они купили себе немного одежды и были уже довольны. Консул ничего не слыхал об этом в своих заграничных школах, но тем не менее совесть существовала.

Он опять задумался. Пожалуй, он говорил сегодня с честным и добрым человеком, и ему, как человеку и как джентльмену, импонировали и честность и доброта. Может быть, Юлия найдёт что-нибудь для фру Давидсен, не поношенное платье, конечно, а что-нибудь со склада, - зимнее пальто, например, - "пожалуйста, возьмите, мы с великой радостью..."

Но чёрт возьми, завтра ему уже, вероятно, придётся иметь дело с На-все-руки. Странно, что он не пришёл сегодня же. Гордон Тидеман был крупный человек и достаточно тонкий, но он не любил несогласий, столкновений и прочей неурядицы. Если На-все-руки придёт завтра и будет жаловаться на Давидсена, консул предпочтёт провалиться сквозь землю.

И потом эти ключи на конторке, - какое он имеет к ним отношение? Рассерженный и раздражённый, что случалось с ним редко, он подошёл к автомобилю, положил ключи на заднее сиденье и повёз их к судье, как будто бы они были пассажиры.

Но тут вмешался случай и всё перепутал. Консул сам отправился к Августу, ему было чрезвычайно некогда, он торопился и был краток:

- Приезжает англичанин. Будут ли загородки готовы через неделю?

- Мы над ними работаем, - ответил Август

- Да, но будут ли они готовы через неделю?

- Мы постараемся.

- Ну и отлично! - сказал консул и ушёл. Ему удалось отпарировать жалобу Августа.

Да и Августу было теперь не до этого. Иёрн Матильдесен примчался с Овечьей горы с важным известием: нет, волков не появлялось, и ни одна овца не заблудилась и не упала в пропасть, но только он не может принять больше ни одной овцы.

Август разинул рот.

Иёрн был бы рад, видит бог, но больше совершенно невозможно прокормить на горе. Это Вальборг прислала его сказать об этом, а Вальборг ухаживает за овцами с ранних лет. Скоро овечье стадо растянется на целую милю, а овцы, которых прислали сегодня, худы и нуждаются в корме. Поэтому пусть Август извинит его, что он приходит с таким дурным известием.

Август думал долго и наконец спросил:

- Что, у тебя уже есть пятьдесят раз двадцать овец?

- Пятьдесят семь по двадцати без трех, - отвечал Иёрн.

- Ну что ж, тогда придётся приостановить покупку.

- Больше овец не будет?

- Нет.

- Я так и думал! - воскликнул Иёрн. - Я знал, что стоит только поговорить с вами...

- Да, у нас нет другого выхода, - согласился Август. И он сделал вид, что сильно задет этим известием: он закачал головой, стал тяжело дышать и схватился за грудь. Но в глубине души, может быть, он вовсе уж не так огорчался тем, что необходимо кончить закупку овец; теперь у него было более тысячи голов, круглым счётом, а в разговоре с другими - две тысячи. Для северной Норвегии такое количество было прямо-таки баснословным. Вряд ли у Кольдевина было их столько, а у Виллаца Хольмсена никак не могло быть более двух тысяч. К тому же, что же ему оставалось делать, как не подчиниться обстоятельствам? Гора была слишком мала, она не годилась для деятельности широкого размаха. Что представляет собой одна несчастная миля по сравнению с десятью милями? Кроме того, директор банка Давидсен показал ему вчера статью устава, не предвещавшую ничего хорошего, а в кармане у него была лишь одна жалкая тысяча. Да, как он сам сказал, у него не было другого выхода.

И кто знает, может быть счастье ещё раз "улыбнётся" ему, как было написано па лотерейных билетах. У него ведь было столько шансов.

- Это всё, что ты хотел мне сказать, Иёрн?

- Да. Так, значит, овец больше не будет? Август кивнул головой и ушёл.

Он решил немедленно прекратить скупку овец. И на кой чёрт этот миляга Гендрик купил этих семь раз по двадцати овец сверх тысячи?! То есть он хотел сказать: сверх двух тысяч. Эти семь раз двадцать не округляли ведь никакого числа и были брошенные деньги.

Уж не сбегать ли ему в Южную деревню сейчас же? Впрочем, нет, в этом нет никакой необходимости. К лешему всю деревню! Август ни в коем случае не был подавлен. Первым делом он разузнал часы приёма почтмейстера, а затем отправился на горную дорогу к своим рабочим. Они буравили дыры в скале; работа эта требовала много времени: так как заострённые железные прутья были диаметром в пять сантиметров, то и дыры приходилось делать того же размера.

- Не можете ли вы в течение недели поставить эти загородки? - спросил Август.

- Мы стараемся, - ответил Больдеман.

- Через неделю все будет готово? - повторил Август. Больдеман и его товарищи поговорили друг с другом, посоветовались, взвесили.

- Будет, пожалуй, трудновато.

- Консулу очень бы хотелось, чтобы они были готовы в течение недели, - сказал Август. - Он ждёт важного лорда из Англии.

- Мы не смеем обещать, ведь один день не рабочий - воскресенье.

- А если вы будете работать в сверхурочное время по двойной расценке?

- Ну что ж, это можно, - отвечали они.

- Ну, так и порешим. А теперь потолкуем о другом важном деле, - сказал Август. - Мне бы нужно было сломать заднюю стену подвала у нотариуса.

- Вот как! Стену подвала у Головы-трубой? Что же, он хочет заплатить?

- Да, аптекарь купил пустырь, а он-то уж заплатит, в этом не сомневайтесь.

- Как?! Аптекарь? - воскликнули они. - Аптекарь купил пустырь? Когда же он успел? Редкий, необыкновенный человек. Так, значит, он купил пустырь? Нам случалось не раз заходить в аптеку, и он всегда нам помогал. Помнишь, Больдеман, он дал тебе однажды даже две бутылки?

- Я бы мог получить четыре, - ответил Больдеман.

Август: - Можете вы сломать эту стену сегодня после обеда, от трёх до шести?

На это они отрицательно покачали головой:

- В три часа? Нет.

- Можете вы сломать её в пять часов?

- Это возможно.

- Отлично, - сказал Август. - Это нужно сделать завтра, от восьми до часу. Вы меня поняли?

Да, они отлично поняли и часы, и всё остальное. Нужно было здорово поработать, чтобы в течение пяти часов сломать стену, хотя, может быть, она ещё не успела как следует застыть и превратиться в камень; тогда это значительно облегчит дело. Они несколько раз возвращались к этому вопросу и пришли к тому заключению, что нет на земле такой вещи, которой бы они не сделали для аптекаря, этого превосходного, совершенно необыкновенного человека...

Август пошёл в Южную деревню. Он шёл туда по делу, он нёс с собой новость: судьба мешала ему развивать дальше его деятельность. Теперь он шёл главным образом за ответом; пусть она не удивляется, - он ждал достаточно долго.

Как всегда, Тобиас и жена его вышли к нему навстречу и пригласили его войти, но Корнелии не было в избе. Мальчик Маттис сообщил, что он совсем недавно видел Корнелию на соседнем дворе, где Гендрик обучал её кататься на велосипеде.

Ага! Август был доволен: это доказывало, что ему удалось отвлечь её от Беньямина. Он протянул Маттису крону и сказал:

- Пойди, приведи их.

Прошло довольно много времени, прежде чем они пришли. Август сидел молча, опираясь обеими руками на трость, ему не хотелось сообщать новость одним старикам. Они въехали во двор на велосипеде, Корнелия сидела сзади. Они здорово злоупотребляли дорогой машиной, - двое взрослых людей по неровной дороге. Но он ничего не сказал на это: маленькая Корнелия была легка и тонка, её слишком плохо кормили всю её жизнь.

- А я ждал тебя, Гендрик, - сказал он.

- Как-так? - спросил Гендрик. - Мне хватит денег на весь завтрашний день.

- Но ведь у меня может быть и другое распоряжение.

Август обернулся к Корнелии и спросил её, любит ли она кататься.

- Да, - сказала она, - это ужасно весело, и потом Гендрик уж очень хорошо учит.

- Я подарю тебе дамский велосипед, - сказал он. - А что ты дашь мне за это?

- Мне нечего дать вам.

- А то, о чём я говорил с тобой прошлый раз?

- Он ни о чём не говорил со мной, Гендрик, - сказала она и покраснела.

Какое отношение имел к этому Гендрик? Но, чёрт возьми, они уже обменивались друг с другом загоревшимися взглядами. Да, он уже, никак, опять пользовался её милостями: велосипед и его высокая должность скупщика овец поразили её. Всё это имело крайне подозрительный вид.

Август объявил наконец свою новость, он сказал:

- Я не покупаю больше овец, Гендрик.

Все в избе разинули рты, а Гендрик воскликнул:

- Как же так?!

- Да, ты, вероятно, думал, что это будет продолжаться вечно, но этому наступил конец.

- Гм! - сказал Тобиас, - как же это может быть? Простите, что я спрашиваю.

- Дело в том, - объяснил Август, - что на горе не хватает больше корма для овец. Иёрн Матильдесен и Вальборг прибегали и предупредили меня. Ни одной овцы больше.

- Вот уж несчастье, так несчастье! - посочувствовал Тобиас.

Август очень неодобрительно отозвался о горе, здорово пробрал её: дрянная гора, пастбище всего лишь с милю, корма хватает всего лишь нескольким овцам, никуда это не годится! Ему бы ни в коем случае не следовало покидать Гардангерское плоскогорье. Когда-то там у него было тридцать тысяч овец. Пастбище простиралось на десять миль, и у него служило пятьдесят пастухов.

Опять он назвал эти крупные цифры, всё это было выше их понимания.

Гендрик, подавленный, спросил:

- Значит, мне больше не покупать овец?

- Нет, ты же слышишь. И потом, каких это овец ты прислал сегодня, одна кожа да кости! Ты нехорошо поступил.

Корнелия вмешалась:

- Не мог же Гендрик рассматривать каждую овцу, которую он покупал.

- Удивительно, до чего ты сдружилась с этим Гендриком! - сказал ей Август и ещё раз заставил её покраснеть.

О, до чего всё выходило не так, как ему хотелось! Вот теперь они у него на глазах занялись любовью.

- Давай-ка я послушаю, Маттис, многому ли ты выучился по части музыки за это время, - сказал он, чтобы окончательно не пасть духом.

Маттис ничему не выучился, но он принёс гармонику и положил её Августу на колени. Какая хитрость! Это - чтобы заставить его играть! Но разве у него было подходящее настроение, разве довелось ему испытать живую радость, целовать кого-нибудь? Он положил трость на стол и стал перебирать клавиши. Он был мастером в своё время, но клавишей было много, четыре двойных ряда, а его пальцы от старости потеряли гибкость.

И вдруг с отчаяния, потеряв голову, он стал играть песнь о девушке, потонувшей в море, и запел.

Опять все разинули рты: они этого не ожидала, они ничего не ждали, и уж меньше всего, что он запоёт, но он запел. Только бы он не пел! И не оттого, чтобы это как-нибудь портило музыку, но уж очень было неуместно для старого человека: он делался похож на карикатуру, нависшие усы так жалостно дрожали.

Все немного смутились. Он увлекательно играл длинные строфы, играл трогательно и на все лады, удачно вставит между каждой музыкальной фразой несколько звучных аккордов; этим в своё время он славился повсюду. Но старец, который поёт, эти усы, водянистые глаза, вся фигура...

Корнелия, крайне сконфуженная, схватил со стола его палку, погладила её несколько раз рукой и уселась, положив её себе на колени. Он заметил, и это его подзадорило; она сидела с его палкой и смотрела прямо перед собой, стараясь, скрыть, что она растрогана. Корнелия не могла знать этой песни: её пели два-три поколения до неё, в Сальтене её пели, пожалуй, тридцать лат тому назад, теперь песенка забыта. Но Корнелия слышала слова и не могла их не понять.

Он дошёл до того места, где девушка бросилась в море.

Здесь он выкинул фокус. Август видел, и слышал многое на своём веку и он умел производить эффект: фокус заключался в том, что он внезапно остановился и пропустил такт. В течение этой неожиданной и бесконечной тишины, длившейся несколько секунд, казалось, девушка погружалась на дно моря. После этого Август взял ещё несколько протяжных аккордов, и закончил.

- Возьми её! - сказал он Маттису, отдавая гармонику; вероятно, его пальцы здорово устали.

Корнелии он сказал:

- Хочешь, возьми себе мою палку.

Видно, она не так уж сильно переживала песню, ибо тотчас спохватилась и засмеялась:

- Нет, что вы, на что она мне?.. Как это красиво, то, что вы сыграли.

- Ты находишь?

- Да, это самое замечательное, что мне приходилось слышать, - подтвердил и Тобиас.

Жена его из стороны в сторону качала головой и тоже поддакивала:

- Да, да, мы никогда ничего подобного не слыхали.

И тут старики, стараясь поддержать его, хвалили вовсю, но это как будто бы мало действовало на дочь. Корнелия сидела и как ни в чём не бывало снимала соломинки, приставшие к нарядной куртке Гендрика.

- О, это пустяки в сравнении с тем, как я играю на рояле! - сказал Август. - Потому что тогда я играю только по нотам.

- Да, так-то оно бывает, когда человек - музыкальный гений! - поддакнул Тобиас.

Август продолжал:

- Если бы я не ходил по ночам, не размышлял бы и голова бы моя не была полна дел, я бы мог играть на рояле каждое утро.

- Вы не спите по ночам? - спросил Тобиас.

- Нет, редко. Я ведь говорил тебе, Корнелия, как обстоит со мной дело.

Она вздрогнула, словно ужаленная.

- Этого я не помню, - сказала она. - Ну, пойдём, Гендрик, поддержи меня ещё немного. Тогда я смогу сказать, что почти что выучилась.

Ну и сумасшедшая же! В такой момент учиться езде на велосипеде! Неужели же она не могла быть серьёзной хоть немного?

- Гм! - сказал Август и протянул руку по направлению к Гендрику. - Подай-ка сюда бумаги, относящиеся к твоим последним покупкам.

Гендрик стал ощупывать карманы своей новой куртки, в одном из карманов нашёл бумаги и разложил их. Август надел пенсне, просмотрел их, выписал цифры и подвёл итог. Потом он опять протянул руку и потребовал деньги, отчёт. Тогда Гендрик вынул и развернул пакет из серой бумаги: деньги тоже были в порядке. Корнелия напряжённо следила за происходившим. Август пересчитал ассигнации.

- Да, тут есть ещё и мелочь, - сказал Гендрик и схватился за карман штанов.

- Ерунда! - сказал Август. - В делах мне мелочь не нужна. А вот тебе твоё жалованье, пересчитай!

Гендрик: - Но ведь я же получил его, когда начал работать.

- Тебе сказано: пересчитай!

Вот как нужно было поступать с ними: приказывать - и всё тут! Но Гендрик был все-таки симпатичный малый, и когда он протянул руку, чтобы поблагодарить, Августу стало даже жалко Гендрика. Теперь, когда он лишится своей должности уполномоченного и своего заработка, Беньямин из Северной деревни опять возьмёт над ним перевес; Корнелия даже в данный момент как будто бы начинала меняться к нему и не снимала больше соломинок с его нарядной куртки.

- Гм! - сказал Август. - У меня есть для тебя другая должность, Гендрик. У меня столько должностей... ты ещё услышишь обо мне.

- Вот было бы хорошо! - обрадовался Гендрик.

- Но ты не знаешь, вероятно, ни одного иностранного языка?

- Нет, языков я не знаю.

- Вот это-то и плохо. Я знаю их четыре.

Тобиас, поражённый, закачал головой.

- Я бы мог сидеть здесь три недели подряд и говорить только по-иностранному.

Тобиас: - Человек, который по-настоящему человек, тот всё может!

- Ну, так, значит, я вам не понадоблюсь? - спросил, падая духом, Гендрик.

- Я же сказал, что ты услышишь обо мне. А раз я сказал, значит сделаю.

- Не сердитесь на меня! - попросил Гендрик.

- Дело в том, - объяснил Август, - что к нам в усадьбу приедет скоро знатный англичанин, лорд. Это будет приблизительно через неделю. Он будет ходить на охоту, удить форель и вообще будет гостить у нас. Тебе не придётся нести тяжёлую работу при нём, ты будешь только следовать за ним с его ружьём, тростью и трубкой, и вообще всегда будешь находиться при нём.

- Но ведь я не смогу с ним разговаривать!

- Я быстро выучу тебя самому главному. Я и тебя хотел выучить, Корнелия, но ты отказалась.

- И как тебе не стыдно! - вставила мать.

- Она другой раз бывает совсем дурой, - извинился за неё отец.

- Это будет замечательная должность для тебя, Гендрик, - продолжал Август. - Совсем не то, что рыскать кругом по деревням и скупать овец. - Я начинаю, раскаиваться в этом своём предприятии: слишком уж это мелко для меня, хотя, впрочем, не так уж мелко.

- Сколько же овец у вас теперь всего? - спросил Тобиас.

- Немногим больше двух тысяч, - равнодушно отвечал Август.

- Две тысячи! - закричал Тобиас.

Жена его не поняла этой огромной цифры, но тоже издала восклицание.

Август хвастал совсем неумно: он же мог предвидеть, что Иёрн Матильдесен с женой восстановят истину. Нет, он лгал неглубоко и непрочно, он выдумывал только на один раз, без всякой необходимости, не придавая своей лжи никакой солидности. Фантазии у него было достаточно, была также способность сочинять и придумывать хитросплетенья, но размах его не знал глубины.

Корнелия сказала, как бы в утешенье:

- Ну вот, Гендрик, у тебя будет другая должность.

Август обернулся вдруг к ней и спросил:

- Ну, а мне, что будет мне за это, Корнелия?

Тут вдруг Тобиас словно вспомнил что-то и вышел. В дверях он обернулся, позвал Гендрика и извлёк и его под тем предлогом, что должен показать ему что-то в сарае.

- Ты не отвечаешь, - продолжал Август, - но знай, Корнелия, что всё это я делаю не для него, а исключительно ради тебя.

Она стала вертеться во все стороны, показывая, что всё это ей надоело и наскучило сверх меры.

- Пожалуйста, оставьте это! - просила она.

- Как тебе не стыдно! - сказала ей мать и вышла.

- Я предлагаю тебе всё то же, что предлагал и прежде, - продолжал Август, - и делаю это от всего сердца и от всей души. Нет такой вещи на всём земном шаре, в которой бы я отказал тебе: так я люблю тебя. Много раз, когда мне становилось уж очень тяжело, я подумывал уехать подальше от тебя и не мог, и мне очень трудно. Что же ты скажешь на это, я спрашиваю тебя? Или ты совсем не хочешь меня пожалеть?

Всё совершенно ясно, - нежные речи, сватовство. А так как её глаза были устремлены в окно, то она не могла заметить его дрожащих усов, которые, возможно, были противны ей.

Во дворе стояли Тобиас и Гендрик. Они побывали в сарае и вышли оттуда, они задержались возле велосипеда и разговаривали. Казалось, что Гендрик порывается уйти, но его удерживают.

Август всё ждал и ждал, но не получил ответа. Корнелия так от этого устала, и так это ей надоело, что она опять принялась вертеться, держась на расстоянии. Он попытался обнять её, но она не подпустила его к себе.

- Оставьте меня! - резко сказала она.

Но ничто на него не действовало; он продолжал молчать, потом спросил, неужели уж ей так трудно хоть немного посидеть у него на коленях, - они были ведь одни, никто этого не увидит...

Она: - Я не хочу сидеть у вас на коленях. Этого вы от меня не добьётесь.

- Не все так говорят мне. Девушки из усадьбы, например, с удовольствием посидели бы у меня на коленях.

Тут вошёл Гендрик. Вероятно, ему удалось вырваться.

- Хорошо, что ты пришёл, - сказала Корнелия.

- Как? Почему? - спросил он.

- Я ничего не скажу больше, - ответила она, стараясь держаться поближе к нему.

Август встал и собрался уходить. Его сердило, что Гендрик вытеснял Беньямина, и он сказал:

- Как нехорошо с твоей стороны, Корнелия, быть такой ветреной! Ты совсем забыла о том, что в церкви должны были оглашать тебя и Беньямина.

Корнелия ответила:

- Я обещала ему не наверное. Я правду говорю, Гендрик.

По дороге домой Август ещё не верил, что всё потеряно, надежда бессмертно жила в нем. Она держала на коленях его палку, она сама сказала, что он играет замечательно...

Осе вынырнула из кустов и стала поперёк дороги.

Придорожный прах! Он пройдёт у самого края, чтобы не запачкаться об неё. Тут Осе что-то сказала, стала кривляться, предсказывать ему дурное, плевать, проделала все свои фокусы, которыми пугала народ в избах.

Омерзительное существо! Он отнесётся к ней снисходительно, в самом деле, он будет с ней до смешного ласков, он улыбнётся ей и пошутит: "Итак, длинное чучело, ты гуляешь? Рыщешь по дворам и вынюхиваешь, нет ли где отбросов, чтобы поддержать свою собачью жизнь? Мне жаль тебя, Осе, но не обижайся, если я смеюсь, глядя на тебя. Ты до того костлява и суха, до того ничтожна, что тебе даже названия не придумаешь. Оставайся с миром!"

XXX

Всё должен был улаживать Август.

В одиннадцать часов вечера, когда он уже лёг спать, к нему постучали. Он открыл окно, увидал, внизу почтмейстера Гагена, узнал, в чём дело, и торопливо оделся. Уж эти рабочие! Они начали ломать стену подвала!

Почтмейстер отправился на вечернюю прогулку и обнаружил это. Он хотел было остановить рабочих, но они направили его к Августу, а сами продолжали ломать с криком и громом, ударяли кирками по красивой стене и при этом ещё пели.

"Чертовские рабочие! Никогда не могут они сделать так, как им говорят. Ломать стену ночью, когда это нужно было делать днём, от восьми до часу".

Почтмейстер торопил его, и Август, который и сам был раздосадован, бежал рядом с ним. Они, запыхавшись, примчались на место происшествия.

Август крикнул:

- Это так-то вы исполняете моё приказание?

Рабочие были невиноваты, совершенно невиноваты. "Ах, это относительно времени?" Но они порешили сделать это теперь ночью. Потому что нет такой вещи на земле, которую они не сделают ради аптекаря. Почему же непременно между восьмью и часом?

Август только головой покачал и увлёк за собой почтмейстера. В сущности, Август был очень доволен, он теперь с более спокойной совестью, чем когда-либо, мог обвинить во всём рабочих, которые в свою очередь, тоже были невиноваты. Только уж пусть лучше почтмейстер не прислушивается к таинственным разговорам о времени.

Вдвоём они осмотрели разрушенную стену, - больше ничего не оставалось, как только ломать до конца. Август качал головой и был вне себя:

- Вы ведь сами слыхали, почтмейстер, что они поступили вопреки моему приказанию?

Да, почтмейстер слыхал.

- А не находите ли вы, - раз уж они так много разрушили, что нужно совсем сломать?

- Да, я тоже так нахожу, больше ничего не придумаешь. В таком случае мне остаётся только извиниться перед вами, что я побеспокоил вас.

Август отмахнулся:

- Не стоит, не стоит! - И он устрашающим голосом закричал рабочим: - Ну что ж, ломайте, ребята! А завтра я с вами поговорю!

Так уладилось это дело.

Утром Август вместе с дворовым работником Стеффеном повёз в охотничий домик инвентарь. Рабочих он застал наверху на своих местах, в час ночи они окончили разрушение стены, поспали пять часов, целую бездну времени, и теперь с новыми силами буравили дыры.

- О, всё в порядке, всё будет отлично, староста. И аптекарь, когда вернётся, найдёт свою стену в развалинах!

Август не сказал им ни одного слова насчёт неправильно выполненного приказания. Но он хорошо знал рабочих, знал, что после горячки у них наступит охлаждение и это вряд ли они в такое короткое время поставят загородки...

Свидание с консулом в конторе состоялось и прошло преблагополучно.

Консул встретил его очень смело, памятуя свою удачу в последний раз. Теперь как раз случилось так, что Давидсен ушёл из банка и консулу пришлось занять его должность, принять от него банк. На собрании правления его заставляли и ему угрожали, - чёрт знает что за насилие! - но другого подходящего человека не нашлось, а банк нельзя же было закрыть. Но где тут справедливость? У консула было своё крупное дело и коммивояжёры, британское консульство, сегельфосское имение, за всем нужно было следить, вести двенадцать книг, не говоря уже о корреспонденции. Теперь на него взвалили ещё банк! И всё это произошло из-за того, что Август попросил у Давидсена денег.

Теперь прилетит этот Август, примчится и потребует свои деньги у консула, уж наверное, он явится сегодня же. Но консул вовсе не желал, чтобы от него было легче получить деньги, чем от Давидсена, и у консула тоже была совесть, и он тоже хочет помешать людям глупо тратить свои деньги. Ни одного эре, тут надо быть решительным.

- Знаете что, На-все-руки, это вы заставили Давидсена уйти из банка.

- Я? - спросил Август.

- Да, и, так сказать, принудили меня принять от него дела банка.

- Да быть не может! - воскликнул Август. - Ведь не хлопнул же я кулаком по столу перед носом Давидсена?

- Я не знаю, что у вас там произошло, да и знать не желаю.

- Я попросил всего несколько тысяч крон.

- Ну, а его совесть не позволила ему пойти на это, насколько я понял.

Август задумался.

- Если бы я знал, что выйдет столько неприятностей, я бы не взял у Давидсена ни одного эре. Потому что деньги мне так и не понадобились.

Консул опешил:

- Деньги вам не понадобились?

- Нет. Я прекратил скупку овец. Гора не может прокормить большее стадо.

У консула был вид, точно он только что избежал опасности.

- Вот оно что! Дело принимает другой оборот. Но в таком случае у вас, вероятно, страсть сколько овец?

- Не-ет! Несколько тысяч. Не могу сказать точно, пока не просмотрю своих бумаг.

- Действительно, дело приняло другой оборот, - пробормотал консул ещё раз. - Так вам не надо теперь больше денег?

- Нет, - отвечал Август. - Впрочем, я собираюсь купить несколько участков земли, но это будет уже в будущем году.

- Вы говорите, что хотите купить несколько дворов?

- Да, для того чтобы иметь корм для овец на зиму.

- Вот как! Гм! Такие планы требуют больших средств, - проговорил консул, снова сбитый с толку.

Август улыбнулся:

- Средства найдутся. У меня много всяких предприятий в разных странах.

- Очень приятно слышать, - сказал консул. - Я лично желаю вам всяческого успеха. Всё это великолепно. Кстати, На-все-руки, я давно уже хочу попросить вас об одной вещи, а именно - подать мне совет. Как вы знаете, мне навязали этот банк. Он слишком близко, чтобы ездить туда на автомобиле, а на хождение мне не хочется тратить драгоценное время. Не находите ли вы, что мне следует перенести банк сюда?

Август взглядом измерил контору. Консул поспешил добавить:

- Конечно, мне пришлось бы пристраивать.

Август закивал головой:

- Да, пристроить вот с этой стороны.

- Вот именно, - сказал консул. - Во что это обойдётся? на первых порах?

Август опять улыбнулся:

- Консула это не разорит. Если вы скажете, я, пожалуй, сделаю смету.

- Сделай, На-все-руки. Три комнаты: зал и две комнаты сзади. Строение деревянное.

О! это были единомышленники в своей никчёмности. Строить, действовать, производить обмен в возможно большем масштабе...

Но прежде чем уйти, Август вдруг спросил:

- А что, сейчас банк помещается в собственном доме?

- Нет, мы снимаем помещение у шкипера Ольсена. Но я не хочу вас задерживать, На-все-руки, - сказал консул. - А что касается Давидсена, то это хороший и редкий человек, желающий всем только добра. Но деньги, конечно, ваши.

Улажено с Августом. Гордон Тидеман остался доволен.

А банк он захотел перенести не только из важности. Правда, его ничуть не прельщало ходить в эту крошечную лачугу, которую шкипер Ольсен построил когда-то для своей маленькой семьи. Консул привык к другим дверям и окнам. Но раз уж Гордон Тидеман выстроит приличное помещение и затратится на первых порах, то он будет сдавать его в будущем, он заключит контракт с банком на двадцать лет вперёд. Нет, он отнюдь не только шут, он был также и деловым человеком.

Следующим событием была открытка, пришедшая на имя кого угодно в Сегельфосское имение. Открытка? Да, от Старой Матери и аптекаря Хольма о том, что они поженились. Поженились!..

В доме консула все всплеснули руками, а фру Юлия до такой степени была поражена, что не находила слов. Но она хитро улыбалась, как будто бы, играя в жмурки, подглядела чуть-чуть из-под повязки.

Но консул Гордон Тидеман отнюдь не улыбался, - нет, уж извините! Поступить таким образом, исподтишка, пренебречь всеми формами, действовать за его спиной!..

Фру Юлия стала заступаться:

- Но, дорогой Гордон, как ты не понимаешь? Ей же было неловко.

- Ей? Я не говорю вовсе о моей матери, я говорю о нём. Что это за манера? Он отлично знал, кто глава семьи, и в любой день мог бы поговорить со мной.

- Но он, вероятно, просто боялся, что ты откажешь ему.

- И имел на то основание. Трус, который боится разговора и отступает перед столкновением! Он поступил очень некрасиво, и ноги его не будет в нашем доме.

- Вот как? - сказала фру Юлия.

- Не правда ли, Юлия, ты со мной согласна? Он поступил как в деревнях, так пусть и отправляется туда же.

- Я понимаю тебя, - сказала фру Юлия. - Но когда приедет твоя мать и он с ней, я, право, не знаю...

- Я-то знаю. Позаботься только о том, чтобы я был здесь, я укажу ему на дверь.

- Хорошо, - сказала фру Юлия.

- Впрочем, я не намерен вовсе щадить и мать. Ведь это она поставила нас в такое положение.

Фру Юлия, улыбаясь:

- Но что могла она сделать?

- Она могла бы послать его ко мне.

- И для неё это тоже было не так просто; может быть, и она тоже боялась твоего отказа.

- Она? Нет, извини меня, мать моя ничего не боится. Ни в коем случае. И у неё могут быть свои недостатки - у кого их нет? - но только она не лицемерна и не труслива. И потом разве ты не находишь, Юлия, в этом деле она проявила большое мужество?

- Ещё бы!

- Она действовала очертя голову, - сказал Гордон Тидеман. - Хотел бы я видеть кого-нибудь, кто осмелился бы проделать нечто подобное этому!

Он походил немного взад и вперёд по комнате, поглядел на ребёнка и добился того, что крошечная ручка ухватила его за палец.

- Смешная и милая! - сказал он. - Но мне пора идти. Этот ужасный банк, который они мне навязали!..

- Я надеюсь, тебе хорошо заплатят, - сказала фру.

- Несколько тысяч. Но дело не в этом. Это отнимает ведь много часов в день от моей основной работы.

- Ты справишься, Гордон!

- Справлюсь! Может быть, ты хочешь, чтобы муж твой никуда не годился, прежде чем ему исполнится семьдесят лет.

- Нет, нет, не говори так! - сказала фру Юлия и притянула к себе его голову.

Дойдя до двери, он обернулся и сказал:

- Я подумал, Юлия, и считаю, что ты права: когда мама приедет и он вместе с ней, не можем же мы не впустить его. Но я буду с ним холоден, как лёд. Вот всё, что я хотел, сказать.

- Хорошо, - сказала фру Юлия.

В аптеке открытка поразила всех словно громом. Они ведь ничего не знали, ничего не понимали, они даже не захотели ничего устроить к приезду аптекаря и его жены: пусть знают в другой раз! Однако кое-что указывало на то, что и фармацевт и лаборант всё-таки что-то знала и только делали вид, что они поражены. Зачем бы иначе делали они эти странные вещи на прошлой неделе? А они вошли в спальню аптекаря и передвинули кровать, словно хотели освободить место ещё для другой кровати рядом. Что за чёрт! какое им дело до спальни аптекаря? Но прошёл день, и фармацевт с лаборантом сделали другую странную вещь: они сходили в сегельфосскую лавку и купили занавески в спальню, без которых Хольм отлично обходился всё время. Плотные, отличные занавески, как оказалось, когда лаборант повесил их на окна.

Но вот пришли открытки и как громом поразили всех - и в городе, и в аптеке. Конечно, прислуга, эта пила, тотчас ушла. Она до того разозлилась, что не хотела оставаться ни одного дня, ни одного часа, она отправилась обратно в гостиницу и решила просить Вендта взять её на прежнее место.

Когда парочка, молодожёны, должны были приехать, весь Сегельфосс высыпал на пристань; доктор с женой, священник с женой, окружной судья с женой. Фру Юлии тут не было, потому что она ещё недостаточно окрепла, но начальники почты и телеграфа со своими дамами стояли тут же, и многие из мелких торговцев, и Август тоже пришёл. Август сам получил открытку, и во время всеобщего приветствия он тоже высоко поднял шляпу и заявил торговцу, стоявшему рядом с ним:

- Я знал это с самого начала, они сказали мне об этом!

Но ни фармацевта, ни лаборанта тут не было; они хотели, вероятно, подчеркнуть свою обиду на то, что их держали в таком полном неведении. И сама пара, пожалуй, предпочла бы, чтобы их никто не встречал; аптекарь, во всяком случае, имел самый жалкий вид, что как-то не вязалось с ним.

Вдруг на пристани показался сам консул, Гордон Тидеман. Он шёл довольно быстро, хотел, вероятно, узнать, по какому случаю весь Сегельфосс собрался к пароходу, и очутился посреди толпы. Вероятно, он тотчас же пожелал провалиться сквозь землю, но было уже поздно; он улыбнулся и сказал:

- А, вот они, беглецы! Добро пожаловать домой, мама. Здравствуйте, аптекарь. - Он обоим протянул руку, а мать похлопал по спине. - Вы должны поскорее собраться, к Юлии, она немного прихворнула на прошлой неделе.

- Я знаю, - отвечала мать, - я получила телеграмму. Теперь, я надеюсь, она совсем здорова?

- Да, все отлично. Ты говоришь, ты получила телеграмму? Она знала, где ты была?

- Здравствуй, На-все-руки, - сказала она, отделываясь от расспросов. - Ты был здесь, когда мы уезжали, и ты опять здесь, когда мы возвращаемся.

Август держал шляпу в руке и не поздравлял, как другие, а только молча поклонился.

Наконец всё кончилось, и они ушли. Возле аптеки супруги были встречены лаборантом и фармацевтом, впрочем, с довольно кислыми минами. И тут супруги в первый раз рассмеялись от всего сердца за всё путешествие. Говорил фармацевт, выражая своё недовольство, - гм! вернее даже сказать - вполне обоснованное бешенство за то, что их сочли недостойными и не уведомили о великом событии, прежде чем весь город узнал о нём. И вот теперь господам ничего не приготовлено, а им самим не захотелось даже нарядиться в воскресное платье и украситься драгоценными камнями.

- Но, пожалуйста, входите, аптекарь Хольм. Ваш дом всё такой же, каким вы оставили его, с одним стулом и с кроватью на одного человека. Пожалуйста, входите и вы, госпожа аптекарша Хольм. Но пила ушла из дому и не вернётся больше, поэтому в доме нет никакой еды. Лаборант и я, мы не ели уже два дня. Правда, лаборант пил сплошь всё это время, поэтому он и не может ничего сказать сейчас, но я и к бутылке не прикасался. Итак, добро пожаловать под жалкую кровлю аптекаря Хольма: она протекает и в дождливую погоду, и в солнечную. А если вам хочется есть, то ступайте в гостиницу, господа!

Но молодожёны, супруги, отнюдь не пожелали идти в гостиницу. Фру обыскала кухню и кладовую и нашла довольно много съедобного. Лаборант на велосипеде съездил в город за недостающим, и получился отличный обед.

Потом они обошли комнаты. Их было немного, и они были маленькие, - иными словами, уютное жильё в две комнаты, - и "обходили" они их так, что из столовой переступили порог спальни. Тут аптекарь выразил своё удивление:

- Занавески?! - сказал он.

- Те же самые, что висели здесь все время, - ответил фармацевт. - Я ни к чему не прикасался.

- Вот это здорово! - сказал Хольм. - И потом две кровати! - сказал он. - Или вы хотите внушить моей жене, что пила спала тоже здесь?

- Нет, эту кровать мы втащили сюда вчера, когда в комнате для прислуги уж слишком стал протекать потолок. Мы не успели вынести её обратно.

Всё в порядке.

Август был теперь всецело поглощён присмотром за рабочими; нужно было, чтобы они работали, чтобы они не слишком часто бегали в аптеку. Произошло именно то, что Август предчувствовал: пыл соскочил с рабочих, они продолжали буравить, но всё более и более вяло, и не выполняли договор о сверхурочном времени.

Консул сам приехал на автомобиле, чтобы присутствовать при расстановке мебели в охотничьем домике. Удивительно, что до сих пор не поставили и первой загородки! Он недовольно покачал головой. Но Август не терял надежды и объяснил, что они сначала пробуравят дыры, чтобы потом за раз вставить все прутья и залить цементом. Всё устроится.

Через два дня консул опять приехал и на этот раз забеспокоился всерьёз.

- В крайнем случае пусть ставят хоть ту часть загородки, которая у них готова, - сказал он.

Август вручил ему смету, которую составил на пристройку для банка, один вариант для деревянного здания, другой - для каменного. Конечно, каменное строение куда более подходит для банка.

Они обсуждали этот вопрос некоторое время, но консул не дал себя отвлечь от своего беспокойства и, надутый, уехал обратно.

- Здесь недостаёт одного человека, - сказал Август. - Где он?

- Он пошёл к кузнецу точить бурав.

- В рабочее время? Извольте брать буравы с собой по вечерам и отдавайте их точить, а утром приносите их обратно.

Молчание.

- Уж очень много возни, тоска берёт, - сказал Больдеман, старший в артели. - Так это нам надоело. Дыра за дырой, и так ничего кроме дыр и не видишь.

- Вы сами виноваты, что давным-давно не кончили, - сказал Август.

На это не последовало ответа. Но парни отлично знали, что могли делать по-своему и растягивать работу: конкуренции не было, и они распустились.

- И потом аптекарь приходил сюда и просил сложить новую стену для его подвала, - сказали они.

- Да, - отвечал Август, - когда вы кончите здесь!

- И как это староста так глупо рассуждает! - сказали они. - Буравить дыры, уж если на то пошло, можно всю зиму, но разве можно цементировать подвальные стены в мороз?

- Попридержите языки! - закричал Август. - Загородки будут поставлены!

Август задумался: он ничего не добьётся, если не будет стрелять. Но и выстрелами тоже ничего не добьёшься. А жаль, он бы с удовольствием разрядил револьвер.

Но вот опять на помощь приходит случай и далеко вокруг распространяет своё влияние: приехал консул с радостным известием, что англичанин ненадолго уехал в Свальбард и пожалует сюда только через несколько недель.

Вот хорошо-то! Прямо-таки спасение! Жалко только, что консул рассказал это в присутствии рабочих. Отлично! Теперь у них сколько угодно времени. Они с трудом дождались окончания работы и на следующий день не буравили дыр. Август застал их у стены подвала: работа была в полном разгаре, они замешивали цемент.

Он разыскал аптекаря. Это нехорошо с его стороны: рабочие не всё ещё кончили на дороге, они не могут бросить дело на половине и перейти к работе над подвалом.

Аптекарь испугался: ведь консул к тому же сделался его близким родственником, так сказать, его зятем.

- Словно вы меня прибили, - сказал он. - Рабочие сами пришли ко мне вчера вечером и сказали, что они свободны. "Отлично, - отвечал я, - ставьте стену на метр ближе к центру. Приступайте завтра же, я тороплюсь!"

- Почему же вы торопитесь? - спросил Август.

- Нет, я не тороплюсь, - несколько смутясь, отвечал аптекарь: - Но нам бы, конечно, хотелось построить его, прежде чем выпадет снег, - я говорю о доме. Целая моторная шхуна плывёт уже с Юга и везёт материалы и плотников. Но это ничего не значит, рабочие ни в коем случае не должны начинать строить наш маленький домик, прежде чем не кончат работу у вас.

Август стал соображать: если строительный материал и плотники уже в пути, необходимо сейчас же зацементировать стену подвала и возвести фундамент, чтобы они могли высохнуть. Августу очень хотелось помочь новобрачным, и ему и ей, безусловно хотелось.

- Постараемся устроиться так, чтобы никому не было обидно.

- Если это возможно, - пожалуйста. Мы будем вам очень благодарны, - отвечал аптекарь.

Тут наступило для Августа трудное и беспокойное время. Раз уж рабочие начали выкладывать стену, они должны были закончить её. К этому присоединилась ещё одна вещь: водопровод для дома и подвала. И, чёрт возьми, как раз эта часть проекта и заинтересовала Августа больше всего; водопроводом усиленно занялись и рабочие и совсем перестали буравить дыры. Он каждый вечер со страхом ложился спать; Август рисковал получить выговор и на следующее утро, и ещё на следующее, потому что работа над загородками не двигалась с места. Так проходили недели.

За это время ему ни разу не удалось повидаться с Корнелией и окончательно договориться с ней. Когда он приходил, её невозможно было разыскать. Он не понимал, как у не хватало сердца. Она была ему так дорога. "Подержать бы её за руку, - думал он. - Это была такая жалкая ручка, с потрескавшимися ногтями". Он часто бывал в Южной деревне, и каждый раз по делу. Так, например, ему нужно было сказать Гендрику, что англичанин уехал в Свальбард, а на другой день, например, ему нужно было объяснить Гендрику, сколько времени понадобится, чтобы съездить в Свальбард и обратно. Но встречи с Корнелией невозможно было добиться.

- У какого лешего она пропадает? - спросил он Гендрика.

- Она и от меня прячется, - ответил Гендрик.

- Зачем она это делает?

- Я не знаю. Может быть, она сомневается, что я получу должность при англичанине.

- Она так и сказала?

- Да. Раз он не приезжает.

Август рассердился:

- Кланяйся ей от меня и передай, что если уж я сказал что-нибудь, так оно и будет!

Но тут случилось большое несчастье, и никакой поклон не был ни передан, ни получен обратно. Всё кончилось раз навсегда.

Примчался Гендрик. Он даже не ехал на велосипеде, а бежал со всех ног, вне себя, без шапки.

- Она умерла! - проговорил он.

- Умерла? Корнелия?

Молчание.

- А ты не врёшь? - спросил Август. Гендрик стал рассказывать:

- Они пошли утром, она и отец, с кобылой. Лошадь так бесилась по жеребцу, кусалась и брыкалась, ни минуты не стояла на месте. Наконец они выбрались на дорогу, они вели её в соседний округ, к породистому жеребцу. Они дошли как раз до перекрёстка и собирались повернуть на другую дорогу, но лошадь заупрямилась и стала подыматься на дыбы. Они оба потащили её, но Корнелия споткнулась, и лошадь ударила её копытом. Удар оказался смертельным. Кобыла попала Корнелии в висок. Одним ударом...

Молчание.

- Отец сбегал за водой и принёс её в шляпе; он думал, что она только потеряла сознанье, но Корнелия умерла. Опять молчание.

- Он много раз бегал за водой, но она не открыла больше глаз. Он звал также на помощь, но это было на перекрёстке, далеко в полях... Так ему и не удалось заставить её раскрыть глаза, и дышать она тоже перестала. Он замолчал.

- А ты был с ними? - спросил Август.

- Я? Нет. Отец принёс её. Маттис взял у меня велосипед, чтобы съездить за доктором, но это было ни к чему.

Август даже в этот момент не потерял присутствия духа.

- Что сказал доктор? Пустил он ей кровь?

- Этого я не знаю. Он сказал, что она умерла.

- Он не пустил ей кровь?

- Я не знаю, - сказал Гендрик, - меня не было в доме. Он вышел и сразу сказал, что она умерла. И потом уехал на своей мотоциклетке.

Август тотчас вспомнил случай из своей жизни в далёких краях: смертельный удар бутылкой прямо в висок. Человек умер, но ему вскрыли всё-таки вену. Август хладнокровно принял известие Гендрика, был неразговорчив, но особенного горя не обнаружил.

- Я предупреждал их, - сказал он, - я же запретил Корнелии приближаться к кобыле.

- Да, я слышал, - сказал Гендрик.

- Глупо, что я не застрелил чудовище, - сказал Август. - Я бы мог сделать ещё одну вещь: проколоть ей брюхо от вздутия. Но ведь она же не от этого бесилась. Пожалуй, прокол бы ей не помог. Да, мне следовало бы застрелить её.

Гендрик ничего не возразил.

Был ли Август упрямцем, не пожелавшим обнаружить своё горе? Или его легкомыслие, его поверхностность помогли ему перенести катастрофу? Может быть, и то и другое вместе. Корнелия умерла, она не досталась ему, но ревность безусловно перестала его мучить, оттого что она не досталась также и никому другому.

- Тут уж ничего не поделаешь, - сказал он.

Гендрик плакал, с трудом скрывая слезы, отхаркивался изо всех сил и изредка встряхивал головой, чтобы ободриться.

- Тут уж ничем нельзя помочь, Гендрик.

- Да, но быть убитой лошадью, это так ужасно! Я никак не могу справиться с собой.

- Да, - отсутствующим тоном сказал Август.

- И всё было бы так хорошо, если бы мы оба остались живы.

- Да, - равнодушно заметил Август.

- Мне стало это так ясно, когда я видел её в последний раз.

- Многим, пожалуй, это было ясно, - намекнул Август.

- То есть как? Был ещё только один Беньямин. Но она сказала, что гораздо больше любит меня, чем его.

Август глубоко оскорбился, что его не приняли во внимание.

- Беньямин вовсе не был единственным, - это-то я наверное знаю. Впрочем, у меня есть другие дела, поважнее разговоров с тобой, - сказал он и ушёл.

XXXI

Была уже середина сентября, по ночам края луж затягивались льдом, а так как водопровод необходимо было закончить прежде, чем мороз скуёт землю, приходилось торопиться с работой. В особенности много было дела у ручья, за пятью осинами: нужно было сложить из камней обширную цистерну и сколотить крышу над ней. А работа над загородками тем временем стояла. Противные эти дыры, которых никто не буравил и которые, конечно, не буравились сами собой. В этих несверлённых дырах заключался своего рода немой протест. Каждый день Август говорил себе, что отправится со всей своей командой к охотничьему домику, что они просверлят дыры и всё будет готово, и каждый раз что-нибудь мешало ему. Консул тоже перестал подгонять: теперь это было ему неудобно, - ведь водопровод проводили для аптеки, то есть для его матери и её мужа.

Но однажды Август с рабочими всё-таки добрался до охотничьего домика; в течение двух-трёх дней дыры были пробуравлены, и загородка поставлена. Выглядела она очень хорошо; прутья были железные, толстые, с заострёнными кверху концами. Благодаря этой железной решётке всё место стало походить на старинную усадьбу, что, вероятно, нравилось консулу.

На рабочих опять напала жажда деятельности, они стали сразу буравить дыры и возле нижней пропасти, пели и были прилежными в течение нескольких дней. Август был полон надежды: всё обойдётся!

Пришёл Тобиас из Южной деревни приглашать его к себе домой. Корнелию завтра должны были опустить в землю, и ему бы очень хотелось показать, как красиво её убрали, пошли все десять метров кружев, которые подарил ей Август: их уложили рядами поверх покойницы, она лежала в них, как невеста...

Август ответил, что ему некогда, что он не может оторваться от дел.

После всего, что было между ним и Корнелией, неужели же он не поглядит на неё в гробу и не проводит её до могилы, в её последнем странствии?

- Нет, - отвечал Август, - об этом не может быть речи.

- Конечно, она сама бы попросила вас об этом, если бы так быстро не покинула нас. И мать её, и все её невинные братья и сестры лежат и плачут, каждый в своём углу...

- Не трать понапрасну слов! - сказал Август.

Тобиас понял, что он стоит перед гранитной стеной, но всё же решил попробовать уладить дело, за которым в сущности пришёл. Кобыла тоже удрала, и никто не мог найти её, - большая потеря. Не будет ли Август так великодушен и не протянет ли ему руку помощи, чтобы покрыть расходы?

Август сделал свирепое лицо и отрицательно покачал головой.

- Пусть это будет совсем немного, ровно столечко, сколько чадо. Корнелия увидела бы из своего небесного жилища. После всего, что было между вами...

Август потерял терпение, он выхватил свой бумажник, протянул ассигнацию и закричал:

- Убирайся сейчас же, понимаешь ли ты?

Раз навсегда покончено с Тобиасом и его домом.

В течение этих двух-трёх дней после катастрофы Август совсем успокоился, Корнелия стала для него чем-то давно прошедшим. У него это было обычным явлением. Он совершенно не интересовался Поленом, который был местом его деятельности. Он едва помнил своего юного товарища, Эдеварта Андреасена, верного друга, который поплыл за ним и встретил смерть. Он ни одной минутки не думал больше о Паулине, которая привезла ему столько денег и уехала обратно. Все остальные в Сегельфоссе были добры к ней, и на всю жизнь сохранили о ней приятные воспоминания; но Август не проводил её даже на пароход, когда она уезжала, никогда не упоминал о ней, забыл её. Или он был сух и бездушен? Он мог и посочувствовать людям, обнаружить сердечность, всегда готов был помочь. Но у него не было глубины чувства. Он был дитя своего времени, у него были хорошие свойства и дерзкие порывы. Он один мог совратить целый город и всю округу.

Разве у него было время провожать покойников, когда столько спешных дел дожидалось его? Шхуна со строительным материалом и плотниками прибыла, и хорошо, что подвал и фундамент были готовы. Стали строить дом, он выходил такой хорошенький и маленький, но длинный, что хорошо гармонировало с его высотой. Почтмейстер Гаген был настоящий художник!

Хорошо также для аптекаря и его жены, что начали строить дом. Жить в двух маленьких комнатах было неплохо, впрочем, они с радостью стали бы жить и в одной. Но крыша протекала, что теперь, к осени, особенно раздражало, а крыть чужой дом, который всё равно предстояло покинуть, не хотелось. И потом, дорогие мои, это ещё далеко не всё! Чего только ни подарили супругам! Дорогой подарок от родных Хольма из Бергена, который никак не умещался в двух комнатах с каморкой для прислуги. Можно было голову потерять от одного этого! Тут была мебель и всевозможное приданое: серебро на двенадцать персон, предметы роскоши, хрусталь и ковры. Всё это лежало в огромных ящиках и не могло быть распаковано. Но подождите, скоро на новом доме появится крыша!

Аптекарь Хольм с женой были очень довольны. Они побывали у всех знакомых и, конечно, прежде всего в семье консула, где и обедали и ужинали. Фру Юлия опять на ногах, и была бледна и прекрасна, несравненна! Каждый раз, когда фру аптекарша Хольм взглядывала на фру Юлию, она встречала её улыбку. Да, у фру Хольм был друг! Фрёкен Марна тоже приехала домой из Хельгеланда для того, чтобы помочь занять английского лорда, когда он приедет.

Аптекарь испытывал, пожалуй, некоторый страх перед встречей с фрёкен Марной. Безусловно, он ухаживал за ней, непродолжительно и безнадёжно, но бурно, а теперь был женат на её матери. Но встреча сошла благополучно. Фрёкен Марна держалась как ни в чём не бывало, она была несколько медлительна и спокойна от природы, поэтому было вполне естественно, что она казалось равнодушной. Кроме того, фрёкен Марне не годилось удивляться чему бы то ни было, этого ей следовало остерегаться, - ведь она же сама поехала вслед за простым рабочим в больницу в Будё, и это не осталось тайной. "Извините, фрёкен Марна, аптекарь женился на вашей матери, но что из этого?"

Кнут Гамсун - А жизнь идёт...(Men livet lever). 7 часть., читать текст

См. также Кнут Гамсун (Knut Hamsun) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

А жизнь идёт...(Men livet lever). 8 часть.
Совсем иначе дело обстояло с женой почтмейстера, с фру Альфгильд Гаген...

Архиплут
Перевод Л.М. Василевского Любезный читатель! Этого человека я встретил...