СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Габриэле Д-Аннунцио
«Торжество смерти. 5 часть.»

"Торжество смерти. 5 часть."

Издали доносился неясный гул дикой толпы, из которой Джиорджио только что вышел; этот гул иногда возбуждал в его уме быстро исчезающее видение огромного мрачного пламени, в котором трагически мучились бесноватые. И среди этого неумолкающего шума он различал при каждом дуновении ветерка тихий шелест ветвей, защищавший его раздумье и сон Ипполиты. Ипполита спала с приоткрытым ртом и еле дышала; легкий пот увлажнял ее лоб. Ее бледные руки без перчаток были сложены в подол, и воображение Джиорджио рисовало в них "прядку вырванных волос". И вместе с этой прядкой мелькал в ярком свете солнца призрак эпилептика, который вдруг упал под портиком и выбивался из рук двух мужчин, хотевших силой открыть ему челюсти и вставить ключ в рот. Этот призрак то появлялся, то исчезал. Джиорджио казалось, что это сон спящей Ипполиты, который стал видимым для его глаз. "А вдруг она проснется сейчас и с нею вместе пробудится ее страшная болезнь? - думал Джиорджио, дрожа всем телом. - Может быть, призрак, рисуемый моим воображением, передан мне ею. Может быть, я вижу ее сон. Может быть, причиной сна служит начинающийся в ее организме беспорядок, который дойдет до припадка болезни. Ведь сон часто бывает предвестником проявления скрытой болезни". И он постарался глубже вникнуть в эти физиологические тайны жизни, которые он смутно понимал. На неясном фоне его органической чувствительности, освещенном пятью высшими чувствами, понемногу проявлялись еще другие добавочные чувства, открывая ему неведомый доселе мир. Может быть он мог найти в скрытой болезни Ипполиты какое-нибудь состояние, благодаря которому он мог бы сообщаться с ней каким-нибудь необычным способом.

Он пристально глядел на нее, как тот раз на постели в давно прошедший первый день ее приезда. На ее лице мелькали легкие тени от дрожавших веток. Он слышал непрерывный шум у церкви. Сердце его снова наполнилось грустью. Он почувствовал усталость, прислонился головой к стволу дерева и закрыл глаза, перестал думать.

Он уже дремал, как вдруг крик Ипполиты заставил его очнуться.

- Джиорджио!

На лице ее лежало выражение страха и растерянности, точно она не понимала, где она; яркий солнечный свет ослеплял ее, и она закрывала глаза руками.

- Боже мой, как больно!

Она жаловалась на боль в висках.

- Где мы? Ах, это был гадкий сон!

- Я не должен был привозить тебя сюда, - сказал Джиорджио с беспокойством. - Как я жалею, что привез тебя.

- У меня нет сил подняться. Помоги мне.

Он поднял ее за руки. Она зашаталась от головокружения и ухватилась за него.

- Что с тобой? Что ты чувствуешь? - закричал он изменившимся от страха голосом, испугавшись, как бы припадок не случился с ней здесь, в поле, вдали от всякой помощи. - Что с тобой? Что с тобой?

Он крепко прижал ее к своему сердцу, которое билось страшно сильно.

- Нет, нет, нет, - прошептала Ипполита, сразу поняв, чего он боится, и сильно бледнея. - Ничего... У меня немного кружится голова. Мне сделалось дурно от жары. Это пройдет...

Ее губы были бескровны. Она избегала глядеть в глаза другу. Джиорджио все еще не мог овладеть собой, и совесть мучила его за то, что он пробудил в ней страх перед болезнью и стыд за нее. Ему вспомнился один отрывок из ее письма. "Что, если такой припадок случится со мной, когда ты держишь меня в своих объятиях? Нет, нет, я не могу больше видеть тебя!"

- Прошло, - сказала она тихим голосом. - Мне уже много лучше, только хочется пить. Где бы тут можно напиться?

- Там около церкви, под навесами, - ответил Джиорджио.

Она с живостью отрицательно закачала головой.

- Я пойду, а ты подождешь меня здесь.

Но она упорно стояла на своем.

- Пошлем Кола. Он должен быть где-нибудь поблизости. Я сейчас позову его.

- Да, позови, но пойдем все-таки в Казальбордино. Там мы и напьемся. Я могу дойти до станции. Идем.

Она оперлась на руку Джиорджио. Они поднялись из оврага и, добравшись до верху, увидели запруженную народом равнину, белые навесы, красное здание церкви. Под оливковыми деревьями по-прежнему неподвижно стояли скучные вьючные животные. Поблизости, на том самом месте, куда они укрылись недавно, сидела какая-то старуха. На вид ей было лет сто; она тоже сидела неподвижно со сложенными на коленях руками. Из-под юбки торчали ее худые голени. Седые волосы падали на ее восковые щеки; у рта не было губ, и он напоминал глубокую морщину. Глаза были навсегда закрыты красными веками. Вся ее внешность носила отпечаток долгих страданий.

- Не умерла ли она? - спросила Ипполита тихим голосом, останавливаясь под влиянием страха и уважения.

Старуха не шевелилась, от ее одинокой старости веяло чем-то величественным, ужасным и сверхъестественным, а двойной ствол сухого оливкового дерева, казалось, был расщеплен небесной молнией и напоминал надгробный камень. Если даже в ней остались еще искры жизни, то, несомненно, ее глаза больше не видели, уши больше не слышали, и все ее чувства заглохли. Тем не менее она выглядела как свидетельница, проникновенно глядящая в лицо вечности.

"Смерть не так загадочна, как этот остаток жизни в человеческой развалине!" - подумал Джиорджио, и в его уме возник неясный образ. Из одного древнего мира. - Почему ты не разбудишь столетней Матери, которая спит на пороге смерти? Во сне ее заключается важнейшая наука. Почему ты не расспрашиваешь мудрой Матери земли? - Неясные слова, отрывки из далеких эпопей пробуждались в его памяти; смутные контуры символов, колеблясь, окружали его.

- Пойдем, Джиорджио, - сказала Ипполита, слегка дергая его после тяжелого молчания.

- Как все здесь печально! В ее голосе звучала усталость, и глаза глядели мрачно.

Джиорджио прочел в них невыразимо тяжелое чувство и не решался утешать ее из боязни, что она увидит в его словах страх перед ужасной угрозой, висевшей над нею с того самого момента, как на ее глазах эпилептик грохнулся на землю среди толпы.

Но после нескольких шагов она снова остановилась, точно ее угнетало горе, которое она не могла подавить, точно ее душили рыдания, которые не могли разразиться. Она с растерянным видом поглядела на друга, огляделась кругом.

- Боже мой, Боже мой, как тяжело!

Это была чисто физическая тяжесть, поднимавшаяся из глубины ее существа, как что-то плотное и грузное, невыносимо давившее ее. Ей хотелось опуститься на землю, как под непосильной ношей, чтобы больше не вставать; хотелось лишиться сознания, стать инертной массой, выдохнуть из себя жизнь.

- Скажи мне, скажи, что я должен сделать? Скажи, чем я могу помочь тебе? - говорил Джиорджио прерывающимся голосом, держа ее за руки, охваченный паническим страхом.

Может быть, эта тяжесть была признаком ее болезни?

В течение нескольких секунд она стояла неподвижно с немного расширенными глазами, но вдруг вздрогнула от крика богомольцев, посылавших храму последнее приветствие перед уходом.

- Веди меня куда-нибудь. Может, в Казальбордино есть гостиница... Где может быть Кола?

Джиорджио пристальным взглядом искал старика.

- Может быть, он ищет нас в толпе, - сказал он, - или отправился в Казальбордино, думая найти нас там...

- Тогда пойдем без него. Я вижу отсюда экипажи.

- Пойдем, если хочешь, только опирайся сильнее на меня.

Они направились к дороге, белевшей с одной стороны Равнины. Окружающий шум, казалось, подгонял их вперед. Труба жонглера издавала резкие звуки сзади них. Ровный напев гимна царил над всеми другими звуками и своей непрерывностью действовал на нервы.

Да здравствует Мария!

Мария да здравствует!

Какой-то нищий появился, точно выросший из-под земли, и протянул руку.

- Милостыню, ради Божьей Матери!

Это был молодой парень с повязанной красным платком головой: кончик его платка покрывал один глаз. Он приподнял этот кончик и обнаружил свой огромный, вспухший, как мешок, гноящийся глаз с мигающим верхним веком. Вид этого глаза вызывал глубокое отвращение.

- Милостыню, ради Божьей Матери!

Джиорджио подал ему милостыню, и он покрыл свое уродство. Но немного дальше полнокровный великан без руки скинул с плеча рубашку, чтобы показать свой неровный и красноватый шрам, оставшийся после ампутации.

- Укус! Лошадь укусила! Глядите! Глядите!

И он бросился в полураздетом виде на колени и стал целовать землю, крича резким голосом:

- Сжальтесь надо мной!

Другой нищий, калека, лежал под деревом на ложе из мешка, шкуры козы, пустой жестянки из-под керосина и крупных камней. Он был покрыт грязной простыней, из-под которой высовывались его волосатые, запачканные сухой грязью ноги, и яростно отмахивался искривленной, как корень дерева, рукой от назойливых мух, круживших вокруг него целым роем.

- Милостыню, милостыню! Подайте милостыню! Божья Матерь наградит вас! Подайте милостыню!

Увидя, что еще несколько нищих бегут к ним, Ипполита ускорила шаги, а Джиорджио жестами подозвал ближайший экипаж. Когда они уселись, Ипполита воскликнула со вздохом облегчения:

- Наконец-то!

- В Казальбордино есть гостиница? - спросил Джиорджио у кучера.

- Да, есть, синьор.

- Сколько туда езды?

- Меньше получаса, синьор.

- Ступай.

Он взял руки Ипполиты и постарался развеселить ее.

- Ну, оживись! Возьмем комнату и отдохнем. Мы ничего не будем тогда слышать и чувствовать. Я тоже изнемогаю от усталости и как-то отупел.

- Может быть, ты и голодна немного? - продолжал он, улыбаясь.

Она ответила на его улыбку. Он сказал, вспомнив старую гостиницу Людовика Тоньи:

- Нам будет так же хорошо, как в Альбано. Помнишь? Ему показалось, что она понемногу оживляется, и он постарался навести ее на радостные, бодрые мысли.

- А что поделывает теперь Панкрацио? О, если бы у меня был теперь апельсин! Помнишь? Я не знаю, что бы я дал теперь за один апельсин. Тебе очень хочется пить? Тебе нехорошо?

- Нет, мне лучше. Только мне не верится, что эта пытка кончилась. Боже мой! Я никогда не забуду этого дня, никогда, никогда.

- Бедная моя!

Он нежно поцеловал ее руки. Затем, указывая на поля вдоль дороги, воскликнул:

- Погляди, какой хороший урожай! Очистим наши впечатления, гляди на поля.

По всем направлениям расстилались богатые поля, уже вполне созревшие; бесчисленные, высокие и пышные колосья отливали золотом и ярко блестели на солнце, и их чистое дыхание под безоблачным небесным сводом действовало живительно на два опечаленных и усталых сердца.

- Какой яркий свет! - сказала Ипполита, опуская свои длинные ресницы.

- Закрой занавески...

Она улыбнулась. Ее печаль, по-видимому, рассеялась.

Ряд экипажей, направляющихся к церкви, попался им навстречу и поднял целые столбы удушливой пыли. На несколько минут дорога, изгороди, поля, все окружающее исчезло в этой белой пыли.

- Милостыню ради Божьей Матери! Подайте, подайте!

- Подайте ради Чудотворной Девы!

- Милостыню бедному созданию Божьему!

- Подайте, подайте!

- Дайте милостыню!

- Дайте кусок хлеба!

- Подайте Христа ради!

Один, два, три, четыре, пять голосов невидимых созданий раздались в пыли - и хриплых, и робких, и сердитых, и рыдающих, самых разнообразных и режущих ухо.

- Подайте милостыню!

- Подайте, подайте!

- Остановитесь! Остановитесь!

- Подайте ради Пресвятейшей Чудотворной Марии!

- Милостыню, милостыню!

- Остановитесь!

В пыли стала вырисовываться группа калек. Один безрукий нищий махал в воздухе окровавленными обрубками, по-видимому, еще не совсем зажившими. У другого ладони рук были снабжены кожаными кругами, на которых он с трудом перетаскивал свою инертную тушу. У третьего на груди болтался огромный, морщинистый фиолетовый зоб. У четвертого был нарост на губе; казалось, будто он держит в зубах кусок сырой печенки. У пятого все лицо было изъедено какой-то болезнью, и ноздри, и нижняя челюсть были обнажены. Остальные наперерыв выставляли свои уродства, делая угрожающие жесты, точно хотели добиться признания своих прав.

- Остановитесь, остановитесь!

- Подайте милостыню!

- Глядите, глядите, глядите!

- Мне, мне!

- Дайте ради Христа!

- Подайте милостыню!

- Мне, мне!

Это было целое нападение, какое-то настойчивое насилие. Видно было, что они твердо решились требовать несчастные гроши, хотя бы пришлось для этого уцепиться за колеса и ухватиться за ноги лошадей.

- Остановитесь, остановитесь!

Джиорджио искал в своих карманах медные монеты, чтобы бросить их нищим. Ипполита сидела, крепко прижавшись к нему; отвращение сдавливало ей горло; она была не в состоянии дальше сдерживать фантастический страх, охвативший ее при ярком свете солнца в этой незнакомой стране, кишащей такой темной и отвратительной жизнью.

- Остановитесь, остановитесь!

- Подайте милостыню!

- Мне, мне!

Но кучер рассердился в конце концов и, выпрямившись на козлах, стал изо всей силы хлестать нищих, сопровождая каждый удар хлыста ругательствами. Веревка со свистом извивалась в воздухе, как змея. Нищие кричали под ее ударами, но все-таки не отступали. Каждый требовал своей доли.

- Мне, мне!

Джиорджио бросил нищим пригоршню монет, и пыль покрыла этих чудовищ, заглушая их проклятия. Человек без кистей рук и человек с разбитыми ногами некоторое время пробовали следовать за экипажем, но остановились под угрозой кнута.

- Не бойся, синьора, - сказал кучер. - Обещаю тебе, что больше никто не подойдет к нам.

Но другие голоса стали выть и стонать, призывая Пресвятую Деву и Иисуса Христа, крича о своих уродствах и язвах, рассказывая о болезнях и несчастьях. Кроме первой группы мошенников, целая армия оборванцев вытянулась в два ряда с обеих сторон дороги до самого города.

- Боже мой, Боже мой, какая несчастная страна! - прошептала Ипполита в изнеможении, чувствуя, что теряет сознание. - Уедем отсюда! Уедем отсюда! Вернемся назад. Пожалуйста, Джиорджио, вернемся назад.

Действительно, ничто - ни фанатичный народ, кружившийся в вихре безумия вокруг церкви, ни отчаянные крики людей, напоминавшие вопли погибавших в огне или в кораблекрушении, или в кровавой распре, ни безжизненные и окровавленные тела стариков, сваленные в кучи вдоль стен, увешанных восковыми предметами, ни женщины, которые судорожно ползли к алтарю, разрывая язык о камень, ни оглушительный шум пестрой толпы, сливавшийся в один страдальческий крик, - ничто не могло сравниться с отвратительным зрелищем этого пыльного склона ослепительной белизны, на котором все эти чудовища, эти отбросы жалкой расы, напоминавшие самых отвратительных животных, выставляли напоказ свои уродства из-под лохмотьев и кричали о них.

Это было бесчисленное племя, расположившееся в овраге и на опушке леса со своими семействами, потомством, родством и хозяйством. Среди них были полуголые женщины с разбитыми ногами и худые, зеленые, как ящерицы, дети с хищным взором, угрюмые и молчаливые, с укоренившейся в крови наследственной болезнью. У каждой группы был свой урод: безрукий, калека, горбатый, слепой, эпилептик, прокаженный; у каждой группы была своя собственность в виде какого-нибудь уродства, которое она эксплуатировала. По ее наущениям урод отделялся от своей группы, жестикулировал и просил на общую пользу, стоя на пыльной дороге.

- Подайте милостыню, если хотите милости от Божьей Матери! Дайте милостыню! Поглядите на мою жизнь! Поглядите на мою жизнь!

Какой-то одноногий человек, смуглый и плосконосый, как мулат, с пышной, как у льва, гривой, набирал в кудри пыль и тряс головой, окружая себя целым облаком пыли. Одна женщина неопределенного возраста, страдающая грыжей и потерявшая человеческий облик, поднимала свой передник, обнажая страшную желтоватую грыжу, похожую на мешок сала. Прокаженный сидел на земле, указывая на свою распухшую ногу, напоминающую ствол дуба, покрытую бородавками и желтыми корками, местами совсем почерневшую и таких огромных размеров, что нельзя было подумать, что она действительно принадлежит ему. Один слепой стоял в экстазе на коленях, с поднятыми к небу ладонями рук, а под его высоким лбом виднелись две маленькие кровавые дырки. Новые и новые калеки были повсюду, куда только ни проникал взор. Весь склон был усеян ими. Их крики звучали на тысячу ладов. Расстилающаяся вокруг них даль, безоблачное и безмолвное небо, ослепительный отблеск залитой солнечным светом дороги, неподвижная растительность, одним словом, вся окружающая обстановка придавала этой картине еще более трагический характер, напоминая библейский путь отчаяния, ведущий к воротам проклятого города.

- Уедем отсюда! Вернемся назад! Пожалуйста, Джиорджио, вернемся назад, - повторяла Ипполита с дрожью в голосе. Ее преследовала суеверная мысль о божественном наказании, и она боялась увидеть еще более ужасное зрелище под огненным небом.

- Но куда же мы поедем? Куда же?

- Все равно куда. Поедем туда, назад к морю. Подождем там час отъезда... Прошу тебя!

Голод, жажда и жара увеличивали еще более их тяжелое нравственное состояние.

- Видишь, видишь? - закричала она вне себя, точно ей мерещилось сверхъестественное видение. - Видишь, этому никогда не будет конца.

В ярком, ослепительном свете солнца шла им навстречу толпа мужчин и женщин в лохмотьях во главе с каким-то вожаком, который кричал, держа в руках медное блюдо. Эти мужчины и женщины несли на плечах носилки с сенником, на которых лежала больная с мертвенно-бледным лицом - исхудавшее и желтое создание с голыми ногами и забинтованным, как у мумии, телом. Смуглый и гибкий вожак с безумными глазами указывал на умирающую и громко рассказывал, как она много лет страдала кровотечением и на заре этого самого дня Богородица чудесным образом исцелила ее. И потрясая в воздухе медным блюдом, на котором звенело несколько монет, он просил для нее милостыню, чтобы, исцелившись от своей болезни, она могла окончательно поправиться и окрепнуть.

- Божья Матерь свершила чудо! Чудо! Чудо! Подайте милостыню! Ради Пресвятейшей Марии подайте милостыню!

Мужчины и женщины единодушно рыдали и плакали. Больная слегка поднимала костлявые руки, шевеля пальцами, точно она хотела взять что-то; ее голые ноги, такие же желтые, как руки и лицо, с блестящими щиколотками были совершенно неподвижны. И эта группа подвигалась все ближе и ближе в ярком, ослепительном свете солнца...

- Вернись назад! Вернись назад! - закричал Джиорджио кучеру. - Поверни экипаж и поезжай скорее!

- Но мы уже приехали, синьор. Чего ты боишься?

- Вернись назад.

Голос Джиорджио звучал так внушительно, что кучер повернул лошадей среди оглушительных криков.

- Поезжай скорее! Поезжай скорее!

Езда с горы напоминала бегство среди густых облаков пыли, прорезываемых время от времени хриплыми рычаньями.

- Куда мы поедем, синьор? - спросил кучер, наклоняясь к седокам.

- Вниз, вниз, к морю. Поезжай скорее.

Ипполита была почти в бессознательном состоянии. Джиорджио поддерживал ее, стараясь облегчить тяжелое состояние. Он только смутно понимал то, что происходило вокруг. Реальные и фантастические призраки кружились в его уме, вызывая галлюцинации. В его ушах звучал непрерывный шум, мешавший ему различать отдельные звуки. Сердце его сжималось от тревожной тоски, точно от кошмара: это было тревожное стремление выйти из области этих отвратительных зрелищ, тревожное желание вернуться к своему прежнему состоянию, почувствовать на своей груди полное жизни, любимое создание и увидеть его нежную улыбку.

Да здравствует Мария!

И опять до его слуха донеслись звуки гимна, и слева показался дом Божьей Матери в кишащей массе народа - красное здание, залитое огненными лучами, высящееся над мирскими холщевыми навесами и сияющее чудовищной силой.

Да здравствует Мария!

Мария да здравствует!

Звуки затихли, и церковь исчезла за поворотом дороги. Внезапно свежее дыхание пробежало по волнующимся нивам, и широкая голубая полоса появилась на горизонте.

- Вот и море! Вот и море! - воскликнул Джиорджио таким голосом, точно они были спасены от опасности.

И сердце наполнилось радостью.

- Ободрись, дорогая! Погляди на море!

V. Tempus destruendi

1

Стол был накрыт на террасе. Светлый фарфор, голубой хрусталь и красные цветы гвоздики придавали ему веселый вид. Стоячая лампа освещала террасу золотистым светом, привлекая ночных бабочек, летавших в прохладе летнего вечера.

- Погляди, погляди, Джиорджио! Это настоящая адская бабочка, у нее глаза, как у демона. Видишь, как они блестят?

Ипполита указывала на одну бабочку странного вида, крупнее всех остальных, покрытую густым рыжим пушком, с глазами навыкат, сверкавшими на свету, как два рубина.

- Она сядет сейчас на тебя! Она сядет сейчас на тебя! Спасайся!

Она весело смеялась над инстинктивным беспокойством, которое Джиорджио не умел скрыть, когда бабочка касалась его крыльями.

- Мне хочется непременно поймать ее! - воскликнула она детски капризным тоном, стараясь схватить адскую бабочку, порхавшую вокруг лампы.

Но ее усилия были тщетны. Она опрокинула стакан, рассылала фрукты на скатерти и чуть не разбила абажур у лампы.

- Старайся, старайся, - сказал Джиорджио, подзадоривая ее. - Все равно тебе не удастся поймать ее.

- Нет удастся, - ответила упрямица, глядя ему в глаза. - Хочешь держать пари?

- На что?

- На что хочешь.

- Хорошо: a discretion?

- A discretion.

Мягкий свет лампы освещал ее богатый и теплый румянец, идеальный румянец, "состоящий из бледного янтаря, матового золота и начавшей отцветать розы", в котором, по мнению Джиорджио, заключалась вся загадочная красота венецианки, переселившейся в прекрасное королевство Кипра.

В волосах Ипполиты был приколот красный цветок гвоздики, яркий, как страстное желание. Ее оттененные ресницами глаза блестели, как озера, окруженные плакучими ивами в часы сумерек.

В таком виде Ипполита была обворожительна и являлась нежным и сильным предметом наслаждения, страстным и великолепным животным, предназначенным для того, чтобы украшать обеденный стол или постель и вызывать двусмысленные картины эстетического сладострастия. Животный элемент выступал резче в этом освещении: она была весела, резва, гибка, стройна и жестока.

"Как она меняется у меня на глазах, - думал Джиорджио, глядя на нее с острым любопытством. - Мое желание и ум рисуют ее облик. В таком виде, как она постоянно представляется мне, она только продукт моего неусыпного воображения. Она вообще существует только во мне самом, а внешность ее изменчива, как сон больного человека. Gravis dum suavis. Когда я дал ей этой прозвище? - Он не мог хорошенько припомнить, когда дал ей это идеально благородное прозвище, целуя ее в лоб. Подобное экзальтированное состояние казалось ему теперь немыслимым. Он смутно припоминал некоторые сказанные ею слова, и ему казалось, что они выражали глубокий ум. - Кто говорил в ней тогда, как не мой ум? Я гордился тем, что доставил своей печальной душе созерцание этих выразительных губ, которые могут так редкостно красиво изливать свою печаль".

Он взглянул на ее губы. Они были довольно грациозно сжаты вследствие напряженного внимания Ипполиты, старавшейся воспользоваться удачным моментом, чтобы поймать ночную бабочку.

Она действовала теперь крайне осторожно и хитро, желая быстрым жестом зажать в руке крылатую добычу, неустанно кружившуюся вокруг лампы. Ипполита хмурила брови и напрягалась, как лук, чтобы быть готовой броситься на бабочку. Она бросалась уже два или три раза, но все было бесполезно. Бабочка не давалась ей в руки.

- Сдавайся, - сказал Джиорджио, - я буду умерен в требованиях.

- Нет.

- Сдавайся.

- Нет. Плохо тебе будет, если я поймаю ее.

И она с дрожащим терпением продолжала охоту.

- Она улетела! - воскликнул Джиорджио, потеряв из виду воздушную поклонницу пламени. - Она спаслась.

Ипполита выпрямилась с искренней досадой, желая во что бы то ни стало выиграть пари, и стала внимательным взглядом искать беглянку.

- Вот она! - воскликнула Ипполита торжествующим тоном. - Вот она на стене! Видишь?

Но она сейчас же спохватилась и понизила голос.

- Не шевелись, - прошептала она, обращаясь к другу.

Бабочка неподвижно сидела на освещенной стене, напоминая маленькое темное пятно. Ипполита в высшей степени осторожно подкрадывалась к ней, и тень от ее стройного гибкого тела вырисовывалась на белой стене. Ее рука поднялась и быстрым движением схватила бабочку.

- Готова! Она у меня в кулаке.

Ею овладела детская веселость.

- А что я теперь сделаю с тобой? Я посажу ее тебе за воротник. Ты теперь тоже в моей власти.

Она делала вид, что собирается привести свою угрозу в исполнение, как в тот день, когда они бежали вниз по холму.

Джиорджио смеялся; ее веселость пробуждала в нем остатки молодости.

- Ну, сядь теперь, - попросил он, - и ешь спокойно свои фрукты.

- Подожди, подожди.

- Что ты хочешь сделать?

- Подожди.

Она вынула из волос шпильку, которой был приколот цветок гвоздики, и зажала ее между губами. Затем она тихонько открыла кулак, взяла бабочку за крылья и приготовилась проткнуть ее.

- Какая жестокость! - воскликнул Джиорджио. - Как ты жестока!

Она улыбнулась, продолжая делать свое дело, а маленькая жертва хлопала ослабевшими крыльями.

- Как ты жестока! - повторил Джиорджио более тихим, но более глубоким тоном, замечая на лице Ипполиты смешанное выражение удовольствия и отвращения. По-видимому, ей нравилось колоть и искусственно возбуждать свою чувствительность.

Джиорджио казалось, что она уже прежде несколько раз проявляла болезненную склонность к подобному раздражению своей чувствительности. Агония ребенка на гумне, слезы и кровь богомольцев в церкви вызывали в ней не только чувство чистого сострадания. Он помнил так же, как она ускоряла шаги в сторону группы любопытных, наклонившихся над парапетом в Пинчио, и хотела непременно увидеть следы крови самоубийцы на тротуаре.

"Жестокость кроется в основе ее любви, - подумал он. - В ней есть какая-то разрушительная сила, которая проявляется тем резче, чем сильнее ее охватывает порыв страсти". Несколько раз ее лицо напоминало ему голову Медузы, когда он лежал бессильный после порыва страсти или не помня себя в пылу любви и глядел на нее полуоткрытыми глазами.

- Погляди! - сказала она, показывая ему проткнутую бабочку, которая еще шевелила крыльями. - Погляди, как блестят ее глаза.

И она вертела бабочку на все лады перед лампой, точно это был драгоценный камень, который она заставляла играть.

- Это красивая брошь! - добавила она и легким движением воткнула ее себе в волосы. - А ты все думаешь, думаешь и думаешь, - продолжала она, пристально глядя Джиорджио в глаза. - Но о чем же ты думаешь? Прежде ты говорил, по крайней мере, и, может быть, даже слишком много. А теперь ты все молчишь с таинственным видом заговорщика... Ты имеешь что-нибудь против меня? Говори, если даже ты будешь причинять мне этим горе.

Ее голос вдруг изменился - в нем звучали нетерпение и упрек. Она заметила опять, что ее друг был не только вдумчивым и одиноким зрителем, но и внимательным и, может быть, враждебным наблюдателем.

- Говори же! Лучше прежние дурные слова, чем это загадочное молчание. Что с тобой? Ты недоволен своим пребыванием здесь? Ты несчастен? Мое постоянное присутствие утомляет тебя? Ты обманулся во мне?

Это неожиданное нападение рассердило его, но он сдержал свой гнев и даже постарался улыбнуться.

- Почему ты ставишь мне эти странные вопросы? - сказал он спокойным тоном. - Разве тебе надоедает видеть меня постоянно в раздумье? Я как всегда думаю о тебе и о том, что касается тебя.

И из боязни, что она почувствует тень иронии в его словах, он сейчас же добавил с нежной улыбкой:

- Ты обогащаешь мой ум. Моя внутренняя жизнь так полна в твоем присутствии, что мне неприятно слышать звук собственного голоса.

Эти неестественные слова, ставившие ее на высокий пьедестал духовного творчества и делавшие создательницей возвышенной жизни, успокоили Ипполиту. Лицо ее приняло серьезное выражение, а ночная бабочка в ее волосах с непрерывной быстротой продолжала хлопать крылышками.

- Оставь меня молчать без всяких подозрений, - продолжал он, понимая перемену, уже совершенную его искусственными словами в женской душе, которую ослепляла и экзальтировала идеальная любовь. - Оставь меня молчать. Разве ты хочешь, чтобы я говорил, когда ты видишь, что я умираю под твоими излюбленными ласками? Знай же, что не только твои губы вызывают во мне ощущения, которые превосходят все границы. Ты сама постоянно вызываешь во мне и порывы чувства, и порывы мысли. Ты совершенно не в состоянии представить себе, какой вихрь поднимает в моем мозгу какая-нибудь одна твоя поза и какие видения вызывает во мне самый незначительный из твоих жестов. Когда ты движешься и говоришь, я присутствую при целом ряде чудесных явлений. Иногда ты как бы возбуждаешь во мне воспоминание о жизни, которой я никогда не жил. Глубокий мрак внезапно освещается, и я сохраняю о нем воспоминание, как о неожиданной победе. Что представляют для меня тогда хлеб, вино, фрукты, все эти материальные предметы, которые действуют на мои чувства? Какое значение имеют тогда самые отправления моих органов, внешние проявления моего физического существования? Мне без малого кажется, что когда я говорю, звук моего голоса не долетает до той глубины, в которой я живу. Мне чудится, что я должен оставаться неподвижным и немым, чтобы не разрушать своих видений, когда ты проходишь, постоянно преображаясь, через миры, которые ты сама открыла...

Он говорил медленно, не отрывая глаз от Ипполиты, словно на него действовало магически ее необычайно светящееся лицо, обрамленное темными волосами, казавшимися еще темнее во мраке ночи, и среди них умирающее создание, не перестававшее хлопать крылышками. Ее лицо, которое было так близко и в то же время неосязаемо, разбросанные на столе предметы, ярко-красные цветы на высоких стебельках, легкие крылатые создания, кружившиеся вокруг источника света, величественная тишина и спокойствие звезд, музыкальное дыхание моря, одним словом, все его впечатления казались ему сном. Его собственное "я" и собственный голос были нереальны. Смена мыслей и слов происходила в нем каким-то легким и непонятным образом. Как в лунную ночь при виде сверхъестественного виноградника, так и теперь сущность его жизни и жизни всех предметов была окутана дымкой сна.

2

Джиорджио, еще полураздетый после купания, глядел из палатки, разбитой на берегу моря, на Ипполиту, закутанную в белый купальный халат и оставшуюся постоять на берегу моря на самом солнцепеке. Время от времени глаза Джиорджио почти болезненно щурились. Яркий полуденный свет вызывал в нем новое смешанное чувство физического недомогания и какого-то непонятного страха. Это были самые ужасные часы дня, - часы яркого света и полной тишины, говорившие о пустоте жизни. Джиорджио понимал языческое суеверие - священный страх перед летней полуденной жарой на берегу моря, обитаемом коварным и тайным богом. В основе этого неясного страха лежало что-то похожее на тревожное ожидание неожиданного и внезапного видения. Он казался себе самому по-детски слабым и дрожащим, словно совсем упал духом после какой-то неудавшейся попытки. Погружаясь в морские волны, подставляя лоб ярким лучам солнца, проплывая короткое расстояние, упражняясь в своем любимом занятии, он чувствовал явные признаки упадка сил, начинающегося отцвета молодости - разрушительной работы-неприятельницы; он чувствовал, что железный круг еще более сжался вокруг его жизнеспособности и отнял еще одну зону для инертности и бессилия. И чем больше он глядел на женскую фигуру, залитую светом солнца, тем глубже становилось это чувство мускульной слабости.

Ипполита распустила по плечам волосы, чтобы дать им обсохнуть. Склеенные водой прядки были так темны, что отливали лиловым оттенком. Ее стройное тело, закутанное в халат, вырисовывалось наполовину на серо-зеленом фоне неба и наполовину на голубом небосклоне. Профиль ее наклоненного лица еле виднелся из-под распущенных волос. Она была занята своей любимой забавой: ставила голые ноги на раскаленные камни и держала их так, пока возможно было терпеть жар, а затем погружала их в тепловатую воду, ласкавшую каменистый берег. Это двойное ощущение, казалось, доставляло ей бесконечное удовольствие, доходившее до самозабвения. Она укреплялась и закалялась в общении со здоровыми и свободными вещами, пропитываясь морской солью и солнечными лучами. Как могла она быть одновременно такой больной и такой крепкой? Как могло столько противоречий уживаться в ее существе и как могла ее внешность столько раз меняться в один день, в один час? Угрюмая и печальная женщина с ужасной болезнью; жадная на ласки любовница, страстный и судорожный пыл которой иногда напоминал предсмертную агонию и внушал Джиорджио страх, - это самое создание стояло на берегу моря и могло воспринимать своими органами чувств естественную прелесть окружающего мира, напоминая древнюю красавицу, наклонившуюся над гармоничным зеркалом воды.

Физическое превосходство Ипполиты было очевидно для Джиорджио и не только причиняло ему огорчение, но и вызывало в нем зависть. К ощущению слабости примешивалась ненависть, а ум его работал все энергичнее и склонялся к мести.

Голые ноги Ипполиты, которые она то грела на камнях, то освежала в воде, не были красивы; пальцы ног были даже искривлены, и вообще это были плебейские ноги, носившие явный отпечаток неблагородной расы. Джиорджио внимательно глядел на них с крайней проницательностью, точно подробности их формы должны были открыть ему какой-то секрет. "Сколько нечистых элементов кроется в ее крови! - думал он. - Она унаследовала все неразрушимые инстинкты своей расы, способные развиваться, несмотря ни на какие препятствия. Я не в состоянии очистить ее. Я могу только противопоставить ее реальной личности меняющиеся фигуры моих мечтаний, а она может только доставлять для моего одинокого опьянения свои необходимые для этого органы". Но в то время как он мысленно низводил женщину на ступень простого повода для игры воображения и не признавал никакой ценности за ее осязаемыми формами, он чувствовал, что связан именно с реальными качествами ее тела - не только с тем, что в ней было наиболее красивого, но и с тем, что в ней было наименее красивого. Открытие какой-нибудь уродливой черты ее лица не ослабляло связи между ними и не уменьшало силы ее обаяния. Самые грубые черты ее лица действовали на Джиорджио особенно привлекательно. Он прекрасно знал это явление, повторявшееся много раз. Его глаза с поразительной ясностью уже много раз замечали во внешности Ипполиты наименее заметные недостатки, и долгое время были не в состоянии оторваться от них, словно какая-то сила побуждала их разглядывать и преувеличивать эти недостатки. Это вызывало в Джиорджио какое-то непонятное волнение, за которым следовало сейчас же страстное чувственное желание. Это-то и послужило главным доказательством глубокого физического влияния одного человеческого существа на другое. Под подобным влиянием находился тот любовник без имени, которому больше всего нравились в его возлюбленной следы времени на ее бледной шее, прядка седых волос, становившаяся с каждым днем все шире, и выцветшие губы, мокрые от соленых слез, делавших впечатления от поцелуев более продолжительными.

Джиорджио стал думать о течении времени, о цепи, которая становилась все крепче от привычки, о неизмеримо печальной любви, обращавшейся в усталый порок. Он видел себя мысленно в будущем привязанным к телу Ипполиты, как каторжник к тачке, лишенным воли и мыслительной способности, отупевшим и пустым; сожительница его должна была состариться, отцвести, отдаться без сопротивления медленному действию времени, выпустить из ослабевших рук разорванную завесу иллюзий, но, несмотря на все это, сохранить свое роковое влияние на него; а дом его должен был опустеть и в безмолвном отчаянии ожидать последней посетительницы - смерти...

- Почему ты не постоишь на солнце? - спросила вдруг Ипполита, оборачиваясь к Джиорджио. - Видишь, как долго я выдерживаю жару? Я хочу действительно стать такой, как ты говоришь: как оливки. Как ты думаешь, я буду нравиться тебе тогда?

Она подходила к палатке, приподнимая рукой края своего широкого халата; движения ее стали мягкими и медленными, точно ее охватила неожиданная слабость.

- Я буду нравиться тебе?

Она немного наклонилась и вошла в палатку. Под многочисленными белоснежными складками халата ее худое тело изгибалось с кошачьей грацией, испуская теплоту и запах, которые показались Джиорджио в его взволнованном состоянии необычайно сильными. Ипполита стала усаживаться на циновке рядом с ним. Мокрые волосы падали на ее разгоряченное лицо с блестящими зрачками глаз и красными губами, напоминавшими плод среди ветвей дерева.

- Хочешь меня такую... как оливки?

В ее голосе, улыбке, на ее лице была какая-то необычайно таинственная и обворожительная тень. Казалось, что она поняла скрытую враждебность в Джиорджио и решилась во что бы то ни стало восторжествовать над нею.

- На что ты смотришь? - вдруг сказала она, вздрагивая. - Нет, нет, не гляди, они некрасивы.

Она подобрала ноги и спрятала их в складках халата.

- Нет, нет, я не хочу.

На минуту ей стало стыдно и неприятно, и она нахмурилась, точно заметила во взгляде Джиорджио искру жестокой правды.

- Гадкий! - сказала она полушутливым, полусердитым тоном после минутного молчания.

- Ты знаешь, что для меня ты вся красива, - ответил Джиорджио немного сдавленным голосом, притягивая ее к себе и желая поцеловать.

- Нет, подожди, не гляди!

Она отодвинулась от него и, скользнув в угол палатки, стала быстрыми движениями, точно украдкой, натягивать на ноги длинные черные шелковые чулки. Затем она повернулась к нему безо всякой стыдливости. На губах ее играла еле заметная улыбка. Вытянув по очереди под его взглядом обе ноги, казавшиеся очень красивыми в блестящих натянутых чулках, она прикрепила подвязки сперва над одним, потом над другим коленом. В ее манерах было что-то сознательно вызывающее, а в улыбке проглядывала легкая ирония. В глазах Джиорджио это немое и ужасное красноречие приобретало вполне определенное значение.

- Я всегда вызываю в тебе желание. Ты познал на моем теле все наслаждение, которого жаждет твое бесконечное желание, и я всегда буду окутана обманом, который производит без конца твое желание. Что мне до твоей проницательности, когда я могу в одну секунду снова соткать завесу, которую ты разорвал, и одеть тебе на глаза повязку, которую ты снял? Я сильнее твоего ума. Я знаю слова и жесты, которые преображают мой облик в тебе. Запах моей кожи может разрушить в тебе целый мир.

И действительно целый мир разрушился в нем, когда она приблизилась к нему со змеиным и вкрадчивым видом и улеглась рядом с ним на тростниковой циновке. Действительность опять обращалась в сказку, полную блестящих образов. Отблеск моря наполнял палатку дрожащим золотом и золотил тысячу маленьких волосков на ткани халата. В отверстии палатки виднелась величественно-спокойная водяная ширь, залитая ярким, почти зловещим солнечным светом. Но скоро и эти явления исчезли. Джиорджио слышал в тишине только биение крови в своем теле и видел только огромные глаза, устремленные на него с каким-то безумием. Ипполита окутывала его своим прикосновением, как облаком, и он вдыхал морской запах из всех пор ее тела. В ее мокрых густых волосах он нашел тайну самых отдаленных лесов из водорослей. И когда он окончательно потерял сознание, ему почудилось, что он летит в глубокую пропасть и ударяется затылком о скалу...

Позже он услышал точно издалека среди шелеста платья голос Ипполиты:

- Хочешь полежать еще здесь? Ты спишь? Он открыл глаза и прошептал в полусне:

- Нет, не сплю.

- Что с тобой?

- Я умираю.

Он постарался улыбнуться. Она тоже улыбалась, и ее зубы сверкали белизной.

- Хочешь, чтобы я помогла тебе одеться?

- Я сейчас сам оденусь. Ступай, ступай... Я сейчас же догоню тебя, - прошептал он, еще не вполне придя в себя.

- Так я пойду наверх. Я очень голодна. Одевайся и приходи.

- Да, хорошо.

Он сильно вздрогнул, почувствовав ее губы на своих губах, опять открыл глаза и постарался улыбнуться.

- Сжалься надо мной!

Он слышал скрип ее удаляющихся по песку шагов. Глубокая тишина воцарилась опять на берегу. Изредка с ближайших скал доносился слабый шум, похожий на чавканье животных, утоляющих жажду.

Прошло несколько минут. Джиорджио боролся с изнеможением, переходившим в летаргическое состояние. Он сделал над собой усилие и, вскочив с циновки и тряхнув головой, чтобы рассеять туман, неясным взором огляделся кругом. Он испытывал какое-то чувство пустоты, был не в состоянии привести свои мысли в порядок и почти не мог думать или действовать без страшного усилия. Он выглянул из палатки, и при виде яркого света его опять охватило чувство ужаса. "О, если бы я мог лечь опять и больше не вставать! Умереть! Больше никогда не видеть ее!" На него крайне тяжело действовала уверенность, что он опять увидит эту женщину через несколько минут, встретится с ней, будет получать от нее поцелуи и слышать ее голос.

Он не сразу стал одеваться. Безумные мысли мелькали в его усталом мозгу. Он машинально оделся и вышел из палатки, щуря глаза от яркого света. Красный свет почудился ему сквозь опущенные веки, и у него закружилась голова.

Внезапно в окружающей тишине и духоте до слуха Джиорджио донесся голос женщины, звавшей его сверху из обители.

Он вздрогнул и обернулся. Ему казалось, что он задохнется. Голос звонко и громко повторил его имя, точно хотел подчеркнуть свою власть.

- Иди!

Когда Джиорджио поднимался на гору, из окутанного дымом отверстия туннеля послышался грохот, отдававшийся эхом у самого мыса. Джиорджио остановился у рельс. Голова у него опять слегка закружилась, а в пустом мозгу мелькнула безумная мысль: "Лечь поперек рельсов... В одну секунду наступит конец всему!"

Быстрый и зловещий поезд с шумом промчался мимо него, обдав его ветром, и со свистом и грохотом исчез в отверстии противоположного туннеля, оставив позади себя черный дым.

3

Время жатвы подходило к концу. Проходя мимо сжатых полей, Джиорджио любовался красивыми обрядами, напоминавшими старую земледельческую литургию. Однажды он остановился у сжатого поля, где жнецы связали последний сноп, и с любопытством глядел на церемонию.

Дневная жара уступала место ясным и прозрачным часам, которые должны были собрать в свою хрустальную атмосферу неосязаемый пепел умирающего дня. Поле имело форму параллелограмма и было окружено огромными оливковыми деревьями; сквозь листву ветвей виднелись таинственные голубые воды Адриатики. Высокие конусообразные скирды возвышались на поле в равных расстояниях друг от друга. Женщины воспевали в своих песнях эти великолепные богатства, собранные руками людей. В центре поля группа жнецов, окончивших работу, окружала своего старшого. Все это были худощавые крепкие люди, одетые в полотняные одежды. Их руки и голые ноги были искривлены тяжелой и утомительной работой. В руке каждого из них блестел серп такой формы, как луна в первой четверти. Время от времени они простым жестом свободной руки вытирали с лица пот, падавший на жниво, блестевшее под косыми лучами вечернего солнца.

Старший сделал тот же жест и, подняв руку для благословения, воскликнул на богатом и звучном местном наречии:

- Оставим поле во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Люди с серпами громким голосом ответили ему:

- Аминь.

Эта красивая картина не выходила из головы Джиорджио, когда он шел по тропинке домой в обитель во время чудного заката солнца, окруженный волнами звуков. "Религиозная радость жизни, - думал он, - глубокий культ матери-природы, вечной создательницы, радующейся обилию своих сил; страстное поклонение всем производительным и разрушительным силам; сильное и упорное развитие атлетического инстинкта борьбы, преобладания, властвования, гегемонии - вот что составляло непоколебимое основание, на котором держался греческий мир в период своего развития!

В каждом греке укоренилось гомерическое понимание жизни. Энергичный грек, подобно воинам, воспетым в звучных гекзаметрах и встречавшим "с одинаково радостным приветствием гром и лучи солнца", встречал с "одинаково радостным приветствием" и добро, и зло, стремясь только к тому, чтобы распространять свое влияние и проводить в жизнь свой инстинкт властолюбия. Грек умел относиться с искренней радостью и к ужасному происшествию, и к страданиям. Даже в заблуждении, в несчастье, в пытке он видел только торжество жизни. Страдания были для него стимулом жизни и действовали на него, как возбуждающие лекарства, ускоряющие и усиливающие отправления органов, от которых зависит сила человеческого существа. В глубине его трагического чувства не зарождалось стремление освободиться от всех ужасов и унижений, но, как понял Фридрих Ницше, стремление быть самому вечной радостью бытия, возвышающейся над всеми ужасами и унижениями: быть самому всеми радостями, не исключая даже разрушения. Единственным достойным греков философом был Гераклит Эфесский, который, подобно Сивилле, "говорил вдохновенными устами без улыбки, без украшений, без благоухания и пришел через два века, как всемогущий бог". Идея эволюции, постоянной изменчивости вещей, бесконечных космических перемен - основная идея современной философии - блестит в его образном афоризме: "Никто никогда не попадал два раза в одно и то же течение. Даже все мимолетное не имеет повторения". Рассматривая Вселенную, Гераклит видел, что она не находится в состоянии постоянной неподвижности, а что в ней происходит безостановочный процесс образования и преобразования, в котором нет ничего прочного, кроме огненной энергии, действующей по определенным законам."

Джиорджио остановился на повороте тропинки, услыша чей-то звонкий приближавшийся голос. Узнав его, Джиорджио почувствовал неожиданный порыв радости. Это был голос Фаветты, молодой певуньи с ястребиными глазами - звучное сопрано, постоянно возбуждавшее в нем воспоминание о чудном майском утре, сиявшем над лабиринтом цветущего дрока, над пустынным золотым садом, где он вообразил, что он открыл тайну радости, не подозревая присутствия чужого синьора, скрытого за изгородью. Фаветта шла с высоко поднятой головой и вела за веревку корову. Они громко пела, широко раскрывая рот. Все ее лицо было освещено солнцем. Пение лилось из ее горла с хрустальной чистотой, как ключевой источник. Белоснежное животное покорно шло за ней, а подгрудок его и вымя, наполненное луговым молоком, качались при каждом ее шаге.

Увидя чужого, певунья остановилась и собралась было совсем прекратить пение.

- О, Фаветта! - воскликнул Джиорджио, подходя к ней с радостным видом, точно встречая в ней подругу счастливых времен. - Куда ты идешь?

Она покраснела при звуке своего имени и смущенно улыбнулась.

- Я веду корову домой, - сказала она.

Она сразу остановилась, и морда животного уперлась ей в спину. Ее развитый бюст возвышался между двумя высокими рогами коровы.

- Всегда-то ты поешь! - сказал Джиорджио, любуясь ею. - Всегда!

- Эх, синьор, - ответила она, улыбаясь, - если отнять у нас пение, то что же нам останется?

- Ты помнишь то утро, когда ты собирала цветы дрока?

- Цветы дрока для твоей молодой?

- Да. Ты помнишь это?

- Помню.

- Спой мне опять эту песню.

- Я не могу петь ее одна.

- Так спой мне другую.

- Так, сейчас, перед тобой? Мне стыдно. Я буду петь по дороге. Прощай, синьор.

- Прощай, Фаветта.

Она пошла дальше по тропинке, таща за собой спокойное животное. Пройдя несколько шагов, она всей мощью голоса запела песню, показываясь иногда в освещенных местах.

Необычайно яркий свет был разлит на берегу и по морю после заката солнца; огромная волна неосязаемого золота начиналась у западного края небосклона и необычайно медленно спускалась на берег. Адриатика делалась все сильнее и нежнее, окрашиваясь в нежный цвет первых ивовых листьев на молодых отпрысках. Только пурпурно-красные паруса нарушали гармонию рассеянного света.

"Это настоящий праздник! - думал Джиорджио, ослепленный красотой зрелища и чувствуя, что все окружающее проникнуто радостью жизни. - Где дышит то человеческое существо, для которого весь день от зари до заката составляет один сплошной праздник, освященный новой победой? Где живет победитель, увенчанный венком смеха, этим венком из смеющихся роз, о котором говорит Заратустра? Где живет сильный и тиранический победитель, свободный от ярма всякой фальшивой морали, уверенный в своей власти, убежденный в том, что сущность человека важнее всех окружающих ее деталей, решившийся возвыситься над добром и злом в силу своей энергичной воли, способный даже заставить жизнь сдержать свои обещания?"

Джиорджио Ауриспа вспомнил слова Заратустры: "Когда сердце ваше учащенно бьется и готово выскочить подобно реке, выходящей из берегов, которую благословляют и которой боятся прибрежные жители, - вот где источник вашей добродетели".

Сколько раз сердце Джиорджио учащенно билось? Сколько раз он чувствовал, что по всему его существу разливается волна энергии? Он припоминал далекие эпизоды, в которых ему являлся призрак подобного радостного чувства. И все его искусственные стремления к "вакхическому" идеалу и прогрессивной жизни выливались в слова ученика к учителю - творцу и разрушителю: "Правда, тысяча взглядов устремлены теперь на твою гору и на твой кедр. Горячее желание возникло и распространилось, и многие научились уже спрашивать: "Кто же Заратустра?" И все те, в чьи души ты вливал свое пение и свой мед, все скрывшиеся, все одинокие и попарно одинокие, все внезапно спрашивают свое сердце, говоря: "Так Заратустра находится между живущими? Не стоит больше жить, все бесполезно, все напрасно, если не жить с Заратустрой."

Чувствуя, что он погибает, Джиорджио опять призывал в своем смертельном изнеможении восхвалителя жизни. "Действительно, подобно юношескому смеху, звучащему из тысяч уст, ты, Заратустра, проникаешь во все катакомбы, смеясь над теми, которые бодрствуют по ночам у трупов и гремят связками зловещих ключей. Твой смех, о Заратустра, испугает и опрокинет их, как ветер. Их обморок и пробуждение будут доказательствами твоей власти. И в те часы, когда на нас спустятся долгие сумерки и смертельная усталость, ты не сойдешь с нашего горизонта, о Восхвалитель жизни! Ты открыл нам новые звезды и новые ночные красоты. Действительно, ты разлил над нашими головами смех, как разбивают пеструю палатку. Отныне юный смех будет раздаваться из всех гробов, торжествующий ветер будет рассеивать всякую смертельную усталость. Ты сам предвещаешь и обещаешь нам это!"

Слова Заратустры, учившего о Сверхчеловеке Гете, казались Джиорджио самыми благородными и мужественными из когда-либо произнесенных поэтами или философами за последнее время. Джиорджио был слабым, униженным, колеблющимся, больным человеком и с глубоким волнением прислушивался к этому новому голосу, который с таким сарказмом бичевал слабость, раздражительность, болезненную чувствительность, культ страдания, евангелие отречения, потребность верить, унижаться, освобождать и освобождаться, одним словом, все шаткие духовные потребности этой эпохи, смешное и жалкое расслабление европейской души, все чудовищное развитие христианской чумы в пришедших в упадок народах. Джиорджио был одиноким зрителем, бездеятельным созерцателем и со странной тревогой прислушивался к этому голосу, который утверждал жизнь, видел в страданиях дисциплину сильных, отрицал всякую веру, и особенно веру в мораль, объявлял неравенство справедливым, возбуждал сильную энергию, чувство власти, инстинкт борьбы и превосходства, развитие производительных и плодотворных сил, все качества победителя, разрушителя и творца. "Творить!" - говорил Заратустра. "Вот акт, освобождающий от страданий и уменьшающий тяжесть жизни. Но для существования творца необходима помощь страданий и некоторых метаморфоз". И Джиорджио Ауриспа не раз думал о своем болезненно развитом сознании: "Раз мне удалось путем бесчисленных страданий умножить явления своего внутреннего мира, то я должен для полноты своей жизни только отыскать средства сделать свои страдания активными. Наука о необходимом должна естественно приводить к деятельности, к творчеству". Много раз опьяненный сильными страданиями, он вспоминал короля Висвамитру, который приобрел в добровольных тысячелетних страданиях такую уверенность в своей власти и такую веру в себя самого, что собрался построить новое небо. "Но как я могу приобрести веру в самого себя? Сомнения грызут меня, сомнения гложут мою волю и рвут мои мечтания. Я готов терпеть всевозможные пытки, только бы найти в глубине какого-нибудь яда свою энергичную волю, которую я мог бы охватить, чтобы раскинуть над головой свои самые широкие мечты, подобно новому небосклону!"

Заратустра говорил: "Одним словом, я тот, который благословляет и утверждает. Я долгое время был простым атлетом, чтобы иметь, наконец, руки, свободные для благословения. И вот мое благословение: будьте прежде всего такими, как небо над вами, как непоколебимый небесный свод, голубой купол, вечная уверенность. И благословен тот, который так благословляет. Все творения крещены над купелью вечности и стоят выше добра и зла, а добро и зло суть мимолетные тени, дымки печали, туман под ветром".

Он говорил: "Случайность - вот самый древний титул благородства в мире. Я дал его всем вещам, я освободил все вещи от ярма конечности и раскинул эту небесную свободу и ясность над всеми вещами, подобно голубому куполу, утверждая, что ни над ними, ни в них не действует какая-нибудь вечная воля".

Разве в этих словах не заключался великий и чистый смысл возвышенной жизни? Разве не был пророком зари тот человек, который освобождал умы от прошлого и настоящего и толкал их по тысячам мостов и дорог к будущему, к "земле сыновей", к еще неоткрытой земле, на далекие моря, где однажды должно было появиться существо выше человека, сверхчеловеческое существо, сверхчеловек? Как же иначе, как не продолжением рода, можно было достигнуть идеальной формы, к которой стремился род человеческий в своем развитии? "Пусть звездный луч сияет в твоей любви. Да будет твоя надежда: произвести на свет сверхчеловека!"

Джиорджио Ауриспа знал, что его любовь и возбуждение бесплодны, как волнение моря, начинавшего дрожать под вечерним ветром. Ему не суждено было передать своему ребенку печать своего существа, сохранить в нем свой облик, продолжать через него прогрессивное развитие ума. Ему не суждено было выразить в каком-нибудь произведении сущность своего интеллекта, гармоническую силу своих многочисленных способностей, целиком нарисовать свое миросозерцание. Его бесплодность была неизлечима. Его существование сводилось к простому течению ощущений, эмоций, идей и было лишено всякого прочного основания. Его личная жизнь была простой временной ассоциацией явлений вокруг центра, "подобно собаке, привязанной к столбу". Он мог стремиться только к концу и, чтобы положить конец всем мечтаниям, должен был только мечтать о том, чтобы больше не желать мечтать.

Зачем же он призывал в этот летний вечер среди пения жнецов в священный праздник урожая призрак этого последнего восхвалителя жизни?

Золотой свет сумерек почти погас, и сероватый мрак спускался с неба на землю. Только на морском горизонте зеленая, как аквамарин, и необычайно чистая и светлая полоса противилась еще обесцвечивающему мраку и сияла на границе воды загадочной улыбкой. С вершины холма, куда Джиорджио забрел нечаянно, виднелись контуры мысов, казавшихся необычайно крупными во мраке и напоминавших огромное живое существо, глубоко вздыхающее, перед тем как уснуть на берегу моря.

4

Начиная с той трагической ночи, когда Кандия рассказала своим гостям про нечистую силу, державшую в своей власти рыбака Туркино с семьей, огромный белый скелет на скалах много раз привлекал их взоры и возбуждал их любопытство. Это коварное щетинистое чудовище, казалось, всегда сидело в засаде в маленькой музыкальной бухте, собираясь нарушить приятную тишину. В душные обеденные часы или в мрачные сумерки оно принимало страшный и внушительный вид. Тишина нарушалась тогда только скрипом ворота и всего скелета. В безлунные ночи красные огни факелов отражались в воде.

Однажды после обеда в час тягостного молчания Джиорджио предложил Ипполите:

- Не хочешь ли пойти к рыбакам?

- Пойдем, если хочешь, - ответила Ипполита. - Но как я перейду мост? Я уже раз пробовала...

- Я проведу тебя за руку.

- Он слишком узок.

- Попробуем.

Они пошли, спустились по тропинке и, дойдя до поворота, увидели пренеудобную лестницу, высеченную в скале и ведущую неровными ступеньками вниз к висячему мосту.

- Видишь, как мне быть? - сказала Ипполита огорченным тоном. - У меня начинает кружиться голова при одном виде этого моста.

Вначале мост состоял из одной единственной очень узкой доски, поддерживаемой укрепленными в скалах подпорками; далее он расширялся благодаря маленьким серебристо-белым поперечным дощечкам, старым, сухим, плохо сколоченным вместе и таким тонким, что, казалось, они должны сломаться под малейшим давлением.

- Хочешь попробовать? - спросил Джиорджио Ипполиту, находя странное облегчение в уверенности, что она никогда не будет в состоянии совершить опасный переход. - Видишь, кто-то идет помочь нам.

С платформы бежал полуголый мальчик, гибкий, как кошка, и смуглый, как бронзовая фигура. Дощечки только скрипели и гнулись под его верными шагами. Добежав до приезжих гостей, он оживленно стал приглашать их довериться ему, глядя на них пронизывающим взором хищной птицы.

- Хочешь попробовать? - повторил Джиорджио с улыбой.

Ипполита в нерешительности поставила ногу на качающуюся доску, поглядела на скалы и на воду и отступила назад, не будучи в состоянии побороть свое волнение.

- Я боюсь головокружения, - сказала она. - Я уверена, что упаду.

И она добавила с явным огорчением:

- Ступай, ступай один. Ты не боишься?

- Нет. А ты что будешь делать?

- Я посижу вон там, в тени, и подожду тебя.

И она опять добавила с некоторым колебанием, точно пробовала удержать его:

- Собственно, зачем ты идешь?

- Мне интересно. Я пойду.

По-видимому, ей было больно, что она не может следовать за ним, и она раскаивалась в том, что отпустила его в такое место, куда сама не могла попасть; причиной этой боли и раскаяния было не только то, что она отказалась от интересного зрелища и удовольствия, а что-то иное, неопределенное. Эта временная преграда, готовая втиснуться между нею и другом, эта преграда, непреодолимая для нее, причиняла ей страдание, до того сильна стала в ней потребность постоянно держать друга связанным узами чувственности, быть с ним в постоянном общении, владеть им, властвовать над ним.

- Хорошо, хорошо, ступай, - сказала она с еле заметной тенью упрека в голосе.

Инстинктивное чувство Ипполиты составляло полную противоположность тому чувству, которое Джиорджио заметил в себе: он испытывал облегчение в уверенности, что нашел, наконец, недоступное для Ипполиты место, совершенно изолированное от неприятельницы убежище, защищенное скалами и водой, где он мог найти несколько часов истинного покоя. И в обоих эти чувства, хотя плохо различаемые и приводившие к чуть не детским результатам, но несомненно противоположные, служили прекрасным выражением отношений Джиорджио и Ипполиты: один был сознательной жертвой, предназначенной к гибели, другая - бессознательным и ласковым палачом.

- Прощай, я ухожу, - сказал Джиорджио, и в его голосе и манерах было что-то вызывающее.

Несмотря на то, что он шел, не вполне твердо, он отказался от помощи мальчика и напряг все свои усилия, чтобы принять смелый и свободный вид, нисколько не качаясь на неустойчивой доске. Как только он ступил на более широкую часть моста, он ускорил шаги; взгляд Ипполиты не выходил из его головы, и он инстинктивно старался придать своей внешности какое-то враждебное выражение. Когда он сошел на платформу, ему почудилось, будто он стоит на палубе судна. Свежий плеск волн, ударявшихся о скалы, напомнил ему некоторые эпизоды из его жизни на Дон Жуане, и его охватило внезапное волнение и желание сейчас же выйти в море. "Поднять паруса! Поднять паруса!"

Но он перевел взгляд на окружающие предметы и с обычной проницательностью разглядел все подробности.

Туркино приветствовал его резким кивком головы, не скрашенным ни словами, ни улыбкой, точно никакое событие, даже самое небывалое, не могло ни на секунду заставить его отвлечься от ужасных забот, которые были написаны на его землистом лице почти без подбородка, величиною немногим больше кулака, с длинным и острым, как у щуки, носом между маленькими блестящими глазками.

Те же заботы были написаны на лицах его сыновей, которые тоже молча кивнули Джиорджио и продолжали свое дело в обществе неизменной печали. Им было уже за двадцать лет. Это были худые, иссушенные жарой люди, занятые постоянной мускульной работой. Их движения напоминали судорожные сокращения или вздрагивания; время от времени было видно, как мускулы их лица вздрагивали под кожей.

- Хороший улов? - спросил Джиорджио, указывая на огромные закинутые в воду сети с плавающими на поверхности воды краями.

- Ничего нет сегодня, синьор, - прошептал Туркино со сдержанной злобой в голосе. - Разве что ты принес нам хороший улов, - продолжал он после краткого молчания. - Вытащите-ка сеть и посмотрим. Почем знать!

Сыновья взялись за ручки ворота.

В щели платформы виднелись блестящие и пенящиеся волны. В одном углу платформы была построена низкая хижина с соломенной крышей, украшенной красными черепицами и вырезанной из дубового дерева головой быка с двумя огромными рогами - предохраняющее средство от нечистой силы. На крыше висели и другие талисманы, а также какие-то деревянные круги с приклеенными к ним смолою круглыми, как глаза, кусками стекла.

Ворот скрипел под напором, а весь механизм дрожал под усилиями вертевших; огромная сеть медленно поднималась из зеленой глубины с золотым отливом.

- Ничего! - прошептал отец, когда пустое дно сети показалось на поверхности воды.

Сыновья сразу отпустили рукоятки, и ворот заскрипел сильнее, махая в воздухе своими четырьмя руками, способными разорвать пополам человека. Сеть опустилась в воду. Все замолкли, и тишина нарушилась только легким плеском волн у скал.

Проклятие висело над жизнью этих несчастных. Джиорджио сразу потерял всякое желание расспрашивать и разузнавать, почувствовал, что эти молчаливые и угрюмые люди приобрели теперь в его глазах привлекательность какого-то болезненного сходства с ним. Ведь он сам был жертвой проклятия! И он инстинктивно поглядел на берег, где вырисовывалась фигура Ипполиты на фоне скал.

5

Джиорджио стал возвращаться к рыбакам почти ежедневно в разные часы дня. Это стало любимым местом для его мечтаний и размышлений. Рыбаки скоро привыкли к его посещениям и оказывали ему почетный прием, держа всегда наготове для него некоторое подобие ложа, состоящее из старого, пропитанного запахом смолы паруса в тени хижины. А Джиорджио всегда был щедр по отношению к ним.

Прислушиваясь к плеску волн, глядя на вершину неподвижно выделявшегося на небесной лазури шеста, он вспоминал свои морские путешествия, переживал мысленно эту бродячую жизнь, полную наслаждений и безгранично свободную, казавшуюся ему теперь необычайно прекрасной и почти нереальной. Он вспоминал свое последнее плавание по Адриатическому морю через несколько месяцев после начала его любви к Ипполите, в период поэтической грусти и восторга, когда он находился под влиянием Перси Шелли, этого божественного Ариеля, преображенного морем во что-то богатое и странное: into something rich and strange. Он вспоминал остановку в Римини, приезд в Маламокко, причаливание к набережной Riva degli Schiavoni, залитой золотом сентябрьского солнца... Где находился в настоящее время его старый спутник Адольф Асторджи? Где был Дон Жуан? Несколько дней тому назад он получил о нем сведения с острова Крита в письме, извещающем о большой посылке восточных конфет.

Адольфо Асторджи относился к Джиорджио чисто по-братски. Это был единственный человек, с которым Джиорджио прожил некоторое время в близком общении, не испытывая неловкости, отвращения и неприятного чувства, как в продолжительной близости с другими приятелями. Как жаль, что он был теперь так далеко! Джиорджио иногда представлял его себе в виде неожиданного освободителя, который появляется со своими парусами в водах Сан-Витто и предлагает ему бежать.

Его неизлечимая слабость и полное уничтожение активной воли приводили его иногда к пустым мечтаниям: он мысленно призывал сильное и властное существо, которое встряхнуло бы его, похитило и увлекло далеко, сразу разорвав навсегда все узы, и привело бы его в далекую страну, где никто не знал его и он не знал никого и должен был либо начать новую жизнь, либо умереть с меньшим отчаянием.

Он должен был умереть. Он знал свой приговор и понимал, что он не может быть отменен, полагая, что конечный акт совершится в неделю, предшествующую пятой годовщине, т. е. в последних числах июля или первых числах августа. После искушения, мелькнувшего перед ним в душный, жаркий день при виде блестящих рельсов ему казалось, что способ смерти уже установлен. Он постоянно прислушивался к шуму поезда и испытывал странную тревогу, когда приближался час его прохода. Так как один из туннелей прорезывал тот мыс, где рыбаки ловили рыбу, то Джиорджио слышал со своего ложа зловещий грохот, производивший сотрясение во всей горе. Иногда, когда он увлекался другими мыслями, этот грохот заставлял его встрепенуться, точно это было напоминание о его судьбе.

Иногда Джиорджио засыпал, убаюканный тихим, мирным шумом моря. Эти краткие промежутки сна служили ему единовременным вознаграждением за бессонные ночи. Он пользовался этой потребностью в отдыхе как предлогом для ухода, чтобы Ипполита не препятствовала ему оставаться у рыбаков, сколько ему нравилось. Он уверял ее, что может спать только на этих досках, укачиваемый музыкальным шумом моря среди прибрежных испарений.

Он со все большим вниманием прислушивался к этой музыке. Теперь знал он все ее тайны и понимал ее значение в разное время. Он знал и понимал слабые удары волн о скалы, напоминающие чавканье утоляющего жажду стада, и громовые раскаты мощных валов, идущих издалека и разбивающих отброшенные от берегов волны, и самые нежные, и самые резкие ноты, и бесконечные промежуточные гаммы, и различные интервалы, и самые простые, и самые сложные аккорды, и всю мощь этого великолепного морского оркестра в звучном заливе.

Волна смеялась, стонала, умоляла, пела, ласкала, рыдала, отчаивалась, угрожала, льстила; она была весела, гибка, покорна, насмешлива, жестока. Она вскакивала на самый высокий утес, чтобы заполнить маленькое круглое углубление на вершине его; она проникала в косую трещину, где размножались моллюски, бросалась на густые и мягкие ковры из водорослей, разрывая их или скользя, как змея во мху. Волна воспроизводила все звуки живой воды на безжизненном камне, и медленное, и ровное капанье, образующее сталактиты в темных пещерах, и мерный плеск фонтанов, напоминающий биение здорового сердца, и глухое журчанье ручейка на голом склоне горы, и зловещий шум потока, запертого между двумя скалистыми стенами, и громовое падение реки с высокой скалы. Волна воспроизводила и нежный шепот в укромном уголке, и вздох смертельной тревоги, и вопли людей, погребенных в глубоких катакомбах, и рыдания великана, и громкое презрение, и вообще все веселые и печальные человеческие звуки, и мычанье, и рычанье. Волна воспроизводила все звуки, внятные только для слуха поэтов; чарующие песни древней сирены, ночные крики духов с воздушными языками, шепот призраков, испугавшихся зари, сдержанный смех злых водяных созданий, спрятавшихся в засаде у входа в пещеру, льстивые голоса в раю сладострастия, танцы фей при свете луны. Хрупкая и бесстрашная, она говорила на всех языках Жизни и Мечты.

Для внимательного слушателя это было чуть ли не воскресеньем целого мира. Величественная морская симфония вновь пробудила в нем веру в безграничную силу музыки. Он удивился, как он мог так долго лишать свой ум этой ежедневной пищи, как он забросил на такое долгое время этот религиозный культ, который он по примеру Димитрия поддерживал с таким увлечением начиная с последних лет детства. Разве музыка не была религией для него и для Димитрия? Разве она не открыла им обоим тайны высшей жизни? Музыка повторила им, только с иным смыслом, слова Христа: "Наше царство не от мира сего".

"Конечно, - думал Джиорджио, - музыка открыла ему тайну смерти и показала ему вне жизни ночное царство, полное чудес. Гармония - элемент более возвышенный, чем время и пространство, указала ему род блаженства в виде возможности освободиться от времени и пространства, сбросить с себя индивидуальную волю, которая постоянно подвергала его грубому влиянию физической жизни. Чувствуя в себе столько раз в часы вдохновения пробуждение мировой воли и испытывая необычайную радость при признании высшего единства всех вещей, Димитрий решил продлить свое существование с помощью смерти и слиться с вечной гармонией Великого Целого. Почему же музыка не откроет этих же тайн и мне?"

Звезды одна за другой зажигались на тихом небе, а возвышенные образы возникали в его уме. Он вспомнил некоторые из своих прежних поэтических мечтаний.

Лирический пыл вдохновлял его. Трагическая кончина Перси Шелли, о которой он много раз с завистью мечтал под тенью паруса, мелькнула перед ним, окруженная поэтическим ореолом. Судьба поэта была величественна и необычайно печальна. Его смерть загадочна и торжественна, как смерть древних греческих героев, которых невидимая сила внезапно поднимала с земли и, преобразив, уносила в царство радости. Как говорится в песне Ариеля, он не исчез, а море преобразило его во что-то богатое и странное. Его юношеское тело горит на костре у подножия Апеннинских гор, на берегу пустынного Тирренского моря, под голубым небосклоном. Оно горит, распространяя кругом благоухания ладана, масла, вина, соли. Пламя шумно взвивается в воздухе и трепещет под лучами солнца, играющими на мраморных вершинах гор. Морская ласточка летает кругом костра, пока тело не истлеет. А когда весь пепел опадет, сердце окажется чистым и нетронутым: cor cordium.

Подобно автору Epipsychidion он, Джиорджио, может быть тоже любил Антигону в прежней жизни?

Под ним и вокруг него симфония моря звучала все громче и громче в сгущающемся мраке, а тишина звездного неба над его головой становилась все величественнее. Но с берега приближался характерный шум, не похожий ни на какой другой. Обернувшись по его направлению, Джиорджио увидел два фонаря поезда, похожие на два пламенных сверкающих глаза.

Быстрый и зловещий поезд с шумом промчался мимо него, потрясая мыс, в одну секунду пролетел открытую часть дороги и со свистом и грохотом исчез в отверстии противоположного туннеля.

Джиорджио вскочил на ноги. Он заметил, что был не один:

- Джиорджио, Джиорджио, где ты?

Это был тревожный крик искавший его Ипполиты - крик беспокойства и отчаяния.

- Джиорджио, где ты?

6

Ипполита страшно обрадовалась, когда Джиорджио объявил ей о скорой присылке рояля и нот. Как она была благодарна ему за это неожиданное удовольствие! Наконец-то они будут знать, чем заполнить длинные дневные часы и избегнуть искушения...

Она смеялась, намекая на эротическую лихорадку, которую она сама постоянно поддерживала в друге, и на их физическую связь, прерывавшуюся только промежутками усталости или иногда бегством одного из них.

- Теперь, - добавила она, слегка подсмеиваясь над ним, но без малейшего злого чувства в голосе, - теперь ты больше не будешь спасаться от меня к этим несносным рыбакам, не правда ли?

Она подошла к нему, сжала его голову в ладонях и поглядела ему в глаза.

- Сознайся, что ты ходишь туда из-за этого, - прошептала она вкрадчивым голосом, точно желая вынудить его сознаться.

- Из-за чего? - спросил он, чувствуя, что бледнеет.

- Из боязни перед моими поцелуями.

Она произнесла эти слова медленно, почти отчеканивая каждый слог. Голос ее внезапно стал необычайно чистым, а во взгляде отражалось смешанное чувство страстной любви, иронии, жестокости и гордости.

- Правда? - добавила она. - Правда?

Она продолжала сжимать его виски руками, но понемногу ее пальцы стали забираться ему в волосы, слегка ласкать уши, спускаться на затылок - это была одна из многочисленных ласк, в которых она достигла совершенства.

- Правда? - повторила она, вкладывая в голос ласковый оттенок, который, как она знала по опыту, должен был неизменно взволновать друга. - Правда?

Он не отвечал, закрывал глаза и отдавался ей, чувствуя, что жизнь убегает и мир исчезает кругом него.

Опять он был побежден простым прикосновением ее худых рук, опять неприятельница удачно пробовала на нем свою власть. Казалось, что она хотела сказать: "Ты не можешь спастись от меня. Я знаю, что ты боишься меня. Но желание, которое я возбуждаю в тебе, сильнее этого страха. И когда я читаю этот страх в твоем взгляде и замечаю его в твоем дрожащем теле, то я испытываю величайшее наслаждение".

Она стала такой опытной и уверенной в действиях, была так изобретательна и грациозна в позах и движениях, с такой безумной страстью отдавалась Джиорджио, что он не узнавал в ней прежнего малокровного больного и забинтованного создания, которое принимало его смелые ласки с покорной растерянностью и невежеством и развернуло перед ним чудное, божественное зрелище агонии стыдливости, побежденной сильной страстью.

Он подумал однажды, глядя на спящую Ипполиту: "Истинное глубокое единство в области чувственности - тоже только одно воображение. Чувства моей возлюбленной так же темны для меня, как ее душа. Я никогда не буду в состоянии заметить в ней тайное отвращение, неудовлетворенное желание, неулегшееся раздражение. Я никогда не буду знать различных ощущений, которые одна и та же ласка вызывает в ней в разное время". И что же? Теперь Ипполита приобрела эти значения и усвоила эту науку - она знала теперь самые сокровенные и неуловимые тайны чувствительности своего возлюбленного, не только сумела открыть их, но и поразительно хорошо понимала физическое состояние, к которому они приводили, и их взаимодействие. В организме Джиорджио приятное ощущение, вызванное в одной части тела, стремилось расшириться и усложниться, пробуждая признаки аналогичных, но более возвышенных ощущений и приводя к такому состоянию сознание, которое стремилось само к этому расширению и усложнению ощущений; другими словами, в Джиорджио вследствие его своеобразной способности пользоваться известным, чтобы комбинировать неизвестное, простому, реальному, приятному ощущению почти всегда соответствовало воображаемое сложное и неясное, более тонкое и редкое. Волшебная власть Ипполиты состояла именно в том, что она умела понять это воображаемое ощущение и заставить его чувствительным образом подействовать на нервы Джиорджио. И она действовала в таких случаях только по безмолвному соглашению.

Но в ней самой горело неугасимое желание, зажженное ее возлюбленным. Действуя на него чарующим образом, она сама находилась под впечатлением этого очарования. Сознание своей власти над ним, тысячу раз безошибочно испробованной, опьяняло ее, и это ослепляющее опьянение мешало ей заметить огромную тень, которая с каждым днем все более сгущалась над головой ее слуги. Выражение страха, которое она заметила в глазах Джиорджио, его попытки бежать, его плохо скрываемое враждебное отношение к ней не только не удерживали, но даже возбуждали ее. Возбужденное в ней искусственное стремление ко всему необычайному, к сверхчувственной жизни, к таинственности находило удовлетворение в этих признаках глубокой перемены в Джиорджио. Однажды в разлуке возлюбленный написал ей под влиянием тревожного желания и ревности:

"Неужели это любовь? О нет, какая-то тяжелая болезнь, способная развиться только в моем организме, причиняя мне и горе, и радость. Мне доставляет удовольствие мысль, что ни одно человеческое существо никогда не испытывало подобного чувства". Она гордилась при мысли, что могла возбудить такое чувство в человеке, совершенно не похожем на обыкновенных людей, которых она знала, и приходила в восторг при виде странных результатов ее исключительного влияния на больного друга. Все ее усилия были направлены теперь на то, чтобы проявлять в нем свое тираническое влияние, относясь к нему то легкомысленно, то серьезно и переходя иногда, как в последнем эпизоде, от игры к злоупотреблению.

7

Иногда на берегу моря, глядя на бессознательно относившуюся к своему положению женщину у ласковых и опасных волн, Джиорджио думал: "Я мог бы погубить ее. На меня не пало бы подозрения, так как преступление носило бы характер несчастного случая. Тогда только у трупа неприятельницы я мог бы разрешить трудный вопрос. Если сегодня она составляет центр всего моего существования, то какая перемена произойдет завтра после ее исчезновения? Разве я не испытывал много раз чувства свободы и спокойствия, представляя себе ее мертвой, навсегда запертой в могиле? Я мог бы, может быть, спастись и вернуться к жизни, погубив неприятельницу и устранив в лице ее препятствие". Он охотно останавливался на этой мысли, старался представить себя самого освобожденным и успокоившимся в будущем без любви; ему нравилось также окутывать сладострастное тело возлюбленной в фантастический саван.

В воде Ипполита была очень робка. Она никогда не решалась заплывать туда, где она не могла достать ногами дна. Страх охватывал ее сейчас же, когда она в вертикальном положении не чувствовала под собою дна. Джиорджио уговаривал се рискнуть проплыть с его помощью до Внешней Скалы; это была одинокая скалистая масса в небольшом расстоянии от берега, в двадцати шагах от того места, где кончалось дно под ногами. Чтобы доплыть до нее, требовалось самое незначительное усилие.

- Не бойся же! - говорил он, стараясь убедить ее. - Ты никогда не научишься плавать, если не рискнешь раз-другой. Я буду плыть рядом с тобой.

Он окутал ее смертоносной мыслью. Давно уже она приходила ему на ум каждый раз, как он убеждался при купанье, что было крайне нетрудно привести этот замысел в исполнение. Но у него не хватало на это энергии, и он мог только предложить Ипполите эту нетрудную попытку. В его теперешнем состоянии слабости он сам мог подвергнуться опасности, если бы Ипполита в испуге крепко ухватилась за него. Но эта возможность не только не удерживала его от попытки, но даже толкала его на нее и придавала ему смелости.

- Не бойся! Видишь, скала так близка, что, кажется, стоит протянуть руку - и уже дотронешься до нее. Ты не должна думать о дне; плыви спокойно рядом со мной. На скале ты передохнешь. Мы посидим там и будем собирать водоросли. Хочешь? Не бойся же!

Он с трудом сдерживал волнение. Она все не решалась - отчасти от страха, отчасти от каприза.

- А вдруг я ослабею прежде, чем доплыву до цели?

- Я поддержу тебя.

- А если твоих сил не хватит?

- Хватит. Разве ты не видишь, как близко до скалы. Она улыбнулась. Несколько капель воды упало с ее мокрых рук на губы.

- Какая горечь! - сказала она с гримасой.

И, победив последнее отвращение, она вдруг решилась.

- Отправимся. Я готова.

Ее сердце билось не так сильно, как сердце Джиорджио. Море было совершенно спокойно, и вначале плавание пошло прекрасно. Но при неопытности Ипполита вскоре стала торопиться и запыхалась. Первое неверное движение заставило ее захлебнуться; она испугалась, закричала, заволновалась и опять захлебнулась.

- Помоги, Джиорджио, помоги!

Он инстинктивно бросился к ней; она судорожно ухватилась за него. Он был не в состоянии выдержать ее тяжесть и увидел перед собой конец.

- Не держи меня так! - закричал он. - Не держи меня! Оставь мне одну руку свободной!

Грубый жизненный инстинкт придал ему сил. Делая над собой огромные усилия, он проплыл со своим грузом короткое расстояние, отделявшее его от скалы, и в изнеможении уцепился за нее.

- Ухватись за скалу! - сказал он Ипполите, не будучи в силах поднять ее.

Увидя себя спасенной, она нашла силы, чтобы взобраться на скалу, но, усевшись на ней, вся мокрая и запыхавшаяся, она сейчас же разрыдалась.

Она плакала громко, как ребенок, но ее слезы не только не трогали, но даже сердили Джиорджио. Он никогда еще не видел ее плачущей со вспухшими и красными глазами и искривленными губами. Она казалась ему некрасивой и напоминала ребенка. Он чувствовал к ней злое, неприязненное чувство, в глубине которого крылось сожаление о сделанном усилии, спасшем ее. Он представлял себе ее утонувшей, исчезнувшей в море, представлял себе свои собственные ощущения при виде ее гибнущего в воде тела, свое выражение горя на глазах у людей, свою фигуру перед трупом Ипполиты, выброшенным волнами на берег.

Видя, что Джиорджио не утешает ее и предоставляет себе, Ипполита перестала плакать и повернулась к нему.

- Как я вернусь теперь на берег? - спросила она.

- Ты сделаешь вторую попытку? - сказал он с легкой иронией.

- Нет, нет, никогда.

Габриэле Д-Аннунцио - Торжество смерти. 5 часть., читать текст

См. также Габриэле Д-Аннунцио (Gabriele D'Annunzio) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Торжество смерти. 6 часть.
- Ну, так как же быть? - Я останусь здесь. - Хорошо. Прощай! Он сделал...

Тото
Он был очень похож на медвежонка, убежавшего из какого-нибудь лесистог...