СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Габриэле Д-Аннунцио
«Торжество смерти. 6 часть.»

"Торжество смерти. 6 часть."

- Ну, так как же быть?

- Я останусь здесь.

- Хорошо. Прощай!

Он сделал вид, что собирается броситься в море.

- Прощай. Я буду кричать. Кто-нибудь приедет освободить меня.

Она уже начинала смеяться, несмотря на то, что глаза ее были полны слез.

- Что у тебя на руке? - спросила она.

- Следы твоих ногтей.

Он показал ей кровавые ранки.

- Тебе больно?

Она осторожно дотронулась до них. Ей было жаль Джиорджио.

- А все-таки ты виноват, - сказала она. - Ты заставлял меня непременно рискнуть. Я не хотела...

- Может быть, ты сделал это нарочно, чтобы освободиться от меня? - продолжала она, улыбаясь, но сейчас же вздрогнула всем телом и добавила:

- О, какая ужасная смерть! Какая горькая вода!

Она наклонила голову, чувствуя, что теплая, как кровь, вода вытекает из ее уха.

Горячая скала была темна и морщиниста, как спина животного; в недрах ее кишела деятельная жизнь. Под тихой поверхностью воды виднелись мягко колыхавшиеся зеленые водоросли, похожие на распущенные волосы. Эта одинокая глыба, получавшая небесную теплоту и делившаяся ею со своим населением счастливых созданий, дышала какой-то своеобразной прелестью.

Под впечатлением этой прелести Джиорджио вытянулся на скале. На несколько минут он весь отдался приятному чувству; от его мокрой кожи поднимались испарения. Призраки давнишних ощущений замелькали в его памяти. Он вспоминал чистое купанье прежних времен, продолжительное неподвижное лежание на песке, более горячем и мягком, чем женское тело. "О, уединение, свобода, любовь без близости, любовь к мертвым или недоступным женщинам!" Присутствие Ипполиты не позволяло ему отдаться полному забвению, постоянно напоминая ему их физическую связь, спазматический, бесплодный и печальный акт, ставший теперь единственным проявлением их любви.

- О чем ты думаешь? - спросила Ипполита, дотрагиваясь до него. - Хочешь остаться здесь?

Он приподнялся и ответил:

- Отправимся.

Жизнь неприятельницы находилась еще в его власти; он мог еще погубить ее. Он огляделся быстрым взглядом. Полнейшая тишина царила на холме и на берегу. Рыбак Туркино с сыновьями молча следил за своими сетями.

- Отправимся, - повторил он, улыбаясь. - Не бойся.

- Нет, нет, ни за что.

- Тогда останемся здесь.

- Нет. Крикни рыбакам.

- Но они будут смеяться над нами.

- Хорошо, так я позову их сама.

- Но если ты не будешь бояться и не ухватишься за меня, как этот раз, то у меня хватит сил помочь тебе доплыть до берега.

- Нет, нет, я хочу ехать в лодке.

Она говорила таким решительным тоном, что Джиорджио уступил ей и, выпрямившись на скале и приставив руки ко рту, закричал одному из сыновей Туркино.

- Даниеле, Даниеле!

Услыхав многократный зов, один из рыбаков оставил ворот, перебежал через мостик, спустился со скал и побежал вдоль берега.

- Даниеле, приезжай за нами!

Тот услышал, вернулся назад и направился к треугольным тростниковым плотам, валявшимся на берегу. Он стащил один из них в воду, вскочил в него и, отталкиваясь от дна длинным шестом, поплыл к Внешней Скале.

8

На следующее утро (это было воскресенье) Джиорджио сидел под дубом, а старый Кола рассказывал ему, что в Токко Казауриа новый Мессия был на днях схвачен жандармами и препровожден в тюрьму в Сан-Валентино вместе с несколькими последователями.

- Господь Бог наш Иисус Христос тоже терпел от ненависти фарисеев, - говорил одноглазый старик, покачивая головой. - Только пришел он в деревню, чтобы принести мир и изобилие. И вот его уже посадили в тюрьму!

- О, не огорчайся, отец! - воскликнула Кандия. - Мессия выйдет из тюрьмы, когда захочет, и мы еще увидим его у нас в деревне. Подожди!

Она стояла, прислонившись к косяку двери и неся без малейшего труда тяжесть своей беременности; ее большие серые глаза глядели необычайно ясно.

Вдруг на площадке появилась запыхавшаяся семидесятилетняя Альбаадора, мать двадцати двух детей, и объявила, указывая на берег вблизи левого мыса:

- Там утонул ребенок.

Кандия перекрестилась. Джиорджио встал и поднялся на балкон поглядеть на указанное место. На берегу у мыса, вблизи скал и туннеля, виднелось какое-то белое пятно, может быть простыня, покрывавшая маленький труп. Кругом него стояла группа людей.

Ипполиты не было дома - она была с Еленой в церкви. Джиорджио спустился и сказал хозяевам:

- Я пойду поглядеть!..

- Зачем ты будешь расстраивать свое сердце? - спросила Кандия.

Но он торопливо пошел по дорожке, спустился по тропинке на берег и, подойдя к группе людей, спросил запыхавшимся голосом:

- Что случилось?

Столпившиеся крестьяне расступались и приветствовали его. Один спокойно ответил:

- Ребенок утонул.

Другой, одетый в полотняную одежду и производивший впечатление хранителя трупа, наклонился и откинул простыню.

Маленькое безжизненное тело лежало прямо на твердых камнях. Это был ребенок лет восьми-девяти, белокурый, нежный, худой. Под головой лежало в виде подушки его жалкое свернутое платье: рубашка, голубые штаны, красивый пояс, мягкая фетровая шляпа. Лицо его было бледно и синевато, нос плоский, лоб сильно выдавался вперед, ресницы длинные, рот полуоткрыт. Между толстыми фиолетовыми губами виднелись белые редко расставленные зубы. Шея была тонка и нежна, как увядший стебелек, и вся в мелких морщинах. Сочленения рук были слабы, и сами руки были худы и покрыты волосами, напоминающими нежный пушок только что вылупившихся из яйца птиц. Ребра ясно вырисовывались под кожей; темная линия проходила по середине груди. Пупок торчал, как узел. Немного вспухшие ноги были желты, как руки, а маленькие руки с белыми ногтями, начинавшими синеть, были покрыты мозолями. На левой руке, на бедрах, на коленях и ниже на ногах выступали красные пятна. Все подробности этого несчастного неподвижного тела приобретали в глазах Джиорджио необычайное значение. Смерть навсегда наложила на них свою печать.

- Как он утонул? Где? - спросил Джиорджио тихим голосом.

Человек, одетый в полотняную одежду, с некоторым нетерпением рассказал ему, как это случилось; по-видимому, ему пришлось уже много раз повторять свой рассказ. У него было квадратное лицо с щетинистыми бровями, огромным ртом и жестоким животным выражением.

- Ребенок отвел овец в хлев, захватил с собой завтрак и пошел купаться с товарищем. Только он успел войти в воду, как упал и захлебнулся. На крики товарища кто-то прибежал сверху и вытащил его из воды полумертвым, замочив себе ноги до колен. Он опрокинул ребенка головою вниз, чтобы заставить его отрыгнуть воду, тряс его, но все было напрасно.

Чтобы указать, до каких пор несчастный мальчик вошел в воду, рассказчик взял камень и бросил его в море.

- До тех пор! Вон, на три шага от берега!

Море тихо и спокойно дышало у изголовья маленького мертвеца, но солнце сильно жгло камни, и что-то безжалостное падало на бледный труп с этого огненного неба и этих жестоких свидетелей.

- Почему вы не отнесете его куда-нибудь в тень или в ближайший дом на кровать? - сказал Джиорджио.

- Его нельзя переносить, - нравоучительно сказал хранитель. - Его нельзя переносить, пока не приедут судебные власти.

- Так отнесите его, по крайней мере, тут же в тень! Но хранитель упорно повторял:

- Его нельзя переносить.

Ничего не могло быть печальнее этого хрупкого бескровного создания, распростертого на камнях под взглядами бесстрастного животного, повторявшего свой рассказ все в одних выражениях и делавшего все один и тот же жест, бросая камень в воду.

- Вон, до тех пор!

Присутствующие с удивлением глядели на приезжего, на гостя Кандии. Они все увеличивались в числе. Некоторые сидели на усаженной акациями насыпи, другие на голых скалах.

Вдруг чей-то голос крикнул с высоты:

- Вот она!

Другие голоса присоединились к первому:

- Мать! Мать!

Все повернулись в ту сторону, откуда она должна была появиться. Некоторые сошли с насыпи и со скал. Все замолкли в ожидании. Хранитель тела покрыл труп простыней. Наступила тишина. Море слегка волновалось; в акациях шелестел легкий ветерок.

И вдруг в тишине послышались крики приближающейся матери.

Она шла вдоль берега по солнцепеку. На ней было надето вдовье платье. Она шла, сгорбившись, шаталась и кричала:

- Сын мой! Сын мой!

Она поднимала руки к небу и хлопала себя ими по бедрам.

- Сын мой!

Один из ее старших сыновей с повязанной красным платком шеей из-за какой-то болячки бежал за ней как сумасшедший, вытирая рукой слезы.

Она шла вдоль берега, сгорбившись, хлопая себя по коленям и направляясь к простыне. Из ее уст неслись нечеловеческие вопли, похожие на вой дикой собаки. Чем ближе она подходила, тем ниже она наклонялась к земле и, дойдя до трупа, со стоном бросилась на простыню.

Но она сейчас же встала, грубой и загорелой рукой, привыкшей ко всякой работе, откинула простыню и несколько секунд глядела на труп сына, точно окаменевшая. Потом несколько раз она крикнула изо всей силы резким голосом, точно хотела разбудить ребенка.

- Сын мой! Сын мой! Сын мой!

Рыдания душили ее. Она опустилась на колени и стала в остервенении хлопать себя кулаками по бедрам. Затем она с отчаянием огляделась кругом. Казалось, что она собирается с силами.

И затем началось пение.

Она пела о своем горе мерным голосом, то повышавшимся, то понижавшимся так ровно, как биение сердца.

Это был старинный напев, в котором женщины в Абруццких горах с незапамятных времен выражали свою печаль у трупов кровных родственников. Это было звучное восхваление священного горя, пробуждавшее в глубине существа этих женщин старинный напев, в котором древние матери выражали свою печаль.

Против нее стоял на коленях младший брат умершего и монотонно рыдал, время от времени оглядываясь; на лице его лежало теперь выражение равнодушия. Старший брат сидел неподалеку у скалы и изображал печаль, закрывая лицо руками. Женщины, желая утешить мать, наклонились к ней с выражением сострадания и изредка подпевали ей.

- Вставай, Рикканджела, вставай! - уговаривали ее окружавшие женщины.

Но она не слушала их.

- Сын мой может лежать так на камнях, а я не могу? Так, прямо на камнях!

- Вставай, Рикканджела, пойдем!

Она встала, еще раз с невыразимой печалью поглядела на маленькое синеватое лицо мертвеца и последний раз крикнула изо всех сил:

- Сын мой! Сын мой! Сын мой!

Затем она сама покрыла простыней несчастные останки.

Женщины окружили ее, оттащили в сторону в тень скалы, заставили ее сесть и стали стонать вместе с ней.

Понемногу зрители стали расходиться; остались только утешительницы и человек в полотняной одежде, бесстрастный хранитель тела, ожидавший судебных властей. Горячие лучи солнца накалили камни и придавали простыне ослепительную белизну. От голого скалистого извилистого мыса веяло каким-то отчаянием. Широкое, зеленое море ровно дышало. И казалось, что время невероятно тянется и этому часу не будет конца.

А под тенью скалы, у белой простыни, покрывавшей застывшее тело, мать продолжала свою заунывную песню, освященную древней и современной печалью ее народа. И казалось, что слезам ее никогда не будет конца.

9

Ипполита узнала о происшедшем, когда возвращалась из церкви. Она решила сперва отправиться в сопровождении Елены к Джиорджио на берег; но, приблизившись к месту происшествия и увидя издали белеющую на камнях простыню, она почувствовала, что силы оставляют ее, и, разрыдавшись, убежала домой. Джиорджио застал ее дома в слезах.

Она чувствовала сострадание не столько к маленькому утопленнику, сколько к себе самой, вспоминая об опасности, которой она только что избежала во время купания. В ней зародилось теперь инстинктивное, непобедимое отвращение к морю.

- Я не желаю больше купаться в море и не желаю, чтобы и ты купался, - приказала она Джиорджио почти резким тоном, проявляя твердую и непоколебимую решимость. - Я не желаю. Слышишь?

Они провели остаток воскресенья в тревожном беспокойстве, постоянно выходя на балкон поглядеть на белое пятно на лежащем внизу берегу. Джиорджио с такой живостью сохранил в памяти образ трупа, точно он постоянно находился перед его глазами.

Под вечер на берег явились судебные власти. Маленький утопленник был поднят с камней, унесен наверх и исчез. Душу раздирающие крики долетели даже до обители, затем замерли, и кругом воцарилась тишина, поднимавшаяся со спокойного моря.

Море и воздух были так спокойны, что жизнь как будто остановилась. Повсюду был разлит ровный голубой свет.

Ипполита вошла в комнату и легла на кровать. Джиорджио остался сидеть на балконе. Оба страдали, но не могли выразить друг другу свою печаль. Время шло.

- Ты звала меня? - спросил Джиорджио, которому послышалось, будто кто-то зовет его по имени.

- Нет, - ответила она.

- Что ты делаешь? Засыпаешь? Она не ответила.

Джиорджио мысленно перенесся в родные горы, вошел в старый дом, в необитаемые комнаты, переступил роковой порог, как в тот майский день. И, как в тот день, он почувствовал, что его воля находится под влиянием мрачного внушения. Близилась пятая годовщина. Каким образом он отпразднует ее?

Внезапный крик Ипполиты заставил его сильно вздрогнуть. Он вскочил на ноги и побежал к ней.

- Что с тобою?

Ипполита сидела на кровати с испуганным видом и проводила рукой по лбу и по векам, точно хотела стереть с них что-то мучившее ее. Она устремила на Джиорджио мутный взгляд своих расширенных глаз, порывисто бросилась ему на шею и стала покрывать его лицо поцелуями и слезами.

- Но что же, что же с тобой? - спрашивал он испуганно и с беспокойством.

- Ничего, ничего...

- Почему же ты плачешь?

- Мне приснилось!

- Что тебе приснилось? Скажи!

Она не ответила, но крепче прижалась к нему и стала опять осыпать его поцелуями.

Джиорджио высвободился из ее объятий и, схватив ее за руки, постарался взглянуть ей в лицо.

- Скажи мне, скажи, что приснилось тебе?

- Ничего... дурной сон...

- Какой сон?

Она все не хотела сказать, а в Джиорджио возрастало волнение и желание узнать.

- Да скажи же мне!

Она прошептала, дрожа от волнения:

- Мне приснилось, что я откинула простыню там внизу... и увидела тебя...

И, не договорив, она снова стала душить его поцелуями.

VI. Непобедимое

1

Рояль был выбран и взят напрокат одним приятелем в Анконе, отправлен в Сан-Вито и с большим трудом доставлен со станции в обитель. Ипполита встретила его с детской радостью. Его поставили в той комнате, которую Джиорджио называл библиотекой, в самой большой и лучше всех обставленной комнате; там находился диван, покрытый подушками, удобные тростниковые кресла, гамак, циновки, ковры, одним словом, все, что требовалось для горизонтальной жизни и мечтаний. Из Рима был прислан также ящик с нотами.

В течение нескольких дней Джиорджио и Ипполита не помнили себя от радости. Обоих охватило почти безумное возбуждение; они отказались от своих прежних привычек, забыли все на свете и целиком отдались новому наслаждению.

Они уже не страдали теперь от жары в душные послеобеденные часы; их не клонило больше ко сну; они могли не спать по ночам до зари, могли пропускать часы обеда и ужина, не страдая от голода и не замечая времени, точно их физическое существо одухотворилось и освободилось от низменных потребностей. Им казалось, что их страстная любовь превосходит все границы и биение сердец достигает небывалой силы. Им казалось иногда, что они снова переживают минуту высшего забвения, ту единственную минуту, которую они пережили в первые сумерки; иногда им казалось, что их существо стало легким, как дымка, и рассеивается в воздухе. И обоим то место, где они дышали, казалось невероятно далеким, уединенным, никому не известным, недоступным, вне мира сего.

Каждый из их любимых музыкальных волшебников производил на их обостренную чувствительность различного рода обаяние. Страничка из Шумана вызывала в их воображении призрак устаревшей любви, раскинувшей над своей головой искусственный небосклон в виде лучших воспоминаний и замечавшей с изумлением и тихой грустью, что он постепенно бледнеет. В Impromptu Шопена говорилось, как в мечтах: "Я слышу ночью, когда ты спишь на моем сердце, я слышу в тишине ночи, как капля падает, медленно, ровно и постоянно падает так близко, так далеко! Я один слышу ночью, как каплет кровь из моего сердца, когда ты спишь, когда ты спишь!" Erotique Грига вызывало представление о глубокой, как могила, кровати с пурпурным пологом, темным, как безысходная страсть, и обещание смерти в безмолвном сладострастии, и огромное богатое царство со всеми благами мира, напрасно ожидающее своего исчезнувшего короля, который умирал в брачном и смертельном пурпуре. Но во вступлении к "Тристану и Изольде" стремление любви к смерти проявлялось с неслыханной силой, и ненасытное желание соединялось со стремлением к разрушению.

"...Чтобы выпить там в честь тебя чашу вечной любви, я хотела принести тебя в жертву вместе с собой на алтаре смерти".

Этот мощный вихрь звуков охватил их, увлек за собой и унес в "мир чудес".

Не в звуках мизерного инструмента, который не мог служить даже слабым эхом для бурной переполненной души, но в красноречии, в восторге толкователя музыки Ипполите являлось все величие этого трагического откровения. И как однажды она получила представление о мертвом городе гвельфов с его монастырями и обитателями, так теперь со слов друга ее воображение нарисовало старый серый город Байрейт, одиноко лежащий в баварских горах. В мистическом пейзаже был разлит дух, который Альбрехт Дюрер воплотил в своих картинах и изображениях.

Джиорджио не забыл ни одной подробности из своего первого паломничества в Идеальный театр; он помнил, какое глубокое волнение охватило его, когда он увидел на пологом склоне холма в конце длинной аллеи священное здание, в котором происходили празднества высшего искусства; он сохранил отчетливое представление о величии широкого амфитеатра, окруженного колоннами и арками, о таинственности Мистического Залива. Во мраке и безмолвии ограниченного пространства, во мраке и восторженном безмолвии всех собравшихся туда душ из невидимого оркестра поднимался слабый вздох, слышался стон, и тихий голос выражал первый болезненный призыв одинокого желания, первое неясное тревожное предчувствие будущей пытки. И этот вздох, и стон, и голос возвышались от неясных страданий до громкого резкого крика, говоря о гордых мечтаниях, о сверхчеловеческом стремлении, об ужасном и твердом желании обладать. Как пожар, вырвавшийся внезапно из неведомой пропасти, желание возрастало с разрушительной яростью, волновалось и пылало все выше и выше, питаемое чистыми чувствами двух существ. Красивое яркое пламя охватывало все кругом; все на свете дрожало под его разрушительным действием и, сгорая, изливало из себя все горе и радости. И вот какое-то противодействие, какая-то ожесточенная борьба начинали стонать в этом порывистом вихре, и вдруг эта мощная жизненная струя сталкивалась с каким-то невидимым препятствием, падала и больше не вставала. Во мраке и безмолвии всех этих душ в Мистическом Заливе поднимался вздох, замирал стон, чей-то усталый голос говорил о печали вечного одиночества, о стремлении к вечной ночи, о первоначальном божественном забвении.

И вот другой голос, на этот раз человеческий голос, раздавался из сильной, молодой человеческой груди; в нем слышались и грусть, и насмешка, и угроза. Он пел с высоты мачты морскую песню на корабле, который вез королю Марку молодую невесту-ирландку.

"Взгляд обращен на запад, корабль плывет на восток. Свежий ветер дует в сторону родной земли. О дочь Ирландии, где ты? Может быть, твои вздохи надувают мои паруса? Дуй, дуй, о ветер! Несчастье, о несчастье, дочь Ирландии, дикая любовь!" Это было предупреждение, пророческое предсказание юного матроса, веселое и угрожающее, ласковое и насмешливое. Оркестр молчал. "Дуй, дуй, о ветер! Несчастье, о несчастье, дочь Ирландии, дикая любовь!" Одинокий голос пел над спокойным морем в тишине, а в шатре Изольда неподвижно лежала на своем ложе и, казалось, углубилась в мрачные мечты о своей судьбе.

Так начиналась драма. Трагический дух, волновавший вступление, царил теперь в оркестре. Стремление к разрушению вдруг проявлялось в женщине против мужчины, которого она избрала и обрекла на смерть. Ее гнев вспыхивал со слепой энергией и призывал все ужасные силы неба и земли погубить человека, которым она не могла обладать. "Проснись, пробудись, старая мощь! Ты, слово-заклятье, сорвись с уст! Мне покоритесь, робкие ветры! Вперед, на бой с волною морской, в борьбу, перепалку, в ссору и свалку! Выбейте сон из дремлющих струй. В недрах взбурлите скрытую злость! Бурю я кличу: выдь на добычу! Разбей ты надменный корабль и обломки все поглоти! И все, что на нем живет или дышет, в награду за подвиг бери!" Предсказанию юного матроса отвечало предчувствие Брангены: "Увы, ах! Горе это чуяла я! Изольда, друг мой, что с тобой?" И нежная, преданная женщина старалась успокоить эту безумную страсть. "О, скажи мне, в чем беда? Все, что мучит, все открой!" А Изольда: "Задыхаюсь я! Ветра! Воздуха мне!"

Появлялся Тристан; он стоял неподвижно со скрещенными на груди руками, устремив взгляд на морскую даль. С высоты мачты голос юного матроса снова пел свою песню; волны звуков в оркестре становились все громче. "Несчастье, о несчастье!" Изольда глядела на героя глазами, горевшими мрачным огнем, а в Мистическом Заливе слышался роковой мотив, великий, ужасный символ любви и смерти, в котором заключался весь трагизм представления. Изольда своими собственными устами произносила приговор: "Избран мною, погублен мною".

Страстная любовь вызывала в ней стремление к убийству, пробуждала в самой глубине ее существа инстинкт, враждебный жизни, потребность разрушать, уничтожать. Она с отчаянием искала в себе и вокруг себя молниеносную силу, которая могла бы поразить и уничтожить, не оставив следа. Ее ненависть казалась еще более отвратительной из-за спокойствия и неподвижности героя, который чувствовал, что над головой его сгущается опасность, и понимал, что всякая оборона бесполезна. Изольда вкладывала в свои слова горький сарказм. "Что ты думаешь об этом слуге?" - спрашивала она Брангену с тревожной улыбкой. Она обращала героя в слугу и объявляла себя повелительницей. "Скажи ему, что я приказываю вассалу бояться своей повелительницы, меня, Изольды". Она посылала ему, таким образом, вызов на решающую борьбу, бросала вызов силы силе. С мрачной торжественностью шел герой к палатке в роковой час, когда зелье было уже налито в кубок и судьба соединила эти две жизни в свой круг. Изольда молча ожидала его, прислонившись к постели, бледная, точно лихорадка сожгла всю кровь в ее жилах. Тристан же молча появлялся на пороге; оба стояли, гордо выпрямившись во весь рост, но оркестр говорил о невыразимой тревоге их сердец.

С этого момента начинался страстный вихрь чувств. Казалось, что Мистический Залив вновь загорался, как очаг, и все выше и выше взвивались на нем звучные языки пламени. "Единственное утешение за вечную печаль - целительный напиток забвения, я пью тебя без боязни!" И Тристан подносил кубок к губам. "Мне - полчаши. Я пью с тобой!" - восклицала Изольда, вырывая кубок из его рук. Пустой золотой кубок падал на землю. Выпили ли они оба напиток смерти? Должны они были умереть? Наступал момент сверхчеловеческой тревоги. Чаша смерти оказывалась только ядом любви, который проникал в их кровь, как бессмертный огонь. Оба в изумлении неподвижно глядели друг другу в глаза, ища в них признака приближающейся кончины, которую они считали неизбежной. Но новая жизнь, несравненно более прекрасная, чем прежняя, волновала теперь их кровь, стучала в висках и руках, заливала широкой волной их сердца. "Тристан! Изольда!" Они звали друг друга по имени; они были одни, кругом них не осталось ничего; все исчезло; прошлое больше не существовало, будущее было мраком, которого не могли озарить даже вспышки внезапного опьянения. Они жили, они звали друг друга по имени, они стремились друг к другу, и никакая сила не могла остановить этого рокового влечения: "Тристан и Изольда".

Страстная мелодия лилась, разливалась, волновалась, дрожала и рыдала, кричала и пела на фоне сильной бури все более волнующейся гармонии. Она со страданием и радостью неслась неудержимо к апогею доселе неведомого восторга, к высшим пределам страсти. "Мир весь - в забвении! Ты - откровенье! Ты - мой кумир, высший, новый мир!"

"Привет! Привет Марку! Привет!" - кричала команда корабля среди трубных звуков, приветствуя короля, который отчаливал от берега навстречу золотокудрой невесте. "Привет Корнваллису!"

Это был шум обыденной жизни, возгласы низменной радости, ослепительный блеск дня. Погибший избранник спрашивал, поднимая глаза, в которых колыхалось облако мечты: "Кто приближается?" - "Король". - "Какой король?" Изольда бледная и взволнованная, в царской мантии, спрашивала: "Где я? Я жива? Еще жить мне?" Нежный и ужасный мотив напитка лился, охватывал и уносил их в горячем вихре. Трубы гремели. "Привет Марку! Привет Корнваллису! Да здравствует король!"

Но во втором вступлении рыдания восторженной радости, отчаянное стремление, трепет безумного ожидания чередовались, сливались вместе. Нетерпеливая женская душа сообщала свой трепет всей ночи и всему окружающему, дышавшему в тихой ночи. Опьяненная душа взывала ко всем предметам, чтобы они не засыпали под звездами, а присутствовали на празднике ее любви, на брачном пиру ее веселья. Роковая мелодия плыла, не погружаясь, по беспокойному океану звуков, делаясь то отчетливее, то туманнее. Волны на Мистическом Заливе, подобно дыханию сверхчеловеческой груди, вздымались, падали, опять вздымались, опять падали и понемногу затихли.

"Ты слышишь? Мне кажется, что шум уже рассеялся вдали". Изольда слышала только звуки, которые рождались от ее стремления к возлюбленному. Фанфары ночной охоты отчетливо слышались вблизи в лесу. "То был лишь шелест нежной листвы и тихий смех ветерка! Не зов рогов манит слух: волна ручья катится мягко, с песнью сладострастной вдаль, в ночной тиши..." Изольда слышала только нежные звуки, которые возбуждала в ее душе любовь, - старое и в то же время всегда новое обаяние. Как в чувствах обманывающейся, так и в оркестре звуки охоты преображались в силу какого-то волшебного действия, казались неясным лесным шумом, таинственным красноречием летней ночи. Тихие голоса, нежные вкрадчивые звуки окружали стремившуюся к возлюбленному женщину, говорили ей о близком наслаждении, а Брангена напрасно молила и уговаривала под впечатлением ужасного предчувствия. "О, оставь гореть дружеский факел! Пусть свет его показывает тебе опасность!" Но ничто не могло заставить прозреть ее слепую любовь. "Светильник, хотя бы свет очей с ним гас, со смехом загашу я здесь, сейчас!" И гордым, и смелым жестом, полным презрения, Изольда бросала факел на землю, представляла свою жизнь и жизнь избранника роковой и навсегда вступала с ним во мрак.

Тогда развертывалась торжественно-страстная поэма человеческой любви, достигавшая высших пределов страданий и восторга. Это были первые безумные ласки, радостные и тревожные, в которых души, жаждавшие слиться, встречали непроницаемую преграду тела. Это было первое сожаление о времени, когда не существовало любви, о бессодержательном и бесполезном прошлом. Это была ненависть к неприязненному свету, который обострял страдания, вызывал обманчивые видения, благоприятствовал гордости и угнетал нежность. Это был гимн дружественной ночи, благоприятному мраку, божественной тайне, где открывались чудеса внутренних видений, слышались голоса далеких миров, цвели идеальные цветы на не гнувшихся стеблях. "С тех пор как свет солнца померк в нашей груди, звезды счастья льют на нас свой смеющийся свет".

А в оркестре говорило все красноречие, пела вся радость, плакали все страдания, когда-либо выраженные человеческим голосом. Мелодии рождались в глубине симфонии, развивались, прерывались, мешались, сливались, бледнели, исчезали, опять выплывали. Какая-то все более мучительная и беспокойная тревога проходила по всем инструментам, обозначая постоянное, но тщетное стремление к недостижимому. В бурных хроматических гаммах выражалось безумное преследование блага, мелькающего вблизи, но не дающегося в руки. В переменах тона, темпа, счета, в постоянных синкопах слышались неустанные поиски, безграничная жажда, продолжительная пытка вечно обманутого и никогда не удовлетворенного желания. Один мотив, выражавший вечное отчаянное желание, постоянно повторялся с жестокой настойчивостью, возрастал, царил над другими звуками, то освещая вершины гармоничных волн, то бросая на них мрачную тень.

Роковая сила напитка действовала на душу и тело любовников, обреченных на смерть. Ничто не могло загасить или убавить это зловещее пламя - ничто, кроме смерти. Они напрасно предавались всем ласкам, напрасно напрягали все свои силы, чтобы слиться в чудном поцелуе, обладать друг другом, стать одним существом. Вздохи сладострастия обращались у них в тяжелые рыдания. Непреодолимое препятствие вставало между ними, разделяло и делало их чужими друг другу и одинокими. Это препятствие заключалось в них самих. И тайная ненависть зарождалась в обоих - потребность разрушать и уничтожать, потребность убить и умереть. Даже в ласках они видели невозможность переступить материальную границу человеческих чувств. Губы встречали губы и останавливались. "То смертью умрет, - говорил Тристан, - что нас гнетет, что мешает Тристану вечно любить Изольду, жить вечно для нее одной".

Они вступали уже в вечный мрак. Мир явлений исчезал вокруг них. "Вот умерли... чтоб вечно жить друг для друга, вечно быть, без томленья, пробужденья, в безымянном единенье, в браке нераздельном, в блаженстве беспредельном!"

Слова эти отчетливо звучали при pianissimo в оркестре. Новый восторг охватывал влюбленных и уносил их в ночной мир чудес. Они предвкушали уже блаженство смерти, чувствовали себя освобожденными от тяжести тела; их имущество одухотворялось и плавало в безграничной радости. "В безымянном единенье, в браке нераздельном, в блаженстве беспредельном".

"Берегитесь, берегитесь! Уже брезжит день. Проснитесь!" - уговаривала их невидимая Брангена с высоты.

Утренний холодок пробегал по саду, пробуждал цветы. Холодный свет зари медленно заливал звезды, начинавшие сильнее дрожать. "Берегитесь!"

Напрасно молила их верная служанка. Они не слушали ее; они не желали и не могли проснуться.

В рассвете дня они только глубже уходили во мрак, куда не мог проникнуть даже свет сумерек. "Да длится вечно ночь!" И их окутывал вихрь звуков, увлекал за собой в бурном порыве, уносил на далекий берег, к которому они стремились, туда, где никакая тревога не сдерживала порыва любящей души, вне всяких мучений, вне всяких страданий, вне одиночества, в безграничное царство чудной мечты.

"Спасайся, Тристан!" Это был крик Курвенала вслед за криком Брангены. Это было внезапное грубое нападение, нарушившее момент восторженного упоения. И тогда, как в оркестре звучала тема любви, мотив охоты раздавался в металлических звуках. Появлялся король со свитой. Изольда была покрыта широким плащом Тристана, который скрывал ее от взглядов и света и утверждал этим поступком свою власть, свое бесспорное право на нее. "Постылый день - в последний раз!" Он в последний раз со спокойствием и твердостью героя принимал бой; он был убежден теперь, что ничто не могло изменить или остановить течение его судьбы. Тогда как тяжелые страдания короля Марка выливались в протяжной и выразительной песне, Тристан стоял неподвижно, углубившись в свои тайные думы. Но, наконец, он отвечал на вопросы короля: "Ту тайну, король, не разрешу я; на твой вопрос не может быть ответа". Мотив напитка бросал на его ответ мрак таинственности, тень чего-то непоправимого. "Куда Тристан уходит, пойдет ли с ним и Изольда?" - спрашивал он просто королеву перед всеми. "В далекой той стране нет солнца в вышине. Там будет сумрак обнимать... Меня взяла оттуда мать, когда по смерти я рождался и в смерти новой на свет являлся". А Изольда: "Туда, где родина Тристана, туда хочет идти Изольда. Она хочет слепо следовать за ним. Пусть только он укажет ей путь".

И умирающего героя, раненного изменником Мелотом, увозили на родину.

В третьем вступлении открывался вид на далекий берег, на голые, мрачные, пустынные скалы, у которых море непрерывно плакало, как в безутешном горе. Дух легенды и таинственной поэзии окутывал голые массы скал, слабо освещенные либо первыми лучами рассвета, либо последними лучами сумерек. Звуки пастушьей свирели пробуждали неясное воспоминание о прошедшей жизни, обо всем утраченном во мраке времени.

"Напев старинный будил меня? Ах, где я?"

Пастух наигрывал на хрупком инструменте вечную мелодию, переданную ему предками, и спокойно сидел в глубокой беззаботности.

И Тристан, душе которого эти тихие звуки открыли все, пел: "Там, где лежу, не был я; но где я пробыл, про то ты знать не можешь!.. Там солнца не видать, там нет земли, народа; но что там есть, ты знать про то не можешь!.. Я был, где я уж был до века, куда пойду навек: в святом краю вселенской тьмы! Одно чувство там лишь живо: всеблаженство, всезабвение..." Лихорадочный бред волновал его, огонь любовного напитка жег его до глубины существа. "О, ты не можешь понять моих страданий! О, ужасное желание, пожирающее меня, о, пламя томленья, жгущее кровь! О, если бы ты мог понять их!"

А беззаботный пастух продолжал играть на свирели. Звуки были все те же и говорили о жизни, которой больше не было, и обо всем далеком и утраченном.

"Как же тебя понять, напев старинный, грустный, - говорил Тристан, - твой полный жалоб стон? В тиши заката таял он, когда вещал про смерть отца малютке! Во мгле восхода робко млел он, то же сыну, но про мать сказав! Отец, зачав, погиб; мать в смерти родила... Напев старинный томно млел и им все так же грустно пел, их вопрошал, как здесь меня: к чему же присужден ты? Зачем на свет рожден ты?.. Зачем рожден?" Напев старинный отвечает: "Томиться - скончаться! Нет! Ах, нет! Не тот ответ! Жаждать? Жаждать! И в смерти все томиться! От муки не мочь скончаться". Мотив любовного напитка все сильнее и властнее жег Тристана до мозга костей. Все его существо корчилось в невыразимых страданиях. В оркестре слышалось по временам трещанье костра; сильные страдания проносились в нем иногда, как порыв бури, раздувая пламя; сильная дрожь потрясала его, крики отчаяния, задушенные рыдания слышались в нем. "Питье, питье, ужаснейший сок! До мозга костей зловредный протек! Лекарства нет и смерти нет, чтобы спасти от томленья, бед! Нет, нет покоя для меня! Я ввержен тьмой в объятья дня, чтобы вечно страдать разлукой и солнце радовать мукой!.. О этот знойный солнечный луч! Как жжет он мой мозг! Как жесток и могуч! От этой муки знойно-злорадной, ах! Нет и тени мягко-прохладной! Ужель нельзя ту боль залечить, нет бальзама, чтобы не мог муку смягчить?.." В его крови и в мозге костей крылась мужская чувственность, скоплявшаяся из поколения в поколение, раздувшаяся вследствие падения всех отцов и всех сыновей, питавшаяся упоением и трепетом всех мужчин. В его крови расцветали зародыши вековой чувственности, возрождались самые разнообразные нечистые элементы, закипали самые слабые и самые крепкие яды, с незапамятных времен впрыснутые прелестными пурпурными губами женщин в страстных, подвластных им мужчин. Тристан унаследовал эту вечную болезнь. "Напиток тот злой, что мне гибель сулил, я сам, я сам себе же сварил! В нем предков скорбь, их смерть, беда, любви в нем слезы, мук года! Из смеха и плача, горя, отрады сварены эти страшные яды!.. Смешанный мой, выпитый мною, манил ты счастьем, не дал покою! Будь проклят ты, грозный яд! И тот, кто пить тебя не рад!.." И Тристан в изнеможении падал обратно на свое ложе и чувствовал, как горит его рана, и видел ослепленными глазами чудный образ Изольды, плывущей к нему. "Вот грядет она чрез море... Как травка с цветами, нежные волны челн влекут, участья полны... Улыбка сулит привет благой, восторг последний, тишь, покой!" Так призывал он, так видел он глазами, лишенными зрения, чародейку, целительницу всех ран, знавшую секрет бальзамов. "Она грядет, она грядет! Разве ты не видишь ее, Курвенал, разве ты еще не видишь ее?" Бушующие волны Мистического Залива поднимали из глубины его все прежние мелодии, перемешивали, увлекали их за собой, погружали обратно на дно, опять толкали на поверхность и разбивали их; тут были и мелодии, выражавшие всю тревогу решающей борьбы на палубе корабля, и те, в которых слышалось, как напиток льется в золотой кубок и жидкий огонь волнует кровь, и те, в которых слышалось таинственное дыхание летней ночи, располагающей к безграничной любви, все мелодии со всеми образами и всеми воспоминаниями. И над этим великим крушением властно царил роковой мотив, повторяя временами ужасный приговор: "Жаждать! Жаждать! И в смерти все томиться! От муки не мочь скончаться!"

"Корабль пристал! Изольда, вот Изольда! Она соскочила на берег!" - кричал Курвенал с высокой башни. В бреду радости Тристан срывал повязку с раны; кровь потоком лилась из нее, заливала землю, обагряла мир. При приближении Изольды и смерти ему чудилось, будто он слышит свет. "Как слышу я свет? Разве мои уши не слышат света?" Яркий внутренний свет ослеплял его. Все атомы его существа испускали лучи света, которые яркими и звучными волнами разливались в мире. Свет был музыкою; музыка была светом.

И Мистический Залив сиял, как небо. Оркестр, казалось, подражал гармонии далеких планет, которая чудилась одно время душам внимательных наблюдателей в ночной тишине. Понемногу тревожные вздрагивания, тяжелые рыдания, напрасные треволнения и вечно обманутое напряженное стремление, все людские горести и волнения утихали и рассеивались. Тристан переступил наконец порог "мира чудес" - он вступил в вечную ночь. Изольда лежала на безжизненном теле Тристана и чувствовала, как тяжесть, еще давившая ее, медленно рассеивается. Роковой мотив, ставший более отчетливым и торжественным, освящал великий брак в смерти. Затем, подобно воздушным нитям, звуки становились выше и создавали вокруг любящего создания прозрачный покров чистоты. Начиналось что-то вроде постепенного радостного вознесения на крыльях гимна. "Тихо, кротко он смеется; гляньте, друга, видно ль вам? Все светлее он сияет; в звездном блеске ввысь парит... Слышно ль, видно ль вам? Где ж звучит напев, чуть внятный, столь чудесный, непонятный, грустно-нежный, проникновенный, безмятежный, всеблаженный?" Ирландская чародейка, страшная обладательница любовных напитков, наследница мрачных земных сил, та, которая призывала с корабля ветры и бури, избрала для своей любви самого сильного и благородного героя, чтобы отравить и погубить его, преградила путь к славе и победе "властителю мира", эта отравительница и убийца преображалась в силу смерти, в светлое и чистое существо, лишенное всякого нечистого желания, всяких низменных качеств, и дрожало и дышало, рассеиваясь в мире. "Звуки тают, воспаряют, новой жизнью окрыляют!.. Все звучнее, все властнее!.. То волна ли вся в сиянье иль клубится благоуханье? Что-то веет и колышет... глаз ли видит, слух ли слышит? Полной грудью пить ли счастье иль, исчезнув, млеть в бесстрастье"... Все рассеивалось в ней, сливалось, расширялось, возвращалось к первобытному состоянию, уходило в беспредельный океан, из которого рождались и в котором исчезали создания, чтобы снова возродиться и ожить. В Мистическом Заливе эти преобразования непрерывно отражались в звуках. Казалось, что все в нем разлагалось, издавало скрытое доселе благоухание, преображалось в нематериальные символы. Казалось, что в нем колыхались цветы самых нежных земных растений, испускавших заметное нежное благоухание, мелькали видения чудного неведомого рая, развивались зародыши новых миров. И паническое опьянение все усиливалось и усиливалось; хор Великого Целого заглушил одинокий человеческий голос. Преображенная Изольда торжественно вступала в мир чудес. "В тех зыбучих волнах, в тех созвучьях, лучах, в сверхъестественных, дивных мирах разлиться, расплыться!.. День забыть! Ночь любить!"

2

Целыми днями отшельники жили великим произведением, дышали раскаленной атмосферой, упивались смертельным забвением. Им казалось, что сами они преобразились, достигли более возвышенного существования, сравнялись с действующими лицами музыкальной драмы на головокружительных высотах любовных исканий. Разве они не выпили тоже любовного напитка? Разве их не мучило тоже безграничное желание? Разве они не были тоже связаны неразрывными узами и не испытывали иногда среди наслаждения судороги агонии, разве они не слышали голоса смерти? Джиорджио, подобно Тристану, находил в звуках старинного напева пастуха прямое откровение неизлечимой тревоги, и он убеждался, наконец, что в этом именно состоянии заключается сущность его души и трагическая тайна его судьбы. Никто не мог лучше его проникнуться символическим и мифическим значением любовного напитка, понять всю глубину чисто внутренней, исключительно внутренней драмы, в которой чувствительный герой истощил свои силы. И никто не мог также лучше его понять отчаянный крик жертвы: "Напиток тот злой, что мне гибель сулил, я сам, я сам себе же сварил!"

Тогда началось с его стороны роковое искушение возлюбленной. Ему хотелось медленно убедить ее умереть, увлечь ее с собой на тихую и таинственную кончину, в это чудное лето на Адриатике, полное красоты и благоухания. Великая фраза любви, залившая ярким светом преобразившуюся Изольду, обаятельно подействовала на Ипполиту. Она постоянно напевала ее тихим голосом, а иногда и громко; видно было, что она была под сильным впечатлением этой фразы.

- Ты не хотела бы умереть смертью Изольды? - спросил ее Джиорджио, улыбаясь.

- Хотела бы, - ответила она. - Но на земле так не умирают.

- А если бы я умер? - сказал он, продолжая улыбаться. - Если бы ты увидела меня мертвым в действительности, не в мечтах?

- Мне кажется, что я умерла бы, но от отчаяния.

- А если бы я предложил тебе умереть со мной одной смертью, в одно время?

Она несколько секунд стояла в раздумье с опущенными глазами, затем, поднимая на искусителя взгляд, полный прелести жизни, сказала:

- Зачем умирать, если я люблю тебя, если ты любишь меня, если ничто не мешает нам теперь жить друг для друга?

- Тебе нравится жизнь! - прошептал он с едва сдерживаемой горечью.

- Да, мне нравится жизнь, - ответила она выразительно и почти с увлечением, - потому что ты мне нравишься.

- А если бы я умер? - повторил он без улыбки, чувствуя, что в глубине его души опять поднимается враждебный инстинкт против прекрасного страстного создания, дышавшего воздухом, как наслаждением.

- Ты не умрешь, - повторила она с прежним увлечением. - Ты молод. Почему бы тебе умереть?

В ее голосе, манерах, во всем ее существе проглядывало необычайное довольство. Такое впечатление производят люди, когда жизнь их течет при полном равновесии всех сил и благоприятном стечении внешних обстоятельств. Ипполита, как и прежде, расцветала опять на здоровом морском воздухе, на прохладе летнего вечера, напоминая великолепный вечерний цветок, раскрывающий лепестки только после заката солнца.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом моря на каменистом берегу, похожем на шелест сухих веток. После долгого молчания Джиорджио спросил:

- Ты веришь в судьбу?

- Верю.

Не будучи расположена к тяжелой грусти, к которой клонились слова Джиорджио, она ответила слегка насмешливым тоном. Это задело его, и он продолжал резким голосом:

- Ты знаешь, какой сегодня день?

Она была поражена его вопросом и с беспокойством спросила:

- Какой день?

Он колебался. До сих пор он избегал упоминать в присутствии Ипполиты о годовщине смерти Димитрия; он чувствовал, что ему становится все тяжелее произносить чистое имя и вызывать возвышенный образ дяди из тайного мира. Ему казалось, что он осквернит свое святое горе, если позволит Ипполите делить его с ним. Это чувство обострялось в нем временным жестоким просветлением ума, заставлявшим его видеть в Ипполите предмет наслаждения, "цветок чувственности", неприятельницу. Потому он удержался и воскликнул с неожиданным взрывом неискреннего смеха, указывая в туманной дали на приморский город, освещенный иллюминацией:

- Погляди, сегодня праздник в Ортоне!

- Какой ты странный сегодня! - сказала Ипполита и, глядя на Джиорджио со странным выражением, которое появлялось на ее лице, когда она хотела смягчить и успокоить его, она добавила:

- Поди сюда, сядь здесь, рядом со мной...

Он стоял в тени на пороге двери, открытой на балкон. Ипполита сидела на балконе в ленивой позе; она была одета в легкое белое платье.

Она прижалась к нему и стала полной грудью вдыхать живительный воздух.

- У нас все есть здесь, чтобы быть счастливыми, а ты... Как ты будешь жалеть об этом времени, когда оно пройдет. Время летит. Мы уже почти три месяца живем здесь.

- Ты, может быть, уже думаешь покинуть меня? - спросил он с беспокойством и сомнением.

- Нет, нет, пока еще нет, - ответила она успокоительным тоном. - Но мне становится трудно по отношению к матери еще надолго продлить свое отсутствие. Еще сегодня я получила письмо, в котором она зовет меня обратно. Ты знаешь, что я нужна ей. Если меня не будет, то все в доме пойдет прахом.

- Ты, значит, должна будешь скоро вернуться в Рим.

- Нет. Я сумею найти еще какой-нибудь предлог. Ты знаешь, что мать думает, будто я живу здесь с подругой. Моя сестра помогла и до сих пор помогает мне делать этот вымысел правдоподобным; вдобавок мать знает, что я нуждаюсь в морском купанье и в прошлом году чувствовала себя плохо, потому что не купалась в море. Помнишь? Я провела лето у сестры в Каронно, это ужасное лето!

- Ну, так как же быть?

- Я, конечно, смогу пробыть с тобой весь август и, может быть, даже первую неделю сентября...

- А потом?

- А потом ты отпустишь меня в Рим и приедешь туда вслед за мною. Относительно дальнейшего мы подумаем, у меня уже есть проект.

- Какой?

- Я скажу потом. Теперь пора обедать. У тебя есть аппетит?

Обед был готов. Стол был по обыкновению накрыт на открытом воздухе, на террасе. Посредине стола горела большая лампа.

- Погляди! - воскликнула она, указывая на миску с дымящимся супом, которую прислуга ставила на стол. - Это произведение рук Кандии.

- Ты чувствуешь себя теперь лучше, не правда ли? - спросила Ипполита, наклоняясь к Джиорджио и подвигая к нему ближе свой стул.

- Да, я теперь чувствую себя хорошо. И он выпил вина.

- Погляди! - воскликнула она. - Ортона в иллюминации!

Оба взглянули на освещенный город на выдававшемся в темное море холме. В тихом воздухе медленно поднимались на небо, подобно огненным созвездиям, группы аэростатов, которые постоянно увеличивались в числе и населяли весь видимый небосклон.

- Моя сестра Христина, - сказал Джиорджио, - находится в настоящее время в Ортоне у своих родных Валлереджиа.

- Она написала тебе?

- Да.

- Как я была бы счастлива видеть ее! Она похожа на тебя, не правда ли? Христина твоя любимица.

Она несколько секунд сидела задумавшись.

- Как я была бы счастлива видеть твою мать! - добавила она. - Сколько раз я думала о ней!

И после вторичного молчания она сказала нежным голосом:

- Как она, должно быть, обожает тебя!

Джиорджио вдруг почувствовал себя глубоко растроганным; в его уме мелькнуло воспоминание о заброшенном и забытом им родном доме; все недавние огорчения и печальные образы встали в его памяти: изможденное лицо матери со вспухшими и красными от слез веками, добрая и душу раздирающая улыбка Христины, болезненный ребенок с огромной головой, опущенной над почти бескровной грудью, мертвенно-бледная маска бедной жадной идиотки...

А усталые глаза матери спрашивали: "Ради кого ты покидаешь меня?"

Его душа снова почувствовала влечение к далекому дому, склоняясь неожиданно перед печальными образами, как дерево гнется под порывами бури. И тайное решение, принятое им во мраке в объятиях Ипполиты, поколебалось под влиянием какого-то непонятного предупреждения, когда он увидел мысленно закрытую дверь в комнату, где стояла кровать Димитрия, и надгробную часовню в углу кладбища, хранимого величественной голубой тенью родных гор.

Но Ипполита говорила без умолку, неосторожно предаваясь как иногда и прежде, своим домашним воспоминаниям. Джиорджио стал прислушиваться к ее словам и с болью в сердце заметил некоторые вульгарные линии рта, появлявшиеся у нее, когда она увлекалась рассказом, и особенное движение, свойственное ей, когда она разгорячалась; это движение было настолько вульгарно, что, казалось, даже не принадлежало ей.

- Ты один раз видел мою мать на улице, помнишь? - говорила она. - Какая разница между отцом и матерью! Отец был всегда добр и нежен с нами и не способен бить или грубо бранить нас.

Она остановилась, может быть, потому, что заметила на лице Джиорджио выражение тоски и неудовольствия.

- Тебе надоедают мои сплетни, не правда ли?

- Нет, нет, продолжай, пожалуйста. Разве ты не видишь, что я слушаю?

- Мы жили тогда в Рипетта, в доме неких Анджелини, с которыми мы близко сошлись. В нижнем этаже жил Луиджи Серджи, брат моего зятя Джулио, с женой Еудженией. Луиджи был скромный человек, ученый, весь ушедший в науку, а Еуджения была женщина худшего разбора. Несмотря на то, что муж ее много зарабатывал, она заставляла его постоянно влезать в долги. Никто не мог понять, куда она девает деньги. Правда, злые языки уверяли, что этими деньгами она оплачивает своих любовников. Она была страшно безобразна, и ее уродливость делала эти гадкие слухи правдоподобными. Моя сестра, не знаю каким образом, подружилась с этой женщиной и часто спускалась к ней под предлогом прорепетировать французский урок с Луиджи. Мать была очень недовольна этим, так как ее восстановили против Серджи старые девы Анджелини, которые делали вид, будто весьма расположены к семейству Серджи, а на самом деле ненавидели их, как эмигрировавших швейцарцев, и охотно говорили про них дурное. "Позволить, чтобы Адриана бывала в доме падшей женщины!" Строгость матери по отношению к Адриане удвоилась. Надо сказать, что Еуджения поощряла любовь Джулио к Адриане. Джулио часто приезжал по делам из Милана в Рим. Однажды, как раз когда он должен был приехать, моя сестра страшно торопилась сойти вниз. Мама запретила ей двигаться с места. Сестра стояла на своем. Мать ударила ее в споре; они сцепились; сестра укусила ее и помчалась вниз по лестнице. Но в тот момент, как она стучалась в дверь к Серджи, мама налетела на нее, и тут на площадке лестницы произошла ужасная сцена, которой я никогда не забуду. Адриану принесли домой полумертвой. Она заболела, с ней сделались судороги. Мама раскаялась и окружила ее всевозможными заботами; никогда еще она не была так нежна... Через несколько дней, еще не окончательно поправившись, Адриана убежала к Джулио... Впрочем, об этом я уже, кажется, рассказывала тебе.

Ипполита так увлеклась своим рассказом, что не замечала, какое впечатление производил он на Джиорджио, и спокойно продолжала прерванный обед.

- Почему ты так много пьешь сегодня? - спросила Ипполита, помолчав.

- Меня мучает жажда. А ты почему не пьешь? Стакан Ипполиты был пуст.

- Пей! - уговаривал Джиорджио, собираясь налить ей вина.

- Нет, - ответила она. - Я по обыкновению предпочитаю пить воду. Мне не нравится никакое вино, кроме шампанского... Помнишь, в Альбано какое разочарование появлялось на лице у доброго Панкрацио, когда пробка не выскакивала сама из бутылки и приходилось прибегать к штопору?

- В ящике, должно быть, осталось еще несколько бутылок. Я пойду поищу.

И Джиорджио вскочил с места.

- Нет, нет, я не хочу сегодня.

Она хотела удержать его, но видя, что он все-таки идет к лестнице, сказала.

- Я пойду с тобой.

Она весело и легко спустилась с ним в одну из нижних комнат, обращенную в кладовую.

Кандия прибежала со свечкой. Они порылись на дне ящика и нашли две бутылки с серебряными головками. Это были последние.

- Вот они! - воскликнула Ипполита, в которой уже начинала пробуждаться чувственность. - Вот они! Целых две?

Она подняла их к свету. Вино заблестело.

- Пойдем!

Выбегая со смехом из кладовой, она нечаянно толкнула Кандию в огромный живот и остановилась поглядеть на него.

- Да благословит тебя Господь! - сказала она. - Ты родишь колосса. Когда ты ждешь?

- Ах, синьора, с минуты на минуту, - ответила Кандия. - Может быть, даже сегодня ночью...

- Сегодня ночью?

- Я уже начинаю чувствовать схватки.

- Позови меня. Я хочу помочь тебе.

- Зачем ты будешь затруднять себя? Мама мне поможет; ведь она рожала двадцать два раза.

И невестка семидесятилетней женщины обозначила это число, четыре раза подняв и опустив руку с пятью растопыренными пальцами, а на пятый раз растопырив только указательный и большой пальцы.

- Двадцать два! - повторила она, улыбаясь и обнаруживая здоровые и блестящие зубы.

И, опустив взор на живот Ипполиты, она добавила:

- А ты не в ожидании?

Ипполита повернулась, бегом поднялась по лестнице, поставила бутылки на стол и несколько секунд стояла, запыхавшись точно ошеломленная. Затем она тряхнула головой.

- Погляди на Ортону!

Она протянула руку в сторону разукрашенного города, от которого, казалось, веяло весельем. Красноватый свет был разлит на вершине холма, как на кратере вулкана, и из этого света продолжали подниматься бесчисленные аэростаты, располагаясь на голубом небе широкими кругами и давая представление о блестящем храме, отражающемся в море.

- Откроем также коробку с восточными сластями, - сказала она, видя, что Джиорджио снимает с одной из бутылок металлическую головку.

Над столом, уставленным цветами, плодами и конфетами, кружились ночные бабочки. Пена шипучего вина обрызгала скатерть.

- За наше счастье! - пожелала она, протягивая свой бокал другу.

- За наше спокойствие! - пожелал он, протягивая свой. Они чокнулись так сильно, что оба бокала разбились и

светлое вино вылилось на стол, прямо на кучу чудных сочных персиков.

- Вот хорошо! Это хорошее предзнаменование! - радостно воскликнула Ипполита. Это маленькое происшествие развеселило ее больше, чем большой глоток шампанского.

Она дотронулась до морских персиков перед собою. Это были великолепные румяные плоды; казалось, что последняя утренняя заря увидела их зрелыми на ветке и нарумянила их. Оригинальная роса, казалось, оживляла их.

- Какая прелесть! - сказала Ипполита, беря сочный персик.

И, не очищая его, она с жадностью откусила кусок. Желтый сок, похожий на жидкий мед, потек из углов ее рта.

- Откуси ты теперь!

Она подала другу сочный плод тем же движением, как она подала ему кусок хлеба под дубом в сумерки в день своего приезда.

Это воспоминание проснулось в нем, и он почувствовал потребность поделиться им с Ипполитой.

- Помнишь, - сказал он, - помнишь, как ты в первый

день откусила кусок свежеиспеченного хлеба и предложила и мне теплый и влажный кусок? Помнишь? Каким вкусным он показался мне.

- Я все помню. Разве я могу забыть даже мельчайшую подробность того дня?

Она вспомнила дорожку, усыпанную цветами дрока, эту милую и наивную встречу, устроенную ей на пути со станции в обитель. Несколько минут она молча созерцала это внутреннее поэтическое видение.

- Дрок! - прошептала она, и в улыбке ее неожиданно выразилось сожаление.

- Помнишь? - сказала она. - Весь холм производил впечатление сплошной желтой мантии, а от запаха кружилась голова. Какое странное растение! Кто бы мог представить себе теперь при виде голых кустов, как они были красивы прежде.

Повсюду на прогулках они встречали эти кусты; длинные, острые вершины их были усеяны черными стручками, покрытыми беловатым пушком; в каждом стручке заключались семена и сидел зеленоватый червяк.

- Пей! - сказал Джиорджио, наливая в новые бокалы блестящее вино.

- За нашу будущую весну любви! - пожелала Ипполита и выпила все до последней капли.

Джиорджио сейчас же снова наполнил ее пустой бокал. Ипполита запустила пальцы в коробку со сластями и спросила:

- Хочешь янтарь или розу?

Это были восточные сласти, присланные им Адольфо Асторджи: тягучая масса цвета янтаря и розы, осыпанная фисташками и так сильно продушенная, что она казалась мясистым и насыщенным медом цветком.

- Где теперь Дон Жуан? - сказал Джиорджио, принимая сласти из рук Ипполиты с белыми от сахара пальцами.

В его сердце зашевелилась тоска по далеким островам, продушенным смолой и изливавшим, может быть, теперь ночную прелесть на ветер, надувавший большой парус.

Ипполита заметила в его словах сожаление.

- Разве ты предпочел бы быть теперь с другом на судне, а не здесь, наедине со мной? - спросила она.

- Ни там, ни здесь, а в ином месте! - ответил он, улыбаясь и шутливым тоном.

Он привстал и протянул губы подруге.

Она горячо поцеловала его липкими сахарными губами, не успев еще проглотить конфеты. Около них кружились бабочки,

- Что же ты не пьешь? - спросил он после поцелуя немного изменившимся голосом.

Она немедленно осушила бокал.

- Оно почти теплое, - сказала она, выпив. - Помнишь frappe у Даниели в Венеции? Ах, как я люблю, когда шампанское медленно-медленно спускается вниз!

Когда Ипполита говорила о том, что ей нравилось, ее голос звучал как-то мягко; губы складывались как-то странно при произнесении слов, в которых отражалась сильная чувственность. И каждое такое слово и движение причиняло Джиорджио острую боль. Ему казалось, что эта чувственность, которую он сам пробудил в ней, достигла теперь той степени, когда бесчисленные и сильные желания требуют быстрого удовлетворения. Ему казалось, что ей необходимо теперь постоянное присутствие мужчины и постоянное довольство. Она производила на него теперь впечатление женщины, неудержимо отдавшейся наслаждению во всех его видах, невзирая ни на какие унижения; когда его не будет или его любовь надоест ей, она должна была неизбежно принять самое щедрое и верное из предложений. Она могла бы поднять свою цену на небывалую высоту. Действительно, где можно было найти, даже на самых обширных рынках, более драгоценный предмет наслаждения? В ней сосредоточивались теперь все прелести и вся опытность женщины; она обладала именно той красотой, которая мимолетно поражает мужчин, волнует их до глубины существа и пробуждает в крови неудержимое желание; она обладала кошачьей грацией, тонким вкусом, уменьем одеваться и выбирать цвета и фасоны, гармонирующие с ее грацией; она научилась медленно произносить мягким и теплым, как ее бархатные глаза, голосом слова, которые пробуждают мечты и усыпляют заботы и огорчения; в ее организме таилась болезнь, которая иногда, казалось, пролизала таинственный свет на ее чувственность; иногда в ней проявлялись томность и слабость болезни, иногда же горячность и страстные порывы здорового организма; она была, одним словом, бесплодна. Итак, в ней соединялись все необходимые качества женщин, предназначенных властвовать над миром в силу своей нечистой красоты. Страстная любовь развила и усовершенствовала в ней эти качества. Теперь она достигла высшего развития своей мощи. Освободившись сразу от всех уз, какой путь избрала бы она для продления жизни? У Джиорджио больше не было сомнений; он прекрасно знал, какой это будет путь. Он все более укреплялся в уверенности, что его влияние на нее ограничивалось лишь воздействием на ее чувства и искусственным возбуждением некоторых сторон ума. Плотное плебейское основание осталось по-прежнему непроницаемым. Джиорджио считал, что именно это основание поможет Ипполите легко приспособиться к любовнику, не обладающему физическим и умственным благородством, одним словом, к обыкновенному любовнику. И наливая снова в пустой бокал ее любимое вино - вино, которое оживляет секретные ужины и современные тайные мелкие оргии, - он мысленно приписывал бесстыдные порывы страсти "бледной, жадной римлянке, усовершенствовавшейся в искусстве подчинять себе мужчин".

- Как у тебя дрожит рука! - заметила Ипполита, глядя на него.

- Да, правда, - сказал он, стараясь побороть волнение и казаться веселым. - Знаешь, у меня уже немного шумит в голове. А ты не пьешь! Ах, хитрушка!

Она засмеялась и выпила третий бокал, испытывая детскую радость при мысли, что опьянеет, и чувствуя, что ее сознание начинает затуманиваться. Вино уже действовало, и демон истерии начинал волновать ее.

- Погляди, как у меня загорели руки! - воскликнула она, засучивая выше локтей широкие белые рукава. - Ну, погляди на запястья.

Несмотря на то, что у нее была смуглая кожа с теплым, матовым золотистым оттенком, на запястьях она была необычайно нежна, бледна и значительно светлее. Вся верхняя часть рук сильно загорела, но снизу запястья остались бледными. И в этой нежной бледной коже ясно сквозили тонкие голубые жилки с фиолетовым оттенком.

Джиорджио много раз вспоминал слова Клеопатры послу из Италии! "Вот, целуй мои голубые жилы!"

- Целуй! - сказала Ипполита, подавая ему по очереди обе руки.

Он схватил одну из них и сделал вид, что хочет перерезать ее ножом.

- Режь, - ответила она презрительным тоном. - Я не пошевелюсь.

Джиорджио не сводил глаз с нежной голубой жилки; кожа в этом месте была так бела, что, казалось, принадлежала другому телу, телу блондинки. Эта особенность привлекла его и возбуждала в его уме трагически красивую картину.

- Это место у тебя уязвимо, - сказал он, улыбаясь. - Вот ясный знак. Ты умрешь от вскрытия вены. Дай мне другую руку.

Он положил рядом оба запястья и снова сделал вид, что хочет перерезать их одним ударом. В его уме встала полная картина: на мраморном пороге у двери, окутанной мраком, появляется умирающая женщина, протягивая голые руки со вскрытыми на запястьях жилами, из которых бьют два красных фонтана. Между этими красными фонтанами лицо медленно приобретает сверхъестественную бледность, глубоко впавшие глаза подергиваются бесконечной таинственностью, а на сжатых губах остановилось невысказанное слово. Вдруг потоки крови останавливаются, и бескровное тело рушится назад во мрак.

- Скажи мне свои мечты! - попросила Ипполита, видя, что Джиорджио задумался.

Он описал ей словами картину.

- Великолепно! - говорила она, любуясь этой картиной, как настоящей.

Она зажгла папиросу и выпустила изо рта волну дыма на лампу, около которой порхали ночные бабочки. Некоторое время она глядела, как трепещут их пестрые маленькие крылышки в волнующихся волнах дыма, затем повернулась в сторону освещенной Ортоны, встала и подняла взор на звезды.

- Какая теплая ночь! - сказала она, глубоко дыша. - Неужели тебе не жарко?

Она бросила папиросу, снова засучила рукава, затем подошла к Джиорджио и, неожиданно откинув его голову назад, стала медленно осыпать его лицо горячими поцелуями. Она с кошачьей грацией уцепилась и прижалась к нему и непонятным движением - настолько оно было ловко и незаметно - уселась у него на коленях; он почувствовал сквозь легкую одежду ее голое тело и запах кожи, сильный и в то же время нежный, который опьянял его в минуты наслаждения, как запах тубероз.

Он дрожал всем телом, как недавно в ее объятиях на пороге комнаты, окутанной мраком умирающих сумерек. Ипполита приняла эту дрожь за чувственное возбуждение, и ласки ее стали смелее.

- Нет, нет, встань, - прошептал он, отталкивая ее. - Здесь нас могут увидеть.

Ипполита встала. Она слегка шаталась; по-видимому, она немного опьянела, и дымка застилала ее глаза и мозг, затуманивая зрение и мысли.

- Какая жара! - сказала она, вздыхая и прикладывая ладони ко лбу и разгоряченным щекам. - Я просто готова раздеться...

- Должен ли я умереть один? - повторял про себя Джиорджио под влиянием одной неотвязной мысли. Чем позднее становилось, тем сильнее его толкало что-то на преступный поступок. Он слышал позади себя в спальне тиканье часов и ровные удары трепала на соседнем гумне, и этот двоякий мерный шум обострял в нем сознание времени и возбуждал в его душе какую-то тревогу и ужас.

- Погляди, какой фейерверк в Ортоне! - воскликнула Ипполита, указывая на праздничный город, освещавший небо. - Погляди-ка, сколько огней.

Бесчисленное множество ракет взвивалось в воздухе из одного места наподобие огромного золотого веера, который медленно рассыпался дождем искр, а среди этих искр роскошный веер снова раскрывался и снова рассыпался и так без конца; подвижное изображение отражалось в воде. Издали доносился глухой шум, точно от пальбы, прерывавшийся более резкими раскатами и взрывами разноцветных бомб в голубой выси. Город, порт и длинный мол являлись при каждом взрыве в новом фантастическом освещении.

Стоя у парапета, Ипполита любовалась зрелищем, приветствуя наиболее красивые картины радостными восклицаниями. Время от времени на ее белую фигуру падал отблеск пожара.

"Она возбуждена, почти опьянена и способна на какое угодно безумие, - думал Джиорджио, глядя на нее. - Я мог бы предложить ей прогулку, которая уже давно интересует ее, а именно: предложить ей перейти через туннель при свете факела. Я спустился бы к рыбакам за факелом, она подождала бы меня у мостика. Оттуда я повел бы ее к туннелю по знакомой тропинке и устроил бы так, чтобы поезд настиг нас взаперти... Неосторожность, несчастный случай..."

Ему казалось, что этот замысел не трудно привести в исполнение; он всплыл в его уме с такою ясностью, точно все время развивался с того дня, когда при виде блестящих рельс у него первый раз мелькнула эта неясная идея. "Она тоже должна умереть". Это решение все укреплялось в нем и становилось непоколебимым. Тиканье часов позади него возбуждало в его душе непреодолимую тревогу. Час прохода поезда должен быть близок. Может быть, у них оставалось только-только время спуститься вниз. Надо было действовать без замедления и сейчас же точно узнать час. Но Джиорджио казалось, что он не в состоянии встать со стула и что голос его задрожит, если он обратится с вопросом к ничего не подозревавшей Ипполите.

Он вскочил на ноги, услыша вдали знакомый шум поезда. "Слишком поздно!" Сердце его билось так сильно, что он готов был умереть от волнения при звуках приближавшегося грохота и свиста.

- Поезд! - сказала Ипполита, оборачиваясь. - Приди, посмотри!

Джиорджио подошел к парапету, Ипполита обвила его шею голой рукой и прижалась к его плечу.

- Он входит в туннель, - добавила она, когда шум изменился.

В ушах Джиорджио этот шум усиливался ужасным образом. Он видел, точно в галлюцинации, себя и возлюбленную под темным сводом, частое мелькание факелов во мраке, краткую борьбу на рельсах, падение их обоих и тела, раздавленные ужасной силой. Он чувствовал в то же время прикосновение живой и ласковой женщины, продолжавшей торжествовать над ним; к физическому отвращению перед этой варварской смертью примешивалось в его душе чувство отчаяния и злобы против той, которая, казалось, ускользала из его рук.

Наклонившись над парапетом, они глядели, как скорый зловещий поезд летел с грохотом и потрясал дом до самого основания, сообщая это сотрясение и им обоим.

- Мне всегда делается страшно ночью, когда он проходит и потрясает дом, - сказала Ипполита, крепче прижимаясь к другу. - Тебе тоже, не правда ли? Я несколько раз замечала, что ты дрожишь.

Он не слышал ее слов. Его душа была охвачена порывом такого бурного и мрачного волнения, какого он еще никогда не испытывал. Бессвязные образы и мысли кружились в его мозгу, а сердце терзалось болезненными уколами. Но один явственный образ царил над всеми остальными, постепенно затуманивая, вытесняя их. Что он делал в этот час пять лет тому назад? Он сидел у трупа и глядел на лицо, скрытое под черной повязкой, и на длинную и бледную руку...

Руки Ипполиты беспокойно дотрагивались до него, забирались ему в волосы, ласкали затылок. Он почувствовал на затылке и под ухом ее влажный присосавшийся рот. Он не мог сдержать инстинктивного движения, высвободился из ее объятий и отодвинулся от нее. Ипполита засмеялась бесстыдным, ироническим смехом, составлявшим для нее обычное явление каждый раз, когда она встречала отпор со стороны друга. И в ушах Джиорджио медленно зазвучали ее прежние слова: "Из боязни перед моими поцелуями".

Глухой шум, сливавшийся с отчетливыми раскатами, опять долетел до них из освещенного города. Снова начался фейерверк. Ипполита повернулась в сторону зрелища.

- Погляди! Кажется, будто вся Ортона горит.

Яркий красный свет разливался по небу и отражался в воде, и на фоне его вырисовывались контуры горевшего города. Ракеты, не переставая, взвивались в воздух с ярким блеском, бомбы разрывались с дивной красотой.

"Пройдет ли еще и эта ночь? - спрашивал себя Джиорджио. - Возобновится ли завтра жизнь? И до каких пор?" Сильное отвращение, похожее на тошноту, и почти дикая ненависть поднимались из глубины его существа при мысли, что ему предстояло еще и эту ночь лежать с Ипполитой на одной подушке, прислушиваться во время бессонницы к дыханию спящей, чувствовать запах и прикосновение ее разгоряченного тела, снова попасть во власть чувственности, терзаться под гнетом животной грусти, снова встретить день и томиться в обычной праздности мелкой обыденной жизни...

Яркий свет поразил его и привлек его взгляд к внешнему зрелищу. Огромная роза взвилась над разукрашенным городом и залила лунным светом на большое расстояние берег с цепью мелких, глубоких бухт и острых мысов. Мыс Моро Никкиоле, близкие и отдаленные скалы и даже Пенна-дель-Васто осветились на несколько секунд красивой вспышкой.

"Мыс!" - шепнул вдруг какой-то внутренний голос Джиорджио Ауриспа в тот момент, когда его взгляд упал на хорошо известное ему возвышение, украшенное корявыми оливковыми деревьями.

Мягкий свет потух. Далекий город замолк, продолжая светиться во тьме. Джиорджио опять услышал в тишине колебания маятника и мерные удары трепала. Но теперь он владел собой, чувствуя себя сильнее и трезвее.

- Почему бы нам не пройтись немного? - сказал он Ипполите чуть-чуть изменившимся голосом. - Почему бы нам не пойти куда-нибудь полежать на траве и подышать свежим воздухом? Смотри, сегодня светло, почти как в лунную ночь.

- Нет, нет, - ответила Ипполита капризно-своевольным тоном. - Останемся здесь.

- Ведь еще рано. Разве тебе уже хочется спать? Ты знаешь, что я не могу рано лечь, потому что не сплю и только мучаюсь. Я охотно прошелся бы немного. Полно, не ленись, пойдем. Ты можешь идти как есть, не переодеваясь.

- Нет, нет... Останемся здесь.

Она опять нежно и ласково обвила его шею голыми руками, желая отдаться ему.

- Останемся здесь. Приди полежать со мной на диване, - упрашивала она вкрадчивым голосом, стараясь его увлечь за собой. Чем больше он противился, тем сильнее становилось в ней чувственное желание. - Пойдем со мной.

Она была сильно возбуждена и прекрасна собою. Ее красота сияла, как факел. Длинное змеиное тело дрожало под легкой тканью. Большие темные глаза блестели, как в минуты высшего наслаждения. Она была воплощением сильного сладострастия, повторявшего: "Я всегда вызываю в тебе желание... Я сильнее твоего ума. Запах моей кожи может разрушить в тебе целый мир..."

- Нет, нет! - повторял Джиорджио, схватывая ее за руки почти с резкой решимостью, которую он был не в состоянии смягчить.

- Ах, ты не хочешь? - засмеялась Ипполита. Ей нравилась эта борьба; она была не способна теперь отказаться от своего каприза и уверена, что победит в борьбе.

Джиорджио спохватился. Чтобы увлечь ее в ловушку, он должен был представиться страстным, нежным и ласковым. Несомненно, что после этого ему удалось бы склонить ее погулять с ним ночью, отправиться на последнюю прогулку. Но он прекрасно понимал в то же время, что не должен ни в каком случае истратить в чувственном наслаждении той нервной энергии, на которую он должен был рассчитывать для будущего поступка.

- Ах, ты не хочешь? - повторила женщина, прижимаясь к нему и глядя ему прямо в глаза с каким-то сдержанным безумием.

Джиорджио позволил увлечь себя в комнату. Они упали, обнявшись, на диван.

Тогда вся кошачья блудливость неприятельницы вылилась на тело того, которого она считала уже побежденным. Она распустила волосы, расстегнула платье и стала метаться и дрожать, как куст с пахучими листьями, чтобы излить весь свой запах. Казалось, она знала, что должна обезоружить, разрядить, ослабить этого человека, чтобы помешать ему погубить ее.

Джиорджио понял, что все потеряно. С помощью усилия, основным импульсом которого была животная ярость, он высвободился из объятий Ипполиты, оттолкнул ужасное создание обратно на диван и с отвращением и с гневом до судорог удовлетворил сведенными руками ее отчаянное чувственное желание.

Она стонала и вырывалась из его рук.

- Довольно, довольно, оставь меня!

Но, несмотря на то, что отвращение душило Джиорджио, он не выпускал ее из рук, видя, как судороги сводят ее и слыша страшный шум, производимый в ее животе вздрагиванием бесплодного и больного органа. Вся грязная сторона жизни была открыта перед его глазами.

- Довольно, оставь меня!

И вдруг ее охватил порыв нервного, безумного смеха, зловещего, как смех сумасшедшей.

Джиорджио испугался и выпустил ее, продолжая глядеть с явным ужасом и думая: "Не сумасшествие ли это?"

Она смеялась и смеялась, извиваясь всем телом, закрывая лицо руками, кусая пальцы, сжимая бедра; она смеялась и смеялась без удержу, вздрагивая, точно от протяжных звучных рыданий.

Иногда она переставала смеяться на несколько секунд, потом ее охватывал новый порыв. Ничто не могло звучать более зловеще, чем этот безумный смех в ночной тишине.

- Не бойся, не бойся! - говорила она в промежутки спокойствия, глядя на испуганное и удивленное лицо друга. - Я сейчас успокоюсь. Ступай, уйди отсюда, прошу тебя!

Он вышел на балкон, точно во сне. Тем не менее, сознание его было поразительно трезво и ясно. Все, что он делал и чувствовал, казалось ему нереальным сном и в то же время имело глубокое значение, как аллегория. Он слышал еще за собой утихавший смех, сохранил в пальцах нечистое ощущение, видел над собой и вокруг себя красоту летней ночи и знал, что должно было совершиться.

Смех прекратился. Джиорджио опять услышал в тишине тиканье маятника и мерные удары трепала на соседнем гумне. Стон в доме стариков заставил его вздрогнуть. Это страдала роженица.

- Все должно совершиться, - подумал он и, повернувшись, без колебания вступил на порог комнаты.

Ипполита лежала на диване бледная, спокойная и с закрытыми глазами. Чувствуя приближение друга, она улыбнулась.

- Поди сюда. Сядь здесь, - прошептала она, слабо пошевелив рукой.

Джиорджио наклонился и увидел, что ее ресницы влажны от слез. Он сел поблизости и спросил:

- Ты плохо чувствуешь себя?

- Мне немного душно, - ответила она. - Я чувствую здесь какую-то тяжесть, которая то спускается, то поднимается...

Она указала на середину груди.

- В комнате душно, - сказал он. - Почему бы тебе не сделать усилия и встать прогуляться? Воздух оживит тебя. Сегодня чудная ночь. Вставай, пойдем!

Он встал и протянул ей руки. Она подала ему свои и позволила поднять себя. Встав на ноги, она тряхнула голового, чтобы откинуть назад распущенные волосы, затем наклонилась поискать на диване потерянные шпильки.

- Где они могут быть?

- Что ты ищешь?

- Мои шпильки.

- Оставь, ты завтра найдешь их.

- Но я не могу причесаться без них.

- Оставь волосы распущенными. Ты нравишься мне так. - Ипполита улыбнулась. Они вышли вместе на балкон. Она подняла глаза на звезды и вдохнула благоухание летней ночи.

- Видишь, какая ночь? - сказал Джиорджио хриплым, но нежным голосом.

- Треплют лен, - сказала Ипполита, прислушиваясь к неумолкавшему шуму.

- Сойдем вниз, - сказал Джиорджио. - Пройдемся немного, вон до тех оливковых деревьев.

Он не сводил глаз с ее губ.

- Нет, нет... Останемся здесь. Погляди, в каком я виде. - Она указывала на свой смятый костюм.

- Что же такого? Кто нас увидит? Теперь мы, наверно, не встретим ни души. Ты можешь смело идти в таком виде. Я тоже пойду как есть, без шляпы. Здешняя местность для нас - почти сад. Пойдем!

Ипполита секунду колебалась; но она чувствовала потребность подышать свежим воздухом и уйти из дома, где, казалось, звучал еще отголосок ее ужасного смеха.

- Пойдем, - согласилась она. Сердце Джиорджио чуть не перестало биться при этих словах.

Инстинктивное чувство заставило его вернуться к двери освещенной комнаты и окинуть ее прощальным взглядом, полным тоски. Вихрь воспоминаний с безумной силой закружился в его душе.

- Мы не будем тушить лампы? - спросил он, испытывая при звуках своего голоса неопределенное ощущение чего-то далекого и чужого.

- Да, - ответила Ипполита. Они сошли вниз.

Габриэле Д-Аннунцио - Торжество смерти. 6 часть., читать текст

См. также Габриэле Д-Аннунцио (Gabriele D'Annunzio) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Тото
Он был очень похож на медвежонка, убежавшего из какого-нибудь лесистог...

У смертного одра
Перевод с итальянского Е. О. Паукер. Тело старшины Биаджио Мила совсем...