СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Фенимор Купер
«Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 4 часть.»

"Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 4 часть."

- Ну, так что же? Велика важность! - пробормотал Джеп. - Немного постегать краснокожего совсем не вредно!

- Спина воина чувствительнее спины скво. Эти удары оскорбили его; он никогда не простит.

- Пусть помнит! Я хорошо его проучил, а в прощении его не нуждаюсь. Он был моим пленником. Почему я должен был отпустить его, даже не проучив как следует? Разве я жалуюсь, когда мой господин бьет меня?

- Как видно, я мало тебя бил, иначе ты не посмел бы так рассуждать в моем присутствии, - сказал я. - Перестань сейчас же, не то мне придется тоже проучить тебя!

- Маленькая порка часто бывает очень полезна негру! - заметил Гурт.

Дирк молчал.

- Ну, Сускезус, - обратился я к индейцу, - объясни, в чем дело! Я хочу знать!

- Мускеруск - вождь, а у вождя гуронов кожа чувствительная; он никогда не забывает того, кто его оскорбил!

- Но твой гурон едва ли сумеет разыскать нас; он, естественно, будет думать, что мы остались при войске, и если он вздумает искать нас там, то, конечно, не найдет!

- Как знать? Леса полны тропинок, а индеец полон хитрости и коварства! Зачем вы упоминали о Равенснесте?

- А разве кто-нибудь произнес это название в присутствии гурона? - спросил я, более встревоженный этим, чем всем остальным.

- Да, кто-то что-то сказал о Равенснесте, но так, вскользь, что едва ли этот гурон мог что-нибудь сообразить, - заметил Гурт небрежно. - А впрочем, пусть только вернется, если хочет, мы ему покажем!

Но это было неразумное рассуждение. Мое воображение невольно рисовало мне Аннеке, на которой вымещают свою злобу индейцы.

- Я послал бы вас, Сускезус, к этому гурону, - сказал я, - если бы вы могли мне сказать, за какую цену он согласится продать нам свое прощение!

Онондаго взглянул на меня многозначительно, а затем, приблизившись к Джепу, описал пальцем на его голове линию скальпа. Джеп понял значение этого выразительного жеста и посмотрел на индейца с таким выражением, с каким бульдог смотрит, скаля зубы, на свою жертву, когда готовится вцепиться ей в горло. Видя это, я приказал Джепу идти собирать вещи и тогда предложил Сускезусу высказаться определеннее.

- Вы знаете индейцев. Они теперь считают англичан разбитыми и повсюду ищут скальпы; они любят всякие скальпы: мужские, женские, детские, потому что все они оплачиваются деньгами и приносят честь!

- Да, - заметил Гурт, - это настоящие дьяволы, как только почуют кровь! Так ты думаешь, эти французские индейцы проберутся даже сюда, к нашим поселениям?

- Они пойдут где ближе; остальное им безразлично; ближе всех ваш друг. Но это вам нежелательно, не так ли?

- Конечно! А потому проводите нас кратчайшим путем в Равенснест. Это укрепленное жилище, где живут особы, которые нам дороже нас самих! - проговорил Гурт.

При последних его словах Сускезус едва заметно усмехнулся.

- Да, та скво недурна, - сказал он снисходительно, - я понимаю, что молодому человеку она нравится; но нам нельзя теперь идти туда. Надо раньше разыскать друзей, которые меряют землю, ту землю, что раньше принадлежала индейцам!

Это последнее замечание не понравилось мне. Оно было, несомненно, вызвано какой-то мыслью, зародившейся в мозгу индейца, которую я счел нужным разъяснить.

- Я весьма рад, что эта земля принадлежала индейцам, - сказал я, - так как в противном случае мы бы не имели права на нее. Но ведь мой отец и полковник Фоллок, его друг, купили эти земли у мохоков и уплатили им за них полностью, сколько те потребовали.

- Краснокожие никогда так не отмеряют землю, - сказал онондаго, - краснокожий указывает рукой, срубает кусты или ветви и говорит: вот, бери от этой воды до этой, земля твоя.

- Да, ты прав, мой друг. Так делают индейцы, но так как этот способ измерения земли не пригоден для разделения на отдельные, обособленные фермы, то нам нужно разбить всю эту землю на мелкие участки. Мохоки уступили моему отцу и его другу всю землю, которую они могли обойти в течение двух суток, идя от восхода до захода солнца и отдыхая ночью.

- Да, это доброе дело! - воскликнул индеец. - Нога не может обмануть, а перо - большой подлец!

- Индейцы сами пошли обходить с отцом и его другом землю, и когда вожди подписали или засвидетельствовали договор и получили оговоренную плату, мой отец и его друг стали хлопотать об утверждении за ними этой концессии у короля.

- А кто дал королю эту землю? Вся эта земля принадлежит индейцам, а не королю!

- А кто обратил делаваров в женщин? - спросил я. - Не воины ли шести народов?

- Да, мы им помогли, - сказал Сускезус, - воины шести народов велики и могучи, они надели на делаваров юбки, и с тех пор дел авары не могут ступать на тропу войны, как и скво. Но что это имеет общего с землей и правами короля?

- А вот что! Воины короля завоевали эту всю землю точно так же, как воины шести народов завоевали землю делаваров прежде, чем обратили их в женщин.

- Воины короля? А где же они, эти воины? Куда они делись? - спросил Сускезус с невероятной живостью. - Куда же они бежали? Где теперь земля Тикондероги? Чья теперь вся земля по ту сторону озера?

- Воины короля потерпели поражение, да! Но за один месяц, за один день все может измениться, и король может вернуть себе все эти земли. Ведь он не продал Тикондерогу французам, как мохоки продали нам Мусридж; не заключал с ними договора; они были сильнее или счастливее и отняли; он будет счастливее и отнимет назад. Торг же - дело другое.

- Да, торг хорош и для краснокожих, хорош и для бледнолицего человека. Но как могли и мохоки, и король продать одну и ту же землю? Значит, они и король вместе владели землей?

Как было разъяснить индейцу, что частное владение вместе с тем является здесь и владением короля? Но ответить ему все же было необходимо, чтобы не дать укорениться в его мозгу мысли, что мы не имеем законных прав собственности на Мусридж.

- Допустим, Сускезус, что тебе понравилось ружье, принадлежащее двум индейцам; ты бы вздумал его купить и заплатил бы и тому, и другому, сколько каждый запросит. Неужели ты после этого не считал бы себя законным хозяином этого ружья?

Сускезус был поражен этим ответом. Он был ему совершенно понятен, и чтобы выразить, что теперь он удовлетворен, индеец протянул мне свою правую руку и дружески потряс мою. На этом мы и покончили наш разговор на эту тему.

- Онондаго полагает, что французские индейцы могут напасть на Равенснест, но, с другой стороны, он считает, что нам следует прежде вернуться в Мусридж.

- Зачем? - спросил Гурт.

- У землемеров такой же скальп, как и у скво! - сказал Сускезус.

- Ты прав, но я думал, что наши землемеры в лесу ничем не рискуют! Кто их разыщет, кто выдаст? - спросил Дирк.

- Убейте в лесу дичь и оставьте. Разве вороны не разыщут ее? - возразил онондаго.

- Но ворон руководствуется своим инстинктом, своим чутьем хищника, он летает в воздухе и видит издалека.

- Индеец видит дальше! Он знает все в лесу! Нет того, чего бы не знал индеец.

- Во всяком случае, - сказал Гурт, - надо следовать его совету. Сколько раз приходится слышать о страшных несчастьях, происшедших оттого, что кто-то не хотел послушать совета индейца. Я убежден, что если бы Аберкромби спросил совета краснокожих, он был бы сегодня победителем.

При этих словах лицо Сускезуса приняло удивительно красноречивое выражение, и, подняв палец кверху, он произнес:

- Почему не открыть слух для слов краснокожего человека? Птицы поют хорошую песню, другие птицы поют худую песню, но каждая птица знает свою песню. Воины мохоки знают леса и знают, что надо идти в обход, когда идешь по военной тропе. Английский вождь, верно, думал, что у его воинов две жизни, потому что поставил их под карабины и пушки и заставил стоять, чтобы их убивали. Индейцы так глупо никогда не поступают.

Что можно было на это возразить? Не тратя слов, я заявил, что мы вес готовы идти в Мусридж, как он нам советовал, и Сускезус встал и пошел вперед, идя тем самым путем, каким он привел нас сюда.

Гурт шел впереди меня, и я не мог не залюбоваться его величественной, крупной фигурой, его ловкостью, его легкостью и подвижностью. При этом я вдруг заметил, что в бою ему оторвали или отрубили низ блузы, и пуля пробила его головной убор. Гурт не мог этого не заметить, но даже не упомянул об этом.

Мы сделали всего только один привал, чтобы пообедать, и во время обеда упомянули о том, что нерадостные вести принесем господину Траверсу.

- Едва ли кто успел уже опередить нас! - сказал Гурт.

- Никто не знает! Гуронам еще рано! - сказал Сускезус.

- Очень жаль, - сказал Гурт, - что мы не спросили тогда ни слова об этой экспедиции у тетушки Доротеи.

- Но ведь это решительно ничего бы не изменило! - заметил я.

- Как? Если бы Аберкромби заранее знал об этом поражении, он не приказал бы идти на приступ.

- Но тогда Доротея и не предсказала бы поражения.

- А ведь и в самом деле! - рассмеялся Гурт. - Я этого и не сообразил. Вот оно, что значит получить образование в колледже!

Пообедав, мы встали и пошли дальше. Солнце близилось к закату, когда мы достигли пограничной линии Мусриджа. Руководствуясь зарубками, сделанными на деревьях, мы по прямой линии направились к хижине. Немного погодя, Сускезус попросил нас остановиться и пошел сам вперед на разведку. Вскоре он позвал нас, и, дойдя до жилища, мы нашли его в том виде, в каком оставили, но вокруг никого не было видно. Быть может, землемеры ушли куда-нибудь далеко на работу и ночевали в лесу, а Петер пошел с ними. Мы вошли в хижину: она была пуста, но все было на своих местах. Джеп принялся готовить ужин.

В ответ на высказанное предположение об отсутствии землемера и Петера Сускезус сказал:

- Зачем гадать? Я увижу! Еще светло, есть время; я вам скажу верно! - и он вышел из дома.

ГЛАВА XXV

Ты дрожишь, и бледность твоего лица говорит мне больше всяких слов.

Шекспир

Любопытство побудило меня последовать за Сускезусом; спустившись с холма в так называемую долину, он стал изучать следы на мягкой траве и опавших листьях, покрывавших землю густым слоем. Обойдя наполовину вокруг дома, держась в трехстах шагах от него, индеец вдруг остановился, прилег на землю, затем встал и воткнул сломанную ветвь в том месте, где стоял.

- Что ты здесь видишь, Сускезус? - спросил я. - Разве здесь есть какой-нибудь след?

- Хороший след, свежий след, пахнет гуроном! Это открытие заставило меня вздрогнуть.

- Я ничего не вижу! - сказал я.

- Вот, - сказал он, указывая пальцем на легкую вдавленность на слое опавшей листвы, - это пятка, а вот большой палец.

- Пусть так! Но почему же ты думаешь, что это след гурона?

- А вот! Один, другой, третий такой же след; все на равном расстоянии друг от друга; одна нога, другая, опять и опять...

- Да, я готов согласиться, что это человеческий след, но и наши носят мокасины, как и краснокожие!

- А большой палец, обращенный внутрь? Это не след бледнолицего!

- Это верно, но индеец не обязательно гурон! Откуда мог взяться этот гурон тотчас после битвы, когда все они были там, под Тикондерогой, когда между ними и Мусриджем лежало озеро? Он никак не мог успеть обойти его.

- Вы не знаете краснокожих! - отвечал Сускезус - Это след гурона.

- Но не могли же гуроны менее чем за двадцать четыре часа пройти расстояние в семьдесят миль!

- А мы прошли?

- Да, но мы большую часть пути сделали в лодке, а гуронам надо было преодолеть этот путь пешком.

- Зачем? Гурон гребет не хуже онондаго; лодок много! Озеро велико. Почему они не могли ехать водой?

- Но ведь озеро было покрыто английскими судами!

- Английскими судами, на которых везли раненых или беглецов! Разве гурон их побоится? А судов что ему бояться? Суда ни глаз, ни ушей не имеют, суда не убивают!

- Нет, но те, что были на них, могли и видеть, и слышать, и убить, и окликнуть чужую, незнакомую лодку?

- А моя лодка тоже была чужая, незнакомая - и прошла!

Несомненно, что лодка с несколькими гуронами могла пройти несравненно быстрее, чем наша, на которой была всего одна пара весел; возможно было, что, высадившись у форта Уильям Генри, индейцы могли прийти сюда раньше нас. Но как могли они найти сюда дорогу? Как могли они отыскать нашу хижину?

Эти вопросы я задал онондаго.

- Вы не знаете индейцев, - повторил он опять. - Видели вы коня, павшего в лесу? Когда он пал, воронов не было, а потом их слетелась целая туча. Так и индейцы. Теперь везут раненых. Индеец сторожит в лесу, ему нужны скальпы; он их любит. Теперь весь лес полон гуронами до самого Альбани. У англичанина сердце упало низко - у индейца оно теперь прыгает высоко. Скальпы - это так заманчиво; они только об этом и думают!

Тем временем Гурт и Дирк уже принялись за ужин; я, войдя в хижину, сел с ними, но после разговора с Сускезусом у меня пропал аппетит.

За ужином я сообщил товарищам об открытии онондаго.

- Если здесь недавно были гуроны, то эти хитрые дьяволы не задели ни одной былинки; но нет ничего невозможного в том, что они теперь бродят повсюду, рассчитывая добыть скальпы в маленьких отрядах, конвоирующих раненых офицеров!

- Если так, то Бельстрод рискует попасть им в руки!

- Я надеюсь, что его уже успели доставить в Равенснест, где он будет в полной безопасности! Во всяком случае, такой опытный краснокожий, как наш онондаго, едва ли ошибается.

- Теперь уже слишком поздно идти куда-нибудь, - сказал Дирк, - придется заночевать здесь. Да и нам лично не грозит никакой опасности, иначе бы нас об этом предупредила Доротея. Как видишь, Корни, мы выбрались из этой свалки без единой царапины.

В сущности, Дирк был прав. Было уже почти совсем темно, и мы, посоветовавшись с онондаго, решили переночевать в хижине. Обыкновенно индейцы и негры ночевали под навесами, пристроенными снаружи к дому, но сегодня все забрались в хижину и крепко забаррикадировали дверь.

Не прошло получаса, как все мы спали крепким сном. Мы улеглись в девять часов вечера, а в два часа ночи Сускезус осторожно разбудил меня. Несмотря на то, что в хижине еще было совсем темно, я все-таки увидел, что только индеец был на ногах, все остальные спали.

Разбаррикадировав дверь, он вышел, сделав лишь знак следовать за ним. Снова тщательно заперев двери, я вышел за онондаго, который, отойдя шагов на пятнадцать или двадцать от жилища, остановился.

- Здесь хорошее место, - сказал он, - раскройте свои уши!

Но кругом было тихо и темно; казалось, ничто не шелохнется под этими темными сводами девственного леса.

- Я ничего не слышу! - шепнул я Сускезусу.

- Скоро услышите; я лежал и вдруг услышал дважды, а теперь услышите и вы!

Действительно, почти в тот же момент и я услышал страшный человеческий крик, крик, леденящий душу, которого я никогда не мог забыть. Вопль, протяжный стон, в котором можно было различить слово: "Спасите!.."

- Боже мой, кто-то зовет на помощь! Разбудим товарищей и поспешим на помощь!

- Пойдемте, - сказал онондаго, - но звать никого не надо! Двое лучше, чем четверо... Подождите минуту!

Я ждал, напрягая слух, пока Сускезус сбегал в хижину и вернулся оттуда с нашими карабинами, затем легким, неслышным шагом, едва касаясь земли, быстро, но осторожно пошел по направлению юго-запада, откуда донесся крик.

Онондаго просил меня избегать даже малейшего шума. Я не в состоянии был говорить, до того был взволнован и встревожен; я старался ступать след в след за своим проводником.

Так мы прошли с полмили. Сускезус остановился и шепнул:

- Здесь, недалеко где-то, подождем!

Мы притаились под нижними ветвями трех молодых елей, столь густых, что с десяти шагов нас под ними нельзя было бы заметить. Мы присели на ствол упавшего дерева, и я заметил, что индеец держит курок на взводе; я последовал его примеру.

- Хорошо! - одобрил Сускезус - Теперь слушайте!

Почти в тот же момент я услышал слабый, подавленный стон, ясно говоривший о человеческих страданиях. Я хотел было вскочить и броситься на помощь, но Сускезус силой удержал меня.

- Ничего сделать нельзя, сиди смирно! Воин всегда знает, когда надо действовать и когда надо затаиться!

- Но разве ты не слышал этого стона? Человек мучается возле нас!

- Ну и что же? Бледнолицые всегда стонут, и страдание всегда вырывает у них вопли.

- Так ты думаешь, что это бледнолицый, может быть, кто-нибудь из наших? Если я еще раз услышу стон, я не выдержу!

- Зачем вести себя как скво? Что такое несколько стонов? Индеец никогда не издает ни стона, ни жалоб на тропе войны!

Я готов был крикнуть, сорваться и спешить на помощь, но Сускезус зорко следил за мной и силой удержал меня. Трижды слышал я этот страшный стон, и последний, как мне казалось, раздался совсем близко от меня; раз мне даже послышалось слово: "Воды! '"

Два мучительных, невыносимо мучительных часа просидели мы на стволе упавшего дерева, дожидаясь рассвета. Наконец слабый свет проник сквозь густую листву деревьев, и появилась возможность разглядеть предметы вокруг себя. Сускезус, прежде чем выйти из-под прикрытия, осторожно огляделся кругом, затем высунул голову вперед, и вдруг из его уст вылетело чуть слышное восклицание "Хуг!", столь обычное у индейцев.

Из этого я заключил, что он увидел что-то необычайное; я вылез за ним из-под елей, и он молча указал мне рукой, в каком направлении следовало смотреть.

Какое страшное, возмутительное зрелище предстало в этот момент моим глазам! Верхушки двух молодых сосен были силою согнуты книзу, и к каждой из них была привязана одна из рук несчастного мученика, после чего верхушки выпустили, - и жертва повисла в воздухе на высоте более пятнадцати футов над землей. Он был уже мертв, но когда его так распинали, он был еще жив, и это его стоны раздирали мне душу! Он висел ко мне спиной, и я не мог видеть его лица. Кроме того, из головы его обильно лилась кровь, что заставило меня предположить, что он был скальпирован.

- Вы видите, гуроны были здесь! - сказал Сускезус и указал мне на ногу повешенного: это была нога чернокожего!

Я обежал вокруг и заглянул в лицо несчастного. Это был Петер, неф Тен-Эйка. Каким образом он попал в руки гуронов? В хижине, застигнутый ими врасплох, или в лесу, когда он нес провизию землемерам, - так и осталось неизвестным.

- Дай мне сюда твой томагавк! - сказал я, как только успел совладать с чувством ужаса и отвращения при виде такого зверства. - Я срублю эти сосны, чтобы освободить бедного!

- Зачем? - возразил онондаго. - Так ему лучше: ни зверь, ни кабан не доберутся до него! Здесь оставаться нехорошо! Сосчитаем гуронов и уйдем! - сказал онондаго.

"Как их сосчитать, - подумал я, - когда даже и след их простыл?!"

В двадцати шагах от роковых сосен мы нашли обе корзинки, в которых Петер носил припасы землемерам; они были пусты, но нигде не было видно ни крошек, ни объедков.

Между тем Сускезус нашел доказательство, что Петер сидел под деревом и, очевидно, был здесь захвачен гуронами, что между ними завязалась недолгая борьба: на траве и листьях видны были следы крови, тянувшиеся от этого места под деревом и до двух сосен. Значит, он был ими ранен или убит раньше, чем был распят. Но не это интересовало Сускезуса: для него было особенно важно определить число гуронов.

- Надо спешить назад! А то, пожалуй, товарищей могут застигнуть спящими, врасплох! Гуронов здесь было четверо или пятеро, они, вероятно, отделились от главного отряда, не присутствовавшего при этой казни!

Когда мы подошли к хижине, было уже совершенно светло, и я увидел Джепа. преспокойно полоскавшего свои кастрюли в ручье. Гурт и Дирк, вероятно, еще спали, так как их нигде не было видно.

С той возвышенности, на которой мы стояли, можно было видеть очень далеко, так как вокруг на много миль от хижины открытое место, и это являлось большим преимуществом для жилья: днем к нему нельзя было ниоткуда подойти незаметно.

Как я и ожидал, оба друга моих спали крепко, и когда я разбудил их и рассказал, что мы видели, они были глубоко потрясены, а Джеп, вернувшийся в хижину вслед за мной и тоже слышавший мой рассказ, пришел в бешенство и клялся всеми святыми отомстить за своего соплеменника.

- Клянусь святым Николаем, - громко воскликнул Гурт, - я не оставлю эту смерть безнаказанной! И вы уже три часа пробыли в лесу, Корни?

- Да, я так думаю; не было никакой возможности не откликнуться на этот крик!

- Я не смею ничего сказать в данном случае, Литльпэдж, но мне кажется, что было бы и безопаснее, и рассудительнее разбудить и нас и идти всем вместе! Теперь не будем расставаться ни в коем случае!

Не успел он договорить этих слов, как наше внимание было привлечено ударами топора в лесу; быстро вооружившись, мы выбежали из хижины и увидели Джепа, который возвращался домой, таща на себе тело покойного Петера. Общими силами мы вырыли для него могилу и схоронили его тут же в лесу, а могилу завалили двумя большими стволами недавно срубленных деревьев.

- Это был только негр, - сказал Гурт, - но это был хороший негр, преданный, как собака, и с душой, как у белого человека!

Схоронив несчастного, мы позавтракали и стали держать совет, что делать.

Решено было прежде всего идти разыскивать наших землемеров. Как всегда, Сускезус шел впереди: сначала мы думали было разрядить в воздух наши ружья, чтобы дать им знать, что мы их ищем, но Сускезус воспротивился этому, так как мы могли этим выдать себя врагу. Он, конечно, был прав, и мы согласились с ним.

ГЛАВА XXVI

Это слишком ужасно! Самая скучная человеческая жизнь, которую гнетут и старость, и нищета, и горе, и страдания, является раем в сравнении с тем, чего мы ожидаем от смерти

Шекспир "Мера за меру"

Вскоре мы пришли в ту часть леса, где землемеры уже работали, и, руководствуясь их зарубками на деревьях, быстро пришли к тому участку, на котором они трудились в настоящее время. Часа полтора мы шли не останавливаясь, предводительствуемые Сускезусом, как вдруг он разом остановился и тотчас же спрятался за дерево; мы последовали его примеру. Это первое правило воина в лесу - искать прикрытия за стволами деревьев.

- Что такое, Сускезус? - спросил Гурт.

- Нехорошо! Здесь были воины! Быть может, они ушли, а может, и не ушли! Скоро увидите! Раскройте глаза и смотрите!

Мы посмотрели в ту сторону, куда он указал нам рукой, и увидели шагах в трехстах от нас большое каштановое дерево; под ним в траве виднелись чьи-то ноги, как будто человек лежал на спине и спал. Мокасины и онучи были как у индейца, но на таком расстоянии трудно было сказать, были ли то ноги индейца или белого.

- Чьи это ноги? - спросил Гурт краснокожего.

- Не знаю, но думаю - скорее бледнолицего: нога жирная, толстая, а у краснокожего - сухая, жилистая. Большой палец обращен наружу, а у индейца всегда внутрь; так он ходит, так и спит!

- Если это индеец, - сказал Гурт, - я сделаю его своим пленником прежде, чем он успеет вскочить, а если белый, то это кто-нибудь из наших!

Онондаго, вероятно, успел за это время убедиться, что серьезной опасности нет, и не стал протестовать, а только сказал:

- Пойдемте все вместе!

Он быстро зашагал по направлению к большому каштану. Подойдя ближе, мы разом узнали Сама, одного из наших охотников, лежащего на спине; он был мертв; в груди у него зияла большая широкая рана, нанесенная ножом; и с него также был снят скальп.

Все мы были потрясены этим зрелищем. Только один Сускезус оставался невозмутим; по-видимому, он этого ожидал. Осмотрев труп, он с уверенностью сказал: "Он был убит в эту ночь!"

Это было чрезвычайно важно установить; то, что он был убит несколько часов тому назад, говорило, что мы в сравнительной безопасности, потому что индейцы очень редко остаются долго на тех местах, где совершили свое кровавое дело; обыкновенно же, покончив с таким делом в одном месте, они сейчас же идут дальше, подобно тому как проносится над землей ураган. Гурт и тут, не теряя времени, увидел яму, образовавшуюся вследствие того, что большое старое дерево выворотило с корнем. Он отнес в эту яму покойного, завалил яму землей, в чем все мы ему помогали, и в несколько минут тело Сама было погребено. На свежую могилу общими силами навалили тяжелый древесный ствол для защиты от хищников и, прочитав над могилой коротенькую молитву, тронулись дальше.

- Как видите, друзья, - сказал Гурт, - смерть приходит без предупреждения! Несомненно, индейцы прошли здесь, и потому мы должны охранять друг друга, как овчарка своих овец. Будем помнить, что жизнь ненадежная вещь, а смерть - дело верное! Сам, быть может, всего на несколько дней опередил нас; будем же все готовы отдать последний отчет.

- Гурон сделал это недаром, - заметил Сускезус. - Видели вы разницу? Сама они не распяли, не мучили, а просто убили честным ударом в грудь!

- Да, но почему? Быть может, негр раздражил их?

- Мускеруск - великий вождь; спина у него горит от ударов! Я его знаю; он не любит хлыста! Ни один индеец не любит, не терпит! Ни один...

- Так ты думаешь, Бесслед, что бывший пленник Джепа приложил к этому руку? И что военная тропа так же открыта и для личной мести, как и для общественных интересов всего племени?.. Что гурон преследует нас и охотится за нами не столько ради добычи скальпов, сколько ради того, чтобы отомстить за рубцы на спине?

- Несомненно! Три лодки переправились через озеро! Это Мускеруск, я его знаю! Он не будет спать, пока не заживет его спина. Вы видели, что он сделал с негром? А бледнолицего он просто убил, чтобы взять его скальп!

- Так ты думаешь, что столь жестокая участь постигла Петера только потому, что он был негром, и за то, что другой негр побил гурона?

- Да! И это справедливо! Это полезно для его спины, ей стало легче! Повесить негра очень полезно для спины. Джеп это рано или поздно увидит!

Но Джеп был смел, как никто другой, и запугать его было положительно невозможно. Однако на этот раз я заметил, что чернокожее лицо его посерело, как это бывает в сильные морозы. Очевидно, слова Бесследа произвели на него впечатление, и он понял, что ему следует постоянно быть настороже.

- Надеюсь, мистер Корни, что вы не верите ни единому слову из того, что говорит этот индеец? - обратился он ко мне.

- Напротив, Джеп, я ему вполне верю и говорю тебе: будь осторожен! Ведь если тебе случится попасть в руки твоему приятелю Мускеруску, то с тобой поступят еще хуже, чем с Петером! Пусть же это послужит тебе уроком обращаться мягче с твоими пленниками!

- Да много ли я его попорол? Ведь чуточку только! И случай был такой удобный: спина голая на глазах, веревка готовая в руках. Да после всей этой борьбы с ним и сердце еще не успело отойти!

- Да что пользы теперь говорить об этом! Что сделано, то сделано! Теперь этому делу ничем не поможешь; только помни, что если мы попадемся им в руки, они хорошенько с нами рассчитаются, а тебе не видать пощады!

Разговаривая таким образом, мы незаметно отошли приблизительно на две мили от того места, где похоронили бедного Сама, когда онондаго, поднявшись первым на небольшой холм, замахал рукой, давая нам понять, что опять сделал какое-то открытие. На этот раз, судя по его жесту, можно было предположить скорее хорошее, чем ужасное. Так как он при этом остановился, то мы вскоре подошли к нему и тогда увидели то, что он увидел раньше нас.

От того места, где мы стояли, земля спускалась пологим склоном вниз, и так как деревья здесь были очень высокие, а стволы гладкие, без нижних ветвей, то ничто не мешало глазу видеть далеко вперед. Быстрый ручеек сбегал вниз с горы, вытекая из небольшой скалы, а внизу у ручья, расположившись полукругом, сидели Траверс и его два помощника и, по-видимому, ужинали или только что отужинали, так как перед ними еще лежали остатки пиши, а Том, другой наш охотник, сопровождавший их, лежал немного поодаль.

- Слава Богу, - сказал Гурт, - здесь не было даже и переполоха; их не потревожили. Мы поспели вовремя, чтобы предупредить об опасности! Я крикну им сейчас.

- Не кричите, - поспешил остановить его Сускезус, - шум ни к чему хорошему не ведет. Подойдите совсем близко и говорите шепотом!

Так как совет этот был разумный, то мы пошли все вместе к их бивуаку. Но вдруг мне бросилось в глаза, что все они были совершенно неподвижны, и жуткое чувство овладело мной. Страшное подозрение мелькнуло в моем мозгу, но ужас, охвативший меня в тот момент, когда мы подошли к группе, и их мертвенно-бледные лица, их остановившийся взгляд сказали нам, что перед нами не живые товарищи, а мертвецы, - был не меньше от смутного предчувствия.

- Боже правый! - воскликнул Гурт. - Мы пришли слишком поздно!

Только одного Прыгуна нигде не было; его одного мы еще не успели разыскать.

Все эти несчастные были убиты из ружья, и па этот раз я впервые заподозрил в предательстве Прыгуна и, не задумываясь, высказал свое подозрение товарищам.

- Ошибаетесь, - сказал Сускезус с уверенностью. - Прыгун бедный индеец, это правда! Прыгун любит ром, но он не продает друзей. Мускеруск - тот воин, который мстит за себя, а Прыгун любит ром, но он хороший индеец.

Но где же он сам? Из всех оставленных нами здесь людей его одного мы не могли доискаться. Мы повсюду искали его тело, но его нигде не было. Сускезус произвел тщательный осмотр трупов и местности и заявил, что землемер и его товарищи убиты всего три или четыре часа тому назад и что злодеи, убившие их, ушли отсюда не более получаса тому назад.

Мы поспешили похоронить Траверса, его двух помощников и Тома близ ручья, в небольшой пещерке, которая образовалась здесь сама собой. При этом мы убедились, что оружие, заряды, компас и другие вещи, находившиеся в карманах несчастных, были унесены, и хотя индейцы вообще очень редко бывают ворами, но все, что они находят на убитом враге, считают своей законной собственностью и в этом ничем не отличаются от солдат цивилизованных народов. Платья, чертежей и записок Траверса они не тронули, так как эти вещи были им совершенно не нужны.

Погребение совершилось в полном безмолвии; все работали слаженно, с поспешностью и усердием, мысленно сознавая каждый, что эта же участь с минуты на минуту ждет, вероятно, и его.

Вскоре все было окончено, и мы приготовились двинуться дальше. По совету Сускезуса мы решили идти по следам гуронов, так как это было вернейшее средство не быть застигнутыми ими врасплох и скорее подкараулить их, чем быть подкарауленными самим.

Сускезус без труда шел по свежему следу гуронов. Как он полагал, их было человек двенадцать, но как все индейцы, находящиеся на военной тропе, они шли осмотрительно, маскируя следы тем, что ступали один в след другого - с математической точностью и аккуратностью, остерегаясь согнуть ветку или сломать прут. И если бы Сускезус не исследовал следов, оставленных ими на месте злодеяния у ручья, в то время как мы погребали мертвых, то даже и он не мог бы по следу, оставленному гуронами, определить их число. То обстоятельство, что их было втрое больше, чем нас, конечно, не могло нас обнадежить, но зато мы знали, что вступать с ними в открытый бой нам нет расчета.

Первое время след вел в направлении Равенснеста, а затем уклонился в сторону нашей хижины. Таким образом, мы вскоре вышли на свой собственный след. По счастью, индейцы не заметили его, иначе они вернулись бы по нему и напали на нас с тыла. Теперь же мы оказывались в тылу у них и, сознавая, что всякая опасность, может грозить нам только спереди, зорко смотрели вперед и чувствовали себя сравнительно спокойно.

Мы шли очень быстро, но в полном безмолвии, словно на похоронах: в сущности, мы и возвращались с целого ряда похорон. Никогда еще мы не шли так механически послушно за своим предводителем, как теперь, и едва онондаго снимал со следа ногу, как я ставил на ее место мою, а за мной повторяли то же самое Гурт, Дирк и Джеп.

След привел нас к самой хижине, куда мы пришли около полудня. Опасаясь засады, мы соблюдали величайшую осторожность. Не доходя до дома, след уклонился на запад шагах в трехстах от хижины, которая с этого места была видна как на ладони. На этом месте, очевидно, происходило совещание. Предоставив нам поискать следы ближе к дому, Сускезус сам обошел кругом, желая убедиться, не сделали ли индейцы обхода, чтобы подойти к дому с другой стороны; но оказалось, что след вел по прямой линии к Равенснесту.

Но Сускезус не удовольствовался этим; он знал, что опытные индейцы часто оставляют заметный, видимый след лишь для того, чтобы обмануть и ввести в заблуждение. Зная лично Мускеруска, онондаго сознавал, что имеет дело с врагом искусным, коварным и опытным. Чтобы подойти ближе к хижине, Сускезус приказал каждому из нас выбрать себе дерево, за которым можно спрятаться, и, намечая из-за него другое дерево, с быстротою молнии перебегать из-за этого дерева к другому, и так далее, постепенно приближаясь таким способом к дому.

По прошествии десяти минут мы были в двадцати шагах от хижины. Гурт не в состоянии был выдержать еще дольше и, выйдя из-за своего прикрытия, решительным шагом пошел к двери и ударом ноги раскрыл ее настежь. В хижине никого не было. Сускезус обошел ее со всех сторон, а затем заявил, что теперь он уверен, что после нашего ухода никто сюда не заходил. Это нас весьма обрадовало, так как иначе они могли бы узнать о нашем возвращении.

Теперь нам предстояло решить, что делать дальше. Оставаться здесь было опасно и бесполезно.

Следовало попытаться добраться до Равенснеста, хотя это было весьма рискованно. Обсуждая все эти вопросы, те из нас, кто был в состоянии что-нибудь съесть, утолили свой голод. Индеец, находясь на военной тропе, умеет и есть, и голодать, смотря по обстоятельствам, и в этом отношении остается только удивляться, в какой мере эти люди умеют повелевать своей природой.

Пока Сускезус и Джеп усердно поедали все, что было в их распоряжении, а мы заставляли себя ради предосторожности проглотить что-нибудь, чтобы не слишком отощать в пути, - я увидел человеческую фигуру, осторожно подкрадывающуюся между деревьями к дому. В первую минуту я молча указал онондаго на нее, но, вероятно, тот увидел ее еще раньше меня и, продолжая жевать свой ужин, только одобрительно кивнул головой, проговорив:

- Хорошо! Теперь услышим новости: Прыгун пришел.

Действительно, это был Прыгун. Увидев его целым и невредимым, мы невольно вскрикнули от радости. Как и все индейцы, он не поздоровался с нами, а преспокойно и молча уселся тут же среди нас, ожидая расспросов Поспешность и нетерпение - пороки, простительные разве только женщинам, но совершенно не приличествующие воину - в глазах индейцев.

- Хвала Господу, друг мой, что ты вернулся! - воскликнул Гурт. - Добро пожаловать! Хоть тебе-то эти черти гуроны не причинили зла!

- Гуронов в лесу много! Все леса полны... Бледнолицый из форта прислал меня с вестями! - И Прыгун принялся разворачивать край своей рубахи, в которой у него были завернуты четыре письма: одно для меня, другое для Дирка, третье для Гурта и четвертое, написанное рукой Германа Мордаунта, бедному Траверсу.

Вот содержание моего письма.

"Мой отец так занят, что поручил мне написать вам это письмо. Бельстрод вчера прислал нарочного сообщить нам печальные вести о войне и известить нас о его скором прибытии. Мы ждем его сегодня; ходят слухи, что индейцы показались в лесах. У нас принимают всякие меры предосторожности. Отец очень много хлопочет; он настоятельно просит вас собрать всех ваших и безотлагательно спешить к нам. От посланца Бельстрода мы узнали о вашем геройском поведении во время сражения и о том, что вам удалось выйти из боя невредимыми, о чем Бельстрод узнал от мистера Ли, человека крайне оригинального по своему характеру, но и весьма талантливого, как говорит мой отец, который его знает. Надеюсь, что это письмо застанет вас уже в Мусридже и что мы без промедления увидим всех вас у себя.

Аннеке"

В этом письме был еще маленький постскриптум, в который женщины, как утверждают, вкладывают самую важнейшую суть своего письма. Вот этот постскриптум:

"Милый Корни! Мы уже раз пережили с вами вместе ужасные минуты, и если суждено вновь пережить что-либо подобное, то для меня было бы большим утешением видеть вас возле себя, за укреплениями нашего дома, а не знать, что вы в лесу подвергаетесь ежеминутно страшной опасности нападения. Спешите же, прошу вас, как можно скорее сюда!"

И эта приписка была мне много отраднее самого письма. Письмо для Гурта было в таком же духе; он дал мне его прочесть.

"Мистер Мордаунт поручил мне и Аннеке написать вам, чтобы просить вас спешить в Равенснест. Вести приходят все самые тревожные, и наши бедные колонисты охвачены паническим ужасом. Мистер Бельстрод в сопровождении мистера Вордена должен прибыть сюда через несколько часов; все соседи собираются у нас. Что касается меня, то я полагаюсь на милость к нам Провидения, но так как святое Провидение пользуется людьми в качестве своих орудий, то я не знаю человека, к которому питала бы более доверия, чем к Гурту Тен-Эйку.

Мэри Уоллас"

- Клянусь святым Николаем! - громко воскликнул Гурт. - Не правда ли, Корни, на такой призыв нельзя не откликнуться? - и, вскочив на ноги, он стал надевать свой заплечный мешок, или торбу, как мы их называли. - Если мы не будем попусту терять времени, - добавил он, - то поспеем сегодня к ночи в Равенснест!

Я был вполне с ним согласен. Дирк также не протестовал. Его письмо было от самого Германа Мордаунта, который писал ему прямо, без утаек.

"Дорогой Дирк! Индейцы заполняют леса; в наших интересах соединить наши силы. Спешите, ради Бога, присоединиться к нам со всеми вашими товарищами! Я имею основание думать, что не далее как завтра мы увидим не менее сотни индейских воинов у нашего дома.

Подходя к дому, рекомендую вам идти оврагом, тянущимся с северной стороны усадьбы; в нем вы будете под прикрытием и подойдете на расстояние не более ста шагов от ворот.

Таким путем вы легче сумеете пробраться в дом, даже в том случае, если бы он был уже захвачен врагом до вашего прихода. Храни вас Бог, дорогой Дирк, и приведи вас и друзей ваших невредимыми к нам, вашим друзьям!

Герман Мордаунт"

Я быстро пробежал глазами и это письмо, которое мне передал Дирк, и, оставив хижину и все, что в ней было, на произвол судьбы, мы быстро вышли из дома, захватив только оружие и патроны для самозащиты и самую необходимую пищу для поддержания сил во время пути.

Сускезус, по обыкновению, шел впереди, а Прыгун в некотором отдалении от него, по его же следу, на случай непредвиденной опасности. Хотя мы и теперь еще были в тылу у гуронов, однако Сускезус предпочел сойти с их следа и идти к нашей цели кратчайшим путем.

ГЛАВА XXVII

У отца моего была девушка, которая полюбила юношу. Как быть, может, я полюбил бы вашу милость, будь я женщина!

Шекспир "Двенадцатая ночь"

Время было за полдень, когда мы покинули хижину, и никто из нас не надеялся прийти в Равенснест до наступления ночи. Действительно, уже с полчаса как стемнело, когда Сускезус подошел к оврагу. До этого момента ничто не говорило нам о близости врага.

С крыльца дома мистера Мордаунта можно было разом видеть шесть или семь бревенчатых хижин, раскинувшихся на большом расстоянии друг от друга, на разных участках его владения. Дом же Германа Мордаунта слыл в округе цитаделью и стоял на расстоянии полумили от ближайшей лесной опушки.

Но в овраге росло много зеленых деревьев. Положение Германа Мордаунта было достаточно прочное для того, чтобы он мог дать сражение в открытом поле, если бы только у него было сколько нужно людей, по у него было не более семнадцати человек, на которых можно было вполне рассчитывать. Многие его поселенцы были европейцы и совершенно не умели обращаться с огнестрельным оружием, другие же были из числа тех, которые при первой опасности бегут со своими семьями в леса, вместо того чтобы присоединиться к владельцу цитадели. Но были, конечно, и такие, которые баррикадировались в своих бревенчатых хижинах и мужественно, как настоящие герои, отбивались от врага.

Тот, кому знакома индейская манера ведения войны, сразу мог сказать, что так как овраг был единственным местом близ цитадели, где еще сохранилась густая лесная растительность, и, следовательно, мог служить хорошим прикрытием, то именно этим местом и должны были воспользоваться индейцы, чтобы подойти к хижине. Сускезус, а благодаря ему и мы знали это.

Теперь, когда опасность еще более возросла, мы решили быть все время настороже, чтобы нас не застигли врасплох. Каждый из нас знал, что ему делать в случае тревоги. Кроме того, мы все научились искусно подражать крику различных птиц, и эти крики должны были служить для нас сигналами, о которых мы заранее сговорились. Этот способ оповещения на расстоянии изобретен был задолго до нас индейцами, которые весьма часто пользуются им.

Когда мы начали спускаться в овраг, Сускезус и Прыгун шли по-прежнему впереди; мы же, вместо того чтобы идти гуськом, как делали до сих пор, теперь выстроились в одну шеренгу и шли плечо к плечу. Мрак и густолиственность деревьев в овраге делали эту предосторожность необходимой.

Мы спустились в овраг, прошли довольно большой конец и вдруг очутились возле Сускезуса и Прыгуна, которые все время шли впереди нас. Это произошло оттого, что те внезапно остановились, потому что их зоркие глаза заметили признаки присутствия врага. Там, под сводом нависшей над оврагом скалы, человек сорок индейцев, в полном боевом снаряжении, развели костер и расположились вокруг него поужинать. Костер уже догорал, и его последние отблески слабым, дрожащим светом освещали мрачные фигуры краснокожих воинов, сидевших и лежавших кругом. Если бы мы пошли не здесь, то не могли бы их увидеть ниоткуда, и нам не миновать бы опасности попасть в их руки. Но судьба привела наших передовых на такое место, откуда они заметили догоравшие угли костра. Мы были не более чем в сорока шагах от него.

Вблизи шумно бежал поток. Сускезус предложил сделать маленький обход и переправиться через поток, шум которого мог служить нам защитой. Дно потока было в этом месте каменистое. Избирая этот путь, мы оставляли гуронов позади себя, но они, вероятно, не успели бы окончить свой ужин, прежде чем мы доберемся до цитадели. Однако Гурт запротестовал.

- Как, - говорил он, - судьба поставила нас в такое положение, когда мы можем оказать огромную услугу нашим друзьям, внеся переполох в лагерь неприятеля, перепугав их мнимой вылазкой! Ведь тогда они, быть может, откажутся атаковать цитадель! И упустить подобный случай! Нет, это было бы положительно грешно.

Дирк и я поддержали его, даже Джеп встал на нашу сторону.

- Да, мистер Корни, это прекрасный случай отомстить за смерть бедного Петера, - сказал Джеп. - Мы им покажем себя!

Сускезус, как только узнал о нашем решении, ничего не возразил, но тотчас же стал готовиться к бою; Прыгун также.

План наш был чрезвычайно прост: мы должны были дать общий залп с того места, где сейчас находились, а затем с громким криком кинуться на врага с холодным оружием в руках. Самое важное было не задумываться ни на минуту и не останавливаться вблизи костра, где, как ни слаб был его свет, мы все-таки могли быть узнаны, а миновав его, бежать напрямик к воротам Равенснеста.

Мы дали дружный залп почти все разом, затем, в ответ на поднявшийся у костра крик и смятение, ответили громким шумным криком и устремились на ошеломленных индейцев, рубя всех, кто попадался под руку, и пробираясь сквозь их толпу к цитадели. В окружавшей нас темноте трудно было составить себе ясное представление о неожиданном нападении; помню только, что около нас и нам под ноги попадали раненые или убитые, а мы перескакивали через них и опять кололи и рубили и все бежали вперед. Через минуту мы оставили костер за собой; нам вдогонку послали несколько выстрелов наугад, но никто из нас ранен не был. До ворот нам оставалось не более ста шагов, и каждый из нас спешил выбраться поскорее из оврага, кто как мог, так как во время нападения мы поневоле должны были действовать порознь. Поэтому с этого момента я могу говорить только о себе. Я видел, что какие-то люди, прячась за деревья, скользят во мраке, как тени; я думал, что это мои товарищи, но не знал наверняка. Вновь зарядить свои карабины мы не могли, так как времени останавливаться не было. Я не мог выбраться из оврага в том месте, где бежал поток, и принужден был взять немного в сторону, где и взобрался на маленькое возвышение. Это положение было весьма удобное, и я остановился па минуту зарядить свой карабин: в то же время я осматривался, желая определить, где нахожусь.

Там, внизу, в долине, где были постройки колонистов, виднелось двенадцать или пятнадцать догорающих костров - это были хижины поселенцев или их риги и амбары. Но главное здание, то есть сама цитадель, ничуть не пострадала; она стояла, грозная и мрачная, и так как не имела окон снаружи, то в одной из бойниц виднелся только один очень слабый огонек, поданный, вероятно, в качестве сигнала. И в самом здании, и кругом царила полная тишина; позади меня, там, в овраге, и за ним, в долине, тоже все было спокойно, но в этом спокойствии было что-то жуткое.

Оставаться дольше на этой возвышенности было невозможно, и я решил бежать со всех ног к воротам. Двумя прыжками я выбрался на равнину и увидел, что впереди меня бежали еще двое, из которых один как будто крепко вцепился в другого и держал его.

Так как оба направлялись к дому, то я окликнул: "Кто идет? "

- Ах, Корни, это вы! Ну, слава Богу! Вы как раз вовремя, чтобы помочь мне тащить этого гурона; я изловил его, обезоружил и взял в плен, но он упирается так, что мочи моей нет. Подсобите мне пинками или кулаками, как хотите!

Но я слишком хорошо помнил мстительность индейцев, чтобы решиться на подобные меры, и потому просто схватил пленника за руку повыше локтя и стал тащить и толкать вперед. Вскоре мы добрались до ворот, которые тотчас же отворились, и мы были встречены самим хозяином и десятком вооруженных слуг.

Выстрелы привлекли внимание Германа Мордаунта, и он понял, что, значит, мы идем, и стоял все время у ворот наготове, чтобы впустить нас, как только мы к ним подойдем. Все мы добежали до ворот почти одновременно. Благодаря тому что нападение было произведено нами так неожиданно, мы успели укрыться в цитадели. А когда ворота форта Равенснест закрылись за нами, всякая немедленная опасность для нас миновала.

Нас ввели в большую, хорошо освещенную комнату, где мы встретили прелестную хозяйку Аннеке и ее подругу; обе они испытали мучительную тревогу, ожидая нас, но теперь, при виде нас здоровыми и невредимыми, заплаканные глаза их светились радостью, а уста улыбались счастливой улыбкой. Глядя на них, отвечая на их расспросы, мы на мгновение забыли целый мир. Но вот вошел Герман Мордаунт, видимо встревоженный, и сказал:

- Мы забаррикадировали ворота и только теперь спохватились, что еще не все ваши добрались до нас. Я не вижу ни Траверса, ни его помощников, ни наших обоих охотников. Не остались же они там, в лесу?

Никто из нас не решился дать ответ, но, вероятно, Герман Мордаунт прочел его на наших лицах, потому что тотчас же воскликнул:

- Не может быть! Как, неужели все?

- Все, мистер Мордаунт, все, и даже мой бедный негр Петер, - сказал Гурт. - Вероятно, застигнутые врасплох, все они были умерщвлены в наше отсутствие!

Обе девушки на минуту закрыли лицо руками, и мне показалось, что побледневшие губы Аннеке шептали молитву. Мистер Мордаунт только вздохнул и некоторое время молча шагал по комнате, а затем, сделав над собой усилие, чтобы казаться спокойным, произнес:

- Благодарение Богу, мистер Бельстрод вчера благополучно прибыл сюда; он очень желал вас всех видеть, как только вы будете здесь! Если хотите, я проведу вас к нему!

Мы, конечно, обрадовались, и нас проводили в комнату Бельстрода; майор принял нас в высшей степени сердечно, много говорил о печальном исходе кампании, о горьком разочаровании и об оскорблении, нанесенном английскому самолюбию; мы, со своей стороны, осведомились об его ране, которая, к счастью, оказалась пустячной и в худшем случае могла заставить его похромать недели две-три, не больше.

- Не правда ли, Корни, - сказал он мне, когда другие ушли, и мы с ним остались одни, - я ловко устроился, приказав отвезти меня сюда? Лучшего лазарета трудно и придумать. Теперь нашему благородному соперничеству открыто широкое поле действий, и если мы с вами покинем этот дом, не узнав истинных чувств мисс Аннеке, то, значит, оба мы такие дураки, которые заслуживают быть обреченными на безбрачие на весь остаток дней своих! Ведь редко представляется людям более удобный случай овладеть сердцем девушки, чем нам с вами теперь!

- Признаюсь, мне данный случай не представляется столь благоприятным! - проговорил я. - Аннеке теперь настолько встревожена и за себя, и за других, что ей не до нежных чувств; она думает теперь совсем о другом!

- Ах, Корни, сразу видно, что вы совершенно не знаете женщин! Может быть, вы были бы правы, если бы дело приходилось только начинать теперь, но когда уже было положено начало, то, говорю вам, при настоящих условиях девушка становится мягче, доступнее; не далее как через неделю дело должно выясниться. И если я буду счастливым избранником, то могу вас уверить, Корни, что вы найдете во мне самое нежное сочувствие, точно так же, как я уверен в вашем, в противном случае. Впрочем, после этого злополучного поражения под Тикондерогой я примирился с поражениями!

Я не мог удержаться от улыбки, слушая это странное рассуждение о наших шансах на успех.

- Я не совсем вас понимаю, Бельстрод, - сказал я, - почему вы данные условия считаете столь благоприятными?

- Да как же, друг мой! - воскликнул майор. - Аннеке, несомненно, любит одного из нас двоих. Что она любит, за это я готов положить руку в огонь: все в ней дышит любовью, и взгляд, и улыбка, и вспышки румянца; и любит она непременно одного из нас. Я буду откровенен с вами, Корни, и не скрою, что, кажется, она предпочитает меня; но вместе с тем я готов поклясться, что и вы, со своей стороны, так же думаете относительно себя!

- Вы ошибаетесь, мистер Бельстрод, могу вас уверить, - подобной самонадеянности во мне нет.

- Ну да, конечно! Вы недостойны любви Аннеке Мордаунт; вы никогда не допускали мысли, чтобы она могла полюбить такое незначительное, жалкое существо, как вы, и тому подобное. Не правда ли? Да ведь, в сущности, и я могу сказать то же самое, а в глубине души оба мы рассчитываем на ее любовь, не то мы не стали бы все это время вертеться около нее и ждать чего-то!

- Вы, может быть, имеете какие-нибудь основания рассчитывать на ее взаимность, но я, повторяю, не имею ни малейшей уверенности в ее расположении ко мне!

- Мои основания! Это просто мое самолюбие, известная доля которого должна быть у каждого человека как для его собственного самоудовлетворения, так и для спокойствия духа. Надежда неразлучна с любовью, но порождает самоуверенность. Рассуждение мое очень простое: я ранен. Прекрасно! Ранен в бою за родину и моего короля; это весьма почетно; меня приносят сюда на носилках в присутствии моей возлюбленной; она наглядно видит доказательство тех опасностей, которым я добровольно подвергал себя, и считает мое поведение геройским, как я надеюсь. И вы думаете, что всего этого не довольно, чтобы подействовать на женщину и заставить ее высказаться в мою пользу? Разве вы не знаете, как быстро тают женские сердца на огне сострадания, чувствительности и великодушия, и когда они ухаживают за вами во время болезни, то из десяти случаев в девяти их сострадание и сочувствие переходят в любовь. Моя рана - это мастерский прием, могу вас уверить, и я недаром к нему прибегнул; но согласитесь, что в любви, как и на войне, всякие хитрости допустимы!

- Я вполне понимаю вашу политику, Бельстрод, но не могу понять вашей откровенности. Конечно, вы можете быть уверены, что я не злоупотреблю ею! Я готов согласиться с вами, что ваша рана является большим козырем в вашей игре, но чем я могу похвалиться против вас?

- Чем? Ролью защитника, и эта роль, могу вас уверить, Корни, может очень многое сделать! Это проклятое нападение индейцев, говорят, довольно серьезное на этот раз, может в течение нескольких дней держать наших барышень в страхе; оно для меня крайне невыгодно, но зато очень выгодно для вас, потому что раненый совершенно стушевывается перед человеком, подвергающимся опасности быть убитым с минуты на минуту. Эта роль защитника превосходная, и я советую вам, по дружбе, использовать ее как можно лучше. Я не таюсь от вас. Корни, и честно говорю вам, что решил как только можно лучше использовать свое ранение.

Трудно было не рассмеяться такому дружескому совету, по-видимому, вполне искреннему. Проболтав с ним еще около получаса, я простился, пожелав спокойной ночи.

- Не падайте духом, Корни! - сказал майор, пожимая мне руку. - Пользуйтесь своим преимуществом, как знаете и как умеете, потому что, повторяю вам, я, со своей стороны, сделаю то же самое! Таким образом, будут состязаться мужество в прошлом с мужеством в настоящем. Не будь я лично заинтересован, никому в мире не пожелал бы так от души удачи, как вам, мой добрый друг!

И действительно, я чувствовал, что Бельстрод говорит правду; при этом я видел также, что он уверен в успехе.

Выйдя от него, я прошел в гостиную и по счастливой случайности застал там Аннеке одну. Гурт уговорил Мэри пройтись вместе с ним по двору, а Дирк и мистер Ворден увлеченно совещались с хозяином дома и местными колонистами, укрывшимися в форте.

Под впечатлением разговора с Бельстродом я решил воспользоваться этим счастливым случаем. Его рана меня сильно тревожила; я вполне сознавал, что это большой козырь в его руках и что жалость всегда играет большую роль в чувствах женщины. Что я, собственно, говорил Аннеке во время этого разговора, я едва помню, но в словах моих звучало самое горячее, самое искреннее чувство; мне хотелось так много сказать, так многое разъяснить, что вначале Аннеке не имела возможности вставить слово; но я видел, что она была взволнована и растрогана и слушала меня внимательно и благосклонно. Когда я рискнул взять ее руку, она не отняла ее у меня. Тогда я нашел такие слова, которые вызвали слезы на ее глаза, и она наконец ответила:

- Вы выбрали странный момент, Корни, чтобы говорить о таких вещах, и я едва знаю, что вам ответить! Но мне кажется, что в такую минуту, когда нам со всех сторон грозит опасность, люди прежде всего должны быть искренни. Я знаю, что мы рискуем быть захваченными этими дикарями, которые кругом обложили наш дом и каждую минуту могут ворваться сюда и убить всех нас. Никто из нас не может сказать с уверенностью, что он завтра будет жив, и потому, в случае, если бы с вами, Корни, случилось что-нибудь, а я осталась жива, то весь остаток жизни моей был бы отравлен сознанием, что я не решилась признаться вам в том хорошем чувстве, которое вы давно уже сумели внушить мне к себе, и утаила от вас то счастье, какое я испытала, когда несколько месяцев тому назад вы так честно и откровенно признались мне в своих чувствах ко мне!

Не понять значения этих слов было совершенно невозможно, тем более что тихие слезы и полное любви выражение ее чудных глаз подтверждали смысл ее речей.

Более часа мы провели с Аннеке с глазу на глаз. Мы не замечали времени, перебирая все прошедшее, столь дорогое для нас обоих, и Аннеке созналась, что она часто думала о том смелом маленьком мальчугане, который так геройски вступился за нее, когда она была еще крошечной девочкой. Затем она сказала, что Бельстрод, этот столь опасный в моих глазах соперник, никогда не внушал ей иных чувств, кроме чисто родственных. Бедный Бельстрод! Я положительно был опечален за него и не мог удержаться, чтобы не высказать этого Аннеке.

- Не беспокойтесь о нем, - сказала она с лукавой улыбкой, - он, конечно, переживет неприятный момент укола его самолюбию, но затем будет рад, что не дал воли своему мимолетному капризу, внезапно вспыхнувшей склонности к молодой американке, которая, быть может, была бы совершенно не на своем месте в том блестящем круге, где должна вращаться его жена. Возможно, что в настоящее время он предпочитает меня всем другим девушкам, которых он знает, но его привязанность, - если то чувство, которое он питает ко мне, заслуживает этого названия, - не похожа на вашу, Корни! Это чувство не исходит из глубины его души, я это чувствую; в этом женщины почти никогда не ошибаются.

Помолчав немного, я заговорил о Гурте и его чувствах к Мэри Уаллас и спросил, неужели его чувство, столь же сильное и искреннее, как и мое, никогда не встретит взаимности?

- Позвольте мне, Корни, ничего вам на это не ответить: всякая женщина хочет быть свободна в выборе своей судьбы и всегда держит свои намерения в секрете; но даже и в том случае, если бы намерения Мэри были мне известны, я никогда не сочла бы себя вправе говорить о них. Лично не имея больше никаких тайн от Корни Литльпэджа, я не вправе выдать другую, как выдала себя!

Мне пришлось удовольствоваться этим ответом и сладким сознанием, что я давно любим. Когда Аннеке ушла и я остался один, я был до того ошеломлен происшедшим, что с трудом мог себя уверить, что все это был не сон.

Но Бельстрода мне было глубоко жаль, скажу даже, болезненно жаль: бедняга был так уверен в успехе всего какой-нибудь час или два тому назад, и я чувствовал, что у меня положительно не хватит духа сказать ему о том, что произошло.

Гурт Тен-Эйк вернулся со своей прогулки с Мэри Уаллас более печальный и огорченный, чем когда-либо.

- Я думал, - сказал он, - что в этот момент общей опасности она наконец откроет мне свое сердце или хоть даст мне малейшую надежду. Но нет! Все, что мне удалось добиться от нее, это замечание, что данный момент совершенно неудобен для таких разговоров. И, право, мне кажется, я готов сейчас бежать в лагерь этих распроклятых гуронов, чтобы они убили меня, но вместе с тем я думаю, что все-таки она все это время слушала меня, хотя я говорил ей только об одном - о моем чувстве к ней; ведь это как-никак утешительно!

Это была правда, но мне невольно напрашивалось сравнение такого поведения Мэри Уаллас с откровенным и чистосердечным признанием Аннеке, и я от души пожалел моего доброго, благородного друга.

ГЛАВА XXVIII

Как мало знаем мы, что мы есть, и как неизмеримо меньше знаем мы то, чем мы будем. Река времен течет беспрерывно и уносит один за другим наши мыльные пузыри, которые лопаются, едва родившись, а государства вздымаются высоко, как волны, чтобы снова их поглотила бездна.

Байрон

Герман Мордаунт заявил, что все могут спать спокойно, так как установлен ночной дозор. Но в Равенснесте было теперь так много народу, что трудно было найти местечко, где бы можно было кинуть охапку соломы, которая должна была служить нам постелью. Впрочем, мы до того устали, что, несмотря на все пережитое за этот день, кое-как приткнулись и заснули как убитые.

Было около трех часов ночи, когда Язон Ньюкем разбудил меня и других мужчин. В несколько минут все были на ногах и вооружены.

Так как индейцы вообще совершают свои нападения перед рассветом, когда обыкновенно сон у человека крепче всего, то это распоряжение Германа Мордаунта не удивило никого. Пока он стоял, наблюдая за тем, что происходило за стенами форта, мы все собрались во дворе и ожидали его распоряжений; нас было двадцать три или двадцать четыре человека.

Язон прекрасно исполнил возложенное на него поручение, то есть разбудил всех мужчин, не потревожив сна ни одной женщины; очутившись возле бывшего педагога и теперешнего мельника, я похвалил его за ловкость, проявленную им в данном случае. Между нами завязался разговор.

- Я полагаю, Корни, что эта война может повлечь за собой некоторые изменения в правах владения участками!

- Не вижу, каким образом это может случиться, мистер Ньюкем, если только вы не рассчитываете, что французы отнимут у нас эту колонию, что весьма невероятно!

- Я не думал о французах. Но разве гуроны не завладели в данный момент всей этой землей, кроме форта? Надеюсь, против этого спорить нельзя?! Если же мы прогоним их и вновь овладеем этой землей и нашими участками, то это будет, так сказать, вновь отвоеванная земля, а завоевание дает право завоевателю на завоеванную территорию, так сказано в законах!

Эту речь Язон клонил к тому, чтобы утвердить свои права собственности на мельницу и участок, арендованный им у мистера Мордаунта. Это было задумано Язоном для того, чтобы лишить Мордаунта его собственности и присвоить этот мельничный участок себе.

Однако мне не удалось ничего возразить ему на это, так как явился мистер Мордаунт и стал разъяснять нам план зашиты нашей цитадели. Как и следовало ожидать, индейцы прибегли к единственно возможному, при отсутствии артиллерии, плану атаки: они готовились поджечь ограду и ворваться в дом и с этой целью в продолжение всей ночи собирали горючий материал и сваливали его у самой деревянной ограды почти на всем ее протяжении.

Работа эта велась очень остроумно. Один из наиболее ловких, смелых и проворных индейцев подбирался к самой стене вплотную и, присев там на корточки так, чтобы быть совершенно недоступным глазу неприятеля, принимал поданные ему на длинном шесте корзины с горючим материалом - сосновыми шишками, валежником и тому подобным - и раскладывал их под стеной. Для большей успешности работы товарищи поджигателя выстроились в два ряда, один ряд внизу, на ровном месте, другой - на скалах, на которых был построен форт, а остальные доставляли материал из леса, насадив корзины на шесты, затем передавали их следующей группе, а те в свою очередь - главному поджигателю. Таким образом, все стояли на своих местах, не теряя времени на ходьбу или беготню взад и вперед, - и работа шла бесперебойно, как бы с помощью механизма.

Эту ловкую махинацию открыл Сускезус; часовые же ее проглядели. Зная нрав индейцев, а в особенности зная Мускеруска, он был уверен, что ночь не пройдет у них в бездействии. Самым слабо защищенным местом цитадели была, несомненно, сторона, обращенная к скале, где имелась лишь невысокая деревянная стена да еще естественная защита, то есть скала, которая, однако, не могла считаться неприступной. Поэтому Сускезус нисколько не сомневался, что нападение будет произведено именно с этой стороны. Стоя здесь настороже, он заметил подготовку гуронов к поджогу, но, зная поспешность и нетерпеливость бледнолицых, не сказал об этом никому ни слова, пока гуроны не закончили почти всей работы. Если бы им помешали в самом начале, они измыслили бы что-нибудь другое, быть может, такое, что труднее было бы заметить и что ускользнуло бы от внимания осажденных; теперь же, предоставив им тратить свои силы на эту работу, Сускезус мог всегда успеть предупредить Мордаунта о намерении гуронов и в последний момент помешать осуществлению их плана.

Сейчас предстояло решить, как нам поступить: попытаться ли застрелить смельчака-поджигателя и затем сделать вылазку, чтобы уничтожить его работу, или же дать ему поджечь и затем только показаться неприятелю?

В стене накануне была проделана маленькая бойница, через которую можно было видеть груду материала для поджога, и я побежал к этой бойнице посмотреть, что происходило за стеной. Бойница находилась на уровне второго этажа дома, и хотя ночь была темная, но груды хвороста и шишек, сложенные у самой стены под бойницей можно было различить, так же как и фигуру индейца, который в тот момент, когда я выглянул из бойницы, присев на корточки, старательно поджигал еловые шишки. Гурт был возле меня, и мы оба с напряженным вниманием следили за гуроном; у нас под рукой был достаточный запас воды, чтобы при желании залить огонь, прежде чем он успеет охватить слишком большое пространство.

Так как мы смотрели сверху, то не могли разглядеть лица поджигателя, но когда он поднял голову и взглянул вверх, следя за пламенем, мы оба признали в нем свирепого Мускеруска, пленника Джепа. Гурт не выдержал и, высунув дуло своего карабина в бойницу, выстрелил по нему, даже не дав себе труда хорошенько прицелиться. Этот выстрел стал как бы сигналом, от которого все разом пришло в волнение. Мускеруск в первый момент был как бы ошеломлен этим выстрелом, но затем, издав свой боевой клич, как лань, большими прыжками кинулся из-под стены к своим. Одновременно с этим как из-под земли выросли сотни темнокожих воинов, огласивших воздух пронзительным криком; они бегали, скакали, прыгали так, что от них рябило в глазах, и казалось, что их тут сотни и тысячи, но вместе с тем они как будто не намеревались атаковать нас, а только метались как угорелые во все стороны, бегали во всех направлениях, приплясывали и кривлялись с невероятным, чисто обезьяньим проворством и ужимками, время от времени стреляя наугад и, очевидно, выжидая, когда пламя сделает свое дело.

Герман Мордаунт сохранял удивительное спокойствие, женщины также вели себя геройски: ни криков, ни жалоб, ни отчаяния, ни даже проявления страха; некоторые из жен колонистов даже вооружились карабинами и совершенно бесстрашно готовились постоять за себя и за своих детей.

Прошло около четверти часа со времени выстрела Гурта. Огонь стал разгораться, и наши запоздалые . усилия затушить его не привели ни к чему. Но это нас не особенно огорчало, так как пламя освещало всю равнину и скалы, а, следовательно, от нас не ускользнуло малейшее движение неприятеля, тогда как нас за стеной не было видно; к тому же с равнины стрелять по нам не было никакой возможности; обстреливать же дом не имело смысла, так как толстые бревенчатые стены его были со всех сторон глухие, а двор, где мы, защитники цитадели, собрались, был со всех сторон защищен домом.

Таково было положение, когда горничная Аннеке, разыскав меня в толпе, передала, что ее госпожа просит меня прийти к ней хотя бы всего только на одну минутку, если я могу покинуть свой пост. Так как мне не было поручено никакого поста, то я легко мог отлучиться на несколько минут. Гурт осведомился, не было ли такого же приглашения и для него, но даже и в этот критический момент Мэри Уаллас осталась верна себе и, по-видимому, не желала выказать бедному Гурту ни малейшего предпочтения перед другими. Аннеке ожидала меня в той самой маленькой гостиной, где мы вчера объяснились с ней; она была одна и бледна как полотно.

- Корни, - сказала она, - я послала за вами, так как почувствовала потребность сказать вам несколько слов, быть может, в последний раз!

- Не тревожьтесь, дорогая моя! Вы преувеличиваете опасность! Гурт, Дирк и я видели минуты много хуже этих!

Аннеке склонила голову ко мне на грудь и тихо плакала, но вскоре подняла голову и, глядя мне прямо в глаза с любовью и доверием, сказала:

- Корни, моему отцу уже все известно! Вы, конечно, знали, что он желал видеть своим зятем мистера Бельстрода, но вместе с тем он сейчас только сказал мне, что никогда не желал идти в этом деле против моего желания или противиться моей склонности, и добавил, что мой выбор в то же время и его выбор; он поручил мне передать это вам от его имени. Одному Богу известно, свидимся ли мы, дорогой друг, но, во всяком случае, я думала, что для вас будет утешительно знать, что отныне мы одна семья!

- Наши родители не имеют других детей, кроме нас, Аннеке, и я верю, что они будут разделять наше счастье!

- Да, я часто с радостью думала о том, что теперь у меня будет мать, ваша мать!

- И мать, нежно любящая вас, как я это не раз слышал из ее собственных уст!

- Благодарю, Корни, за эти слова; они для меня очень отрадны! Но теперь вам пора вернуться к вашим друзьям! Идите, я буду молить за вас Бога!

- Иду, но еще одно слово, одно слово о бедном Гурте; вы не поверите, как он был огорчен, что только меня одного призвали в такой момент, а о нем даже не подумали!

- Что же делать?! Мэри Уаллас строго держится приличий, и ничто на свете не заставит ее отступить от однажды принятых ею правил!

- Да, но в характере Гурта столько благородства, и он любит так искренне, так нежно и так глубоко, что Мэри Уаллас своею строгостью заставляет его жестоко страдать!

- Как же быть?! Быть может, уже близок момент, когда она изменит свое поведение; но надо помнить, что Мэри - круглая сирота, и потому она должна быть особенно осторожна в своих решениях.

На одно мгновение я заключил Аннеке в свои объятия, а затем побежал во двор, где находились все остальные мужчины. В тот момент, когда я добежал до ворот, страшный вой за стеной возвестил всем нам о начале нападения со стороны гуронов: этот неистовый вой был их военным кличем. Тотчас же был открыт беглый огонь, на который наши отвечали сквозь щели частокола, стреляя из-за этого прикрытия по бегущим по равнине индейцам. Герман Мордаунт сообщил мне, что значительный отряд гуронов засел под скалой и что Гурт с Дирком, Джепом и четырьмя поселенцами и нашими двумя индейцами вызвались выбить врага из этого прикрытия.

Костер под стеной был подожжен в том месте, где кончалась скала, под северо-восточным углом дома, так что две стороны цитадели были освещены, а две другие тонули во мраке. Ворота выходили на запад, поэтому обойти дом с юго-западной стороны было не особенно трудно, и добраться до скалы с этой стороны также было возможно; отсюда можно было произвести залп по индейцам, засевшим непосредственно под самым частоколом, чтобы, воспользовавшись удобным моментом, взобраться на него, так как в этом месте он был значительно ниже.

- А кто охраняет ворота? - спросил я.

- Мистер Ворден и мистер Ньюкем; оба они хорошо вооружены. Мистер Ворден, несмотря на свой сан и возраст, выказывает много мужества и решимости! - добавил Герман Мордаунт.

Видя, что мое присутствие во дворе бесполезно, я поспешил к воротам; меня беспокоила и затея Гурта, и разгоравшийся кругом огонь. Попросив их пропустить меня, я, пользуясь темнотой ночи, хотел посмотреть, не грозит ли огонь нашей ограде. По счастью, только что прошел грозовой ливень, и столбы частокола были до того мокры, что их трудно было поджечь. Пробравшись по ограде до северо-западного угла дома, я увидел груды горящего валежника. Яркий свет, исходивший от этого пламенеющего костра, до того слепил находящихся на равнине, что под его прикрытием я мог пробираться незаметно. Рассеянные повсюду выкорчеванные обгорелые пни, казалось, плясали под дрожащим светом костра, падавшим на них, и я несколько раз принимал эти вывороченные пни за неприятелей. Наконец я добрался до того места, откуда моим глазам представилось настоящее пожарище: не только валежник и сучья были объяты пламенем, но огонь успел уже охватить на весьма значительном протяжении первый ряд столбов частокола. Две минуты спустя я вернулся во двор и просил Язона передать Герману Мордаунту, что нельзя терять ни минуты и необходимо во что бы то ни стало скорее тушить огонь.

В той стороне, где должен был находиться Гурт, не было слышно ни малейшего звука. Эта тишина тревожила меня; то тут, то там слышались одинокие выстрелы, но все больше в другой стороне. Я решил сделать еще одну вылазку и добраться до юго-западного угла цитадели, и на этот раз меня никто не потревожил. Весь южный фасад здания тонул во мраке, только верхнюю часть крутых скал озарял слабый луч света. Сколько я ни вглядывался, нигде не было ни малейших признаков моих друзей, и я начал уже опасаться, не попал ли мой отважный альбаниец в какую-нибудь западню. Вдруг я почувствовал, что кто-то слегка коснулся моего локтя; я оглянулся и увидел индейца в полном боевом убранстве и татуировке; я уже схватился за нож, но он удержал мою руку, проговорив:

- Он не прав! У него голова слишком молодая, сердце хорошее, рука тоже хорошая, дух смелый, но голова дурная... Там слишком много огня, светло, здесь темно, здесь лучше!

Я сразу узнал голос онондаго и понял, что он говорил о плане Гурта, который избрал позицию, по мнению Сускезуса, неудобную.

Гурт дошел до самого края скалы, где он и его товарищи оказались на свету, озаренные пламенем пожара, и где их нельзя было не увидеть. Однако я его не видел, пока Сускезус не указал мне.

Действительно. Гурт со своим отрядом взобрался на маленький выступ скалы, где позиция у него была превосходная и откуда он легко мог стрелять в тех, кто попытался бы пойти на приступ. Но отсюда было далеко до места, где бы он, в случае надобности, мог укрыться. У меня не было времени ни присоединиться к нему, ни предупредить его об опасности; и он, и товарищи его стояли совсем на виду, и силуэты их ясно вырисовывались на фоне зарева. Все они готовили оружие, собираясь произвести залп. Впереди всех стоял Гурт, почти вися над пропастью; позади него - Дирк и Джеп, а за ними Прыгун и четверо колонистов. Еще минута, и все они разом выстрелили в притаившихся под скалой индейцев. С минуту царила тишина, затем раздался залп из-за обгорелых пней на равнине. Тогда те из наших, которые были ближе к воротам, кинулись на них; но я видел, как упали двое из поселенцев и Прыгун, а Гурт, Дирк, Джеп и двое других исчезли; воздух же огласился столь диким ревом и воем, что мне трудно было поверить, что эти звуки исходили из человеческих уст.

Вскоре все кругом покрылось индейцами, словно тучей саранчи. В это же время сверху через ограду лили воду, заливая огонь, и вдруг в один момент кругом воцарилась темнота. Не случись этого, вероятно, никто из бывших на скале не вернулся бы во двор, и хотя по ним все время продолжали стрелять, но теперь уже просто наугад: завязалась свалка, и среди воя и крика дикарей явственно слышался властный и низкий голос Гурта, ободрявшего своих товарищей. Стоя под прикрытием стены, мы с Сускезусом выстрелили по гуронам, очутившимся ближе других к Гурту, но этого было мало: их было более сотни. Стоять в стороне и смотреть, как неприятель подавляет своей численностью наших товарищей, было свыше моих сил, - и мы с Сускезусом набросились на неприятельский арьергард. Те приняли это нападение за вылазку и расступились на мгновение настолько, что Дирк и двое поселенцев пробились и присоединились к нам. Тогда мы стали отступать шаг за шагом, продолжая отстреливаться. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы нам на выручку не пришел Герман Мордаунт со значительным отрядом наших. Мы дали общий залп, и враги рассеялись, точно провалились сквозь землю, а мы все вместе добежали до ворот, и они закрылись за нами.

За это время все кругом совершенно изменилось. Огонь был потушен и всюду царил полнейший мрак. Шум, крик и вой совершенно затихли; везде было тихо, как в могиле. Даже наши раненые не издавали ни стона, ни жалобы; теперь нечего было более опасаться нового нападения врагов, так как бледная линия на горизонте предвещала близость восхода, а индейцы никогда не нападают при дневном свете.

Теперь Герман Мордаунт принялся подсчитывать наши потери и урон неприятеля, стараясь выяснить наше положение. С этой целью стали искать Гурта, но оказалось, что его нигде не было; его никто не видел; точно так же исчез и Джеп. Тем временем уже почти совсем рассвело. Мы не знали, какая участь постигла Гурта и моего несчастного негра, и потому вышли за ворота и стали обыскивать все места, где бы они могли укрыться и дождаться дня; затем мы вышли на равнину искать тела убитых товарищей. Уже ни одного трупа гуронов не оставалось на поле сражения; наши же лежали у подножия скалы: оба поселенца и Прыгун; все трое были скальпированы. Но Гурта и Джепа нигде не было видно.

ГЛАВА XXIX

Она смотрела всем в лицо с растерянным видом и ничего не замечая, она видела, что вокруг нее были люди, но не знала зачем, ни один вздох не облегчал ее душу.

Байрон

Самой тяжелой для меня минутой было, когда около часа спустя после того, как мы вернулись с наших бесплодных поисков, мистер Мордаунт прислал звать меня в гостиную, где он находился с Аннеке и Мэри Уаллас. Луч радости вспыхнул в глазах Аннеке при виде меня. Мэри же казалась пришибленной, удрученной; лицо ее было мертвенно-бледно. Аннеке заговорила первая.

- Хвала Господу, что Он сохранил вас невредимым. Наши друзья вернулись?

- Скажите мне скорее всю правду, мистер Литльпэдж, я могу все вынести, все лучше, чем эту страшную, мучительную неизвестность! Он убит? Да? - спросила Мэри.

- О нет! Во всяком случае, я не думаю! Мы нашли бы его труп, но я боюсь, что его захватили в плен!

- Но скажите, они будут пытать его? Мучить? Гуроны подвергают пыткам своих пленников0 Вы не знаете? Бога ради, не скрывайте ничего от меня!

При этом лицо ее выражало такую муку, глаза смотрели растерянно, губы дрожали.

Я понял, что она любит Гурта, и видел, что она невыносимо страдала.

- Не думаю, чтобы они стали мучить его! Нет, они, вероятно, взяли в плен и моего Джепа и скорее станут пытать его, чем мистера Тен-Эйка!

- Ах, почему вы назвали его так? Разве вы не звали его давно уже Гуртом, или ваша привязанность к нему остыла?! - воскликнула Мэри.

- Упаси Господь! - возразил я. - Никогда моя дружба к нему не изменялась; я полюбил его всей душой и сделаю все, чтобы прийти к нему на помощь!

- О, благодарю, благодарю вас! - воскликнула Мэри и, будучи не в силах более сдерживаться, разрыдалась, припав головой к груди своей подруги.

Оставив барышень в гостиной, мы с Германом Мордаунтом прошли в его кабинет и стали совещаться, что нам предпринять, чтобы узнать, что стало с Гуртом.

Мы призвали Сускезуса на совет и прежде всего спросили:

- Как ты думаешь, Сускезус, можно ли отправить к гуронам парламентера, чтобы узнать о судьбе наших товарищей и вступить с ними в переговоры относительно выкупа?

- Конечно, можно! Краснокожие хорошо принимают посланных! Посланные свободно приходят и свободно уходят! Как же заключить торг или уговор, если скальпировать посланных?! Можно послать кого-нибудь!

Действительно, даже самые дикие племена индейцев уважают парламентеров. Гуроны же, поддерживавшие самые близкие отношения с французами, были сравнительно культурны. Я предложил свои услуги в качестве парламентера, но Герман Мордаунт нахмурился и. по-видимому, не желал этого.

- Аннеке не простит мне этого! Вы не должны забывать, Корни, что теперь не принадлежите себе! Она будет в тревоге и в отчаянии во все время вашего отсутствия. Пошлем лучше нашего онондаго, если только он согласится!

- Что вы скажете, Сускезус, - спросил Мордаунт, - согласны вы пойти к гуронам парламентером от моего имени?

- Почему же нет, если это нужно? Хорошо быть посланным! Что надо сказать?

И в один момент он был уже готов. Он смыл боевую татуировку с лица, натянул на себя холщовую рубашку и штаны и, взяв с собой белый флажок, направился в неприятельский лагерь.

Те полчаса, что он отсутствовал, были для нас временем мучительнейшего ожидания. Все мы, а также мистер Ворден и Язон, вышли за ворота ожидать его возвращения и наконец, к немалому нашему утешению, увидели, что вслед за нашим парламентером идет небольшой отряд индейцев, среди которых мы заметили двух пленников. Индейцев было всего двенадцать человек, и все вооружены. Они медленно выбрались из оврага и шли по лугу, тянувшемуся до самого частокола; но, не дойдя до ворот шагов четыреста, они остановились. Видя это, мы, тоже в числе двенадцати человек и также вооруженные, пошли им навстречу, но, пройдя половину пути, остановились, как того требовал обычай. Здесь мы ждали нашего посланного; до сих пор все, казалось, шло как нельзя лучше.

- Какие вести? - поспешно спросил Мордаунт. - Наши друзья невредимы?

- Скальпы их не тронуты, ответил онондаго, - десять человек накинулись на них двоих и схватили! Откройте глаза свои, и вы их увидите!

- А гуроны согласны принять за них выкуп? Ром, карабины, порох, рис, одеяла - все это вы могли предложить от моего имени!

- Все, но это нехорошо! Они говорят, что все это они сами возьмут, и даже еще больше!

- А между тем они все-таки пришли сговариваться? Что вы нам посоветуете делать. Сускезус?

- Пусть трое из вас положат оружие и пойдут сговариваться с ними! Идите вы, священник и молодой вождь (так он называл меня)! Это будет трое.

Тогда три воина гуронов тоже положат оружие и подойдут к вам! Пленные ждут - это хорошо!

Мы в точности исполнили все, что нам было предписано нашим советником, и на полпути нас встретили три воина-гурона, в числе которых был и Мускеруск в качестве главного лица. Гурт и Джеп со связанными за спиной руками стояли в ста шагах; на Гурте были только штаны и рубашка, а на голове не было никакого головного убора; мне показалось, что на его рубашке была кровь, и я крикнул ему, желая узнать, не ранен ли он.

- Пустяки, Корни! Эти господа забавлялись тем, что, привязав меня к дереву, стали пускать вокруг меня и надо мной свои томагавки, вероятно, желая доказать мне свою ловкость тем, что ни один из них не заденет меня. Но я все-таки получил две-три пустые царапины. Надеюсь, что наши дамы не встревожены событиями прошедшей ночи?!

- У меня есть для вас очень хорошие новости, Гурт, - крикнул я. - Сускезус, друг мой, спросите этих вождей, позволят ли они мне подойти к их пленнику, чтобы сказать ему несколько слов утешения! Скажите, что я их честью уверяю, что не сделаю ни малейшей попытки к его освобождению!

Онондаго передал мои слова гуронам на их наречии, и, к удивлению, я получил желаемое позволение. Оставив Германа Мордаунта сговариваться с Мускеруском и его двумя товарищами, я смело пошел к вооруженным индейцам, сторожившим Гурта и Джепа. Мне показалось, что мое приближение произвело некоторую сенсацию среди индейцев, и они обменялись несколькими словами со своими вождями, после чего никто меня ничем не беспокоил.

- Спасибо вам, мой милый Корни, за это доказательство вашей ко мне дружбы! - растроганным голосом воскликнул Гурт. - Ради Бога, не оставайтесь здесь долго: я боюсь, чтобы с вами не случилось какой-нибудь беды! Подумайте об Аннеке! Ах, дорогой мой, я был бы счастлив даже теперь, если бы мог думать, что Мэри Уаллас хоть сейчас сколько-нибудь беспокоится обо мне!

- Так будьте же счастливы, Гурт! Вся цель моего прихода сюда заключалась в том, чтобы сказать, что вы на все можете надеяться, да что я говорю, надеяться, - я принес вам самую положительную уверенность в се взаимности! Теперь вам нечего больше бояться с ее стороны ни холодности, ни нерешительности, ни колебании; вы в этом убедитесь сами, когда вернетесь к нам!

- Вы не позволите себе подшутить над чувствами человека, находящегося на волосок от смерти и пыток, Литльпэдж! - воскликнул Гурт. - Но я едва смею верить своим ушам!

- Верьте мне, вы не ошибетесь, если представите себе самую трогательную привязанность с ее стороны! А теперь я расстанусь с вами: нужно помочь Герману Мордаунту вызволить вас, чтобы вы лично могли услышать от нее все, что я сейчас передал вам от ее имени!

Гурт на это ничего не ответил; он был слишком взволнован; мне показалось даже, что он был тронут до слез, потому что вдруг поспешно отвернулся, как бы желая скрыть свое лицо. Джеп стоял немного дальше позади него и следил за каждым моим жестом и движением; мне было от души жаль его, но я счел за лучшее вовсе не говорить с ним, а только сделал ему знак, чтобы он не падал духом.

- Эти господа очень несговорчивы, - сказал Герман Мордаунт, когда я вернулся на свое место. - Что касается Джепа, то они дали мне понять, что он не будет освобожден ни под каким видом. Им нужен его скальп, чтобы залечить рану одного вождя, и его судьба уже бесповоротно решена: они привели его сюда только для того, чтобы обмануть его ложной надеждой. Что же касается Тен-Эйка, то они уверяют, что он убил двух воинов, жены которых требуют его скальпа; тем не менее они согласны вернуть ему свободу на одном из следующих двух условий, а именно: чтобы мы отдали им взамен Тен-Эйка двух других вождей или четырех слуг, или же, если это условие нам не подходит, только двух слуг и в придачу к ним Равенснест со всем содержимым и с обязательством, что все мы его покинем еще до восхода солнца.

- Оба эти предложения одинаково неприемлемы!

- Вы сами понимаете, что если бы дело шло о спасении моей собственной жизни, я и тогда не согласился бы на подобные условия! Что касается Равенснеста и всего, что в нем есть, за исключением некоторых бумаг и документов, то я охотно отдал бы его им, но даже в том случае, если бы я мог вполне положиться на слово вождей, я уверен, что они не в состоянии были бы удержать от резни и бойни своих воинов, доказательством чему служит страшное избиение в форте Уильям Генри. Мой ответ они получили, и теперь нам остается только расстаться: быть может, видя, что мы не поддаемся на их требования, они станут несколько уступчивее.

Мускеруск, все время державший себя с большим достоинством, теперь сделал нам прощальный знак рукой и удалился вместе со своими двумя товарищами.

- И вам лучше уходить, - сказал Сускезус, - могут понадобиться карабины: гуроны не любят шутить.

Мы вернулись к своим товарищам и снова вооружились.

Затем произошло нечто вовсе непредвиденное. Джеп сразу сообразил, что его положение безнадежно, и потому все его помыслы были направлены на то, как бы вернуть себе свободу путем насилия или бегства; с того момента, как его вывели из оврага и поставили в нескольких шагах от своих, он выжидал лишь удобного момента. Перед ним стоял индеец, нож которого торчал из-за пояса таким образом, что Джеп ухитрился его выдернуть, так что тот и не заметил этого. Я тогда стоял и разговаривал с Гуртом, и все внимание гуронов было обращено на меня. У обоих пленников руки были связаны за спиной немного повыше локтей: в тот момент, когда Гурт при последних моих словах отвернулся, чтобы скрыть свое волнение, Джеп разом разрезал его путы и сунул ему в руки нож, которым Гурт точно так же перерезал путы Джепа. Индейцы, следившие за мной в то время, как я удалялся, ничего не заметили. С минуту оба их пленника по-прежнему держали руки за спиной, как будто все еще были связаны, и в это время осматривались кругом, чтобы видеть, как лучше воспользоваться своей свободой.

Индеец, стоявший непосредственно впереди Гурта, держал два карабина, свой и переданный ему Мускеруском; оба ружья стояли у его ноги прикладами на земле, небрежно прислоненные к плечу. Гурт указал Джепу на эти ружья, и в тот момент, когда трое вождей готовы были вернуться к своим, схватил стоявшего перед ним индейца за руку и заломил ее назад так, что тот невольно вскрикнул; в то же время Гурт схватил один из карабинов, а Джеп другой, и почти одновременно оба выстрелили, убив двоих гуронов наповал, после чего стали отбиваться от остальных, кинувшихся на них, ударами прикладов. Это было единственное средство пробиться и успеть бежать, ошеломив тех, кого они не ранили и не убили. Если бы они просто бросились бежать, их непременно бы нагнали и уложили бы на месте пули индейцев; в рукопашном же бою всегда мог представиться случай во время общей свалки уйти невредимым.

Выстрелы обратили наше внимание на неприятельскую группу, и я своими глазами видел и слышал страшный удар приклада, которым Джеп расколол череп Мускеруска, только что подоспевшего к месту боя. Раскололся не только череп, но и приклад карабина, но рассвирепевший Джеп продолжал отбиваться остатком оружия и расчищать перед собой путь. Гурт также не бездействовал; в одну минуту он уложил нескольких индейцев. В этот момент Дирк, державший свой карабин наготове, не торопясь прицелился в громадного рослого гурона, готовившегося схватить Гурта со спины, и уложил его своим выстрелом на месте. Тогда началась общая перестрелка; стреляли и наши, и индейцы. Видя, что их товарищи падают один за другим, гуроны большими прыжками побежали к своим, находившимся под прикрытием леса, оставив своих пленных на открытом месте под градом сыпавшихся на них из леса пуль.

Все это произошло с изумительной быстротой. Гурт схватил ружье одного павшего индейца. Джеп - ружье другого, и оба побежали к нам под градом пуль, отстреливаясь на ходу. Мы кинулись к ним навстречу, стреляя по неприятелю, что было не совсем осторожно с нашей стороны, так как главная сила гуронов находилась под прикрытием леса, а мы на открытом месте, но, видя геройскую самозащиту наших друзей, мы не могли выдержать, чтобы не прийти к ним на помощь. Увидев нас, Гурт громко вскрикнул от радости:

- Вперед, Корни! Давай преследовать их вплоть до леса! Через пять минут здесь не останется ни одного индейца! Вперед, друзья!

- Вперед! Вперед! - подхватили все наши, и даже сам мистер Ворден.

Мы бежали вперед под градом пуль, приберегая свои выстрелы для решительного момента. Гуроны, сбитые с толку, обратились в бегство. Паника редко охватывает индейцев, но еще реже они действуют сообща на поле сражения; раз только они побежали, то всегда бегут врассыпную.

Спустившись в овраг, я уже нигде не видел индейцев, но Гурт и Джеп, которые были впереди нас и которых мы еще не успели догнать, дали залп, вероятно, по последним бегущим гуронам. В следующий момент раздался один только ответный выстрел, как бы последний прощальный привет, донесшийся издалека, и от этого последнего выстрела на моих глазах упал Гурт. В одну минуту я был возле него. Какой ужас - достичь победы и счастья и очутиться во власти смерти! По выражению его лица в тот момент, когда я его приподнял с земли, я понял, что рана его смертельная: пуля прошла навылет, не задев кости, но затронула жизненные органы. Смертельная рана всегда кладет на черты человека свой несомненный отпечаток.

- Этот выстрел был для меня роковым. Корни! - проговорил он. - Это, вероятно, их последний выстрел! Я желал бы, чтобы то, что вы мне сказали о Мэри, было неправда!

Я ничего на это не ответил. Как только Гурт упал, наши забыли о погоне и столпились вокруг него; тогда один только Сускезус сознавал, как важно было для нас знать, что намерен делать враг, и хотя он любил Гурта, как и все, впрочем, кто его близко знал, он только на минуту остановился, взглянул на него, и на лице его на мгновение мелькнуло скорбное выражение.

- Плохо, - сказал он Герману Мордаунту, - но скальп спасен! Это хорошо! Несите его в дом. Сускезус пойдет по следу гуронов и узнает, что делают враги!

С тяжелым сердцем двинулись мы с нашим раненым к воротам Равенснеста. Дирк пошел вперед, предупредить о печальном событии, я шел подле Гурта, и он все время не выпускал моей руки. За последнее время мы привыкли к виду смерти, и если двое или трое из нас остались на поле брани, остальные не так бы сожалели об их потере, как сожалели мы теперь о потере Гурта. Есть люди, смерть которых почему-то значит для всех окружающих гораздо больше, чем смерть десятка других людей.

Герман Мордаунт распорядился приготовить для раненого отдельную комнату, где его окружили всеми возможными удобствами. Когда его внесли и положили на кровать, все, кроме меня, вышли из комнаты молча и незаметно, один за другим. Оставшись один с Гуртом, я уловил его тревожный, жадный взгляд, как бы искавший кого-то.

- Я сейчас позову их обеих, - сказал я и встал, чтобы выйти из комнаты. Гурт поблагодарил меня улыбкой и молчаливым рукопожатием.

Я нашел Мэри смертельно бледной, но сравнительно спокойной; ее женское чутье подсказало, что шумное проявление ее горя и отчаяния только ухудшит состояние раненого, и она собрала все свои силы, чтобы подавить это отчаяние.

При первом моем слове о Гурте обе барышни поспешили заявить, что они только и ждали позволения пойти к раненому и, поблагодарив меня, поспешили в его комнату. Я не пошел за ними, не желая присутствовать при первых минутах свидания. Аннеке впоследствии говорила мне, что Мэри держалась с удивительным самообладанием, а горячие выражения признательности со стороны Гурта и пылкость его речи даже ввели в заблуждение бедную девушку, которая, слушая его, начала думать, что положение его не столь безнадежно. Час спустя я пошел к Гурту и у его дверей встретился с Германом Мордаунтом.

- Последняя слабая надежда спасти Гурта пропала, - сказал он мне. - Ему остается всего несколько часов жизни! Боже мой! Лучше бы Равенснест был разорен и разграблен дотла, чем случилось это несчастье!

Подготовленный до некоторой степени этими словами Мордаунта, я не столь был поражен страшной переменой, происшедшей в липе моего дорогого друга; несомненно, он предвидел роковую развязку, но это не мешало ему быть спокойным и даже счастливым. Он не был настолько слаб, чтобы не мог говорить, а лицо его положительно сияло радостью.

Причиной этой радости было добровольное признание Мэри, признание в том, что она давно и глубоко любит его, его одного, и первого человека в ее жизни; после этого он сказал, что умрет счастливым, без горечи, без сожаления. Сам по себе Гурт не думал о будущей жизни, но Мэри не раз беседовала с ним на эту тему, и он слушал ее внимательно, ибо говорила она, а не кто-либо другой. Когда я входил, речь шла как раз об этом.

- Если бы не вы, Мэри, я был бы не лучше язычника, - сказал Гурт, держа в своей руке руку Мэри, с которой он не спускал глаз, - и если Господь примет меня, то только благодаря вам!

- Ах, нет, нет, Гурт, не говорите так! - воскликнула Мэри. - Только Христос мог искупить все наши грехи! Подумайте об этом серьезно, молю вас, мой дорогой Гурт!

От этих последних слов лицо Гурта озарилось радостью. "Мой дорогой Гурт" в устах Мэри звучало для него как хоры ангелов, как небесная мелодия. Так, значит, эта девушка, которую он так долго и безнадежно любил, любит его, недостойного! Он умилялся этим чувством и благоговел перед ним. А Мэри Уаллас, раз дав волю своему сердцу, не стала более сдерживать его порывов. Все это утро она провела на коленях у постели Гурта, склонившись над ним с нежной заботой любящей женщины: если он хотел пить, она давала ему питье; если голова его лежала низко на подушке, она поправляла ему подушки; если пот проступал у него на лбу, она отирала его и никому не позволяла приблизиться к нему или чем-либо услужить ему.

И все это время она помышляла о необходимости причастить больного, но у нее не хватало смелости напомнить ему об этом; наконец Гурт сам высказал желание примириться с Богом и обратился ко мне с просьбой пригласить к нему мистера Вордена.

Я тотчас же поспешил исполнить его поручение, и минут десять спустя мистер Ворден, любивший Гурта, явился к нему исполнить свой печальный долг. Мэри не отходила от раненого ни на минуту и, после того как священник удалился, продолжала весь этот день неустанно ухаживать за ним. Под вечер она пришла к нам и почти радостно, по секрету, сообщила нам, что Гурту, кажется, лучше, а минут десять спустя я заметил, что он сделал мне чуть заметный знак рукой, что хочет сказать что-то.

- Корни, - сказал он совершенно упавшим голосом, - сейчас конец! Я хотел бы еще раз увидеть Мэри Уаллас перед смертью!

Но Мэри стояла у меня за спиной; она кинулась на колени и обняла своего умирающего друга. Ни тот, ни другая не сказали ни слова, а если и было сказано несколько слов, то никто, кроме Бога и их двоих, не слышал этого. Целый час эта робкая, стыдливая девушка продержала в своих объятиях любимого ею человека, и в этом объятии бедный Гурт испустил свой последний вздох.

ГЛАВА XXX

Как медленно тянется день кода нам хочется, чтобы время шло скорее! Часы ползут медленнее, чем раки! Когда же мы желаем, чтобы время остановилось для нас, оно летит быстрее мысли.

Альбомазир

Какое глубокое горе нам всем причинила смерть Гурта, я не стану говорить; всю ночь никто не смыкал глаз. Под утро вернулся Сускезус и сообщил, что гуроны ушли в сторону Тикондероги и теперь нечего более опасаться их нападения. После этого все поселенцы поспешили вернуться на свои участки, особенно те, жилища которых уцелели; те же, что были сожжены, были вновь возведены общими усилиями. Так как Бельстрода еще нельзя было тревожить, то решено было, что Герман Мордаунт пробудет здесь до конца сезона, тем более что присутствие в Равенснесте владельца ободрило поселенцев, которым он к тому же оказывал всякую помощь и поддержку.

Тело покойного Гурта решено было перевезти в Альбани, чтобы похоронить с его родными. Я, Дирк и мистер Ворден сопровождали его останки.

Апостольское рвение мистера Вордена в значительной мере ослабло; он уверял, что распространение христианства в этих глухих лесах - дело преждевременное и что христианское учение требует известной предварительной цивилизации. Как можно вразумлять и поучать людей, которые не выпускают из рук своих томагавков и постоянно готовы снять с вас скальп?! Не мешает, конечно, иметь разные благотворительные общества для попечения об этих несчастных, но только издали, потому что эти господа, во всяком случае, не из тех, к которым приятно подходить близко!

Перед отправкой из Равенснеста я в последние дни мало виделся с Аннеке, почти все время проводившей возле Мэри, которая под видимой покорностью судьбе скрывала столь глубокое горе, что оно казалось совершенно неизлечимым и в первое время даже внушало опасения ее близким.

Аннеке ничуть не скрывала своих чувств ко мне и много раз повторяла, что никогда не любила Бельстрода. Бедный Бельстрод! Я действительно от всей души жалел его и не знал, как сообщить ему о моем счастье.

Но мистер Мордаунт просил меня ничего не говорить об этом майору и взялся сам сообщить ему о выборе Аннеке. Это было, действительно, самое лучшее, что можно было придумать.

Прощаясь со мной, мистер Мордаунт сказал:

- Отправляйтесь с Богом, дорогой сын мой, напишите нам из Альбани, а затем в сентябре приезжайте в Лайлакбеш, где вас встретят как сына!

Я не стану описывать наше долгое похоронное шествие. Дирк и я сопровождали тело Гурта пешком до большой дороги, где нас встретили экипажи. Прибыв в Альбани, мы передали останки Тен-Эйка его семье, которая устроила ему пышные похороны; мистер Ворден совершил богослужение и сказал очень прочувствованную проповедь над его могилой.

Из замурованного шкафа в доме Гурта достали хранившиеся в нем со дня его рождения, согласно обычаю, шесть дюжин бутылок дорогой мадеры, которые простояли в этом замурованном шкафу двадцать четыре года и должны были быть выпиты или в день свадьбы, или в день похорон; их распили на похоронах - увы! Но в моем воспоминании этот прекрасный, благородный юноша будет жить до тех пор, пока я буду жив.

У Дирка и у меня было теперь столько знакомых в Альбани, что нас всячески старались удержать; но после всего пережитого за последнее время мне хотелось как можно скорее вернуться домой, и мы сели на первый шлюп, отправлявшийся в Нью-Йорк. Дирк расстался со мной в Таппан-Сиа, так как оттуда шел ближайший путь к нему в Рокланд, где его с нетерпением ожидала его семья, а я на другой день после разлуки с ним высадился в Нью-Йорке.

Дядя и тетя Легг приняли меня с распростертыми объятиями, и когда узнали, что я участвовал в экспедиции на север, меня стали приглашать во все дома подряд и чествовать, кто как мог и как умел. Но я спешил в Сатанстое. Остановившись в Кингсбридже, чтобы пообедать, я не мог устоять против искушения пройти на тот холм, откуда Дирк впервые показал мне Лайлакбеш.

Когда я вернулся в гостиницу, хозяйка, мистрис Леже, прислуживая мне, сказала:

- Я слышала, мистер Литльпэдж, что вы были на севере! Видели вы там наших уважаемых соседей, мистера Мордаунта и его прекрасную дочь?

- Да, мистрис Леже, я их видел! Земли моего отца находятся рядом с их землей, и я гостил у них некоторое время. А вы не имели от них известий?

- Нет, я только слышала, что мисс Аннеке к нам больше не вернется!

- Да почему же не вернется, скажите ради Бога! - невольно воскликнул я, не на шутку встревоженный.

- Во всяком случае, не вернется как мисс Аннеке, - усмехнулась хозяйка, - потому что она вскоре должна стать леди Аннеке!.. Разве вы не встречали там генерала Бельстрода, кажется, или, если он не генерал, то во всяком случае офицер в больших чинах! Говорят, он за мисс Аннеке очень ухаживает.

- Да, да, и что же говорят об этом генерале? - полюбопытствовал я.

- Говорят, что они в будущем месяце поженятся, а некоторые уверяют, будто они уже обвенчались и что отец дал за дочерью Лайлакбеш и, кроме того, еще добрых четыре тысячи фунтов стерлингов в придачу за такую честь! А я говорю, что мисс Аннеке и без этого стоит любого английского лорда!

Я даже не потрудился разуверить мистрис Леже в ее предположениях и уехал, совершенно спокойный за свою судьбу.

Надо ли говорить, как меня встретили в Сатанстое? Матушка не могла оторваться от меня: отец даже прослезился, а лед долго обнимал и целовал, затем начались расспросы и рассказы без конца. После обеда мать позвала меня к себе в спальню и сказала:

- Корни, дитя мое, ты не рассказал мне ничего интересного для меня о Мордаунтах!

- Как, мамаша, я вам говорил и о наших свиданиях в Альбани, и о нашем совместном путешествии, о приключении на реке и обо всем, что произошло в Равенснесте!

- Да, да! Но для меня все это не столь важно, я хотела бы знать что-нибудь об Аннеке. Правда ли, что она собирается вскоре выйти замуж?

- Совершенная правда! Я слышал об этом от нее самой!

- Как? И она могла тебе это сказать сама? Значит, честолюбие и чванство могут ослепить даже и такую чистую и прекрасную душу!

- А в чем вы видите честолюбие и чванство, мамаша? - спросил я.

- Но мне кажется, что выбор ее остановился на этом майоре Бельстроде...

Далее я не мог уже продолжать этой шутки и поспешил сообщить моей доброй матушке всю правду.

Радость ее была поистине трогательна, и ее разделила с нею вся семья.

Я вернулся в Сатанстое в конце июля, а к середине сентября Мордаунты должны были вернуться в Лайлакбеш, так что мне приходилось ждать почти два месяца. Но я это время прекрасно провел в Сатанстое, занимаясь нашим хозяйством, отцовскими счетами и строя планы нашего будущего счастья. Я так любил свое старое поместье, что мне казалось, что нигде в целом свете нет ни таких плодов, ни таких овощей, как у нас; нет ни таких лугов, ни таких рощ, которые были так милы моему сердцу.

Это был радостный для меня день, когда наконец к нам прискакал слуга мистера Мордаунта с известием, что его господин со всем семейством прибыл в Лайлакбеш и что меня просят завтра туда к завтраку.

Не успел слуга уехать, как я, сгорая от нетерпения скорее увидеть Аннеке или хотя бы только быть рядом с ней, вскочил на коня и поскакал вслед за слугой, решив переночевать в гостинице Кингсбриджа и на следующий день поутру не спеша прибыть в Лайлакбеш.

- К вашим услугам, сударь, лучшая комната в моем доме, - ответила мне хозяйка гостиницы на мой вопрос о комнате для ночлега. - Как поживает высокочтимый капитан Роджерс, ваш дедушка? А ваш почтенный батюшка, майор Ивенс? Не правда ли, хорошо? Я вижу по вашему веселому, улыбающемуся лицу, что все ваши домашние здоровы... Я бы подумала, что вы спешите на свадьбу, если бы вы проехали прямо в Лайлакбеш, не останавливаясь у меня!

Я невольно вздрогнул, но затем подумал, что, быть может, за это время местные сплетницы успели уже узнать правду, и сказал:

- В сущности, я еду не на свадьбу, мистрис Леже, тем не менее, надеюсь, моя свадьба будет, вероятно, на днях!

- Да я не о вашей свадьбе говорю, мистер Литльпэдж, а о свадьбе мисс Аннеке с лордом Бельстродом! Это блестящая партия даже и для Мордаунтов. Лакей этого лорда часто заходит ко мне по вечерам выпить стаканчик свежего сидра и говорит, что мой сидр не хуже настоящего английского. А вы не шутите, это немалая похвала для такого человека, который решительно ничего хорошего у нас в колониях не находит! Так вот, этот лакей говорил, что дело совсем решенное и что свадьба должна состояться со дня на день; ее отложили из-за траура мисс Уаллас, которая схоронила своего супруга в медовом месяце и потому сохранит свою девичью фамилию. Как говорят, таков обычай в подобных случаях!

- Весьма возможно, - рассеянно ответил я и, взяв шляпу, пошел пройтись перед сном.

Я поднялся на холм, затем дошел и до того самого места, где я когда-то встретил обеих девушек, и вдруг, к своему удивлению, увидел сидевшего там под деревом Бельстрода. Он был один и, по-видимому, погружен в размышления. Я хотел было удалиться, не потревожив его, но, случайно подняв голову, он увидел меня.

С первого же взгляда на него я понял, что ему уже было все известно. Он едва заметно покраснел, закусил губу, но встал и пошел ко мне навстречу с принужденной улыбкой. Он слегка хромал, но это придавало какую-то своеобразную грацию его походке и делало его еще более интересным. Когда мы сошлись, он чистосердечно протянул мне руку, которую я дружески пожал. Потерять Аннеке было не пустое дело, и я, право, не знаю, мог ли бы я быть столь же великодушным на его месте.

Но, конечно, Бельстрод был прежде всего светский человек и умел владеть своими чувствами.

- Когда-то я просил вас, Корни, всегда и во что бы то ни стало оставаться друзьями! Я никогда не беру своих слов обратно! Вам посчастливилось, а мне нет. Герман Мордаунт сказал мне об этом перед отъездом из Альбани, и сожаления, высказанные им мне, не особенно лестны для вас; но тем не менее он соглашается, что вы - золотой человек и что если ему не суждено было иметь зятем Александра, то хоть Диогена! Итак, вам следовало бы зажечь фонарь и идти искать честного человека, но позвольте мне представиться вам в качестве такового и избавить вас от труда зажигать фонарь и искать! Присядем вот здесь на скамейку и побеседуем по-дружески!

Правда, во всей этой шутке майора было что-то натянутое, тем не менее он честно и благородно отнесся к моему успеху. Я с готовностью сел возле него, и он продолжал:

- Ведь это тогда река помогла вашему счастью, Корни, а меня утопила!

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

- Любовь имеет свои превратности, как и война, и я очутился в том же положении, как и Аберкромби: мы оба рассчитывали выйти победителями, и оба были разбиты, только с той разницей, что мое положение много лучше, чем его, - ведь у него никогда больше не будет другой армии, а у меня еще может быть другая невеста. Ну, скажите, Корни, будьте откровенны, чему вы, собственно, приписываете свой успех?

- Мне кажется, мистер Бельстрод, что весьма естественно, что девушка предпочитает остаться у себя на своей родине, а не ехать в чужую, далекую страну! - сказал я.

- Черт возьми, Корни! Это называется соединять скромность с патриотизмом! Нет, нет, меня погубил Скриб, этот глупый фарс! Я это понял тогда же, никак не ожидая встретить столь щепетильных особ в лице юных американок; я приехал сюда в полной уверенности, что все американки, как бы красивы и привлекательны они ни были, непременно вульгарны, и что же? Я встречаю особ столь аристократичных, как будто у вас здесь целый полк герцогинь! Это положительно непостижимо! Конечно, им, быть может, не хватает, так сказать, последнего художественного прикосновения, но вульгарными или тривиальными они никогда не бывают.

- К чему вы все это ведете, Бельстрод? - спросил я с недоумением.

- Я хочу себе объяснить ваш успех и мое поражение, Корни! Я констатирую факт, что мисс Аннеке, вместо того чтобы принять на веру мнения и суждения, привезенные из Англии, осмелилась иметь свое личное суждение и мнение и ставить себя выше общества, руководствуясь одним своим чутьем в том, что хорошо и что дурно, что прилично и что неприлично. Из этого вы видите, что это Скриб меня погубил.

Я не был с ним согласен в этом, но не захотел противоречить, видя, что это является для него сравнительно утешительным оборотом дела.

Мы побеседовали с ним еще полчаса самым дружелюбным манером, и, расставаясь, Бельстрод обещал мне не выдавать меня.

Вплоть до самого вечера я бродил там и сям, не теряя дома из виду, а когда стемнело, решился подойти поближе в надежде, быть может, увидеть Аннеке в окне. Вечер был прекрасный, мягко светила луна. Сам того не замечая, я очутился совсем близко к дому и вдруг услышал легкие шаги на песке.

- Нет, Аннеке, - говорил голос Мэри Уаллас, - мое решение неизменно: я до конца жизни буду носить траур по Гурту точно так, как если бы была его женой! Этим только я могу почтить его дорогую память, я, которая, быть может, своей излишней сдержанностью и колебаниями побудила его искать тех опасностей, жертвой которых он сделался! Ты была тысячу раз права, Аннеке! Когда женщина действительно любит человека, она не должна скрывать этого от него! Если бы я дала мое согласие бедному Гурту, он, быть может, был бы жив теперь, или, по крайней мере, я была бы его вдовой - а теперь я могу быть ею только втайне, в душе, но я останусь верна его памяти!

Не смея слушать долее разговора двух девушек, я отодвинул кусты с намерением удалиться, но шум этот привлек внимание девушек, и я вынужден был показаться им. Но я хотел сделать это так, чтобы не напутать их.

- Это, наверное, Бельстрод ищет нас, - сказала Аннеке. - А вот и он, и мы теперь...

Она не договорила: вместо Бельстрода она увидела меня и тотчас же узнала. Я схватил ее в свои объятия, а Мэри Уаллас скрылась, как и куда, я не мог бы сказать.

Аннеке убедила меня, что теперь уже необходимо показаться и ее отцу, и всем, и я решился войти в дом, хотя предчувствовал, что Герман Мордаунт не преминет подшутить надо мной. Но подшутил он очень мягко и безобидно, даже сказал, что мое маленькое приключение предвещает, что из меня выйдет хороший муж.

В начале октября мы отпраздновали нашу свадьбу; венчал нас мистер Ворден, и поселились мы в Лайлакбеше, который мистер Мордаунт отдал нам, а сам переселился в Нью-Йорк.

Фенимор Купер - Сатанстое (Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony). 4 часть., читать текст

См. также Фенимор Купер (Fenimore Cooper) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Следопыт (The Path-finder). 1 часть.
Перевод Д. Коковцова. ГЛАВА ПЕРВАЯ. В последней половине прошедшего ст...

Следопыт (The Path-finder). 2 часть.
- Положитесь в этом на меня, как на друга, и затем прощайте, Дунгам, п...